========== Предисловие ==========

В восемьсот тринадцатый раз шла пятница, четвертое сентября. Тогда, восемьсот двенадцать дней назад, во время эксперимента что-то пошло не так. Меня отбросило в прошлое, в собственную юность, в те далекие времена, когда я ни о чем не заботился и любые невзгоды встречал в полной уверенности, что в конце концов я буду бесконечно счастлив.

Теперь я в такое давно не верил. И повторяющийся снова и снова день никак не помогал преодолеть мой устоявшийся скепсис.

Я проживал этот день, пятницу, четвертое сентября, без всякой надежды когда-либо вырваться из засосавшей меня временной петли. Каждое утро, на рассвете, круг замыкался. После 4:47 утра субботы, пятого сентября, наступало 4:48 утра пятницы, четвертого. Я с этим ничего поделать не мог. Абсолютно ничего. Я не знал, как разорвать этот круг, как попасть обратно в свои семьдесят лет. Мне, кстати, было шестьдесят восемь лет, когда я попал в петлю времени. Если добавить те восемьсот двенадцать дней, которые я, как ни крути, прожил здесь, мне теперь семьдесят.

Я, конечно, перепробовал все рецепты, которые предлагал мне мой мозг хронофизика. Настолько, насколько позволяли технические возможности моей нынешней жизни. Пробирался ночью в какие-то институты и лаборатории, что-то мастерил, что-то запускал, но, увы, никакого результата так и не получил.

Перепробовал я и рецепты, что предлагали фильмы и книги. Совершал добрые поступки пачками… Тьфу… Совершал добрые поступки в больших количествах. Тоже безрезультатно.

Пятница, четвертое сентября, с маниакальной настойчивостью все равно начиналась в 4:48 утра. Где бы я в тот момент ни был — в морге, больнице, предвариловке, самолете, багажнике машины каких-нибудь бандитов, — я в то же мгновение оказывался в своей постели в нашей старой квартире, где когда-то давно жили мои родители и я.

Я помнил все, что произошло со мной вчера. То есть то, что произошло со мной сегодня, но день назад. А весь остальной мир не помнил ничего. Если я что-то сломал, разбил, утопил, взорвал, сжег, оно вновь было целым. Если я кого-нибудь убил (такое тоже бывало), этот человек жил как ни в чем не бывало. Если я сорвался с крыши высотки и размозжил себе голову об асфальт, разлом в асфальте исчезал как по волшебству. Никто не помнил ничего. Я помнил все.

Вселенная, или, во всяком случае, какой-то ее фрагмент, исчезала без следа по истечении шестидесятой секунды сорок седьмой минуты пятого часа утра субботы пятого сентября, а на ее месте оказывалась вселенная 4:48 утра пятницы четвертого сентября. Нас всех — Землю, Солнечную систему, меня самого — бросало на двадцать четыре часа назад, и только мое сознание почему-то помнило в мельчайших подробностях все, что происходило в последние двадцать четыре часа, те двадцать четыре часа, которых как бы и не было.

Это и дар, и проклятие одновременно. Восемьсот двенадцать дней отсутствия контроля над собственной жизнью, неспособности что-либо изменить, невозможности хоть как-то повлиять хоть на что-нибудь, даже на себя. И в то же время восемьсот двенадцать дней полной безнаказанности, отсутствия последствий для любых поступков — неважно, самых прекрасных или самых низких, подвигов или преступлений!

Я уже не мог смотреть на мир как на реальность. Я видел этот день не десять, не сто, а более восьмисот раз. Я знал, что все снова повторится, разбитое склеится, мертвое оживет, все слова и поступки будут стерты. И так раз за разом. Неважно, как я поступлю - хорошо или плохо, произойдет нечто в первый, десятый или восьмисотый раз, все это сотрется без следа через несколько часов. Чтобы, будто ни в чем не бывало, начаться снова. Зачем обдумывать свои поступки, чего-то опасаться, на что-то надеяться, обращать внимание на себя или на других, да хоть на извержение вулкана посреди улицы, если все вокруг совершенно, абсолютно, с математической точностью не реально, если я сам не реален!

Это была настоящая временная петля. Без дураков. Мир возвращался в 4:48 утра четвертого сентября, становился таким, каким он был в 4:48 утра предыдущего дня, и начинал все заново. Квантовая физика летела в тартарары, законы сохранения энергии не работали, законы сохранения материи истерично хохотали над собой, хронофизика лишалась всякого смысла. Элементарная логика была бесполезной. Даже парадоксы времени не происходили…

Я жил, не меняясь. В 4:48 утра пятницы я вновь оказывался в своем теле, каким оно было вчера, каким оно было сто дней назад, каким оно было восемьсот двенадцать дней назад, каким оно было, когда меня только-только бросило в прошлое. Мое тело было таким же, как и в самый первый раз, за десятки лет до моего попадания во временную петлю, когда я в этом юном возрасте прожил эту конкретную пятницу четвертого сентября в первый раз.

Неважно, прострелил ли я себе голову, свалился ли на пилу на лесопилке, нарвался ли на нож, ввязался ли в драку со спецназовцами или ширнулся немыслимой дозой какой-нибудь жути. Я вновь оказывался целёхонький, здоровёхонький, новёхонький. Таким, каким я и был в 4:48 утра четвертого сентября в самый первый раз, десятки лет назад. Или вчера. Потому что не было разницы между десятками лет назад и вчера. И не было разницы между вчера и завтра.

Кстати, чтобы не путаться, я не называл дни здесь, в петле времени, днями. Я придумал термин «цикл». Вроде как и день, но ненастоящий. А как он может быть настоящим, если он никогда не меняется! Циклы идут своей чередой, дни — нет.

Когда меня закинуло в эту пятницу в первый раз, я, перепуганный, растерянный, паникующий, оказался в больнице, в психушке. Я ведь был стариком, уважаемым ученым, ставящим вот уже тридцать четыре часа подряд необычайно важный хронокластерный эксперимент на нашем сто раз втихую переделанном хронотроне! И вдруг оказался юнцом в старой квартире родителей! Тут кто угодно поедет крышей! В первые несколько циклов я сам искренне считал себя свихнувшимся. Потому что это было единственное объяснение, которое приходило мне в голову.

Потом я взял себя в руки и попытался прожить этот день «как положено». Получилось до ужаса страшно.

От безысходности я много раз кончал с собой. Совершенно бессмысленное действие здесь, во временной петле.

Ну а потом я начал искать хоть какие-то плюсы в том тоскливом, безысходном положении, в котором оказался. Я уговаривал себя, что мне выпал уникальный шанс, что это здорово — вновь каждый день видеть своих родителей, что мир моей молодости гораздо лучше и добрее, что мне, в общем-то, приятно быть в теле себя, юного, здорового, полного энергии. Уговаривал, потому что ничего другого мне не оставалось. А как жить иначе? В мире, где ничего не меняется? Где нет никакого будущего? Где я даже умереть не могу? Уговаривал и, к счастью или несчастью, в какой-то момент уговорил.

Из всех моих, признаться, довольно искусственных придумок, почему это не так уж плохо, когда оказываешься в петле времени, лучше всего срабатывал аргумент про вернувшуюся юность. Я был невыразимо легок, в физическом смысле этого слова легок. Мое тело поражало подвижностью и гибкостью. Мозги работали невероятно быстро. Без всяких фигур речи, на самом деле, небо было синее, трава зеленее, воздух слаще, звуки ярче, еда вкуснее. Я, убежденный гей, вновь испытывал возбуждение при виде девушек. Впрочем, я испытывал возбуждение и при виде парней. Собственно, я постоянно испытывал возбуждение, непримиримое, непобедимое сексуальное возбуждение.

К тому же я смотрел на себя нынешнего глазами опытного, мудрого, всего испробовавшего и всего постигшего гея и не мог прийти в себя от восхищения! Каким же, оказывается, я был красавцем в те годы! Лицо юное, свежее, бодрое, с бархатистой упругой кожей! Большие глаза, такие чистые, такие удивительно глубокие! Белоснежные зубы, слегка обветренные губы и тонкий нос! Даже парочка алеющих прыщей на щеке ничего не портила, а скорее воспринималась как необходимый, гармоничный, продуманный штришок, придававший моей красоте особый шарм!

А тело! Я был длинным, будто вытянутым в высоту, тонким, как проволочка, и стройным, как тростник! Все тело и каждая его часть были совершенны! Без преувеличения! Уж я-то, сменивший несколько десятков партнеров и разбирающийся в мужской красоте не только по зову сердца, но и по близкому знакомству с множеством мужских тел, мог судить об этом с полным знанием дела.

Сколько я себя ни разглядывал, я не мог найти в себе ни одного изъяна. Я был уверен, что никого в целом свете нет красивее меня. Я был наипрекраснейшим созданием вселенной. Серьезно. Нет-нет, я не шучу, совершенно серьезно — я был самым прекрасным юношей в целом мире!

Ну…

Наверное, за единственным исключением…

Был в моей жизни один парень, Никита. Вот тот был совершенством! Во всяком случае, в моих воспоминаниях…

Как ужасно, что в юности мы не видим себя глазами опытной зрелости! Мы не понимаем, как мы красивы. Когда-то я мучился от комплекса неполноценности — все в моей внешности тогда казалось мне неправильным и отталкивающим. А ведь, как выясняется, я был эталоном красоты, прекраснейшим из прекрасных творений природы!

Восемьсот тринадцатый цикл был немного другим…

Когда-то, много десятков лет назад или, если смотреть из петли времени, довольно скоро в будущем, я лишился девственности с парнем, которого звали Ником, Никитой или Никитосом — в зависимости от настроения. Никиту я даже теперь, в своем нынешнем положении, признавал красивее себя…

Мой первый в жизни секс был каким-то хаотичным, случайным, бессмысленным. Мы с Ником оба были пьяны и оба воспринимали каждый следующий шаг в вечной игре тел как шутку. Каждое наше движение сопровождалось взрывами хохота. Даже когда член Ника стал продираться в мою прямую кишку, мы оба продолжали зубоскалить и смеяться. В тот момент мы друг о друге ничего не знали. Вообще ничего. Даже имен. Так, случайный собутыльник на студенческой пьянке.

Наслаждения ни я, ни Никита, конечно, не получили. Все было таким же необязательным, как тост, когда распиваешь уже вторую бутылку.

Однако тот случай нас с Никитосом познакомил, и мы стали общаться.

Да, как это ни удивительно, именно из-за того, что мы трахнулись, мы спросили друг у друга, как кого зовут.

Мутные, нечеткие воспоминания о случившемся заставляли каждого из нас смущаться, особенно поначалу, но нам все равно было интересно друг с другом. Чем дальше, тем больше между нами возникало симпатии. Очень скоро мы уже были друзьями, лучшими друзьями, теми, кого называют «не разлей вода». Но было между нами что-то еще — сексуальное напряжение, вожделение, желание. Эти ощущения росли с каждым днем, становились все сильнее, начинали над нами довлеть, заслоняли собой все остальное. Поначалу мы сопротивлялись, боролись, не признавались даже самим себе, что с нами что-то происходит. А потом сдались. Это случилось через полгода после того, первого раза, и это уже был совершенно осознанный, желанный секс.

Эта страсть очень скоро переросла в любовь. Именно любовь. Мы с Ником любили друг друга, те три года были самым счастливым временем в моей жизни.

Потом я Никите изменил. И не раз. Он узнал. Сказал, что прощает, но прежней душевной близости между нами больше не было. Потом мы расстались.

Я потерял след Ника, но продолжал вспоминать о нем — и в той, нормальной жизни, и в моих бесконечных днях сурка. Он мне часто снился, и я просыпался со щемящей болью в сердце, бессильный что-либо изменить.

И вот на восемьсот тринадцатый цикл я что-то вспомнил…

========== Дни сурка с 813-го по 816-й ==========

813-й день сурка

Я давно уже не утруждал себя просыпаться для «перехода» обратно в пятницу. Как лег в свою кровать спать вечером в пятницу, так и просыпался в своей кровати утром пятницы.

В восемьсот тринадцатый день сурка я проснулся сразу, толчком. Что-то радостное, по-настоящему хорошее заставило меня резко сесть на кровати.

Город шумел за окном, начинался обычный будний день.

Мне что-то снилось этой ночью, что-то доброе и прекрасное, но сон быстро стирался из памяти, превращаясь в какие-то неясные образы, и я никак не мог вспомнить, что же там именно было…

Улыбка Никиты…

Что-то еще…

И тут я вспомнил! Мы с Ником входим в подъезд его дома, он оборачивается, и я вижу его улыбку…

Дом! Дом, где жил Ник! В смысле, где он сейчас живет!

В комнату заглянула мама — сказать, что завтрак на столе. Мимо открытой двери прошел отец. С тошнотворной точностью до мельчайшей детали все шло как всегда.

Только теперь я помнил, где жил Никита!

Спустя час я метался среди дворов, с надеждой вглядываясь в каждую многоэтажку и пытаясь найти одну-единственную, ту самую. Сколько циклов потеряно зря! Восемьсот двенадцать циклов потеряны зря!

***

На часах было почти одиннадцать, когда я, радостный, подпрыгивающий от хлещущего из меня нетерпения, позвонил в нужную дверь. Я нашел его! Я нашел Никиту!

Ник, конечно, никак не мог быть в это время дома, но постоять под его дверью и уйти я тоже не мог!

К моему удивлению послышались шаги. Как, в разгар утра пятницы? Кто бы это мог быть? Шагов я не узнавал, это были не Никитины шаги. Медленные, тяжелые, хромающие.

Щелкнул замок, я весь напрягся, дверь отворилась…

На пороге стоял Ник. Удивительный. Прекрасный. Совсем юный — заметно более юный, чем я его помнил. Я смотрел на него глазами семидесятилетнего старика, влюбленного в него всю жизнь, и он казался мне ангелом, сошедшим на землю. Озаренным светом ангелом…

Я был настолько поражен, что несколько секунд вообще больше ничего не видел. Казалось, я ослеп, и на сетчатке остался лишь этот последний образ — божества, прекрасного, как солнечный луч, совершенного, каким только может быть совершенство…

— Чего тебе? — спросил Никита, когда пауза стала затягиваться.

И голос! Тот самый голос, удивительный, чистый, звонкий! Он отозвался во мне глубинной вибрацией, от него пахло нежностью, он нес в себе душевную близость, он взрывался внутри меня низменной безудержной страстью.

К моей радости, к моему безмерному счастью сразу же примешалось сексуальное желание, острое, всепоглощающее. Поразительно, но ощутил я его не тогда, когда увидел это прекрасное лицо, а когда услышал этот голос…

Я стоял и смотрел на Ника.

— Ну! — буркнул Никитос.

— Никита! — прохрипел я наконец. Сглотнул, пережидая взрыв сердцебиения. Почувствовал, что краснею. — Это же я, Артем! Артем!

— Тебе чего?

— Это я, Артем! — вскрикнул я, почему-то забыв, в каком времени мы находимся, забыв, что Никита даже теоретически не может меня знать. До нашего секса по пьяни еще дожить надо…

— Ты ошибся дверью, — пробормотал Никита, отворачиваясь. — И подъездом. У нас больше Никит нет.

И дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Зашаркали, удаляясь, шаги. Я остался стоять на лестничной площадке…

Потом я вспоминал этот момент как самый яркий в своей жизни здесь, в петле времени. Много чего со мной в этих чертовых днях сурка произошло, но этот разговор, длившийся не более минуты, был в них самой счастливой минутой!

Я нашел Никиту! Я его видел! Я с ним разговаривал! Что может быть лучше!

Дверь, которую я искал так долго, отворилась, в ней стоял Никита, он что-то сказал…

Такой бури чувств я в своей душе давно не помнил…

***

В следующий раз я позвонил в дверь минут через десять. Я был собран, у меня был план, я знал, чего хочу.

Снова зашаркали шаги. Ритм какой-то сбивающийся. Он что, ходить разучился?

Открылась дверь. Мрачный взгляд. Поджатые губы.

Я был ослеплен, снова ослеплен. Никита был прекрасен даже такой — недовольный, раздраженный…

— Чего тебе? — спросил Никита неприветливо.

О да, он умел быть неприветливым! Еще как умел!

— Я тебя люблю, — пробормотал я. А потом уже решительнее: — Я тебя люблю, Никита!

Его лицо переменилось. Такого он никак не ожидал. Помнится, он как-то рассказывал, что до встречи со мной вообще не думал о парнях. Был гетеросексуалом из гетеросексуалов.

Еще секунду Никита не знал, что делать. А потом решительно захлопнул дверь прямо у меня перед носом.

***

Теперь я позвонил в дверь почти сразу. И почти сразу же она распахнулась.

У Никиты в руке была бита.

— Я тебе все кости переломаю! — мрачно сказал Ник. — Услышал?

Вот теперь я разглядел, почему он так странно ходит. Заодно стало понятно, почему он в будний день сидит дома. Его правая щиколотка была в гипсе.

Дверь с треском захлопнулась.

***

В этот день снова рваться к Никите было бесполезно — уж очень неудачное получилось начало. К счастью, магическая минута в 4:48 утра стирает буквально все ошибки. Я знал это, очень хорошо знал, поэтому, честно говоря, не слишком-то и расстроился.

Я вышел из подъезда Никитиного дома, едва не подпрыгивая от счастья. На меня светило ласковое сентябрьское солнце. На душе было светло и радостно. Во мне все ликовало.

Мне не хотелось ничего — ни вредить миру, ни вредить себе, ни совершать подвигов. Я вдруг понял, что впервые за эти восемьсот тринадцать циклов я хочу просто посидеть в кафе и поесть мороженого. А потом погулять по городу! И сходить в кино — просто так, с единственной целью посмотреть фильм! А вечером вовремя появиться дома и нормально поужинать с родителями.

Я даже онанизмом перед сном в тот день не занимался. Просто лежал и вспоминал лицо Никиты — уже не полустертые воспоминания из седой старины, а реального парня, виденного сегодня.

Вспоминал, улыбаясь, пока не уснул…

814-й день сурка

Никита еще не осознал мужской красоты, еще не задумался о том, кто он и чего хочет. Ему нужно было показать прекрасного юношу, показать так, чтобы Никита все понял.

А кто самый прекрасный юноша в мире? После самого Никиты? Правильно, я!

Собственно, много десятков лет назад именно я это невольно и сделал — совратил Никитоса с праведного гетеросексуального пути, показал мужскую красоту, притягательность отношений с другим парнем! Я был тем человеком, которого Никита впервые в своей жизни полюбил настоящей взрослой любовью. Он говорил мне это сотни раз, я видел это в его глазах каждый день. Это не могло возникнуть на пустом месте! Ростки этого есть в нынешнем Нике! Есть прямо сейчас!

Итак, как соблазнить Никиту? Правильно — показать ему его единственную любовь!

Я принес с собой самую яркую лампочку, какую смог купить. Вкрутил ее на лестничной площадке.

Прикрепил к стене рядом с его дверью небольшое зеркало. Так я мог видеть себя и лучше демонстрировать свою красоту. Я причесался так, как любил Никита, слегка припудрил прыщи, подчернил ресницы тушью.

Потом разделся. Совсем. Догола. Сложил одежду подальше, чтобы не отвлекала. Немного помахал руками и ногами, поприседал и попрыгал, чтобы разогнать кровь. Не нужно выглядеть замороженной курицей!

Еще раз взглянул в висящее на уровне глаз зеркало и остался доволен.

Членом заниматься не было нужды — он вскочил от одних только мыслей о Нике и торчал, как и положено, вертикально вверх…

Черт побери, да Никита свихнется, когда увидит такую красоту!

Я позвонил в дверь.

Послышались знакомые шаркающие, неровные шаги. Щелкнул замок. Я почувствовал, как резко, ударом напряглось от волнения мое тело.

Это ж надо, я еще и стесняюсь!

Дверь распахнулась.

Никита увидел меня сразу. Его зрачки расширились, рот в изумлении открылся.

— Никита, я Артем, — сказал я, напрягая пресс, чтобы выглядеть соблазнительнее. — Я тебя люблю! Я тебя очень люблю!

Хотелось вильнуть бедрами или поднять над головой руки, чтобы показать себя в выгодном свете, но для первого раза это было бы слишком.

Я сделал несколько шагов вперед и обвил руками шею Никиты. Потянулся губами к его губам…

В следующую секунду мне в нос врезался жесткий твердый кулак. Вспыхнула острая боль, что-то хрустнуло, что-то потекло по верхней губе, и я почувствовал соленый вкус крови. Сильные руки отшвырнули меня так, что я свалился на спину и покатился по площадке, обдирая кожу о цементный пол и натыкаясь на какие-то углы и выступы. Все тело вспыхнуло жжением. Многочисленные царапины, длинные, широкие, проступили алыми полосами.

— Я иду за битой, — крикнул Никита угрожающе. — Если ты еще будешь здесь, когда я вернусь, убью нафиг!

Он стал закрывать дверь, и я услышал, как он добавил тихо, для себя:

— Наркоша!

Щелкнул замок.

Я, пораженный тем, что случилось, с трудом приподнялся на локтях, перевернулся и, кряхтя от боли, сел. На полу остались кровавые пятна.

Постанывая, скорее от стыда, чем от боли, поднялся на ноги. Нашел одежду. Стал одеваться. Ткань сразу же пропиталась кровью, сменив цвет на буро-красный. Даже на кроссовках появились пятна. Царапины на коже, конечно, были поверхностными, но их было очень много, и они были на самом деле широкими.

***

Я боялся, что люди на улице, увидев, что я весь в крови, поднимут шум, и я мгновенно окажусь в больнице. Или в предвариловке. В общем, нужно будет объясняться с родителями, врачами, стражами порядка, а это долго, бессмысленно и очень скучно!

Я шел переулками, пересекал стройки и пустыри, жался к тени. Дорога получилась раза в три длиннее и раза в четыре дольше, но зато я благополучно добрался до дома. Ошарашенные, испуганные взгляды, которые я на себе все же то и дело ловил, к счастью, не переросли в истеричные вопли.

Две бабули на скамейке, конечно, были в ауте. В смысле, выглядели ошарашенными.

Наверное, я им показался чем-то вроде зомби, с отрубленными руками, с торчащей из ноги костью, с топором, застрявшим в черепе. Я брел, спотыкаясь, через море крови, и на ходу от меня отваливались куски мяса…

Дома никого не было — родители на работе.

Я стянул с себя окровавленную одежду и бросил ее в стиралку.

Вся кожа была в крови. Большинство царапин уже подсохли, но некоторые продолжали сочиться, поблескивая алой жидкостью.

Ну, Никита! Ну, моя единственная любовь! Держись! Прибью!

И что мне теперь делать? Сяду — запачкаю кресло кровью. Лягу — запачкаю кровью диван. Надену чистую одежду — опять пойдут пятна!

Я торчал посреди комнаты голым и не знал, что предпринять. Простоять так часик, пока все окончательно подсохнет? Во-первых, это трудно. И холодно. Во-вторых, мое обнаженное тело отражалось в лакированных поверхностях, а это, блин, возбуждало!

Я постелил несколько пластиковых пакетов на пол, лег сверху и предоставил свои боевые раны природе.

Я был на таком взводе! Такой красивый парень с таким сексапильно кровоточащим телом! Как это возбуждает!

Я и не пытался сдерживаться. Просто, разглядывая себя в лакированной дверце шифоньера и заводясь с каждой секундой все больше, занялся онанизмом. Я представлял себе, как выглядел там, на лестничной площадке. Представлял, как я выгляжу сейчас, весь в кровавых полосах…

Кончил я почти сразу. Застыл на полу, качаясь на волнах наслаждения. Потом расслабился и обмяк, глядя в потолок.

На часах было одиннадцать. Весь день впереди! Ну и чем я буду заниматься в свой восемьсот четырнадцатый цикл?

Соблазнить я никого в таком виде не смогу — любой нормальный человек очканет, увидев мою исполосованную кожу. Я имею в виду — испугается. С другой стороны, кроме секса, мне сейчас больше ничего не хотелось. Поискать укурков и отдаться им, так сказать, на поругание? Вряд ли я найду кого-нибудь в одиннадцать утра! Да и сегодня что-то не хотелось боли. Оставаться в квартире тоже не стоило: едва в доме появится кто-то из родителей — я немедленно окажусь в больнице. Я, конечно, взрослый самец человека, но живу-то я с предками, а это, блин, бывает неудобно…

На волне послеоргазменного удовлетворения я задремал.

Проснулся я от воплей мамы. Как-то я не учел активности бабулек на скамейке. Я ожидал, что родителей мне нужно будет опасаться ближе к шести вечера, но мама ворвалась в квартиру в десять минут двенадцатого.

Представляю, как она ужаснулась, войдя в комнату: на полу лежит ее голый сын, весь, буквально весь, в крови, неподвижный, с закрытыми глазами, со свороченным набок носом! И ко всем кошмарам, у него еще и сперма на животе подсыхает!

О, святые 4:48 утра! Как хорошо, что вы спасаете меня в таких ситуациях!

815-й день сурка

Утром я проснулся, конечно, в своей постели. И, конечно, в идеальном состоянии.

Что я буду делать сегодня, я придумал еще вчера, во время осмотра проктолога. Тогда за дверью дежурил мент, а эскулап высматривал что-то в моем девственном анусе. Я же сразу заявил, что никто меня не насиловал! Просто в ванную пролез Ктулху. А что, к вам он никогда не залазил? Зачем меня мучить идиотскими осмотрами!

Как бы то ни было, именно в больнице я придумал свой план. Я вспомнил, что Никита в мое время был просто помешан на немецком и немецкой же классической литературе. Наверное, это не слишком странно для чела… Это не слишком странно для человека, который в университете изучал германские языки, получил красный диплом и тут же поступил в аспирантуру!

Наскоро закинувшись завтраком, я к восьми утра уже побывал у Васютки. Тот, конечно, был под кайфом и не смог бы отпереть дверь, даже если бы на пороге топталась королева Великобритании, но я давным-давно знал, как открыть его дверной замок. И давным-давно знал, где у Васютки тайник с наркотой…

В 8:10 в Институте Гете какая-то милашка сказала мне, что лучших из лучших среди молодежи у них ведет некая Вера Фабиановна.

В 8:14 я отыскал древнюю, но крепкую еще старушку с фиолетовым волосами. Впрочем, будь мне семьдесят лет, я бы ее назвал не старушкой, а милой женщиной…

Я немедленно начал грузить даме про визит правительственного начальника Лихтенштейна господина Вернера. Кто это, я понятия не имел, но фраза звучала внушительно.

В 8:22 Вера Фабиановна указала мне на дверь, и я гордо удалился, унося с собой ее мобильник.

В 8:26 я отправил с этого мобильника Никите, номер которого, конечно, был в телефоне старушки, смс следующего содержания: «Никита, мой дорогой, как Вы себя чувствуете? Буду Вам весьма признательна, если Вы сегодня сможете позаниматься с одним юношей. Его зовут Артем. Совершенно неожиданно наш институт был включен в программу официального визита правительственного начальника Лихтенштейна господина Вернера. Он прибудет к нам уже через полчаса, и мы весь день будем заняты приемом. Я никак не смогу сама поработать с Артемом, а ведь Артем играет Фауста в пьесе нашего самодеятельного театра! Представление пьесы господин Вернер планирует посетить завтра в двенадцать. Прошу Вас, отшлифуйте произношение Артема. Он милый юноша, но мог бы немного больше заниматься языком! Ах, если бы Вы не были травмированы и могли сами сыграть Фауста! Увы, увы! Желаю Вам скорейшего выздоровления, Вера Фабиановна».

Три секунды у меня ушло на то, чтобы решить, ставить ли в смс-ке смайлики. Победил здравый смысл — смайлики в письме к слушателю института? Неуместно!

В 8:30 на телефон Веры Фабиановны пришла ответка от Никитоса: «Конечно, буду рад помочь. Пусть Артем подойдет ко мне домой. Мой адрес…». Ну и так далее по тексту.

Тут же обе смс-ки были стерты.

В 8:33 батарея телефона была полностью разряжена. Боюсь, что она, собственно, сгорела.

В 8:43 я вновь предстал пред очами Веры Фабиановны и стал произносить новую речь о господине Вернере.

В 8:44 мобила Веры Фабиановны оказалась на столе Веры Фабиановны.

В 8:46 меня с позором изгнали из Института Гете.

В 9:20 я нажал на кнопку звонка на двери Никиты…

***

За дверью раздались шаркающие, неровные шаги, я почувствовал удар адреналина во всем теле, и дверь отворилась. На пороге стоял Никита.

Я судорожно вздохнул и замер, не в силах произнести ни слова.

Как же я его на самом деле люблю! Скотину эту!

— Ты, должно быть, Артем? — спросил Никитос, когда стало понятно, что я буду играть в молчанку.

— Я… — Какой же он красивый! Какой замечательный! Глаз не отвести! — Вера Фабиановна…

— Да, она меня предупредила. Заходи.

Я на дрожащих ногах сделал шаг вперед и оказался в святая святых. Никите пришлось подталкивать меня в спину, чтобы я кое-как дочапал до комнаты.

— Садись!

Я чувствовал Никиту в каждом предмете комнаты! Я купался в лучах солнечного света, проникавших в окно Никиты! Я был рядом с Никитой! Я дышал тем же воздухом, что и Никита!

— Да садись же! — рявкнул Ник, потихоньку начиная свирепеть.

— Я Артем, — пролепетал я.

— Я уже понял! — рассмеялся он. — Неужели ты так же собираешься и в пьесе играть?

Я молчал, не в силах оторвать от него взгляда. Как он прекрасен!

— Ну, давай перейдем на немецкий.

Уже через две минуты стало понятно, что с немецким у меня туго. На лице Никиты было написано жестокое разочарование. Он явно размышлял, не стоит ли выставить меня за дверь, а Фауста сыграть самому. Конечно, в новом прочтении — Фауст на костылях и в современном гипсе на ноге…

А я никак не мог прийти в себя. Кто бы мог ожидать, что меня настолько выбьет из колеи просто быть около Никиты!

Про свой план я забыл. Сидел с дурацкой улыбкой от уха до уха и повторял за Никитой всякую дребедень. Мне было так хорошо, что я совершенно потерял ощущение реальности. Никитос кормил меня какими-то сэндвичами, поил кофе, что-то рассказывал, лопоча на своем немецком, вдалбливал в меня строчки из пьесы, а я глядел на него, не в силах отвести взгляд. Ник это видел, начинал заикаться, и мы оба сидели красные и смущенные.

В полседьмого вечера в двери заскрежетал ключ, и Никита захромал встречать маму. Через пару минут я был ей представлен. Потом появился отец.

В той, прежней жизни, родители Ника меня ненавидели, считали исчадием ада, совратившим их ребенка с пути истинного. Впрочем, мои родители в той же степени и по той же причине ненавидели Никитоса. Что не мешало нам обоим периодически водить друг друга на семейные праздники…

Сейчас же мне улыбались, что-то благожелательно спрашивали, о чем-то по-доброму рассказывали.

Вскоре мы сели ужинать. Не помню ни что было на ужин, ни какой у всего этого был вкус. Помню только собственное блаженство от того, что я был среди них, а напротив, прямо передо мной, сидел Никита…

Очнулся я только у себя дома. Очнулся только для того, чтобы обнаружить, что улыбаюсь все той же дурацкой улыбкой…

816-й день сурка

— Я Артем… — при виде Никиты заготовленная фраза застряла у меня в горле, но я кое-как сумел себя преодолеть и выдавить: — От Веры Фабиановны… Чтобы ты со мной позанимался…

— Ну, заходи, — буркнул Никита, пропуская меня в дверь.

Он был прекрасен, как и вчера (а как по-другому!), но я, похоже, немного пришел в себя и уже мог соображать. Во всяком случае, самостоятельно дошел до комнаты, сам нашел кресло, смог сказать несколько фраз «за жизнь». Кажется, я был даже способен вдумываться в то, чему меня учил Никитос.

Все утро и полдня я пребывал в ауте. Смотрел на Никиту и не мог насмотреться. Слушал и не мог наслушаться. Ежесекундно ощущал, что он рядом. А уж что творилось с моим телом и говорить нечего — меня аж трясло от желания!

Ближе к середине дня я немного адаптировался. Тут как раз подоспел обед, и я решился. Решился исполнить придуманный позавчера план…

Мы переместились на кухню, чтобы сварганить пару сэндвичей, — у Никиты в пятницу четвертого сентября репертуар был неизменен. Пока парень нарезал ветчину, я сварил кофе. В его чашку я бросил таблетку из арсенала Васютки, свою же чашку сразу зажал между ладонями, чтобы случайно не перепутать.

Никита сделал глоток, второй. Потянулся за сэндвичем, но передумал. Почти целую минуту сидел не двигаясь на стуле и ничего не говоря. Я следил за ним краем глаза.

— Что-то меня повело, — проговорил он наконец. — Я на диван пойду, ладно?

Встал. Постоял, держась за край стола. Неуверенной походкой направился в сторону коридора. И сполз по стенке.

Я подхватил Ника, чтобы он не грохнулся головой о пол. Оттащил в комнату. Вернулся на кухню, тщательно вымыл обе чашки и переложил сэндвичи в холодильник — зачем добру пропадать!

По версии Васютки состояние, в котором был Никита, называлось отключкой. На себе я действие этого снадобья пробовал несколько раз (далеко не добровольно!) и знал, что это похоже на провал. Только что ты разговаривал и что-то делал, а уже в следующую секунду открываешь глаза и обнаруживаешь, что валяешься где-нибудь в неподходящем месте и с тобой произошли какие-нибудь крайне неподходящие вещи.

Ну, Никитоса тоже ждут сюрпризы…

***

Он был прекрасен!

Мой Ник! Такой красивый! Такой притягательный!

Он лежал у моих ног, неподвижный, безвольный, ничего не ощущающий, а я стоял над ним, готовясь свершить свою месть!

И вновь у меня было чувство, что я не могу на Никиту насмотреться. Не могу отвести взгляда. Все в нем было завораживающим — ресницы, мочка уха, растрепавшиеся волосы, гипс на щиколотке! Да что перечислять! Даже от мизинца на руке было не оторваться!

Я знал каждую черточку этого лица, каждый миллиметр этого тела! И в то же время Никита выглядел как-то по-другому, незнакомо, слишком юно. Пятьдесят лет я помнил Ника таким, каким он был, когда мы расставались, а ведь ему тогда уже исполнилось двадцать четыре, приближался следующий день рождения. Сейчас я смотрел на Ника более раннего, намного более раннего! Даже не такого, который меня впервые трахнул! Теперешний был еще моложе! Тот беспутный вечер, когда я лишился своей девственности, ведь еще только произойдет, это примечательное событие в будущем!

Впрочем, дело было не только в календаре. В те годы Никита выглядел каким-то более зрелым, что ли. Я тогда, будучи почти на два года моложе, собственно, воспринимал его как взрослого мужчину.

Сейчас Никита казался непривычно юным, хоть разница во времени и была не такой уж большой.

Мой мозг давно адаптировался к моему же телу, и на большинство людей вокруг я смотрел глазами себя сегодняшнего. Молодые мужчины казались мне совсем взрослыми, чуть ли не пожилыми.

Теперь, когда я стоял над неподвижным Ником, во мне что-то щелкнуло, и я вдруг увидел Никиту глазами себя настоящего, семидесятилетнего. Увидел и вздрогнул, столь молоденьким он мне показался. Совсем мальчик! Тоненький, стройненький, хрупкий, юный, невинный…

Не помню, кстати, когда Никита потерял свою девственность. Он, конечно, рассказывал. Какая-то девушка из бассейна. Но когда это случилось? Был ли он все еще девственником сейчас, в пятницу четвертого сентября?

Я смотрел на юную версию своего Никиты и испытывал скорее отцовские чувства. Или чувства дедушки при виде внука. Конечно, восхищался его красотой, но в этом восхищении было больше умиления и удивления, чем упоения.

В следующую секунду мои мозги справились со сбоем, и мир снова изменился, вернулся в привычное русло. Я посмотрел на Никиту как на парня, который старше меня почти на два года. Парня, который выше, массивнее, мускулистее! Красивого невыразимой, вызывающей у меня неодолимое желание красотой! Сексуальное желание, явное, бескомпромиссное, необоримое.

Я помнил, что секунду назад считал Никиту совсем подростком, но, как я ни смотрел на него сейчас, не мог этого увидеть. Он был мужчиной, очень красивым мужчиной, которого я любил и которому невыносимо сильно хотел отдаться.

Ну да, отдашься тут, когда он в отключке!

Для начала я пригнулся и поцеловал его в губы, обалденные, электризующие, погружающие в другой мир губы. Потом еще поцеловал. Потом стал целовать лихорадочно, быстро, жадно, будто мог не успеть. Потом отскочил.

Что-то было не так. В этих поцелуях не было жизни. Не было ни тепла, ни движения. Я целовал Никиту, но там не было Никиты. Будто… Будто мраморную статую целуешь! Статуи, они бывают очень красивые, но целовать их совершенно не интересно.

Ну ладно. Похоже, я слегка переволновался.

Я положил руку Никите между ног. Под тканью спортивок ощущался мягкий, неэрегированный член, столь же прекрасный, как и весь Ник. Этот член оказался даже совершеннее, чем я его помнил.

От этого прикосновения мой собственный пенис сладостно заныл, сжимаясь, дергаясь. У меня сбилось дыхание. Во рту набежала слюна, и пришлось сглотнуть. Получилось шумно.

Однако уже через несколько секунд я вновь испытал то странное чувство. Я продолжал мять член и яички Никиты в ладони, но все происходящее мне теперь казалось совершенно неестественным. Ник был без сознания. Ник никак на мои прикосновения не реагировал.

Не то.

Ладно. Я перевернул парня и провел рукой по его заднице. Какая упругая! А форма какая! Само совершенство! Маленькая выпуклая задница совершенной формы! Ничего красивее Никитиных ягодиц в целом свете не было и нет! Сколько мужских задов я перещупал за пятьдесят с чем-то лет! Сколько перещупал за восемьсот шестнадцать дней сурка! Был ли хоть какой-то красивее? Собственно, был ли хоть один мужчина красивее, чем мой Никитос?

И… И при этом… Я мял упругую задницу Никиты, изнывал от желания, но ощущал лишь пустоту в груди.

Ах, если бы Ник хоть как-то отреагировал на мои прикосновения! Я тискаю его ягодицы, тискаю так, что синяки останутся, а он — ноль в ответку!

Я все еще на что-то надеялся. Перевернул Никитоса обратно на спину и стал раздевать. Специально делал это медленно, чтобы раздразнить себя. С каждым движением обнажалась какая-то часть Никитиного тела, и я каждый раз чуть ли не стонал от страсти. Я видел, сколь Ник прекрасен. Мое сердце екало, член прыгал в штанах. Я рассматривал его впалый живот, глубокий пупок, торс, плечи — рассматривал всю эту красоту и откровенно балдел.

И при этом… Я опять поймал себя на том, что снимаю одежду не с любимого человека, а с чего-то неживого. С той же статуи. Шедевр, ничего в мире красивее нет, а вот любить эту статую глупо…

Стянул с Никиты штаны с трусами. Осторожно, чтобы не сдвинуть гипс. И, конечно, чтобы не причинить Никитосу боль в растянутой лодыжке. Как же он умудрился ее так растянуть, что аж гипс наложили?

Теперь Ник лежал передо мной абсолютно голый. Стройные ноги. Волоски на голенях. Кости таза торчат. Сам таз удивительно узкий. Такой узкий, что на его фоне пенис, даже неэрегированный, кажется огромным. И как там все в таком маленьком пространстве помещается?

Над членом — кустик курчавых волос. Сам член, такой девственный, новенький, будто из упаковки, безжизненно лежит между ног, немного сместившись на одно из бедер. Ни следа эрекции. Просто красивый мягкий член. Член Никиты, который десятки лет назад я так любил! Любил трогать, гладить, мять в руке! Любил целовать! Сосать! Любил, когда он входил в мой зад! Когда двигался во мне! Да что там, даже когда он просто прикасался ко мне, через штаны, одним только намеком, даже тогда это было так здорово!

Я встал перед парнем на колени. Поцеловал живот. Провел ладонями по телу. Зарылся носом в кустик кудряшек над членом. Вдохнул столь знакомый, почти забытый за столько лет, такой возбуждающий запах. Поцеловал яички. Поиграл ими языком. Млея от ощущений, вобрал в рот член. Пососал.

Ноль реакции. Я с таким же успехом мог бы взять в рот ручку швабры.

Я стал лихорадочно сосать этот член, мять его во рту, лизать. Пенис оставался совершенно безжизненным. Никакого кайфа.

Ну ладно. Раз так, перейдем к хардкору.

Я переместился к голове Ника, рванул молнию на своей ширинке, вытащил член, пригнулся и провел головкой по губам парня. Мой пенис был тверже камня, горячий, изнывающий от желания, и от этого движения во мне взорвалась такая волна удовольствия, что я чуть не задохнулся.

Пальцами надавил на Никитин подбородок, заставляя рот открыться. Сунул пенис внутрь. Тот скользнул по влажному языку, и я не удержался и застонал. Двинул тазом туда-сюда, погружая член в рот Никиты…

Мое тело получало наслаждение от того, что я делал. Тело получало, я — нет. Не то, все не то!

Будто трешь член о куклу. Ты можешь закрыть глаза, можешь что угодно нафантазировать, но… Тереть член о пластик! Чушь!

Я пошел в ванную и стал искать какую-нибудь смазку. Был крем для лица. Вроде на водной основе. Ну и отлично.

Я устроился у Никиты между ног, вылил на свой член щедрую порцию крема. Размазал. Забросил Никитины ноги себе на плечи. Таз парня оторвался от пола и приподнялся, будто подставляя задницу, раскрывая ее передо мной. Я чуть не кончил, когда это увидел.

Тронул губами оказавшиеся рядом коленки — сначала одну, потом другую. Как я любил целовать их когда-то! От воспоминаний аж живот свело!

Так, ностальгировать будем потом!

Я развел половинки попы в стороны. Как это было прекрасно — ощутить ладонями эти совершенные ягодицы, маленькие, твердые, с волнующими ямочками по боками, упругие! Раздвинуть их! Увидеть дно бороздки! И анус — такой розовый, юный, нетронутый, девственный!

Вот только трудно просто любоваться анусом, когда у тебя прыгает от нетерпения уже смазанный член, а половинки зада широко раздвинуты!

И все же, я любовался.

Потом приставил член ко входу. Налег…

Я не просто гей, я — пассив. Однако во времена Никиты я этого еще не осознал, и мы трахали друг друга в задницу практически по очереди. Мы были девственными, наивными, любознательными. Я получал наслаждение и в роли актива.

Теперь я снова это почувствовал — член уперся в анус и, хоть я и давил с силой, не смог раздвинуть узкий задний проход. Сопротивление сомкнутого сфинктера отдалось в моем теле удовольствием, сильным, острым.

Я налег еще. И еще. Толчком-таки сумел просунуть полголовки внутрь. Снова едва не кончил — на этот раз просто от того, что видел, как эти полголовки вошли в Никиту.

Стал давить…

И остановился.

Нет, дело не в том, что не шло.

Просто…

Будто труп пытаешься трахнуть!

От этой мысли меня передернуло, и член мгновенно упал. Впервые за восемьсот шестнадцать дней сурка мой член упал посреди секса! Мое юное тело, полное энергии и страсти, всегда возбужденное, всегда на взводе, — и вдруг так меня подвело!

Да что же это такое!

Я замер, глядя на предателя. И увидел, блин, всю метаморфозу от полунапряженного стержня, как бы (но не совсем) торчащего вверх, до свисающего вниз мягенького отросточка.

Круто!

Вот такого я в петле времени не наблюдал вообще ни разу! Трахать красивого парня и потерять эрекцию прямо в процессе! Что же это со мной! За эти восемьсот шестнадцать дней мой юный член приучил меня, что он торчит когда угодно — после оргазма, после трех оргазмов, после изнурительного секс-марафона, всегда! Он мгновенно вскакивал от одной мысли о сексе! Он был на двенадцать часов от рассвета до заката и снова до рассвета — вне зависимости от моего настроения, планов и желаний!

А тут…

И не просто в момент, когда я его засовывал в задницу красивому парню! Это случилось в момент, когда я его засовывал в задницу любимому парню! Никите!

Как такое возможно?!

Я отодвинулся от Никитоса, раздосадованный, разочарованный, злой.

Так что же, все, на что я могу рассчитывать с Ником, находящимся в отключке, — это, типа, эстетическое наслаждение? Как в картинной галерее? Не более?

Очень вдохновляющее открытие!

Я сидел, прислонившись спиной к дивану, и смотрел на Никиту. Мне больше не хотелось. Даже если я кончу, никакого наслаждения не получу…

М-да…

***

Ладно, с сексом не получится.

А как насчет мести? За то, что моя мама увидела позавчера, когда зашла в дом в десять минут двенадцатого?

Я вытер смазку со своего члена трусами Никиты, вжикнул молнией на ширинке, поднялся.

Итак, Ник очнется где-то в семь-полвосьмого. Очень хорошо!

Я взвалил его грудью на диван, поставил коленями на пол, потверже, поустойчивее…

Черт, какой он красивый!

Я пригнулся, чтобы посмотреть, как свисает его удивительный член между длинными стройными ногами. А тонкая спина передо мной! А повернутое набок безмятежное лицо с закрытыми глазами!

Я пригнулся и чмокнул Никитоса в ягодицу. Мне этого показалось мало, и я чмокнул его в другую.

Ладно, надо что-то делать, а то совсем размякну!

Я порыскал по кухне. Потом в ванной. Потом в туалете. Нашел-таки свечи. Выбрал самую длинную, смазал ее кончик тем же кремом и вставил Никите в задницу. Вошла она сравнительно легко, хоть и застревала поначалу. Я вдвинул свечу вглубь где-то наполовину, чтобы и Ник ее сразу почувствовал, и снаружи торчало вполне заметно.

Открыл два презерватива, влил в них немного майонеза. Кто там будет разбираться, что в них внутри: сперма или не сперма! Один надел на Никитин член и позволил сползти на пол, второй бросил у кресла.

Написал записку и положил ее под тарелку с бутербродами в холодильнике: «Никита, киска, не хочу тебя будить после всего этого. Спи! Я забираю с собой сэндвич, который ты приготовил для меня голым. Взамен оставляю сэндвич, который я приготовил для тебя, тоже голым. Будь осторожен, вытаскивая свечу. Ты же помнишь, когда презервативов больше не осталось, ты разрешил кончать прямо в тебя. Не могу дождаться нашего завтрашнего секс-марафона! Целую прямо в твой сладостный анус, Артем».

Так, что еще?

Для полноты картины, конечно, должен быть запах настоящей спермы. Ну и ее следы.

Я вернулся к Нику и стал дрочить. Направлял свой член так, чтобы брызнуло прямо на него.

Накачивал пенис, но чувствовал не удовольствие, а скорее ужас от того, что я тут наделал. Никакого мстительного удовлетворения, никакой злобной радости, никакого «Получай, Никитос!». Скорее боль. Мне было жалко Ника.

Я отвернулся, закрыл глаза и кое-как довел дело до конца. Спермы было неожиданно много, и я размазал ее по лицу Никиты обильным слоем. Сунул запачканные в семени пальцы ему в рот — пусть ощутит вкус, который скоро полюбит! Вытер руку о его волосы — вот где запах держится долго!

Сердце сжалось, и возникло острое желание все вернуть назад — смыть, счистить, вытащить, выбросить, уничтожить, Ника одеть и уложить на диван…

Я подумал о себе, окровавленном, голом. Потом вспомнил, как Ник меня прогонял.

Ну и что, что он меня еще не знает! Это ведь все равно я!

Да и не вспомнит он об учиненном мной здесь погроме уже завтра! Целая вселенная не вспомнит, потому что завтра ничего этого еще не произойдет!

Я решительно направился в прихожую. Обулся, еще раз оглянулся в сторону комнаты и вышел, захлопнув дверь на защелку.

***

Было еще не поздно, и можно бы было поискать себе на задницу приключений, но после всего содеянного мне хотелось только одного — забиться в какую-нибудь щель и там сидеть, никого не трогая. Собственно, я именно так и поступил: доплелся до дома и весь вечер сидел в своей комнате, односложно отвечая на вопросы и игнорируя предложения посмотреть телевизор, поиграть в видеоигры или рассказать, что случилось. Настроение у меня было философско-задумчивое, непривычное. Наверное, такого настроения за эти восемьсот шестнадцать дней сурка у меня еще не случалось. В петле времени я учинял вещи гораздо страшнее, ужаснее, отвратительнее, учинял не раз и не два, но ведь это не касалось Ника…

========== День сурка 817-й ==========

Вчерашний Никита исчез. Передо мной вновь стоял Никита пятничного утра. Новенький-преновенький. Я для него никто, он меня не знает, и нам еще нужно познакомиться.

Расспрашивать, что творилось у него дома вчера, бесполезно. Это для меня все это происходило вчера. Для Ника же ничего этого никогда не было. И быть не могло. Как обсуждать вечер пятницы, если сейчас утро пятницы и до вечера еще целый день!

Если я что-то за все эти дни и понял, так это то, что соблазнять Никиту наскоком не стоит. Придется вести правильную осаду.

Я собрал всю свою волю в кулак и после визита к Вере Фабиановне терпеливо дождался, пока откроются первые бутики. Почти все сбережения родителей, благо деньги вернутся завтра в 4:48 утра, потратил на симпатичненькую маечку в облипку, обалденные кроссы, беленькие, с салатовыми токсичными шнурками, и немыслимо узкие джинсы с красным полотняным ремнем. В джинсы влезать пришлось почти десять минут, то прыгая на одной ноге, то падая на спину, то сворачиваясь, как змея, в узлы. Когда я застегнул последнюю пуговицу (а штаны, конечно, были на пуговицах, а не на плебейской молнии), чуть не в голос закричал — так больно сдавило яйца.

Зато теперь я был просто неотразим! Валил с ног с первого взгляда! Бедра сразу стали еще длиннее, еще тоньше, видно было каждую мышцу и каждую косточку, не говоря уж о том, что на ткани очень эротично выделялся кантик плавок — под такие джинсы не наденешь банальные трусы! Кроме кантика, конечно, выделялось и кое-что еще — и мячики ягодиц, и мгновенно отвердевший от всей этой красоты член, и те самые яички, которые на каждый шаг отзывались болью…

Не голый, раз уж Ник в таком неадеквате насчет голых. Но, блин, эротичный настолько, что захотелось немедленно самого себя оттрахать.

Я запоздало подумал, что во всей этой суматохе забыл о пудре и туши, но теперь уж ничего не поделаешь…

Пока я шел к Никитосу, все прохожие оборачивались мне вслед. Еще бы, такой мальчик!

И Никита смотрел на меня круглыми глазами. Я видел, как его взгляд то и дело невольно пробегает по моему телу.

Что, вставляет? То-то!

Сидеть в своих джинсяках я не мог и поэтому постоянно торчал то у окна, то у книжных полок. Ник вынужден был следить за моим дрифтом по комнате, а значит, постоянно был под давлением моей эротичности. Я же, ощущая, какой я немыслимо сексапильный, настолько сексапильный, что сопротивляться этому ни одно живое существо не в состоянии, наслаждался каждым его взглядом. Так же, как наслаждался тем, как Ник краснел или отводил глаза.

Против света я наверняка казался тоненьким стройненьким силуэтом, сексуальным по полной. Со своего стула Никита хорошо видел и мою задницу, обтянутую джинсовой тканью, с ясно видимыми ямочками по бокам (а они были видны весьма ясно — я проверял!).

Мы стали проговаривать текст Фауста из второго действия, и я, хоть и подучил за эти дни текст, запинался, не в силах вспомнить свои реплики. Да и как тут что-то вспомнить, когда воздух загустел от эротического напряжения, когда возбуждение искрилось, когда сексуальная тяга заставляла сердце колотиться, как отбойный молоток!

— Смотри в книгу, если не помнишь, — сказал Никита, и я почувствовал в его голосе все то, что хотел почувствовать. Ник был возбужден.

Я сел рядом с ним, поморщившись от боли в яичках.

Интересно, как мы будем меня раздевать? На эти джинсы ведь опять придется потратить минут десять! Ничего себе у нас будет любовная прелюдия!

Мы смотрели в одну книгу и оттого невольно прижимались друг к другу плечами. От этих прикосновений я обмирал, теряя всякое ощущение реальности. А когда Ник слегка пригнулся и мои волосы взъерошило его дыхание, я едва не кончил.

— Что с тобой? — спросил Никита тихо.

Я повернул к нему лицо, и наши глаза оказались совсем рядом…

Мы замерли. Я почувствовал, как меня охватывает тепло, исходившее от Ника.

— Что с тобой? — снова спросил Никитос. Еще тише.

Я невольно подался ближе. Потом еще. Прикрыл глаза…

Мыслей не было. Я весь растворился в ощущениях.

Наши губы были так близко! Несколько сантиметров!

Я подался вперед еще немного…

— Черт! — вскрикнул Никита, вскакивая. Неуклюже, слишком сильно опираясь на поврежденную ногу. Отскочил назад, и стул, на котором он сидел, опрокинулся. — Я сразу понял, что ты из этих!

Ник не устоял на ногах и упал на диван позади, но тут же снова подпрыгнул, будто его ужалили.

Я медленно поднялся.

— Ты что, пидор?

Я ошарашенно смотрел на Никиту. Не скажу, что подобных сцен в моей долгой жизни никогда не было, но от Никитоса я такого никак не ожидал. К тому же я настолько отдался всему происходившему между нами, что теперь с трудом возвращался в реальность.

— Уходи! — вскрикнул Ник.

Я продолжал смотреть на него широко открытыми глазами.

— Уходи сейчас же! — Никита решительным жестом указал в сторону коридора. — Вали!

Я стоял, по-идиотски открывая и закрывая рот.

— Давай, давай!

Я сглотнул.

— Никита… — пропищал я. А у меня получился именно писк, жалкий, несчастный, беспомощный.

— Не заставляй меня выбрасывать тебя отсюда силой!

— Я тебя люблю… — промямлил я. Даже не знаю, зачем я это сказал.

— Проваливай! Немедленно!

Никита замер, указывая на дверь. На лице его была написана непреклонная решимость. И еще злость. От парня веяло таким холодом, что даже мне стало ясно, что этот лед никак не растопить.

И я ушел. Не попытавшись хоть как-то исправить положение…

Шавка, которую хозяин, прогоняя, одним пинком выкинул со двора. Котенок, которого вдруг сунули в мешок. Дерево, которое росло рядом с домом сто лет, но в один прекрасный день было спилено без лишних разговоров…

Я чувствовал себя раздавленным. Нет, я знал, что в 4:48 утра завтра произойдет перезагрузка, и можно будет начать сначала. Но решительное лицо Никиты, его злые выкрики, неожиданность перехода от почти поцелуя к изгнанию давили на меня.

Я бездумно остановился у дома Ника, глядя невидящими глазами прямо перед собой…

***

О сексе в тот момент я думал меньше всего. Мне просто хотелось вновь почувствовать себя желанным, кому-то нужным.

Приблизившись к бассейну, я вспомнил, что именно здесь Никита нашел (или найдет) девушку, которая лишила (или лишит) его девственности. В сердце неприятно заныло.

Я сказал, что хочу записаться в группу с тренером и что начать хотел бы сегодня же. Меня спросили, сколько мне лет, и я ответил, что пятнадцать. Это был максимальный возраст для группы, которую Серп должен был вести через полчаса. Пожилая женщина, все это время неодобрительно косившаяся на мой прикид, взглянула на меня с удивлением, но все же записала. И добавила, что мне повезло, юношеская группа занимается как раз сегодня, причем занятие через полчаса, и, вот я счастливчик, в ней есть свободные места.

Я заплатил за месяц вперед, окончательно спустив родительские сбережения, и меня представили Серпу.

Взгляд Сергея Петровича скользнул по мне, глаза расширились, и Серп отвернулся, но я успел заметить, как стала набухать припухлость у него между ног. Работает! Обычно у меня уходило минут десять на то, чтобы тренер разглядел во мне не просто какого-то парня, а сексуальное существо. А теперь это произошло сразу же. Вот и отлично!

Серпу было недалеко до тридцати. Я как-то подсчитывал, и у меня получилось двадцать семь. Совсем мальчик — с точки зрения меня семидесятилетнего. Мужик ближе к старикам — с точки зрения меня сегодняшнего.

Спортивную карьеру он завершил, так и не став чемпионом. Ему помешал его собственный рост — два метра с хвостиком. Ему бы в баскетбол, а он в плаванье пошел! Худосочный, далеко не качок, но при таком росте он все равно был настолько меня массивнее, шире и, конечно, мускулистее, что я и на самом деле чувствовал себя с ним ребенком. У него было симпатичное лицо, развитой торс пловца, узкий таз. И отличная задница — выпуклая, упругая. Наверное, такая задница тоже мешала набирать в воде скорость, но с точки зрения красоты она была идеальна. Увы, в мире, где пловцы бреют ноги, чтобы добраться до финиша на одну десятую секунды быстрее, сексапильный зад был непозволительной роскошью.

Сергей Петрович, как я знал после стольких циклов, проведенных в его объятиях, был женат, растил двух детей и совершенно точно имел опыт гомосексуальных отношений. Он отрицал, что спал с другими мужчинами, но ведь скрыть, что знаешь, что, когда и как делать, невозможно. Да и сравнительная легкость, с которой он велся на похотливых пассиков, вроде меня, говорила, что Серп не просто имеет опыт, но и практикует, так сказать, вовсю. Некоторым барьером между нами вставал мой фиктивный возраст, Серп жался и сопротивлялся, упорно отнекивался, но все же сдавался.

Я пошел в раздевалку и потратил все оставшееся время на то, чтобы стянуть с себя джинсы. Когда это, наконец, получилось, у меня было ощущение, будто я выбрался из-под трактора. Снова можно было дышать! Снова можно было шевелиться! И боли больше не было!

Все дальнейшее было предсказуемо — кроме меня, на занятие явилось три девочки и один пацан. На фоне этих сопливых детишек бросалось в глаза, что мне ну никак не может быть пятнадцать лет, но Серп вопросов не задавал. Мы некоторое время просто плавали туда-сюда, потом нас позвали на «берег», и мы стали делать какие-то упражнения.

Рецепт для Серпа, обнаруженный мною давным-давно, был простым: несколько раз встать на мостик с прогибом назад, после занятия припереться в комнатку тренеров, где, кроме Сергея Петровича, никого сегодня уже больше не будет, и приняться разглядывать фотографии на стенах. Все! Просто и легко!

Вот я в качестве разминки и принялся раз за разом становиться на мостик. У меня то «получалось», то «не получалось», и Серп, как настоящий тренер, в какой-то момент стал, чтобы я не свалился, поддерживать меня за спину. Прямо перед ним оказывались полоски напряженных мышц на животе, длинные стройные ноги и, конечно, обтянутый мокрыми плавками возбужденный член, торчащий Сергею Петровичу прямо в лоб. И так раз за разом. Я бы не выдержал!

Серп, конечно, тоже не выдержал. Занятие скомкалось, и он, отворачиваясь от всех, отпустил группу. На пятнадцать минут раньше, чем предполагалось. Детишки потопали в душевую, а я задержался, чтобы «поговорить о своих перспективах в спорте».

Мы прошли в тренерскую комнатку, крошечную, забитую всяким хламом. Я стал разглядывать снимки пловцов на стене, а фотографий этих там были сотни! Хватило бы на весь день разглядывать! Некоторые, кстати, весьма эротичные! Хоть дрочи на них!

Я ходил вдоль стены и спрашивал у Серпа, кто это, где проходили соревнования, чем они закончились. Тренер объяснял, сначала нехотя и скупо, довольно явственно смущаясь! Еще бы! Когда с ним один на один настолько красивый, сексапильный «пятнадцатилетний» мальчик! В одних только мокрых плавочках! С явственно торчащим членом!

На четвертом снимке Серп приблизился ко мне сзади, довольно близко, и положил руку на плечо. Типа по-дружески. Наставник делится с учеником накопленным опытом. Пальцы коснулись косточки и явственно вздрогнули от этого самого прикосновения.

Что, вставляет!

На седьмой фотографии я пригнулся, чтобы получше рассмотреть, что там запечатлено, а потом выпрямился, и ладонь Сергея Петровича оказалась у меня на спине. К десятому снимку она уже сползла к пояснице, к девятнадцатому несмело тронула мизинцем самую верхушку задницы, к двадцать четвертому проделала путь вниз и чуть вперед, и оказалась на боку на уровне зада, да так, что несколько пальцев несильно сжали самыми кончиками косточку таза впереди, а остальные тронули ямку на ягодице.

Технически рассуждая, Сергей Петрович меня обнимал. За задницу обнимал! Впрочем, кто же в такой момент будет цепляться к техническим терминам!

Дальше произошел сбой, и соблазнение Серпа выбилось из графика. Еще шесть фотографий ничего нового не происходило. Наверное, я никак не мог избавиться от оставшегося после Никиты осадка на душе, и это как-то проявлялось в моем поведении.

На тридцать первой фотографии пальцы Сергея Петровича все же пришли в движение и стали легонько, чуть-чуть, едва заметно поглаживать ту самую ямку на ягодице. Я отморозился и сделал вид, что ничего особенного не происходит.

Серп понял, что мальчик не против, и заметно разволновался. Голос у него сел, и ему пришлось прокашляться. Говорить он стал с хрипотцой. Задышал часто-часто. Но при этом сильно осмелел. Движения пальцев стали явственнее и размашистее. В конце концов, ладонь легла на ягодицу, полностью ее накрыв, и даже сжала на мгновение.

Ну, если парень сжимает тебе попу, а ты не сбрасываешь его руку, то вы, вроде как, только что обменялись и вопросом, и ответом. Дальше нужно тупо трахаться! Но Сергей Петрович был мальчиком воспитанным. Он продолжал поглаживать мой зад.

Через пять снимков я пригнулся, позволяя Серпу ощутить свой зад в движении.

Потом повернул к нему голову, и мои глаза оказались в десятке сантиметров от его бедер. Ткань на спортивных штанах разве что не трещала под напором члена. Сергей Петрович заметил мой взгляд, смутился, отдернул руку, отвернулся, пряча бугор.

Вот так вот! Соблазнил доверчивого начинающего пловца в его наивные «пятнадцать» лет и строит из себя невинность!

Я выдал случайно найденную на третий или четвертый раз фразу:

— Похоже, я вам нравлюсь, Сергей Петрович… Как спортсмен.

Я разогнулся и продолжил «смотреть» фотографии.

— Столько красивых парней! — пробормотал я на очередном снимке. — Трудно, наверное, когда столько красивых парней, а девушек нет. Сильный соблазн переспать друг с другом…

Ну все! Дальше я с Сергеем Петровичем в разглядывании фотографий никогда не заходил!

Не пришлось заходить и на этот раз. Серп с силой притянул меня к себе, сжал в руках так, что вспомнились мои злосчастные джинсы, и принялся целовать в губы, сильно и страстно. И как всегда, при этом лихорадочно шептал: «Ты же хочешь! Ты же сам хочешь!». Я, повинуясь собственным фантазиям, обычно бормотал что-то невнятное, типа: «Сергей Петрович! Ну Сергей Петрович! Ну что вы!». Трудно сказать почему, но меня это подстегивало.

Спустя еще несколько секунд Серп стал лихорадочно ощупывать мое тело. Жадные ладони летали по мне, а я только попискивал. И от удовольствия, и от боли — он, противный такой, синяки оставлял! Но удовольствие, конечно, сильно перевешивало — приятно, когда тебя с таким вожделением тискает красивый парень!

Потом обе его руки скользнули мне в плавки, сначала сзади, потом спереди, и стали мять то, что там находится. Я, совершенно не играя, начал «уплывать».

Когда его ладонь прошлась по моему члену в первый раз, я ощутил острое удовольствие, во второй — я весь напрягся, в третий — неожиданно для себя почувствовал, что кончаю.

Так быстро? Со мной такого на этом этапе никогда не случалось! Перевозбудился я с Никитой, что ли? Или джинсы те злосчастные так подействовали?

Сергей Петрович испуганно от меня отскочил, и мы с ним, как завороженные, замерли, наблюдая, как прыгает в плавках член, а на ткани стремительно растекается темное мокрое пятно. Когда на поверхности стали проступать белесые капли, я несмело поднял на мужчину взгляд.

Я вроде и кончил, но никакого удовлетворения не получил. Серп бросил меня после первой же струи, и все дальнейшее происходило без всякой стимуляции. Но дело даже не в этом. Сергей Петрович от меня отскочил, будто от прокаженного, и это было неприятно…

Серп выглядел виноватым и растерянным. Твердый стержень в его штанах стал заметно опадать.

Мужчина подошел к раковине в углу комнаты и смыл с руки сперму. Потом повернулся и пробормотал, отводя глаза:

— Ну, давай, топай в душевую. Умойся. Уж извини. Так получилось. Иди, помалкивай там.

Быть изгнанным во второй раз за день! Это уж слишком! Что же это со мной! Что за паскудное невезение!

Секунду или две я всерьез размышлял, не уйти ли. Ну, не повезло! Ну, не получилось! Что поделаешь! Однако все же решил, что буду до конца доигрывать роль девственника.

Я «растерянно» оттянул резинку на плавках и заглянул внутрь. Ну, понятно, размякший член, весь в поблескивающей сперме.

Поднял глаза на Сергея Петровича. Тот смотрел на меня и молчал.

Не сгибая коленей, типа страшась, что сперма растечется по ногам, я неуклюже доковылял до раковины. Подставил одну руку под струю воды. Потом вторую. Нерешительно оглянувшись на Серпа, стянул с себя плавки.

Сзади послышался едва слышный вздох. Еще бы! Теперь прекрасный юноша был в каморке тренера совсем голым!

Я стал пригоршнями поливать низ живота водой и смывать сперму. На полу сразу же образовалась лужа, но мужчина ничего не сказал.

Ну хорошо! Я взял мыло и стал намыливать член с мошонкой.

Опять молчание.

Стал намыливать бок. Потом еще чуть сзади, как раз ту самую ямку на ягодице, которую ласкал Серп.

— Сергей Петрович… — сказал я еле слышно, запинаясь, отводя взгляд. Было бы здорово покраснеть, но такое по заказу не устроишь. — Помогите, пожалуйста…

И неуверенный взгляд мужчине в лицо. Кстати, лицо у него было еще более растерянное.

Серп сделал шаг ко мне. Замер на секунду, и я слегка очканул, что он все-таки меня прогонит, но тут же услышал следующий шаг. Еще через мгновение Сергей Петрович забрал у меня обмылок и стал им, только им, не касаясь руками, тереть ягодицу. Я стоял неподвижно.

Потом движения тренера стали более уверенными, и другую половину попы Серп намыливал уже без всяких сомнений. А потом, вот она, сила моей красоты, отложил мыло и стал «мыть» меня рукой.

Его прикосновения завели меня сразу же. Мой верный член, даром что только что кончил, тут же поднялся вверх.

Пальцы Сергея Петровича от этого зрелища дрогнули.

«Мытье» перешло в ласки. Сначала только задницы, потом и бороздки между ягодицами. Несколько раз Серп коснулся пальцем ануса, и я с легким испугом подумал, не собирается ли он трахнуть меня с мылом в качестве смазки, — такие приколы весьма неприятны. К счастью, этого не случилось.

Мужчина пустил в ход вторую руку — чтобы «помыть» мне член.

Прикосновения Серпа были осторожными. Он был готов отступить, если бы я возразил. Но я не возразил. Наоборот, прибалдел. Глаза сами закрылись, дыхание сбилось, мне пришлось упереться руками о раковину. От каждого движения мужской руки по телу разливалось такое удовольствие, что я боялся снова преждевременно кончить.

Потом Серп смывал мыло, долго и тщательно. Конечно, ему приходилось касаться члена, яичек, задницы. И разводить ее половинки, чтобы мыла не осталось в бороздке.

— Ты что, это?.. — начал он говорить, глядя на мой анус. Замолчал. Потом все-таки сумел сформулировать полный вопрос: — У тебя есть опыт с парнями?

— Это тело никогда еще сексом не занималось, — пробормотал я. Фраза слишком витиеватая, и звучит неестественно, но зато предельно честная.

— Только сосал, что ли? — хмыкнул Сергей Петрович.

Я молчал. Я же все-таки скромник. Невинное существо, наивно глядящее на мир широко открытыми глазами…

— Никогда бы не подумал, — еле слышно сказал Серп. — Обычно девственники ведут себя иначе…

— Я давно о вас думаю…

И снова это была чистейшая правда. В моем свернувшемся петлей времени, конечно.

Сергей Петрович хмыкнул, покачал головой и продолжил «смывание мыла». Пальцем в кишку он пока проникать не пытался. Все по поверхности, все очень скромненько.

Потом долго вытирал меня полотенцем, не скрывая, что на самом деле меня тискает. Я улетал, закрыв глаза и позволяя ему делать с собой все, что хочет. В конце концов, полотенце упало в огромную лужу на полу, но Серп этого не заметил.

Я оставался скромником и держал руки исключительно на плечах Сергея Петровича, а вот он все больше распалялся. Его руки скользили по мне, с силой стискивая тело, прижимая меня к себе так, что я вздохнуть не мог. По мне, где-то чуть повыше пупка, терся через спортивные штаны, едва не пробивая дырку в животе, твердый член.

Серп стал вертеть мною, как игрушкой. При нашей разнице в росте это было делать легко.

Я почувствовал, что взмываю в воздух, что меня переворачивают вверх ногами, и тут же поворачивают боком вверх, еще спустя мгновение — спиной вверх, а потом — животом, и снова ногами вверх, прямо мошонкой к губам…

Серп жонглировал мною, как тряпичной куклой. Все, чего он хотел коснуться, что хотел поцеловать, он просто поднимал к себе. Я покорно болтался в воздухе, лишь иногда испуганно пытаясь уцепиться за что-нибудь, — и каждое прикосновение к телу мужчины только возбуждало меня еще больше. Член его я пока не трогал, знал, что Серпу это не понравится, но задницу щупал. Очень сексапильная задница!

Я летал над полом в роли игрушки, которую тискают и целуют, а она лишь бессильно повисает в длинных руках, не в состоянии что-либо изменить. Да и совершенно не желая что-либо менять! Эта минута была настолько сладостной, неповторимой, уникальной, что я балдел от нее гораздо больше, чем от оргазма. И возможна эта минута была только с Сергеем Петровичем — никто другой никогда такого со мной за полвека «там» и восемьсот семнадцать дней «здесь» не делал!

Эта минута всегда заканчивалась раньше, чем я бы хотел. Мне так нравилось летать в воздухе в руках Серпа! Под его поцелуями и ласками! Невероятное наслаждение!

Увы, в какой-то момент я завис в объятиях Серпа, глазами на уровне его глаз, с болтающимися в воздухе ногами.

— Ты знаешь, как мужчины занимаются сексом?.. — спросил Сергей Петрович.

Я слегка кивнул. И отвел взгляд. Эх, покраснеть бы!

— Один трахает другого в… — мужчина замялся. — В прямую кишку. Знаешь, что такое прямая кишка?

Я снова слегка кивнул.

Даже если бы я на самом деле был пятнадцатилетним девственником, все равно, как бы я мог не знать, что такое прямая кишка?

— Это больно, — добавил Серп.

— Ладно, — кивнул я после приличествующей ситуации паузы.

Мужчина смотрел на меня.

Я шмыгнул носом.

Ну, давай же, наконец! Не тяни!

Но Серп все тянул. В его глазах опять мелькнуло сомнение.

Я удивленно на него посмотрел. Ах да, еще должен быть разговор про презерватив! Типа, я не знал, что встречу тебя, у меня нет презерватива, если хочешь, отложим до другого раза…

Вместо этого, однако, Сергея Петровича потянуло на этические искания. Это в момент, когда он держал в своих руках самого красивого во всем мире мальчика! Совершенно голого!

— Ты маленький. Понимаешь? Нам нужно… Подождать… Несколько лет.

О том, что мне далеко не пятнадцать, я пока решил не говорить. Это всегда успеется. Вместо этого наговорил кучу банальщины, которую всегда в таких случаях говорят: что мы оба этого хотим, что-то, что происходит между нами, касается только нас, что все это останется только между нами, что остальным об этом знать необязательно.

В общем, закончилось тем, что Серп опять меня поцеловал в губы, снова сильно и страстно. Я к этому моменту уже изнывал от желания настолько, что сам был готов его изнасиловать.

— И… понимаешь… я ведь не знал, что встречу тебя… — говорил мужчина. — У меня нет с собой презерватива. Давай отложим до завтра? Заодно еще раз подумаешь…

— Не надо презерватива… — прошептал я.

И покраснел! Вот уж от себя не ожидал! Что-то в организме сработало, и я на самом деле покраснел!

Дальше все шло по стандартному сценарию. Серп стал меня целовать, с каждой секундой распаляясь все больше. Я и так висел в его руках, а тут он поднял меня еще выше и укусил за шею. До крови, больно. Как я знал, следы зубов на коже будут отчетливо видны.

Потом он стремительно, как куклу, потащил меня к столу. Смахнул с него все на пол и бросил меня сверху. Навалился всей тяжестью. Стал ласкать, целовать и покусывать — лицо, шею, грудь, руки.

Потом Серп с силой раздвинул бедрами мои ноги.

Я знал, что будет дальше, и попытался увернуться, спасая яички, но Серп не дал мне такого шанса. Ударил в меня своим обалденным узким тазом, и удар пришелся прямо по мошонке. Я вскрикнул от боли и дернулся, и Сергей Петрович только тогда чуть сдвинулся в сторону.

Мужчина с силой прижимал меня к столу, наваливаясь, как ледокол на чертовы торосы. Руки лихорадочно скользили по всему телу, губы целовали губы. Его бедра двигались, будто он меня уже трахал. Пенис через спортивные штаны ходил туда-сюда у меня между ног. Мой член соответственно терся о его живот.

Мне некуда было девать свисающие со столешницы широко разведенные ноги. Просто держать их на весу было неудобно, так что я, слегка отойдя от роли девственника, забросил их на Сергея Петровича, обхватив ими его поясницу. Заодно еще шире раскрылся, позволяя вжаться в себя совсем плотно.

Мужчина зарычал. Это мое движение его сильно подстегивало.

Теперь я тоже мог, пусть слегка, но двигаться, и стал извиваться под Серпом. Я терся о него всем своим телом, всей кожей. Это было удивительное ощущение — сильный молодой мужчина, красивый, сексуальный, приваливший тебя сверху, пришпиливший к столу, двигающийся, будто уже трахающий, а ты прижимаешься к нему сам, подаешься вверх, хочешь полностью с ним слиться…

Я, как всегда, упустил момент, когда Сергей Петрович потянулся к полу, чтобы поднять с него тюбик крема. Тяжелое тело приподнялось, позволяя дышать. Серп одной рукой открутил крышечку, выдавил крем на пальцы и отбросил тюбик.

Глядя мне в глаза, мужчина залез обмазанной кремом ладонью между моих ягодиц и стал осторожно давить одним пальцем на анус. Тело мое, пытаясь отстраниться, инстинктивно дернулось.

— Ты что, действительно девственник?

Я, совершенно прибалдевший, с трудом понимал, что он говорит. Лежал на столе голый, со вздыбленным членом, с широко раскинутыми в стороны ногами, с закрытыми глазами, и только тяжело дышал.

Дальше пошла обычная муть про «расслабься». Если бы в такой момент на самом деле можно было расслабиться! То есть я, пассивный гей с полувековым стажем, конечно, знал, как нужно расслабляться, но заставить свое девственное тело расслабиться я не мог.

Сергей Петрович несколько раз пытался влезть пальцем в моей анус, и каждый раз я дергался, рефлекторно отстраняясь.

После полуминуты мучений палец, наконец, оказался у меня в заднице. Я аж выгнулся вверх, так это было приятно. Физически, конечно, эти ощущения скорее неприятны, но мой мозг воспринимал их как приятные, и я от удовольствия чуть не встал снова на тот самый мостик, с которого мы начинали.

Потом началась эпопея со вторым пальцем. Это было намного сложнее. Палец просто не влезал в слишком узкое отверстие! Было больно. Я крутился на столе, подставляясь, стараясь раскрыться еще шире, пытаясь расслабиться. Я то и дело вскрикивал, дергался, мычал. Сергей Петрович говорил что-то успокаивающее и упорно повторял попытки. Несмотря на все мучения, боль и стыд, ощущения при этом были просто потрясающими!

В конце концов мой анус все-таки расслабился. Мы с Серпом оба с облегчением вздохнули и замерли, позволяя прямой кишке привыкнуть. Время шло, а мой задний проход никак не мог свыкнуться, все сжимался, сильно, часто, стараясь вытолкнуть пальцы наружу.

— Господи, ты действительно девственник! — пробормотал, как всегда в этом месте, Сергей Петрович.

Потом, когда моя прямая кишка, наконец, смирилась, мужчина стал прощупывать простату. Он свято верил в миф о том, что простата — это своеобразный клитор, а я, играющий невинность, не мог его остановить. Похоже, самого Сергея Петровича никогда не трахали, он никогда не был в роли пассива и, соответственно, понятия не имел, что это приятно, но, блин, не настолько, чтобы этим отдельно заниматься!

Около минуты Сергей Петрович маялся фигней, поглаживая подушечками пальцев простату и ожидая от меня ахов и охов. Я, конечно, что-то чувствовал, было приятно, но, черт, неужели не очевидно, что я хочу трахаться!

Наконец Серп начал вставлять третий палец. Тоже мучительно, но все-таки чуть легче, чем со вторым. Как-никак, анус уже расслабился.

С тремя пальцами внутри я снова реально, совсем не играя, прибалдел. Отличное ощущение!

Сергей Петрович, упрямо поглаживая простату, свободной рукой приспустил свои штаны. Член у него был обычным, ни в коем случае не меньше, чем у других мужчин, но на фоне невероятного роста хозяина казался, чисто визуально, маленьким. Серп из-за этого сильно комплексовал и поэтому выпускал пенис из штанов только в самый последний момент, так, чтобы мне не было видно.

Пальцы покинули мою прямую кишку, к анусу прижался кончик члена, я невольно напрягся, и твердый стержень стал входить внутрь. Я выгнулся от своих ощущений, от боли, от чувства наполненности, от растянутости и жжения, от отдающего в член и яйца давления, от расходящегося по животу удовольствия…

Введя пенис наполовину, Сергей Петрович остановился. Поцеловал меня. Потом надавил и вдвинул еще немного. Опять замер.

Серп искал моего взгляда, но я уже ничего не видел.

Еще через секунду он засунул член до конца, и я дернулся, инстинктивно отпрыгивая, спасаясь от внезапно появившегося внутри меня ствола, слишком длинного, слишком толстого. Ощущение было такое, что малейшее движение — и у меня все там внутри порвется!

Чего только не придумает девственная прямая кишка при первом введении! Где она там «увидела» что-то «слишком длинное» и «слишком толстое»? Обычный член! Такой, как надо!

— Ты как?

Я слабо улыбнулся.

Мужчина стал двигать пенисом у меня внутри. Медленно и осторожно. Мое тело все еще отдергивалось при каждом погружении.

Сергей Петрович смотрел на меня, усиливая движения. Я заставлял себя подаваться ему навстречу, сжимая его спину ногами. Я вслушивался в боль и неприятные ощущения, ожидая, когда мое тело проснется, почувствует удовольствие.

Бедра Серпа стали ходить размашисто, и я, кажется, начал что-то ощущать. Сергей Петрович это почувствовал и перестал меня щадить. Теперь он трахал меня. По-настоящему трахал. Резко, сильно. Мое тело едва ли не подпрыгивало на столе под его ударами. Глаза лезли на лоб, было довольно больно, неприятно, непривычно, а еще больше — стыдно. Но я извивался под мужчиной, стараясь насаживаться на его член, двигаться в такт движениям. И наслаждение брало верх, я улетал от удовольствия. Становилось афигенно. Несмотря на все оговорки, афигенно.

Серп, как всегда, продержался недолго. Загнал в меня член на всю длину, навалился и замер. Я старался почувствовать хоть что-нибудь, но ничего не чувствовал. Лишь старался сжимать анус — уж не знаю, доставляло ли Сергею Петровичу это дополнительное удовольствие.

Наконец, мужчина расслабился, открыл глаза, поглядел на меня, не видя, и стал понемногу двигать членом туда-сюда. Я продолжал свои упражнения со сфинктером.

Серп пригнулся и поцеловал меня в губы. Стал медленно, глядя мне в глаза, выходить. И это тоже было здорово!

Потом Сергей Петрович повалился рядом со мной на стол. Поцеловал в ухо. Не спеша провел рукой по телу — от подбородка вниз, через грудь и живот, к члену. Наткнулся на торчащий стержень, и приподнялся, чтобы посмотреть.

— Ты не кончил? — прохрипел он.

— Ничего, — прошептал я.

Сергей Петрович без лишних слов пригнулся и взял мой член в рот.

Это была еще одна трогательная черта Серпа — ему и в голову не приходило бросить пассива неудовлетворенным.

Минет Сергей Петрович делал хорошо. Я извивался под ним совершенно искренне. И кончил сильно и обильно. Мужчина проглотил все, с жадностью, с неподдельным удовольствием…

***

Мы завернулись в полотенца и, по-заговорщицки скрываясь за углами и хихикая, пробежали по коридору до душевой. Отдельных кабинок там не было, просто большой общий зал, и я вынужден был принимать душ под взглядами многочисленных дядек, в том числе и нескольких вполне сексапильных. А с дядьками, конечно, творилось всеобщее помешательство — самый прекрасный юноша в мире голый стоит под струями воды! Они пожирали меня глазами, кто не скрываясь, кто хоть как-то пытаясь соблюсти приличия. Когда я появился, все эти посетители бассейна немедленно передумали выходить из душевой и оставались в ней, пока я сам не ушел. К концу нашего эротического сеанса стояло у всех (я специально посмотрел), и это меня, признаюсь, сильно обрадовало.

Серп рассвирепел, придя в бешенство от моего «поведения». Он считал, что я нарочно демонстрировал себя, чуть ли не флиртовал, чуть ли не напрашивался на групповое изнасилование.

Мы снова завернулись в полотенца и сделали вид, что идем в бассейн. Выскочили в коридор и со всех ног побежали в тренерскую комнату.

Там Серп закрылся на ключ и набросился на меня, разъяренный и возбужденный. Он злился всерьез, но от этого еще сильнее меня хотел.

Схватил, поднял в воздух и бросил о стену, с силой притиснув к ней всем своим телом. Прошипел мне в лицо что-то злое, я что-то неуверенно ответил, и уже через секунду мы целовались. Я бессильно болтался, пришпиленный, как букашка, а он жадно ласкал мое тело.

Потом стащил с меня полотенце и с силой вжался, резко, ударом вдавив пенис в мой живот. Я взвизгнул от боли — твердым камнем члена да с такой силой в незащищенную кожу!

А потом, как всегда, началось нечто невероятное. Сергей Петрович трахал меня в живот. Его бедра с силой били меня, распластанного по стене, и наши животы и члены, плотно прижатые друг к другу, терлись друг о друга, доставляя особое, ни на что не похожее удовольствие. Серп продолжал меня ощупывать, ласкать, тискать. И целовать. И ругать за то, что я вытворял в душе. И трахать в живот! Это было просто невероятно!

Я, как всегда, кончил первым. Совершенно обалдевший, повис тряпкой, прижатой к стене.

Между нашими животами сразу же стало горячо и скользко, члены стали ходить гораздо свободнее, и, чтобы восстановить силу ощущений, Серп рывком сдвинул меня вниз. Теперь головка его пениса ударяла меня под ребра. А мой пока ещё стоящий член то и дело попадал парню между ног, изливая остатки семени на мошонку и бедра.

Сергей Петрович перестал ругаться, впился губами в мои губы, закрыл глаза и задвигался с удвоенной скоростью, больно вдалбливая свой член мне в печень. И еще через десяток секунд кончил…

Мы сползли на пол, совершенно обессиленные. Я с исцарапанной о стену спиной, он — тщательно скрывая свой член под полотенцем…

***

Когда мы немного пришли в себя, Серп, отворачиваясь, чтобы я не увидел его член, поспешно оделся. Неважно, что у него весь живот и ноги были в сперме. Ему так хотелось спрятать от меня этот свой пенис, что он предпочел испачкать одежду, но не дать мне шанса что-нибудь разглядеть.

Потом Сергей Петрович помыл меня над раковиной, смазал какой-то фигней царапины на спине, сходил в раздевалку за моей одеждой и принялся натягивать на меня джинсы. Шло с таким трудом, с таким скрипом, будто я за прошедшие несколько часов разжирел килограмм на сто.

Однако сам процесс, все эти бесконечные хватания меня за всякие места, нас возбудили. Довольно сильно.

Раздевать меня после стольких усилий одеть мы не стали — удивительный пример того, как лень побеждает сексуальное желание!

Серп просто поднял меня к потолку, так что я с перепугу едва не завизжал, прижал меня моими царапинами к стене, и я заохал от жжения по всей спине. Пользуясь тем, что ширинка на моих джинсах все еще не была застегнута, он сдвинул резинку плавок вниз, вытащил наружу член и взял его в рот.

Минет, когда третьим участником оральной оргии являются модельные зауженные джинсы, довольно своеобразен. Проклятые штаны давили мне на яйца так, что любое движение заставляло дергаться. Было больно, неудобно, тесно, но настолько необычно, что я получил какой-то особый вид удовольствия! Мы благополучно добрались до финала, Серп проглотил все, что я в таких условиях смог выдать, опустил меня на пол, застегнул мне ширинку (и я снова подскочил от боли в яичках), поправил на мне футболку и отправил домой.

— Заходи завтра! — пробормотал на прощание. — Я тут с утра!

Если бы он знал, что у меня нет завтра…

С трудом ковыляя в своих жутких джинсах к ближайшей остановке, я ощущал себя совершенно выжатым. В буквальном смысле этого слова затраханным. Тело вибрировало, звенело от полного, всепоглощающего удовлетворения. Эх, если бы можно было однажды то же самое проделать с Никитой!

Уже забравшись в автобус, я стал думать о беспечности Сергея Петровича. Он ведь только что отправил домой к родителям пацана, которому вроде как, по его словам, пятнадцать лет! С засосами по всей шее и плечам, с ясно видимым среди них следом укуса, с синяками по всему животу, с расцарапанной спиной, со следами слюны и спермы на трусах! Добрый десяток всяких дядей видел, как этот пацанчик с Сергеем Петровичем в одном только полотенце пробрался в душевую, причем не из бассейна, а из коридора, а потом туда же убежал. Ну а если и этого мало, есть специальный подарок судебному эксперту — у парнишки в прямой кишке болтается несколько миллилитров спермы лично Сергея Петровича!

Хорошо, что я совершеннолетний! Хорошо, что я знаю, как прошмыгнуть мимо родителей так, чтобы они ничего не заметили! Однако если Серп на самом деле чудит с симпатичными посетителями бассейна, то он когда-нибудь доиграется!

========== Дни сурка с 818-го по 822-й ==========

818-й день сурка

Сегодня на мне была моя обычная одежда, из шкафа. Выглядела она как по мне, ну, так себе, облегала, но не слишком. Чтобы рассмотреть детали моего «устройства», нужно было прилагать фантазию и определенные усилия. О косметике тоже пришлось забыть. В общем, я пошел к Никите так, как обычно хожу по городу.

Некоторые прохожие обоих полов, из тех, кто понимает, все так же оборачивались мне вслед, но ажиотажного внимания я уже не привлекал.

И Никита общался со мной совершенно спокойно, нормально.

Это хорошо, несомненно, но в наших отношениях я хотел как можно быстрее преодолеть ту грань, за которой Ник все-таки увидит во мне сексуальное существо. И я подолгу стоял у окна, позволяя Никитосу рассмотреть мой силуэт, торчал у книжных полок, подставляя лицо под солнечные лучи, вздыхал, бросая «незаметные» взгляды на Никиту.

Перелом произошел, когда я понял, что свет падает на меня так, что оттеняет торчащий член. Как всегда рядом с Ником, у меня стояло вовсю, и это было отлично видно через тонкую ткань летних брюк, купленных родителями где-то на барахолке (будто еще не появилась в мире одежда от «Dolce & Gabbana»!). Я немного повернулся в одну сторону, в другую и замер — со своими длиннющими стройными ногами, плотно прижатыми друг к другу, с вытянутыми по стойке «смирно» руками и прямой, как у модели на подиуме, спиной. Свет и тени сделали торчащий пенис рельефным настолько, что это было за гранью всякого приличия.

Никита сначала смотрел на меня спокойно, как всегда. Потом вдруг заметил и сильно смутился. Стрельнул глазами вниз, туда, где сходятся ноги (о, какие у меня сексапильные ноги!), и тут же отвел взгляд. Снова покосился на мой член, потом еще раз, еще, а потом уже стал смотреть в том направлении чуть ли не ежесекундно. Посмотрит, и тут же отвернется. И уже через секунду снова косится! Наш разговор стал понемногу замирать. То есть мы, конечно, продолжали шпрехать, но уже без энтузиазма. Минут пять я наслаждался этими взглядами, а потом — ура и ура! — я увидел, как Никитос покраснел! Он покраснел! Не слишком, не то чтобы он стал пунцовым, но кровь определенно прилила к щекам.

Я применил еще один прием из своего арсенала — «случайно» заметил, куда он смотрит, изобразил смущение и поспешно согнулся, пряча член от Ника. И тут же сел, старательно нагибаясь вперед.

Никитос покраснел еще сильнее и стал смотреть в другую сторону. Возникла неловкая пауза — он потерял нить своих рассуждений, а я, типа, сгорал от стыда и потому молчал. Эх, вот сейчас бы и мне покраснеть! Увы…

Спустя несколько секунд, показавшихся нам вечностью, Ник снова заговорил. Что-то спросил о моей жизни. Я обрадовался и, старательно изображая растерянность, с запинками принялся рассказывать какую-то ничего не значащую фигню.

Обстановка оставалась напряженной еще минут десять, потом мы, вроде как, успокоились и смогли более-менее вдумчиво перечитать монолог Фауста.

Спустя еще минут двадцать, когда, предположительно, мы оба уже позабыли о моем «конфузе», я (вот непоседа!) поднялся и подошел к окну. Смотрел я на улицу, а мои эрегированный член и задница были повернуты к Нику наиболее выигрышным способом — в профиль.

Никита засмущался сразу. Отвел взгляд, но, поскольку предполагалось, что я гляжу в окно и, куда он смотрит, не вижу, тут же снова уставился на меня. В упор! Расстояние между нами было два шага! И торчал мой пенис приблизительно на уровне его глаз! В общем, то, что надо!

Я представил, каким тоненьким силуэтом сейчас выгляжу, как торчит из этого силуэта выпирающая пирамидка между ног, как с другой стороны шевелятся, когда я переступаю с ноги на ногу, тени на моем упругом заде (как это сексуально!), и меня самого завело по полной. Член запрыгал, сокращаясь, и у Никиты явственно сбилось дыхание. Теперь в тексте Фауста путался не только я, но и Ник.

Мое сердце колотилось, дышать было трудно. Все тело скручивало от невыносимого желания.

— Смотри в книгу, если не помнишь, — сказал Никита хрипло и сглотнул.

Отвернулся.

Я сел рядом с ним и принялся вслух читать какой-то особенно трудный пассаж. Ник следил за текстом, склонившись над той же книгой. Я почувствовал, как мои волосы шевелит его дыхание, и сбился, не в силах издать ни звука. Попробовал снова, но Никита в этот момент снова выдохнул, и снова воздух коснулся моего виска.

— Что с тобой? — спросил Никита тихо.

Я повернул к нему лицо, и наши глаза оказались совсем рядом…

Мы замерли.

Невыносимо захотелось податься навстречу Нику и коснуться губами его губ…

Я себя остановил. Мы уже в этой ситуации были. Лезть с поцелуями тогда оказалось плохой идеей.

Я сидел и смотрел на Никиту. Он смотрел на меня.

Потом лицо Ника дернулось, и парень отвел взгляд. Еще через секунду встал, я увидел, насколько напряжен его член, но Никита в то же мгновение упал на диван, подальше от меня.

— Слушай, Артем, — пробормотал он хрипло и снова с шумом сглотнул. Покраснел. Опять покраснел! Стал теребить пальцами край собственной футболки. — Извини, но я… Я себя плохо чувствую… Понимаю, что подвожу тебя, но… Давай на этом закончим… Я не могу…

Вот тебе и раз! Лезешь целоваться — выгоняют! Не лезешь целоваться — опять выгоняют!

— Извини, — добавил он, тщательно отводя от меня взгляд.

Я медленно поднялся.

— Что случилось? — спросил я ошарашенно. Без всякой игры я на самом деле как-то совсем растерялся.

— Ты ни при чем, — все так же глядя в сторону, пробормотал Никита. — Это со мной какая-то фигня творится.

Я никак не мог поверить в происходящее.

— Мне нужно отдохнуть! — добавил Ник совсем тихо.

— Никита… — прошептал я.

Но парень меня перебил:

— Извини…

819-й день сурка

Я сел рядом с Никитой и принялся вслух читать какой-то особенно трудный пассаж, и сразу же почувствовал его дыхание на своих волосах. Блин, а ведь это таки эротично!

Я невольно повернул к Никитосу лицо, и наши глаза встретились, но я немедленно, чтобы не смущать парня, отвел взгляд и уткнулся носом в книгу.

Ник пересел на диван, подальше от меня.

— Слушай, Артем, — пробормотал он…

Блин! Ну что не так?! Я же не лез целоваться! Не смотрел на него долгим, полным обожания взглядом! Вел себя скромнее мышонка!

820-й день сурка

Я сел рядом с Ником, стараясь не замечать, что там творится с его дыханием и моими волосами, но напряжение, то самое наэлектризованное эротикой напряжение, между нами возникло мгновенно.

Не поднимать глаза! Не смотреть на Никиту! Читать! Читать, блин!

Я старательно произносил слова Фауста, пытаясь не думать о Никитосе. Вообще не думать! Получалось плохо.

Я дочитал почти до конца страницы, когда услышал, как Ник вздохнул. Пошевелился. Судя по всему, пригладил свои собственные волосы, но я не смел не то что взглянуть в его сторону, но даже на мгновение остановиться.

Вдруг Никита резко, одним движением, пересел на диван, подальше от меня.

Черт! Ну что же это такое!

Я продолжал читать, ожидая, что Ник вот-вот меня прогонит, но он молчал. Я же произносил слова Фауста, упорно, не останавливаясь, с нотками упрямства в голосе.

— Ты слишком уж разогнался, — сказал, наконец, Никитос. Сказал хрипло, напряженно. — Давай еще раз!

У меня отлегло от сердца. Вот, значит, как надо себя вести, чтобы не оказаться за дверью!

Я взялся за второе действие. Наверное, не смог сдержать свою щенячью радость, потому что Никитос спросил:

— Что с тобой?

На что я искренне ответил, все так же боясь на него взглянуть:

— Ведь начало получаться!

Уж не знаю, о чем я говорил — о Фаусте или о Никите.

Потом мы разыгрывали пьесу в диалогах, и я позволил себе смотреть на Ника. Это не имело никаких негативных последствий.

Еще через полчаса я вновь стал заучивать монолог Фауста, склонился над книгой и к своему едва сдерживаемому ликованию услышал, как Ник зашевелился на диване, устроился более расслабленно, а еще через несколько минут вернулся за стол и снова плюхнулся на стул рядом со мной, может быть, чуть позади.

Я читал, а он смотрел на меня. Я видел это краем глаза и был просто счастлив! Правда, постоянно боялся выдать, что я все вижу. Наверное, Никита считал, что я ничего не замечаю, и изучал мое лицо, не отрываясь. Хорошо еще, что прыщи были с противоположной стороны!

Мне было в эти минуты так хорошо, что и думать не хотелось ни о чем другом! Так бы сидеть рядом с Ником, чувствовать тепло его тела, чувствовать, что я ему небезразличен! Больше ничего не надо!

Эх, если бы у нас было завтра! И послезавтра! Если бы моя жизнь не была ограничена единственным днем!

Прошло довольно много времени. Никитос продолжал рассматривать мое лицо, думая о чем-то своем, практически не вмешиваясь в мои издевательства над немецкой речью. Я тщательно выговаривал всякую чушь и боялся пошевелиться, чтобы его не спугнуть.

В какой-то момент все же я почувствовал усталость. Слишком сильное напряжение, слишком много переживаний, слишком много стараний, слишком долго в одной позе, боясь даже глаза скосить. Пришлось сказать Нику, что мне нужен перерыв. Он тут же отодвинулся и сделал вид, что, кроме книги, его ничего больше не интересует.

Я встал. С хрустом в спине разогнулся.

— Ого! — рассмеялся Никитос. — Самое время!

Я снова разогнулся, действительно чувствуя, как разминаются затекшие мышцы. Не задумываясь о том, что делаю, поднял руки и потянулся, и вдруг увидел, как округлились глаза Никиты.

Черт! Как я только сразу не допер до этого! Действует на Серпа — может подействовать и на другое человеческое существо!

Вытянувшееся вверх тонкое тело, прекрасное и сексапильное! А уж тело у меня было именно прекрасным и именно сексапильным! Да еще и футболка задралась, и Нику стала видна полосочка голого живота, как раз с пупком и напрягшимися мышцами!

Мой успокоившийся было член тут же вскочил и с силой уперся в ткань брюк. И это тоже было видно — резкий переход от мягкой припухлости между ног к твердому стержню, оттопыривающему ширинку!

Никита сглотнул.

А я потянулся и с задранными вверх руками прогнулся назад. Торчащей прямо вперед пирамидкой в сторону Никиты.

Ник даже слегка отодвинулся, хоть между нами и было шага три, не меньше. Но не отвернулся.

Ах ты так! Я повернулся к Никитосу боком и сделал мостик с прогибом назад в лучших традициях наших с Серпом отношений!

Ник видел меня всего, разом, все тело, вытянувшееся, напрягшееся, от пяток до макушки! Длинные стройные ноги (ах, какие они у меня длинные!), тонкий живот, мячики ягодиц и торчащий вверх член! А футболка сползла еще больше, почти к подбородку, обнажив реберную дугу! И полосочки самих ребер! Блин, вот бы еще и сосок обнажился! Но, увы, ткань застряла в каких-то сантиметрах выше.

Дыхание Никиты сбилось. Он смотрел на меня большими глазами с расширившимися зрачками и не мигал. Отлично! Самое время наброситься на меня и, ну например, зверски изнасиловать! Я даже могу подсказать несколько способов!

Ник сидел, не шевелясь, и не мог отвести от меня взгляда. Благо я, вроде как, не мог видеть, куда он смотрит.

Я постоял на мостике еще несколько секунд и ловко, упруго вскочил на ноги. И тут же снова вытянул руки вверх и прогнулся назад.

Никита вдруг резко отвернулся. Всем телом. Пересел так, чтобы оказаться ко мне спиной.

С моим полувековым опытом я вижу, когда мужчина меня хочет. Частое прерывающееся дыхание, расширенные зрачки, сглатывания, хриплый голос, постоянные попытки поправить волосы — куда уж красноречивее! А тут еще этот взгляд, то упирающийся в тебя, то прячущийся за книгой, то опять быстро-быстро исподтишка по тебе пробегающий!

— Никита, — проговорил я, не выдержав. Сел рядом с парнем. — Я…

Ник, наверное, почувствовал, что я хочу сказать. Даже девственник после всех этих часов сексуального напряжения понял бы это.

— Артем, — резко, с паническими нотками в голосе, перебил он меня. — Не отвлекайся! Давай еще раз второе действие!

Да, он действительно понял, что я хочу сказать! Невероятно! Понял и испугался!

Я молчал, глядя на Никиту. Я не играл — мне было страшно. И в то же время меня обуревала такая надежда! А вдруг! А еще это желание, не дающее нормально дышать! И любовь… Любовь к этому тупице! Как он не может понять, что все глупые условности мира ничего не значат!

— Ну что застыл? — пробормотал Ник неуверенно. — Читай давай!

И тут же вскочил и отбежал от меня. Опять на диван!

Я глядел на него, чувствуя немыслимую смесь желания и любви. И еще немного понимания.

— Артем, прошу тебя… — вдруг решительно сказал Ник. — Я что-то переутомился…

И через несколько минут я вновь оказался за дверью!

821-й день сурка

Я повернулся к Никитосу боком и сделал мостик с прогибом назад. Вскочил на ноги. И тут же снова вытянул руки вверх и прогнулся назад.

Никита вдруг резко от меня отвернулся. Всем телом. Пересел так, чтобы сидеть ко мне спиной.

Дышал он часто, зрачки его были расширены, он часто сглатывал и поправлял волосы.

— Никита, — проговорил я. — Не хочешь выпить вина?

А что, отличная идея! В первый раз с Никитой мы трахнулись по пьяни. Может, и теперь по пьяни трахнемся?

— Я вчера купил бутылку ко дню рождения брата, но забыл выложить, — продолжал я. — Хорошее вино, французское!

На самом деле я притащил с собой не только французское вино, но и вполне русскую водку.

Ник удивленно на меня посмотрел. Что-то изменилось в его лице, глаза застыли, поглаживания волос прекратились.

— Я не пью, Артем, — сказал он довольно сухо.

Я покраснел. Когда нужно, никогда не краснею! А теперь прям залился краской!

— Но я думал…

— Давай лучше вернемся к Фаусту.

Что-то сломалось. Никита больше не смотрел на меня, но не потому, что хотел меня и пытался преодолеть свое желание. Теперь он говорил со мной формально, как чиновник в какой-нибудь конторе. А еще через минут десять вдруг заявил:

— Уже вечер, скоро мои родители придут, давай закругляться.

Я хотел было возмутиться: какой вечер, до вечера еще очень долго, но взглянул на Никиту и понял, что он просто вновь выставляет меня за дверь.

Ну что с ним такое?! Ведь пройдет совсем немного времени, и он напьется! И трахнет меня! А сейчас, видите ли…

822-й день сурка

Никита пересел и отвернулся, но я-то видел, как он возбужден.

Я выпрямился из своего «мостика» и замер, глядя на Ника. Воцарившаяся в комнате тишина заставила парня оглянуться.

Я стоял, не двигаясь. Глядя строго в пол.

Никита слегка удивился и повернулся ко мне. Он был все так же возбужден, все так же боролся с собой.

— Артем? — спросил он, видя, что я не шевелюсь.

Тогда я, не поднимая взгляда, поднял руку и медленно расстегнул ремень на своих брюках.

Ник с шумом сглотнул. Я не мог видеть, что с ним творится. Я не мог видеть, куда он смотрит. И все же был уверен, что он не отводит от меня взгляда.

Я расстегнул молнию на ширинке. Потом спустил брюки, позволив им сползти на пол. Переступил через них.

— Артем! — несмело, тихо, как-то жалко пискнул Никита.

Я снял футболку. А потом, не останавливаясь, но так же медленно — трусы.

Выпрямился.

Я стоял перед Ником совершенно голый.

Несколько секунд ничего не происходило. Если, конечно, не считать дерганий моего торчащего вверх члена.

Потом Никита вдруг вскочил со своего дивана и, неуклюже хромая со своим гипсом, выбежал из комнаты. Я услышал, как хлопнула дверь в ванной.

Я, не одеваясь, поплелся за ним. В ванной было тихо, совсем тихо. Ник даже воду из крана не пустил.

— Никита! — несмело позвал я, приблизив губы к самой двери.

— Я… — голос раздался совсем рядом, будто Ник стоял у той же двери. — Я…

Никита замолчал.

Несколько секунд мы стояли, слушая тишину. Потом Ник пробормотал:

— Артем, ты… Я…

Новая пауза. Я не знал, что сказать. Мой член медленно, но верно проделывал путь от «вертикально вверх» до «вертикально вниз».

— Ты отличный парень и… — услышал я из-за двери, — …симпатичный… Красивый… Очень… И я чувствую, что ты интересный человек и… и замечательный друг, но…

— Ник, все условности ничего не значат! — пробормотал я. — Все это касается только нас двоих! Это только ты и… и я…

Никита молчал.

Моя голова опустела, все хитроумные планы выветрились, сердце колотилось.

— Прошу тебя, — тихо сказал Ник, — дай мне немного прийти в себя… Только один вечер! Завтра… Да, завтра мы опять встретимся! Я приду на ваше представление! Гипс гипсом, но ходить-то я могу! Ладно? Давай я… Завтра…

И он замолчал.

Он молчал там, за дверью ванной, пока я одевался, шел в прихожую, открывал замок на входной двери…

***

Я просидел в кафе, наверное, часа два. Пил кофе, ни о чем не думая. Просто смотрел перед собой и отхлебывал обжигающий напиток, чашку за чашкой.

Сменилась официантка. Сменились все посетители кафе. Ушла даже компания в костюмах и галстуках, которая упорно обсуждала что-то жутко трудное и прибыльное.

Я все сидел.

Потом расплатился, израсходовав весь запас своих карманных денег, и ушел…

***

Это было слесарное ПТУ. Тьфу, колледж технологий обработки металла!

Много циклов назад я в скверике рядом встретил Диму. Шел, наткнулся на него взглядом и, обалдев, остановился. Он показался мне в тот момент настолько красивым, что я аж замер с раскрытым ртом! Потом Димон надел очки, которые как раз протирал, сгорбился, будто сдулся, сжал под мышкой бесформенный портфель, и магия исчезла.

Диме, насколько я понимаю, было двадцать лет, может, немного больше. И был он по-подростковому нескладный, худющий, неуверенный, весь в комплексах. Одет в мешок. Ну, не мешок, но выглядело это именно так. Причесывался последний раз в школе. Короче, беспросветный ботан.

Он зашел в тот самый колледж, который на самом деле был ПТУ, и я последовал за ним. Слегка удивился, конечно, потому что такому парню точно нечего делать среди будущих слесарей.

Меня остановил охранник.

— Студенческий!

Я тогда замялся, не зная, что ответить.

— Что-то я тебя не помню, — продолжал мужик. — Ты вообще где учишься?

На доске объявлений напротив висело расписание. Я углядел на нем надпись «Группа ДКУ 40» и тут же сказал:

— В ДКУ 40!

— Да? — теперь охранник удивился совсем искренне. — На последнем курсе? Не может быть! Тебе сколько лет?

— Двадцать один! — выпалил я слишком быстро и только теперь осознал, что понятия не имею, в каком возрасте учатся на последнем курсе в ПТУ.

— Да? — повторил мужик, глядя на меня. — Ну… Ладно, но в следующий раз не пущу!

Через этот или похожий диалог теперь приходилось проходить каждый раз, когда я «охотился» на Диму.

Выяснилось, что этот парень явился в ПТУ не учиться, а учить. Неуверенно протиснулся в какой-то класс, остановился у доски и стал тихо, отводя взгляд, просить тишины. Я же уселся за первый стол, и никто меня оттуда не погнал. К концу занятия, которое оказалось уроком литературы, я выяснил, что мой Димка — практикант-третьекурсник из педуниверситета.

Мужчина — и вдруг учитель литературы! Ну, не ботан ли?

Он совершенно не запоминал людей, даже тех, кто провел прямо перед ним в классе весь урок. Наверное, просто стеснялся на них смотреть…

С тех пор эта сцена повторялась уже не один раз. И сегодня я тоже решил ее повторить.

Насидевшись в кафе и нагулявшись по городу, я поперся в колледж. Две минуты ушло на пререкания с охранником, еще минута — чтобы подняться на третий этаж.

В классе был, как всегда в это время пятницы четвертого сентября, только сам Дима. В полном одиночестве. Наедине со стопкой тетрадок. Эта картина всякий раз будила во мне воспоминания о седьмом классе, когда я чем-то провинился и меня оставили в качестве наказания в школе после уроков.

Я уселся за один из столов. Уставился на Диму прямым, откровенным взглядом. А он, вот уж закомплексованное существо, еще несколько минут делал вид, что меня не замечает.

— Вы хотите со мной поговорить? — наконец спросил он. — Вы из какой группы? Учебный год только начался, и я еще не всех запомнил.

Ну да! Не всех! Уверен, он и закончив здесь практику никого узнавать не будет!

Мы тут же выяснили, что я однокурсник Димона и тоже прохожу в этом колледже практику. На несмелый вопрос, разве на его потоке есть еще парни, я изобразил сначала изумление, а потом и оскорбленное достоинство…

А как я оказался на практике именно здесь? Я ответил, что мне хотелось быть с ним, с Димой.

В этом месте Димон понял, что разговор сворачивает в какую-то странную, непонятную сторону, и умолк. Даже вернулся к проверке тетрадок.

Затем мы выясняли, что никакого особого дела у меня сейчас нет. И темы для разговора с ним, с Димоном, у меня тоже особой нет. Я просто пришел посидеть с ним.

Через полчаса он уже знал, что я влюбился в одного человека и теперь страдаю. Хожу вот неприкаянный. Ищу человеческого общества. Тот человек такой красивый, такой притягательный, я его очень хочу (мы, мужики, ведь можем так говорить?), а он меня не замечает.

— Так подойди к ней и признайся! — пробормотал Дима с видом знатока женских душ, что выглядело смешно, поскольку он был полным и стопроцентным девственником.

Я в ответ признался, что влюбился не в «нее», а в «него». Ну, так получилось.

Дима удивился, но педагог взял в нем верх, и он мне долго объяснял, что ничего плохого в этом нет, что светлое чувство прекрасно вне зависимости и так далее…

Я напомнил, что главная беда не в том, что я влюбился в парня, а в том, что предмет моей страсти меня не замечает. И красноречиво умолк, глядя на Диму. Тут даже он начал догадываться. Смутился, отвел взгляд, заерзал.

Разговор не клеился, но я продолжал давить, рассказывая, какой красивый и желанный мой «предмет» и как мне обидно, что он меня не видит.

Наконец, начал сокрушенно спрашивать, не потому ли меня тот парень игнорирует, что я урод? Как вежливый человек Димон ответил, что все строго наоборот, я симпатичный. Тут он невольно ко мне присмотрелся, и убедился, что я таки действительно красив, как ангел. По его лицу было видно, что он совсем от себя не ожидал, что вдруг разглядит красоту другого мужчины.

Я спросил, неужели моему «предмету» было бы противно меня поцеловать. «Вот ты, Дима, посмотри на меня! Тебе было бы противно меня поцеловать?»

Парень совсем растерялся и замолчал, но было очевидно, что он сейчас представляет, как меня целует. Позже он мне будет рассказывать, что впервые подумал о сексе со мной, конечно, чисто теоретически, именно в этот момент.

Дима теперь был не в состоянии проверять свои тетради. И обрадованно схватился за этот повод, чтобы от меня сбежать. А я тут же рассказал, что живу рядом с ним. Благо за столько раз я его район знал назубок. Димон совсем потерялся, не смог придумать, что можно противопоставить моему наезду, и через пять минут оказался со мной в одном троллейбусе.

Мы сидели рядом, я всю дорогу прижимался к нему бедром, а Димон откровенно страдал — его привычный мир рушился.

Пока мы шли к подъезду, я наслаждался картиной, откровеннее которой даже представить себе было сложно, — у Димы стояло, причем стояло изо всех сил, а он, вот девственная душа, даже не догадывался, что это видно всем вокруг.

Потом я напросился к нему «на чай». Он понимал, что впускать меня к себе нельзя, но и дать настоящий отпор стеснялся.

В коридоре его квартиры, едва за нами захлопнулась дверь, я прижался к стене и, отводя взгляд, спросил, думает ли он до сих пор, что я не урод. Он что-то пробормотал в ответ. Я снова спросил: действительно ли меня можно захотеть поцеловать? Он потерянно кивнул. Следующий вопрос: ты, Дима, можешь себе представить, как целуешь меня? Он ничего определенного выдавить из себя не смог.

Дальше все было просто, проверено и обкатано.

— Поцелуй меня, — проговорил я тихо и прикрыл глаза.

Дима в замешательстве пригнулся и чмокнул мою щеку. Наверное, просто потому, что не знал, как отказаться. Ну, типа неудобно, человек попросил!

Я тут же его снова попросил. «Поцелуй в губы!»

Дима чмокнул меня в губы.

Я снова попросил. «Поцелуй меня по-настоящему!»

И вот тут Дима впился губами в мои губы. Теперь уже, похоже, не потому, что я на него наехал, а потому что распробовал.

Вот и все! От знакомства до первого поцелуя — два часа! Ну не круто?

Дима потихоньку ловил кайф. Это чувствовалось по его дыханию. Потом оторвался от меня, но я тут же вернул его обратно:

— Еще!

Он снова впился в меня поцелуем…

Когда ему не хватило воздуха и он от меня оторвался, я начал приводить его в порядок. Для начала снял очки. У него ведь симпатичное лицо! А в таких очках получается одно уродство!

Дима не возражал. А когда я сказал «Еще!», снова стал меня целовать.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги