Никогда в жизни

— Можно подумать!

— Да еще из пресс-службы сообщили, что какая-то журналистка интересуется. Думаю, может, та самая «подруга»… Поглядел, решил, что с тобой все в порядке. И тут ты «зачем следил» — значит, заметила. Опять подозрительно: если все чисто, нормальный человек внимания не обратит.

— Понятно.

Неужели самое простое объяснение — личный интерес — проницательному майору не пришло в голову?

— Никита Игоревич, — в дверь просунулась голова одного из «кладоискателей», — можно вас?

— Пойдемте, девушки, понятыми будете.

Посередине кладовки лежала старая хозяйственная сумка. Через дыру в подкладке что-то виднелось. Никита извлек из дыры сверток, развернул газету, положил на пол. Сверточек был не так чтобы большой, но и не маленький: десять пачек в банковской упаковке. Никита взял одну, пролистал углы, даже понюхал.

— Хороши! Только десять? Сто тысяч? — пачки состояли из сотенных.

— Ну да. Маловато? Вот еще! — он открыл «Зингер». Внутри было пусто. — Видите, пыли гораздо меньше, чем на всем остальном.

— Значит, все-таки Лора... Пальчики на всякий случай возьмите. Вряд ли, но мало ли...

Еще пятьдесят тысяч обнаружилось в ящике с игрушками, снятом с верхней полки. Точнее, не в самом ящике, а в коробке с детскими кубиками. Знаете, такие, с выдвижной крышкой. Вот под слоем кубиков и картинок к ним и лежали плотненько уложенные пять пачек.

— Никита, а сколько у него в общей сложности могло быть?

— Я думаю, не меньше миллиона.

— Почему же он ничего, ну, почти ничего не тратил?

— Осторожничал. Он ведь знал наверняка, что изготовителей повязали. Ну, и выжидал.

— А миллион, это много? — подключилась Лелька. — В смысле объема.

Никита показал на свой чемоданчик.

— Вот примерно два таких кейса.

— Много... И все в одном месте?

— Найдем, будем знать.

— Ритка, а помнишь ту громадину, о которую я треснулась, ну, Стас еще сказал, что это наверняка Жорино произведение. Там слона можно спрятать.

— Эй, девушки, вы о чем? — заинтересовался герр майор. Я попыталась объяснить:

— Понимаешь, Никита, все эти тайники, с позволения сказать, они какие-то... естественные, то есть специально никто ничего не делал, использовали готовое. А Стас говорил, что Жора был мастер золотые руки. Да мы и сами заметили, вся сантехника, как часы, работает.

— Ты предлагаешь поискать в сливном бачке? Так туда уже заглянули, не волнуйся.

— Фи! Я, точнее, не я, а Лелька, совсем о другом. В угольном подвале между бункером и водогрейным котлом торчит некая штуковина, про которую Стас сказал, что это автоматический дозатор, ну, чтобы уголь в котел подавать. То есть, Жора в этом подвале руки приложил. А там слона не слона, но корову точно можно спрятать: железки все громадные и непонятно, как соединяются.

Никите идея понравилась, и одного из «искателей» он отправил в угольный подвал. Часа через полтора, когда мы с Лелькой успели слегка соскучиться, в кухонном люке показалась голова:

— Зовите Ильина!

Да здравствует женская интуиция! Одна из стенок угольного бункера оказалась двойной. Она хитрым способом сдвигалась в сторону, под ней была вторая стенка, на первый взгляд вроде бы сваренная из двух кусков. На самом деле нижняя полоса представляла собой переднюю стенку плоского выдвижного ящика, пачки долларов заполняли его плотно, почти до верхнего края.

— Сколько здесь?

— На глаз миллиона полтора.

— Рисковый мужик был этот Жора! Пожара не боялся?

— А он не рисковый, он предусмотрительный, видите? — луч фонаря остановился на небольшой, чуть больше спичечного коробка штуковинке. — Автоматическая система пожаротушения. Дешево и сердито.

Долларов оказалось в общей сложности немногим меньше полутора миллионов. Нас с Лелькой пустили поприсутствовать при ликвидации и каждой подарили на память ламинированную купюру с автографом начальника городского УВД.

История закончилась, и образовалась какая-то пустота. Я еще попробовала поиграть в важную персону — а вдруг, мол, наши «пленники», которых отпустили под подписку о невыезде, начнут мстить и вообще, — но Стас с Никитой надо мной только посмеялись: какая месть, ведь когда погиб Жора, эта публика на три недели затихла, хотя могли бы двадцать раз дом обыскать. Короче говоря, детский сад.

С Лелькой мы договорились, что я поживу еще недельку-полторы, пока она за Дениской не поедет. И тут, за рюмкой чая, прозвучал наконец Тот Самый Вопрос:

— Рит, а почему никто не вспомнил про завещание? Ну, пусть Жора, пусть фальшивые доллары, а детский сад за ними охотился, но что за тетка мне дом оставила? Так не бывает.

Я согласилась и подумала, что «не бывает» — это еще мягко сказано. Собственно, некоторые сомнения грызли меня с самого начала. Но тогда еще можно было подозревать, что загадочное завещание связано с непонятными шевелениями, происходящими вокруг самого дома. Когда же Лелька безрезультатно — если не считать результатом полное отрицание — свозила фотографии к маме, тут уж подозрения превратились в почти что уверенность. Смущала лишь та свадебная лелькина фотография, что обнаружилась среди посторонних снимков. Но, в конце концов, фото могло оказаться под диваном по чистой случайности.

Теперь же стало ясно, что «детский сад» никакого отношения к завещанию не имеет. И откуда же оно, в самом-то деле, взялось? Кто такая Анна Григорьевна и с какой стати ей вздумалось оставлять свой дом неизвестно кому? Да и вообще — был ли мальчик, то есть старушка? Впрочем, это меня занесло. Старушка-то как раз была: паспортный стол — штука серьезная. Но и завещание тоже не шуточка. Не могло же оно самозародиться?

По правде говоря, мне сильно не хотелось, чтобы во все это лезла Лелька. У нее Дениска растет, а мне не давала покоя судьба Жоры — может, он сам под машину попал, может, «детский сад» постарался, а может и еще кто…

15.

Стоимость жизни никак не влияет на ее популярность

Томас Роберт Мальтус

— Какое тебе кладбище! — тетка в бигуди смотрела на меня, «как Ленин на буржуазию». — Кремировали ее, сама что ли не знаешь? Уж при таких деньгах могли бы и по-божески старушку схоронить.

— При каких деньгах? — я ничегошеньки не понимала.

— Ах, она не в курсе, при каких деньгах! Раньше надо было суетиться, пока Анна Григорьевна ногами ходила. А то жива была — никому не надобна, а помирать стала, слетелось воронье, дом им потребовался, тьфу! Проваливай, пока собаку не натравила!

На волне зычного голоса любезной соседушки я почти вылетела из подъезда и присела на ближайшую лавочку, дабы собраться с мыслями — на предмет чего бы еще такого предпринять.

Воистину, неделя прошла деятельно. Но удивительно безрезультатно.

Тетку, а, может, и не тетку, звали Анной Григорьевной Шиловой, Стас по моей просьбе выяснил, где она жила, и какая нотариальная контора оформляла завещание. Можно было узнать у Лельки, но она совсем зашилась с работой, не хотелось грузить на нее лишнего. А Стас был на удивление нелюбопытен: обратились — ответил, попросили — сделал, и никаких тебе зачем да почему.

Начальству я доложила, что хочу собрать материал о стариках, ну, там, внуки, соседи, больницы, дома престарелых, квартирные махинации, если повезет... Чтобы за душу брало. Начальство одобрило, попросив, однако, быть поосторожнее: ты, Риточка, девочка взрослая и понимаешь, что с квартирами всякое может быть, так что, пожалуйста, поаккуратнее, хорошо?

И вот соседка Анны Григорьевны едва не спустила меня с лестницы. Ничего не понимаю. Что я такого сказала? Спросила, на каком кладбище тетушку похоронили.

И что теперь делать, попытать счастья у вторых соседей?

Квартир на площадке располагалось три. Дверь Лелькиной «тетушки» опечатана, так что, если на меня вновь набросятся с непонятными обвинениями, я — в самом худшем случае — окажусь в том же тупике, что и с самого начала.

Хотя нет, пожалуй, не совсем. Почему эта мегера вопила про какие-то деньги? Просто от дурного характера? Ладно, хуже точно не будет.

Ф-ф-фу! Я собралась с духом и позвонила в квартиру справа.

Дверь приоткрылась, явив фрагмент персоны явно мужского пола:

— Что вам угодно? — ну, слава Богу, с мужиками все-таки проще разговаривать.

— Извините, что беспокою, мне только нужно кое-что узнать, а ваша соседка...

— Надька, что ли? — мужчина махнул рукой, дескать, с больных не спрашивают. — Так что вы хотели узнать?

— Понимаете, я племянница Анны Григорьевны...

— Погодите, это вам не со мной надо разговаривать, — он отвернулся от двери. — Мам! Тут к тебе девушка пришла, племянница Анны Григорьевны, ее Надька чуть с лестницы не спустила.

На пороге появилась старушка… нет, не старушка, просто пожилая женщина, но удивительно — в таком возрасте и такая осанка. Поистине королевская. Женщина окинула меня взглядом — или даже взором? — вроде бы доброжелательным, но я сразу почувствовала себя школьницей, которую вызвали к завучу.

— Племянница? — она скептически поджала губы. — Ну, заходи, племянница. А на Надьку не обижайся, она третьего мужа выгнала, теперь на всех бросается. Видно, решила, что вы на Анютину квартиру претендуете. Квартира-то райисполкомовская, записана не на Анюту, а на мужа ее покойного, инвалид войны был. Вот Надька и рассчитывает, что ее сыночку достанется, а то, пока он с матерью живет, у нее ни один муж не удерживается. Да вы раздевайтесь и проходите, что ж на пороге разговаривать. Меня зовут Полина Владимировна.

Меня усадили на маленькой уютной кухне под солнечно-желтыми занавесочками, угостили великолепным чаем… и тут мне стало ясно, что врать под таким взглядом я просто не смогу.

А, была не была!

— Вообще-то племянница не я, а моя подруга, но она сейчас работает с утра до ночи, а я посвободнее, вот и пытаюсь что-то выяснить.

— Слушаю вас, — она ободряюще улыбнулась. — Только мне казалось, что у Анюты был племянник, а не племянница.

— Дело в том, что Лелька, Элеонора, ну, которая на самом деле племянница, Анну Григорьевну в жизни ни разу не видела. А тут присылают это завещание, и она, понимаете...

— Понимаю, она удивилась.

— Не то слово! Спросила у матери, что за тетушка, та только рукой махнула, вроде была у Лелькиного отца какая-то странная сестрица, от нее, мол, всего можно ожидать.

— И что же она хочет узнать?

— Да ничего особенного. Просто... Ну, понимаете, пусть даже никогда не встречались, но дом-то она Лельке оставила, так хоть узнать, где схоронили, а то как-то не по-людски получается, правда?

— Ну хорошо. Ее не похоронили, а кремировали. Что касается урны, это вам лучше в больнице поинтересоваться, я просто не в курсе.

— А почему вы сказали, что у Анны Григорьевны был племянник, а не племянница?

— Я, должно быть, ошиблась. Просто создавалось такое впечатление. Может, она когда-то обмолвилась… — Полина Владимировна вновь окинула меня взором, как бы оценивая, стоит мне что-то рассказывать, или нет, и после небольшой паузы продолжила. — Хотя она скрытная была, словечка про свои дела не скажет. Так что это лишь мои предположения. С год назад, прошлым летом, заходили к ней двое. Один серьезный такой мужчина, на Коленьку моего похож, что дверь вам открыл, — по описанию «серьезный мужчина» походил на Жору. — А второй пониже, хлипкий такой. Я, признаться, подумала, что адвокат.

— Почему адвокат?

— Мне Анюта перед этим звонила, спрашивала, надо ли свидетелям завещание подписывать. Я, видно, потому и подумала, что вот и племянник явился за наследством. С адвокатом. А на самом-то деле она, может, и сама адвоката пригласила, раз завещание хотела оформить. Тогда может, второй-то нотариус был? Вот только вид у него какой-то... непохожий на юриста, скорее уж, мастеровой... Да… И деньги у нее тогда появились...

— В каком смысле?

— Ну… вкусности всякие покупать начала, недешевые, меня все на чай зазывала… телевизор новый, к зиме шубу справила, сапоги. Откуда? При ее-то пенсии... Вот я и подумала, что, наверное, родственник какой нашелся небедный. Если же сама адвоката вызывала, с чего бы деньгам появиться.

— Полина Владимировна, а в какой больнице она... — черт, как бы помягче выразиться, не спросишь ведь «где умерла».

— В первой городской, в кардиологии, знаете, где это?

— Да, спасибо вам большое.

Мне показалось, что Полина Владимировна смотрит мне вслед не то с подозрением, не то с неодобрением.

16.

Тот, кто обещает сдвинуть горы, — никогда не пробовал двигать горы.

Магомет

Как известно, всякий гражданин старше двадцати пяти обрастает немалым количеством приятелей и знакомых разной степени дальности. Так что, если есть четко поставленная задача, берешь записную книжку, перелистываешь и — хоп, находишь все, что нужно. К примеру, один мой давний, еще университетских времен приятель года полтора назад работал в городском архиве. И пусть времена стоят непредсказуемые, для архивистов, похоже, полтора года — вообще не срок. Сашка не только оказался на месте, но даже узнал меня по голосу. Когда я довольно невнятно попыталась объяснить, зачем это мне понадобились предки, прошлое «и вообще все, что можно нарыть» про такую-то такого-то года рождения, он только хмыкнул в трубку:

— Врешь ведь! Не надрывайся. Что смогу, сделаю, хотя и не по моей это части. Насколько срочно?

— А насколько можно?

— Понятно, вопрос снимаю, жди звонка.

Я по своей наивности всегда представляла историков и тем более архивистов существами с черепашьей скоростью жизни: прошлое есть прошлое, его не поменяешь, так куда торопиться? Но то ли мои представления были крайне далеки от истины, то ли Сашка был нетипичным историком — перезвонил он на удивление скоро:

— Ну, считай, тебе повезло: семья вся, во-первых, местная, во-вторых, небольшая, так что записывай. Братья-сестры, жены-мужья, родители, фамилии, имена, адреса, прошлые и настоящие, даты рождений, свадеб и смертей, вот с бабушками-дедушками посложнее будет, кое-что есть, но мало.

Я записала продиктованное, сказала, что бабушки не требуются, рассыпалась в благодарностях и, пообещав не пропадать, распрощалась. Потом минут пять сидела, выравнивая дыхание. Во-первых, у каждой — у каждой! — фамилии стояла дата смерти. Семья была действительно небольшая, и в живых никого уже не осталось. А главное... Девичья фамилия матери Анны Григорьевны была Сивкова!!!

А вот никаких Верховских — и даже Савельевых, если предположить, что это все-таки «мамина» родственница — в списке не было. Значит...

Кем Анне Григорьевне приходился Жора, сказать трудно. Какой-нибудь двоюродный-троюродный племянник. Других Сивковых в списке не было, так что ниточка уходила к предкам. Но это, собственно, неважно, важно другое. Жора приехал сюда не на пустое место, приехал к своей... ну, скажем, тетушке. Про дом он, вероятно, знал. То ли он хотел его выкупить, то ли договориться о пожизненном содержании, а может быть, тетушка его, Жору, а не дом, просто любила — сейчас уже не узнаешь. Прошлым летом к ней приходил наверняка Жора. Летом? Надо бы спросить у Никиты, когда прихлопнули ту фальшивомонетную лавочку. Хотя и это не особенно принципиально. Жора мог приезжать заранее, дабы подготовить берлогу для залегания.

Или, если помягче выразиться, стремился в тихую гавань. Можно голову прозакладывать, что завещание было оформлено на него. А потом, совершенно загадочным образом, наследник поменялся.

И что мне теперь с этой информацией делать? Наверное, не вредно было бы пообщаться с этой самой адвокатской — или нотариальной? — конторой. Правда, они даже Лельке ничего не сказали...

Ха! Лельке не сказали, а глупенькой и восторженной журналистке, глядишь, чего-нибудь и расскажут. Особенно, если не акцентировать внимание на данном конкретном завещании...

Вотще. Я ахала, хлопала глазками и вообще изображала такую приторную наивность, что самой было противно. Неужели и мы, наконец-то, начинаем становиться цивилизованной страной? Что, действительно можно перепоручить все свои юридические заботы и не ломать над ними голову? А если я хочу составить завещание, но не хочу, чтобы наследники знали о его содержании до моей смерти? Из ответов «специалистов» получился бы недурной рекламный буклет: разумеется, все это возможно, и не только это, а еще многое другое, короче, деньги давай, все за тебя сделают, причем, естественно, быстрее и надежнее, чем кто бы то ни было...

Я сама всегда говорю, что любое дело нужно поручать профессионалам, но ведь интересовали меня отнюдь не теоретические возможности личного адвоката. Когда же я чуть-чуть сдвинула масочку восторженной идиотки, вежливо заметив, что идеалы — это великолепно, однако на практике зачастую получается совсем не так, они были просто шокированы: да вы что, это же нарушение профессиональной этики! Мы, конечно, не можем ручаться за всеобщую порядочность (и на том спасибо!), но с нами о таких ужасах даже заикаться неприлично. Святые люди, чистое золото, вот только пробу поставить негде. Уж будто у нас никто и никогда не нарушает норм «профессиональной этики»: политики говорят исключительно правду, а продавцы все поголовно любезны и про обсчет и обвес слыхом не слыхивали. Безнадежно. А уж узнать, кто оформлял интересующее меня завещание — легче библиотеку Иоанна Грозного разыскать, честное слово!..

Оставалась медицина.

Дмитрий Алексеевич Демидов, заведующий кардиологическим отделением, при всей своей занятости наконец-то согласился уделить мне пятнадцать минут. Ему я двинула ту же легенду, что и собственному начальству, слегка нажав на квартирные махинации, мол, соседи Анны Григорьевны «не то чтобы сомневаются в завещании, но вы же понимаете, когда речь идет о достаточно серьезном наследстве, возможно всякое...» В моих горящих глазах — я старалась — сияла надежда: с этим завещанием что-то нечисто. И пусть он считает меня падкой на сенсации идиоткой — дуракам больше рассказывают, вы не замечали? Заведующий, однако, возмутился:

— Послушайте, вам не надоело могилы раскапывать? Все там в порядке, я сам это завещание удостоверял. Вы, надеюсь, в курсе, что завещания заверяются не только у нотариуса?

— Да-да, конечно, — кивнула я. Интересно... Ну зачем Анне Григорьевне Сивковой оставлять все имущество совершенно посторонней для нее Элеоноре Верховской, сиречь Лельке?

Может, было еще одно завещание? Надо было все-таки у Лельки оригинал попросить посмотреть, балда стоеросовая, а не журналистка. Хотя все равно пришлось бы к этому заведующему идти, а если бы я знала, что он... вряд ли у меня получилась бы нужная наивность.

— Анна Григорьевна, смею вас заверить, была в этот момент в абсолютно здравом уме, без малейших признаков старческого маразма, склероза или что там вы еще подозреваете. У нас все-таки кардиология, а не психиатрия.

— А почему вы завещание заверяли, разве в больницу сложно вызвать нотариуса?

— А вы знаете, сколько это стоит? — он, кажется, решил, что я его в чем-то подозреваю, и порядком рассвирепел. Ну, ничего, бог меня простит. — Мальчик, который завещание оформлял, очень резонно заметил, что не стоит старушку вводить в лишние расходы. Тем более, что в тот момент она вовсе не стояла на пороге могилы.

— Так она умерла неожиданно?

— Ну, знаете ли! Любая смерть неожиданна. Сердце у нее было такое, что могла и лет пять еще прожить, а могла и пять лет назад умереть.

— А почему вы говорите «мальчик»?

— Да молоденький такой адвокатик. А может, не молоденький, просто маленькая собачка до старости щенок. Раз уж вас так этот случай заинтересовал, почему бы вам с ним не поговорить?

— Я, к сожалению, не знаю, где его найти.

— Минуточку, где-то у меня была его визитка... Вот, пожалуйста... — он так обрадовался, что сдвинутая на криминале журналистка наконец оставит его в покое, что мне его даже жалко стало.

Я переписала данные и откланялась. Валерий Петрович Кулик, юрисконсульт. Вот дьявол, где же я эту фамилию видела? И кто приходил к Анне Григорьевне вместе с ее племянником? Кого соседка Полина Владимировна приняла не то за адвоката, не то за нотариуса? Тоже ведь «маленькая собачка»…

17.

Люди вовсе не боятся летать. Они боятся падать!

Г.Е.Котельников

За какие-то несчастные два дня я накопала столько всего, что теперь было непонятно, что же с этой добычей делать. Хочешь не хочешь, придется звонить господину Ильину, хоть посоветоваться. Он, естественно, настучит мне по башке за чрезмерную самостоятельность, а куда деваться? Вот только приду, съем чего-нибудь и сразу позвоню.

Ага! Вожделенный господин Ильин сидел у Лельки на кухне с чашкой свежезаваренного чая. Пришел, видите ли, от лица собственного и Стаса пригласить «прекрасных дам» на вечер джаза.

Видно, с голоду (а вы попробуйте со вчерашнего дня, не евши, бегать!) во мне разыгралась стервозность. Минут десять я поверх чашки пускала в майора ядовитые шпильки (которые он, увы, вполне достойно парировал), пока Лельке наконец не надоело:

— Риточка, скажи пожалуйста, как должна вести себя благовоспитанная девушка, если ее пытаются соблазнить?

— Элеонора Сергеевна, это даже не вопрос! — Никите свет Игоревичу, вероятно, тоже поднадоело мое хамство. — Если не всерьез, то никак. А если всерьез… тоже никак, вести будут ее, никуда не денешься.

Мы дружно зааплодировали. Это и впрямь было хорошо сказано…

И тут я вспомнила!

Несколько лет назад это было... отмечали, кажется, Восьмое марта... Кто-то из гостей тоже произнес что-то эдакое «в честь прекрасных дам», «прекрасные дамы» так же дружно зааплодировали... Картинка до мелочей напоминала сегодняшнюю, только гостей было побольше, и командовал весельем совсем другой человек. Лелькин тогда еще супруг. Валера его звали. Валерий Петрович Кулик. Он же дядя Валя, как я понимаю...

Вот почему фамилия на визитке показалась мне такой знакомой…

Стены поплыли, преображая обычную кухню в творение Антонио Гауди. Красиво…

— Эй, Ритка, ты чего, привидение увидела?

У меня действительно все плыло перед глазами, а голоса доносились откуда-то издалека. Лелька намочила полотенце, приложила мне ко лбу и поднесла к носу флакончик с полынным маслом. Крымом пахнет! Отлегло... Шарики в голове закрутились со скоростью взбесившейся кофемолки, производя миллион мыслей в секунду. Да вот беда — среди них не наблюдалось ни одной конструктивной. Ну, почти ни одной…

— Никита, мне нужно с вами поговорить.

— Эй, Рита, что это с тобой? Мы вроде бы на «ты»?

— А?.. Да-да, извини.

Вежливая Лелька посмотрела на меня, на Никиту, опять на меня, поднялась с места и сказала:

— Ну, слава богу, а то я все думаю, как бы это повежливее вас покинуть, мне до завтра нужно перевод закончить. Так что, секретничайте, только, чур, потом чтоб рассказали! Никита, ты ее покормишь? По-моему, это смахивает на голодный обморок, — Лелька «сделала ручкой» и вышла.

Никита скормил мне банан, налил свежего чая, сделал яичницу, заставил съесть и ее, попытался впихнуть в меня шоколадку, заварил кофе и вообще суетился, как влюбленный муж вокруг беременной жены. Только, боюсь, я не оценила этого должным образом.

Я рассказала ему все: и про архив, и про соседей, и про адвокатов, и про больницу. Даже про воспитательные эксперименты — прости, Лелька, очень нужно было! — Лелькиной мамы и Лелькины по этому поводу соображения. И, конечно, про «дядю Валю», сиречь Валерия Петровича Кулика, кто он такой и откуда я его знаю, и почему раньше не вспомнила. Никита слушал, не перебивая, потом долго молчал и наконец высказался:

— Даже не знаю. То ли тебе медаль дать, то ли отшлепать, как сидорову козу. Ну, за каким чертом тебя к адвокатам понесло? Ладно, авось обойдется, — он махнул рукой. — Значит, он у нас юрист? Ты сама-то хоть понимаешь, что ты сделала?

— Ладно, Никита, мне тоже не пять лет. Ты, главное, Лельке до времени ничего не говори.

— А после времени?

Сия идея показалась мне столь же свежей, сколь и привлекательной. Хотя и не особенно осуществимой.

— Н-да? Ты думаешь, может получиться?

— Не имею представления. Зависит от того, как поведет себя...

— Помнится, раньше он был человеком не без мозгов. Если не растерял, так должен сообразить, что Лелька — его единственный мотив. И, скорее всего, никаких доказательств.

18.

Полярный медведь — это прямоугольный медведь после преобразования координат.

Анатолий Фоменко

Никита звонил каждый день и довольно саркастически интересовался моим самочувствием, язва двенадцатиперстная! А я сидела и пережевывала ситуацию, дура чувствительная!

Ну не то, чтобы совсем сидела, работа, пятое, десятое... Времени на пережевывание особо не оставалось. Но мысли были заняты одним: ну, Кулик, ну, птичка болотная!

Да, да, да! Вот так, сразу обвиняю человека черт знает в чем. А что делать? Я крутила обстоятельства так и сяк, но ни одна благопристойная версия всех частей головоломки не вмещала. Все сводилось к единственному варианту: как минимум — и наверняка — махинации с завещанием и — очень вероятно — убийство. А все почему? Потому что любящий и заботливый муж, хоть и бывший… С-скотина!

Строго говоря, во мне бурлили не столько мысли, сколько эмоции. Какие уж тут мысли — фактов-то ноль, бывший лелькин супруг так и остался для меня эпизодическим персонажем, вон, даже фамилию не узнала и имя не вспомнила. Да что там! Я и встречалась-то с ним считанные разы, не мудрено и забыть. Говорил, помню, красно, не зря его лелькина мама до сих пор привечает, в самом деле, кого угодно мог уболтать, обаятельный, заррраза!..

Недели через полторы, когда Лелька уехала за Дениской, а я, почти окончательно свихнувшись, перебралась к себе, герр майор напросился в гости.

Мы долго и вдумчиво пили чай, перебрасываясь ленивыми, ничего не значащими фразами, потом он достал знакомую серебряную фляжку, расплескал по рюмкам коньяк...

— Убийство по неосторожности. Наезд доказывается, а все остальное... — Никита беспомощно покрутил пальцами.

— Рассказывай по порядку, а?

— Знать бы еще, где тот порядок. И, главное, не хочется. Давно так тошно не было.

— Это понятно. Вор должен сидеть в тюрьме, убийца — тем более. А если никак, очень обидно. Тогда, может, я свои соображения изложу, а где моих не хватит, ты поможешь?

— Валяйте, мисс Марпл.

Вряд ли ему и впрямь хотелось меня слушать. Скорее — просто посидеть бездумно. А я… что я? бухтит чего-то, и ладно. Звуковой фон. И пожалуйста.

— Значит, как я понимаю, никакая эта Анна Григорьевна не родственница, точнее, родственница, да не Лелькина, а господина Сивкова. И приехал он сюда, видимо, рассчитывая на этот дом. Ну денег тетушке, естественно, подбрасывал. Где и как он налетел на Кулика — одному дьяволу известно. Так фишка легла. Жора уже ничего не расскажет, а бывший лелькин супруг фирменный врун...

— А чего бы ему врать? Валерий Петрович честно сообщил, что господин Сивков обратился в адвокатскую контору, где он, Валерий Петрович, имеет честь подрабатывать.

— Кстати, очень может быть. Родственников больше никаких, а племянничек, хоть и долго в нетях бегал, все ж вернулся и помогать стал. Ну так надобно ему что-то хорошее сделать, так? Например, дом завещать, пусть радуется. Вот Анна Григорьевна и попросила нотариуса привести. Контора-то искомая неподалеку от теткиной квартиры. Ох, вот они — случайности-то! Послушал тут лелькин бывший очередного клиента, и взбрела ему в голову гениальная мысль: Жора в городе чужой, а тетка скоро помрет, что, если разыграть все в свою пользу и поразить свою ненаглядную Лельку неслыханной щедростью, вдруг сработает? Валерик-то, судя по всему, так ее и не забыл. А мужики, у которых сдвиг на почве больного самолюбия, почему-то стремятся поражать наше воображение, ну, чисто купеческими жестами.

— Привет семье! А если, к примеру, я за тобой год ходить буду, значит, у меня тоже сдвиг?

— Ты — не будешь.

— Как это? А если любовь?

— Любовь-морковь, блин! Если тебя хотя бы месяц в упор видеть не хотят, значит, или просто не сложилось, либо где-то ошибся. Так что, развернись и забудь. А если уж так припекло, зайди с другой стороны, любой нормальный мужик это понимает. А когда кто-то упорно долбит в одну точку — значит, самомнение набекрень.

— Интересная мысль. Ну и как бы он потом это Лельке преподнес?

— Это несложно. Рассказать про очень одинокую дальнюю родственницу или даже просто знакомую, вот, мол, хотела мне дом завещать, а я про тебя вспомнил, уговорил. Что-нибудь в этом роде. А потом можно поплакаться на квартирные проблемы, дескать, не пустишь ли чуток пожить, Лелька человек справедливый, а Валерик и впрямь обаятельный, вполне могло сработать. А там уже по ситуации. Простенько и действенно. Тут главное, чтобы все умерли. Опасности никакой, сиди себе тихонечко и дожидайся развития ситуации. И еще, я думаю, дело не в одной Лельке. Он деньги почуял. От Жоры большими деньгами пахло. Про фальшивки наверняка не знал, вряд ли Жора ими размахивал, правда?

— Жора был толковый мужик, что ему — три-четыре года тихо посидеть? Сколько-то он, конечно, наменял, а дальше...

— Значит, завещание на Жору они оформили. Или, может, договор пожизненного содержания. Не зря ведь Жора обустраивал дом, как свой. Жильцам обычно по фигу, какая там сантехника. Уж не знаю, как там они согласились, официально или полюбовно, но завещание было готово, а Анна Григорьевна запомнила Кулика как Жориного адвоката. Как только она оказалась при смерти, птичка тут же прилетела. Не знаю, чего он ей напел, юридического или романтического, может, бумагу какую нарисовал Жориной рукой, мог рассказать, что Лелька, дескать, жорина подруга, лучше дом на нее записать и вообще. Тоже мне задачка для третьего класса — заморочить голову семидесятилетней бабуле. Сделали новое завещание, в больнице он человек чужой, никто его не знает...

— Так Жора погиб до смерти Шиловой.

— Ну это само собой. Иначе как бы Валерий свет Петрович уговорил ее завещание изменить. Все примитивно: сперва Жору ликвидировать, все одно никто разбираться не будет, потом бабулю обработать. Машину нашли, которая Жору сбила?

— Теперь-то конечно. А как же! Он же не угонщик, на своей катался. Перекрасил потом и продал.

— Ну и?

— Ну разыскали, взяли соскоб краски, все в порядке. Даже микроволокна от джинсов обнаружили. Выяснили, что в угоне не была, что никому не одалживал, дальше дело техники.

— И он согласился?

— А куда ему деваться, он же не дурак. Совсем, кстати, не дурак. Одно слово — юрист. Знает, что ситуация не особенно страшная, если повезет, вообще как несчастный случай проскочит. Ехал, говорит, темно, мужик по тротуару идет и вдруг шаг на мостовую делает. Может, улицу перейти хотел, может, задумался. Ну, и зацепил, и ведь несильно зацепил, ей-богу, а он упал и об столб. Затормозил, вылез, пульс тронул, а прохожий уже никакой... Испугался, дескать, наш Кулик сильно. Посмотрел, на дороге никого, и уехал.

— Как по писаному!

— Да ладно, это как раз бывает, действительно, испугался человек, потом переживал, а назад не провернешь.

— Ага, пожалел волк кобылу...

— Неужели, спрашиваю, вы его не узнали? Своего-то клиента? Да вы что, говорит, я крови боюсь. Он головой, наверное, о столб ударился, лицо в крови — жуть! Не помню, как до дому доехал, потом с сердцем плохо было, пришлось скорую вызывать.

— Вот как?

— Вызывал, голубчик, зафиксировано. Острая сердечная недостаточность плюс тахикардия.

— Первое в жизни убийство, перенервничал, бедняжка!

— Может, перенервничал, может, полфлакона нитроглицерина съел, как раз такие симптомы и получатся. Только я ведь не одно ДТП в жизни видел и на столб этот посмотреть не поленился...

— То есть, не сам ли Валерик Жору по голове шарахнул?

— Вот-вот. Уж больно удачно Жора упал, ну, прямо, как по заказу. Но ведь не докажешь, что не сам.

— А завещание?

— А что завещание? От первого он и не отказывается, да, составлял, было такое, ну и что? А про второе знать не знает и ведать не ведает. Ах, бывшая жена? Ну, знаете, я не отвечаю за круг знакомств своей бывшей жены. Я с ней четыре года не виделся, и почти ничего про нее не знаю. Вот только когда с сыном прихожу повидаться к бывшей теще, она иногда что-то рассказывает. Да мне и ни к чему. Расстались и расстались. Причем, все это так спокойненько, с расстановочкой, я, мол, и сам в недоумении, надо же, какие в жизни совпадения бывают, рассказал бы кто — не поверил бы. Я ему попытался тот скандал напомнить — ну когда он тебя за Лельку принял — а он мне: выпил с друзьями в баре неподалеку, бес попутал, соскучился по бывшей. И что?

— Так если не он оформлял завещание, откуда же он знает, где сейчас Лелька живет?

— Да ладно! Сказал кто-то из общих знакомых. Кто именно — не помнит, конечно. Безнадежно.

— Но он же в больнице был!

— Тут он уперся: я не я и хата не моя. Нет, не был, не участвовал. И что с ним сделаешь? Его показания против завотделением. Господин Демидов, конечно, лицо официальное, но юридически они абсолютно равны. Можно на двести процентов быть уверенным, что Кулик врет, был он в больнице и завещание составлял, но этого ведь не докажешь, на завещании-то имени адвоката, его составлявшего, нет. Из персонала Кулика никто не помнит. Хотя и моя вина тут есть.

— В смысле?

— Да казалось, что... — Никита задумался. — Следователь... мне бы ему подсказать, но дело-то не мое, мое уже закончено. В общем, следователь не привлек к опознанию Демидова, тот ведь занятой очень человек, ограничился соседкой. Так Валерий Петрович и не отрицал, что осенью приходил с Жорой к Анне Григорьевне. Другое дело завотделением больницы, где Кулику, ну совсем нечего было делать... На этом опознании его можно было сломать. А так... В самом деле, мало ли похожих людей, и мало ли кто может воспользоваться чужой визиткой, да и визитку Демидов тебе отдал. Ты пойми, меня совершенно не беспокоит этот самый дом. В конце концов, Жора погиб, у Анны Григорьевны других родственников нет. Ушел бы государству, а так хорошему человеку польза будет. Квартиру-то Лельке государство вряд ли выделит. Так что, тут как раз по справедливости. А вот то, что этот птиц болотный сухим из воды вылез...

Ильин что-то совсем погрустнел. С чего бы?

— Ну, не таким уж и сухим, не преувеличивай. За наезд ему что-то припаяют, как пить дать, ну, пусть хотя бы условно. Адвокатскую практику он, скорее всего, потеряет. Я тоже кое-кому кое-где кое-чего замолвлю. Адвокатура ведь — очень скользкое место. Лельки ему не видать, как своих ушей, это я тебе гарантирую. А это для него самое главное. Что же до всего остального... Слушай, Никита, а может, оно так и к лучшему? А Кулик... Да черт с ней, со справедливостью, пусть эта тварь пока ползает, ему все одно потом воздастся. Если он к Лельке все-таки попытается подползти... ну это уж моя забота. Хотя Лелька любую фальшь за версту чует, и сама его не подпустит. А заговорить он уже не может. Так пусть хотя бы Лелька ничего вот этого не узнает, а?

* * *

Присудили Кулику какую-то ерунду. Ни к следователю, ни на суд ни Лельку, ни меня не вызывали, поскольку ни о чем, кроме неосторожного наезда, там не упоминалось. Не пойман — не вор, тем более, не убийца. Кулик держался твердо: да, сбил, виноват, но... В общем, все мы люди, испугался, уехал, а потом уже стыдно было. Ну, и страшно, конечно. Поскольку смерть наступила практически мгновенно и об «оставлении без помощи, повлекшем тяжелые последствия», речи не было, суд проявил снисхождение.

Лельке мы ничего не рассказывать не стали. Она ведь наверняка бы тогда от этого дома отказалась. А смысл? Отдать государству? Очень щедро, главное — на фига государству этот домик? И местная молодежь осталась бы без спортзала. Иногда полезнее промолчать.

Но по прошествии полугода во мне начали копошиться некоторые сомнения. Лелька — девушка вполне здравомыслящая, решения принимает не с бухты-барахты. И Дениска опять же. Нужно ли ему влияние такого вот «папочки»? А без достаточно веских оснований Лелька ограничивать общение отца с сыном не станет. И вряд ли сочтет «вескими основаниями» случайное ДТП. Поразмыслив, я решила, что надо все-таки рассказать.

Ну и кроме того, просто язык чесался. Впервые в жизни вляпалась в настоящую таинственную историю — и молчи, да? Промучилась с неделю и решила все это записать, а там посмотрим. Никита свет Игоревич, продолжающий проявлять к моей скромной персоне нездоровый — или наоборот, здоровый? — интерес, ознакомился с результатами моих трудов, хмыкнул, сообщил, что с точки зрения юриспруденции все это полная фигня, а впрочем, сойдет. Как писал один наш, теперь, наверное, уже классик, «попробовать-то можно?»

Часть вторая

Никогда в жизни

Пролог

Нормальные герои всегда идут в обход

В.И.Ленин

А, ч-черт! Хотя в такую темень ни чертей, ни леших не разглядишь, пока нос к носу не столкнешься. Да и столкнешься, немного увидишь, разве что у них, у нечисти, глаза светятся.

Куда же эта чертова тропинка подевалась?

Говорят, джентльмен отличается от неджентльмена тем, что, споткнувшись в темной комнате о кошку, называет ее кошкой, а не другим словом. Интересно, на леди это правило распространяется?

Так, вода справа, холодком тянет, по идее, там же должна быть и тропа, но как к ней пробиться? По-моему, днем таких зарослей не было. А еще, по-моему, это топографический кретинизм: сбиться с тропы, которая вся-то от силы полкилометра. И это называется прогулка перед сном!

Можно, конечно, включить фонарик. Но, во-первых, с фонариком это уже будет не прогулка, а целенаправленный поход, во-вторых, страшно. Когда пробираешься по лесу в темноте, чувствуешь себя вроде как частью окружающей действительности. Что-то такое в духе Маугли — мы с тобой одной крови. А стоит хоть на мгновение включить свет, сразу получается, что ты один посреди темноты, и вся эта темнота на тебя сейчас бросится — ату ее, ату!

Но, пожалуй, если я не собираюсь в этих зарослях ночевать, фонарик включить все-таки придется. Тут уже не только камни и кусты, тут еще кучи какие-то. И еще почему-то аптекой воняет. Куда же меня занесло?..

…Это была не куча, это был человек. И, судя по тому, как блестели в свете фонаря его глаза, это БЫЛ человек. Больше всего на свете мне хотелось заорать благим матом и ринуться... куда, идиотка? Издав писк новорожденного цыпленка и, чуть шагнув назад, я оперлась на какой-то ствол. Еще бежать куда-то собралась! Ты же грохнешься на первом же шаге. Глаза и зубы блестели почти у самых моих ног. Рука... Трясясь не хуже отбойного молотка и, кажется, лязгая зубами, я присела, дотронулась до нее — пульса не было. Конечно, вернее было бы проверить сонную артерию, но для этого надо вовсе не иметь нервов...

Совершенно рефлекторно я глянула на часы — 23.32, даже время какое-то дурацкое. Нет, мне никогда не бывать ни суперагентом, ни великим сыщиком. Какой-нибудь Арчи Гудвин уже определил бы, чем это тут пахнет. А воняет, кстати, гадостно, как в анатомическом театре. Дура, человек с обрыва свалился, максимум, чем от него может нести, это перегар. Хотя для этого надо, наверное, дышать? Кстати, о дыхании. Пульс может и не прощупываться... Тот же Гудвин, помнится, определял вдох-выдох при помощи какой-нибудь пушинки, только где же я ее возьму и много ли в таких условиях увижу? А зеркала я отродясь с собой не таскала.

Нет, хватит всякую чушь бормотать, дорогая моя, если ты не собираешься торчать здесь всю ночь, неплохо бы заставить себя еще чуть-чуть пошевелиться. Пульс проверила, не умерла? Вот и нечего тут великосветские обмороки изображать, все равно никто не увидит и не оценит, ясно?

Когда я хваталась за мертвое запястье, должно быть, чуть-чуть сдвинула рукав, на земле что-то блеснуло. Ключи от машины? Хотя с моими автомобильными познаниями... это вполне могут быть ключи от какого-нибудь сейфа, конторы или даже квартиры. Нет, наверное, все-таки от машины. Вместо брелка монетка, по-моему, арабская, вся кривая. Это что же получается? Человек собрался на автостоянку и промахнулся? Стоянка, конечно, близко от обрыва, но сколько ж надо выпить? И как его в состоянии такого нестояния угораздило через ограждение перескочить?

Так, довольно, пора выбираться куда-нибудь к цивилизации! По кустам я ломилась минут пятнадцать, значит, вторая лестница должна быть совсем рядом. Я чуть-чуть отвела фонарик вправо, туда, где по моим соображениям должна была находиться тропа, сразу начало казаться, что «куча» сейчас поднимется и бросится на меня. Истеричка, возьми себя в руки! Вот интересно... Трясет аж до звона в ушах, а в голове меж тем все ясное, холодное, без малейших признаков каких-нибудь эмоций. Ну точно шизофрения, одна половинка сейчас в обморок грохнется, а другая еще чего-то мыслит... Да вот же она, тропа! В полутора мерах справа. Стараясь держать этого, с блестящими глазами, в луче света, я добралась до тропы. Теперь фонарик пришлось перевести под ноги. Но стало уже легче, тем более, «куча» почти скрылась из виду. А в десяти метрах впереди меня желтела лестница!

1.

Никогда нельзя знать, чего ожидать от этих женщин.

Билл Клинтон

Сейчас народ в большинстве своем проводит отпуска в лучшем случае на дачном участке, совмещая отдых с заботой о зимнем пропитании. И, конечно, какой уж там получается отдых! А совсем недавно тот же народ из кожи вон лез, правдами и неправдами раздобывая путевки во всяческие санатории, пансионаты и дома отдыха, — от Золотых Песков до пригородного леса — лишь бы отдохнуть «как белые люди». Чтобы почувствовать себя белым человеком, нашему гражданину нужно немного — освободиться от бытовых забот. Ведь какой пустяк, боже мой, — кто-то другой тебя обслужит, сготовит, постирает, уберет, и вот уже плечи расправились, в походке появилась барская вальяжность, а во взоре так даже и достоинство. Ах, да, плюс сознание «отдыхаю не хуже других». Общественное мнение в сознании отдельно взятой личности.

Ну ладно, ну пусть не все воевали за вожделенные путевки, но девяносто девять человек из ста — точно. Я им, впрочем, всегда завидовала, поскольку всю жизнь оставалась тем ненормальным сотым, который в подобном виде отдыха не находит никакого удовольствия. Режим, пусть даже и мягкий, в столовую чуть не по звонку — а я, может, люблю за столом с книжкой посидеть, и вообще предпочитаю потреблять калории в одиночестве — а вокруг толпа таких же, гордо и целеустремленно отдыхающих, — и все ради того, чтобы освободиться от кастрюль и наволочек? Да никогда в жизни!

Жизнь, однако, большая, а на халяву, говорят, и уксус сладкий.

Ах да, пора представиться. Маргарита Львовна Волкова, работаю в «Городской Газете» и помимо классической информационной деятельности время от времени занимаюсь, конечно, и рекламой. Так вот. Один из моих заказчиков, хороший, кстати, заказчик, постоянный, «сидит» на турбизнесе. Жуткий балбес, прямолинеен, как телеграфный столб, но деньги платит аккуратно. Больше года я сочиняла для него тексты, конкурсы, девизы — да мало ли что еще. В большей или меньшей степени этим занимается любой журналист: кушать-то хочется, а рекламная халтура оплачивается получше, чем «чистая» журналистика. Хотя и надоедает, не без того.

И вот как раз в тот момент, когда мне опять все надоело, господин заказчик ни с того ни с сего решил наградить меня чем-то вроде премии. Ах, Риточка, это, конечно, не Канары и даже не Крым, но пансионат на самом деле очень хороший, полста километров от города, лес, вода, тихо — отдохнете, загорите, отоспитесь, библиотека там небольшая, зато видеотека очень даже ничего. Да, вы, помнится, лошадей любите, так там охрана конная, и отдыхающим можно покататься, я отмечу в путевке «мой гость», вам все предоставят в лучшем виде.

Против лошадей я устоять не смогла. Поглядела на путевку — три недели, как раз столько у меня оставалось от прошлогоднего отпуска — и согласилась. Лучше бы, конечно, деньгами, но дареному коню...

Пансионат со скромным названием «Прибрежный» понравился мне, на удивление, сразу. Похоже, здесь некогда размещалась какая-то партийная резиденция, все чистенько, уютно, удобно. Река, смешанный лес, сеть тропинок, ни следа асфальта или там питьевых фонтанчиков — они всегда ужасно меня раздражали. Асфальтовая дорога доходила только до административного здания, вплотную к которому располагалась автостоянка. Хотя вряд ли это здание стоило называть административным: большую его часть занимали спортзалы в количестве трех штук, бассейн, столовая, которую точнее было назвать рестораном, бар, библиотека, два кинозала… И никакой тебе гостиничной архитектуры, по территории разбросано два десятка двухместных коттеджей. Или это называется «на две семьи»? Домик поделен на две независимых, каждая со своим входом, половинки: две комнаты, холл, ванная, туалет. В углу большой комнаты — что-то вроде мини-кухни или бара: холодильник, буфет с запасом кофе-чая-сахара и кое-какой посудой, электрический чайник. Так что верный кипятильник даже вытаскивать не пришлось, а я-то беспокоилась, смогу ли им пользоваться. Кофе, правда, наличествовал лишь растворимый, но зато трех сортов. Чаем же и вовсе была заставлена целая полка: индийский, цейлонский, краснодарский, листовой, гранулированный, в пакетиках, черный, красный, зеленый. Даже каркаде наличествовал, хоть он и не чай вовсе. Холодильник впечатлял батареей банок и бутылок. Крепких напитков, правда, не было, ну да и без них неплохо.

Пансионат явно был рассчитан на людей со своим транспортом. Василий Данилович, мой заказчик, вручая мне путевку, предложил доехать на пансионатской машине. Но, черт бы побрал женскую самостоятельность, я только рукой махнула, мол, перед отпуском дел навалом, неизвестно, когда освобожусь, и вообще, доберусь, не впервой. Так что пришлось топать километров пятнадцать от шоссе собственными ножками. Впрочем, меня это ни на миг не огорчило, прогулочка получилась — просто класс! Разве что на последнем километре проснулись кое-какие опасения, ибо за время прогулки на лес постепенно спустилась ночь. Не столкнусь ли я с некоторым недовольством, все-таки нормальные люди приезжают на отдых в более-менее разумное время, а заявляться, когда дело идет к полуночи — просто свинство.

Однако ночной дежурный, корректный и улыбчивый, встретил меня не то чтобы как любимую девушку, но что-то в этом духе. Мгновенно все оформил, вызвал горничную и только извинился, что вот, кухня уже не работает, но, вообще-то, можно вызвать и кого-нибудь из поваров... Когда я замахала руками, что у меня с собой еще бутерброды, так что голодной ложиться не придется, он даже обиделся. Какие бутерброды, вот Катя все принесет, вас покормит, только уж, извините, без горячего... Катя притащила кефир, какую-то рыбу, ветчину, сыр и тоже ужасно переживала, что мне не удастся поужинать «как следует». Если бы не бэйджик с именем на кармашке джинсового сарафанчика, я бы ни за что не признала в ней горничную. Буквально в пять минут чай был заварен, на столе красовался аппетитный натюрморт, а ванная наливалась водой. Когда Катюша ушла, звякнул телефон. Звонил Степа, дежурный:

— Устроились? Если что-то еще понадобится, наберите «ноль-один».

Засыпала я, несмотря на усталость, с трудом, похоже, сказывалось отсутствие привычного городского шума. В гулкой тишине что-то слегка постукивало по крыше, пару раз до меня донеслось лошадиное ржание, деревянный скрип, чей-то негромкий смех, да еще не давал покоя этот странный телефонный номер «ноль-один». Забавно. Должно быть, охрану здесь вызывают по «ноль-два», а медпункт, значит, «ноль-три». В конце концов все перепуталось, и я наконец провалилась в сон...

С утра «Прибрежный» понравился мне еще больше. Назвать здешний распорядок режимом мог бы разве что злейший враг: с семи утра до одиннадцати — завтрак, с одиннадцати до трех — обед, с трех до семи — что-то вроде полдника или английского чая, с семи до одиннадцати вечера — ужин. Ночью можно перехватить из своего холодильника. А днем приходи и ешь в любое время. Можешь и вообще не приходить, а позвонить, чтобы принесли. Я сразу решила, что придется ежедневно часа по два торчать в спортзале, иначе к окончанию отдыха не влезу ни в одну одежку — кормили буквально на убой, много и вкусно. Правда, деликатесы типа черной икры или авокадо в меню не входили, точнее, входили в отдельную страничку, по отдельному счету, но зачем мне черная икра, когда тут такое мясо...

Видеотека занимала целую комнату, в которую, однако, никого не впускали. Хочешь выбрать — вот тебе шкаф с каталогом. Наше кино, ихнее, ширпотреб, классика, любовь, боевики, мультики — чего душа пожелает, включая «мыльные оперы» и КВН. А вот библиотека не обновлялась, кажется, лет пятнадцать, даже библиотекаря не было, видимо, по отсутствию спроса. Сидевший на месте Степы мальчик Олег, такой же, впрочем, корректный и улыбчивый, когда я поинтересовалась, как попасть в библиотеку, обрадовался мне, как лучшему другу, открыл нужную дверь и пустил рыться в этом развале, сколько душе угодно. А порыться было в чем: полтора-два десятка стеллажей, заваленных старыми подшивками, кажется, всех толстых и тонких журналов, которые издавались в застойные времена, от «Дружбы народов» до «Знание-сила». Я отобрала порядочную охапку и с разрешения Олега уволокла добычу к себе — вечером развалюсь на диване и буду кайфовать, как султан среди одалисок.

Территория была не особенно велика: два-три километра вдоль пляжа и полтора-два километра вглубь леса. Домиков не два десятка, а все четыре, из них не меньше половины занятых — неужели денежная публика разочаровалась в Канарах и Багамах? Судя по обслуге, стоил здешний отдых недешево, да и девочки на пляже паслись очень уж похожие: ноги от подмышек, гладкие, холеные, типичные «мисски» (в смысле — «мисс чего-нибудь там»). Будь их одна-две, я наверняка почувствовала бы себя зеленой лягушкой с миллионом комплексов. Но их было чересчур много, так что воспринималось это уже как явление природы. Красивые тела очень оживляют берег. Да и вообще, пляж — не моя среда обитания. Вот коряга какая-нибудь над водой — дело другое.

Мне достался один из крайних домиков, от крыльца начинался настоящий лес. Соседний коттедж занимала очень милая семейная пара. Как, однако, забавно устроено человеческое восприятие: ведь ничто не указывало на их семейность. Вот разве то, что Тина ничуть не походила на инкубаторских «мисок». Хотя красива была безусловно. Длинные прямые волосы, светло-светло русые, почти бесцветные. Покатые плечи, несколько тяжеловатые бедра — ни одна «девица» себе таких не позволит, зато мужики наверняка с ума сходят. И глаза — тоже предельно светлые, зеленовато-голубые и прозрачные. В общем, типичная русалка. Имя ей очень подходило. Хотя надо полагать, в паспорте стояло что-нибудь попроще, Валентина, к примеру.

Между нашими домиками висели качели, да не абы какие — двухдюймовая доска со спинкой и подлокотниками. Что же до загара, то в стаде водных велосипедов обнаружилась парочка одиночных (с двойными мне почему-то гораздо труднее управляться). Отдых обещал быть классным. К концу первого дня, наплававшись, нагулявшись, надышавшись воздухом и истинно отпускной свободой, я даже начала слегка пошатываться. В глазах мелькали солнечные блики, зелень, сверкающая вода... господи! хорошо-то как!

2.

На пути к осуществлению своих желаний людей подстерегает два препятствия: во-первых, они почти никогда не знают, чего же им на самом деле хочется, а во-вторых, цена желаемого, как правило, оказывается несоразмерна величине их кошелька.

Рокфеллер

На пятый день я обнаружила примыкающий к бару игровой зал: дартс, нарды, шахматы, полдюжины игральных автоматов и пара персоналок. Ну, как тут было удержаться? Журналы журналами, но преферанс — это святое. С живыми людьми оно приятнее, но за отсутствием таковых сойдет и компьютер. К исходу второго часа ожесточенной борьбы я почувствовала чье-то присутствие. Ну то есть какой-то народ в зале, естественно, был, но где-то там, в отдалении. А тут кто-то буквально «дышал в затылок». Скосив глаза, я увидела слева «мужа» из соседнего коттеджа. Он понял, что я его заметила, и шагнул поближе:

— Добрый вечер! Извините, что помешал. Вас этот... этот... партнер устраивает? — он кивнул на компьютер.

— За неимением гербовой пишем на чем попало, — я пожала плечами.

— Тогда вы, может быть, не откажетесь, — он улыбнулся, — зайти в гости? Меня зовут Виктор, вас, я знаю, Рита, и, если я не ошибаюсь, мы соседи?

— Точно. — В голове мелькнули всякие кошмарики про курортных шулеров... Ритка, опомнись, да? Все-то тебе жулики мерещатся. Явно же не тот случай.

— Ну, если надумаете, заходите, посидим в хорошей компании.

— Заманчиво. И когда?

— Да хоть сегодня, после ужина, часов в восемь, в девять?

Отправляясь в гости, я чувствовала, как настроение переливается всякими красками и брызгает искрами. «Дареный конь» оказался чем-то вроде призового рысака, а классическое отпускное времяпрепровождение совсем не таким скучным, как я всегда считала. А если еще и регулярный преферанс добавится, так и вовсе праздник будет.

Может, для полноты жизни и впрямь завести что-нибудь курортно-романтическое: прогулки при луне и прочее в том же духе. Вон как раз в главном холле мелькает очень даже перспективный объект. Этакая овечка в волчьей шкуре: губы сжаты, а глаза добрые-предобрые. К тому же один. И, кажется, слегка знакомый. На выставках, совещаниях и прочих мероприятиях, на которые регулярно заносит любого журналиста, встречаешь миллион людей, так что потом очень сложно бывает вспомнить: где же я этого господина видела.

Общий подъем показал себя и в игре: за трехчасовую пулечку я выиграла четыре с половиной доллара. По центу за вист совсем неплохо. Виктор, хотя и жаловался на головную боль, выиграл полдоллара, Тина проиграла, но, кажется, ничуть этим не огорчилась.

Хотя какая мне-то разница? И так хорошо. Может, правда роман завести?

Приоткрыв утром глаза, я услыхала поблизости негромкий разговор. За окном, возле качелей, остановилась прелестная парочка: понравившийся мне вчера «объект» и моя очаровательная соседка. Тина была, как всегда, восхитительна: растопорщенное бирюзовое платье в стиле 30-х годов, такие же «лодочки», белая широкополая шляпка, из-под которой струились светлые волосы, пляжная сумка «а-ля лукошко» и — умереть на месте! — крохотные летние перчатки. Идея молниеносного курортного романа как-то потускнела. Интересно... Голос совести, попытавшийся было что-то возмущенно вякнуть — подслушивать? как неприлично! да никогда в жизни! — через минуту придушенно замолк.

— ... не знаю, может, и к лучшему, что ты сюда приехал. Я, правда, не очень-то в восторге, он меня своими вечными делами уже достал. Договорились ведь, что отдыхаем, нет, постоянно что-то надо решать, куда-то ехать. Вчера простыл немного, нет бы отлежаться — ну, как же, опять надо в банк, не проживут там без него два дня. Так что, увидитесь только вечером. Но здесь, конечно, тебе проще с ним поговорить, обстановка расслабляющая. У тебя ведь дело-то небольшое?

— Да пустяк, выплату отсрочить, а кроме Виктора, это никто не решит.

— Ладно, ты его тогда долго не задерживай, он мне романтический ужин обещал. А то я тут скоро совсем прокисну. И знаешь? Чтобы уж наверняка и побыстрее. Есть у меня одна штука... Кому другому не отдала бы, огнеопасно. А тебе по старой дружбе помогу. Только поаккуратнее, он не выносит, когда на него давят. Так... где же она была? — Тина порылась в своей корзинке, потом начала вытаскивать из нее полотенце, книжку, какой-то аэрозоль... — Что-то не найду, точно в сумке была...

— Да брось, и так договоримся.

— Нет уж! Тем более тебе проще этим воспользоваться — по-мужски. Может, он Светку свою черномазую наконец выгонит.

— Она-то тебе чем помешала?

— Наглеть начинает, не грех бы успокоить слегка... Сейчас найду, подержи-ка вот...

Так... А ну их всех к лешему! Надоели. Вставать пора. Есть хочу, как из пушки, и купаться, купаться! Глупо время терять на ерунду, тем более в такую-то погоду.

3.

Очень трудно искать черную кошку в темной комнате. Особенно, когда ее там нет.

Собака Баскервилей

До сих пор не понимаю, как я не налетела на какой-нибудь корень и не переломала себе руки-ноги. Фонарик, казалось, весил килограммов пять и прыгал почище отбойного молотка, выхватывая из тьмы ветки, стволы, коряги — все, что угодно, только не тропинку. Вдруг неподалеку появилось еще одно светлое пятнышко. Появилось и погасло. Ноги сразу стали ватными. Господи, ну сколько можно! Я маленькая, тихая, беззащитная, чего они все на меня! Но тут, к счастью, опять проснулся внутренний голос: дура, чего паникуешь, очень надо всяким убивцам бегать по лесу за тем, кто нашел тело, да и вообще, откуда в твою дурную голову вскочила идиотская мысль про каких-то убивцев, просто свалился человек с обрыва, свернул себе шею, печально, но бывает. Да-а, бывает, попыталась я возразить внутреннему голосу, с этого обрыва только слепой свалиться может, и то вряд ли. Там либо кусты непролазные, либо ограда, это сколько же нужно выпить?

Однако все равно надо куда-то двигаться. Я попыталась сделать шаг, другой... и угодила прямо в чьи-то крепкие объятия…

— Ти-ихо-тихо-тихо, не надо ломиться через лес, как бешеный слон, ежиков распугаешь или споткнешься ненароком, — голос журчал так мягко, так успокаивающе…

Я приоткрыла один глаз, увидела камуфляжную форму... охрана! Тут уж не только фонарик, я вся затряслась не хуже отбойного молотка.

— Там... там... — я без особого успеха попыталась махнуть рукой в нужную сторону. — У лестницы...

Парень достал «уоки-токи»:

— Макс, Костя, я у двойной березы, давайте сюда, — после чего обратился ко мне. — Спокойно, все в порядке. Меня зовут Николай. Медведей тут нет, бандитов тоже, можно расслабиться. Давай-ка глоточек, — он протянул мне фляжку, я хлебнула, закашлялась, он легонько похлопал меня по спине. — Я вас узнал, вы Рита, журналист, про вас шеф предупреждал. Где и что стряслось, кто вас напугал?

Спокойный голос, ощущение надежной мужской руки, ну и коньяк тоже оказали свое целительное действие: зубы перестали стучать, а голос начал вроде бы повиноваться.

— Там, внизу, в десяти метрах от лестницы...

— От какой?

— Левой.

— Откуда левой?

— Как откуда? А, понятно, ниже по течению. Там, чуть выше тропы...

— Нижней? — уточнил Николай. Неужели я выгляжу до такой степени свихнувшейся?

— Да. Там кто-то... — я запнулась, потому что на самом-то деле это было уже «что-то»... — Ну, лежит, наверное, с обрыва сорвался...

— Как он ухитрился? Ладно, разберемся. Живой?

— Нет. Наверное, нет. — Поправилась я. — Пульса нет.

— Однако... — Николай посмотрел на меня с явным интересом, так что я почему-то даже смутилась.

— На запястье нет, а сонную я трогать побоялась. Да все равно, у него глаза открыты, и зрачки на свет не реагируют.

— Н-да, интересная у вас форма страха...

Из темноты появились еще две пятнистые фигуры.

— Костя, проводи девушку домой и посиди с ней. Макс, пойдем глянем, кого-то угораздило с обрыва свалиться, похоже, насмерть. Рита, вы его не узнали?

— Не знаю, — я помотала головой с каким-то смутным чувством вины. — Он такой страшный...

— Ну пульс-то проверили…

— Да, а вдруг бы он еще живой был...

— Ладно, двинулись, — скомандовал Ник.

Я никак не могла попасть ключом в замочную скважину, так что Косте, должно быть, надоело наблюдать мои мучения, и он открыл дверь сам. Бережно усадил меня на диван и озабоченно поинтересовался:

— Может быть, Катюшу вызвать? Ваш коттедж она обслуживает?

— Она, только что же ее тревожить, я вообще-то в норме.

— Ну, если это норма... — с некоторым сомнением согласился Костя.

— Да и вы можете идти, со мной правда все нормально, сейчас чаю выпью и будет полный порядок.

— Ах да, извините, — он принялся готовить чай, продолжая говорить что-то успокаивающее. — Мне Коля велел с вами посидеть, значит, так тому и быть. Да и вообще, все-таки такое потрясение, вдруг сердце забарахлит... Коньяку в чай добавить?

— Да нет, не стоит, — поразмыслив, отказалась я. — Ведь мне, наверное, еще с милицией общаться придется? Кстати, о милиции. Наверное, его должен еще врач осмотреть?

— Если еще кто-то понадобится, ребята вызовут. А про коньяк я Катерине все-таки скажу. Или, может, валерьянки? Как сейчас самочувствие?

— Ладно вам, неужели уж у меня такой потрясенный вид?

— Не очень. Хотя должен бы. Чего вас в обрыв-то понесло?

— Да погулять перед сном пошла.

— Без фонарика?

— С фонариком. В кармане.

— Почему в кармане?

— В темноте интереснее. Ну, в самом деле, что такого? Дура-баба-деревяшка сбилась с тропинки. Лезла по этим дурацким кустам, вот и налетела. Сама виновата.

Когда женщина заявляет, что она «сегодня ужасно выглядит», то ожидает при этом возражений типа «ах, бросьте, вы просто восхитительны!» И после реплики «сама дура» я, естественно, надеялась на какой-нибудь комплимент своей смелости и все такое. Однако Костя промолчал.

— Ладно, Костя, не будем о грустном, лучше вот что скажите. Василий Данилович что-то такое говорил про конную охрану. А вы вроде пешком патрулируете?

— Верхом — только по периметру. По территории смысла нет. Разве что зимой, когда народу мало.

— У вас и зимой отдыхают?

— Тут зимой еще лучше: и лыжи, и рыбалка великолепная, на обрыве лыжный трамплин устанавливают, и санная трасса отличная.

Минут через пятнадцать появился Коля и почему-то в сопровождении Катюши. Прислонился к дверному косяку и предложил:

— Хорошо бы тебе до милиции у соседей посидеть. Ты ведь с ними знакома?

— Так, слегка... а… это был...

Николай мой «вопрос» понял сразу:

— Он. Сосед твой. Виктор Петрович Голубь.

Ах ты, черт меня возьми, я же его знаю! То есть, не то чтобы действительно знаю, встречаться не встречались, но по долгу службы фамилию эту я помнила. Мало того, что управляющий банка «Град» — с этой публикой я как раз знакома не очень — но на прошлых выборах баллотировался в городскую Думу. Правда, не прошел. Ну надо же, а вчера, когда знакомились, ничего в башке не щелкнуло. Виктор и Виктор.

Соседский коттедж стоял пустой. За пару минут мы обежали его весь. На столике в «гостиной», где давеча мы писали пулю, — полупустая бутылка перцовки, пепельница, две рюмки и блюдце с лимоном. На половине Тины... я постаралась осмотреться — вчера я сюда не заходила. У кровати громадное блюдо с фруктами: груши-яблоки, апельсины-лимоны-мандарины, манго, киви и прочая экзотика. На полочках в ванной аккуратная батарея разнокалиберной косметики: от супердорогой серии на черной икре до тюбика с детским кремом и бутылька с огуречным лосьоном. Неужели она этим пользуется? Там же почти чистый спирт, кожу пересушивает кошмарно. А… нет. Вот она чем умывается, по примеру всяких моделей. В корзинке для мусора две пластиковые бутылочки из-под минералки. Из любопытства я заглянула еще и в аптечку — ничего интересного. Витамины, аспирин-анальгин, активированный уголь, валидол, но-шпа, нашатырь, бинт, вата, перекись.

И во всем коттедже ни одной живой души. Ну, собственно, одна из проживавших тут «душ» уже и неживая вовсе, а вот другая где?

— Коль, — вмешался вдруг молчавший до этого Костя, — ручаться не буду, но, по-моему, я час назад видел ее в баре.

4.

Никто не является тем, кем он выглядит.

Арнольд Шварценнеггер

В баре вовсю гудела юная и порядком уже набравшаяся компания. Разгрома, правда, пока не учиняли, однако гуляли шумно. Тина сидела в дальнем углу, и делала вид, что окружающая действительность ее совершенно не касается.

— Дома должен быть, к нему пришел кто-то... — она скорчила недовольную гримаску. — Даже здесь покоя нет от этого бизнеса! Годовщина первой встречи, ах, Тиночка, давай вдвоем отметим, а сам... Ненавижу! — она хлопнула по столу, едва не свалив стакан. Сколько же она выпила? Однако... Такая воспитанная девушка...

Ее вежливо увели. И правильно. Если из любимой супруги дама превращается в безутешную вдову, лучше ей узнать об этом в тихом безлюдном месте.

Через некоторое, не слишком длительное время я увидела безутешную вдову уже в холле. Вполне протрезвевшая, она беседовала с парочкой аккуратных молодых людей. Точнее, это они с ней беседовали.

— Валентина Владимировна, вы не беспокойтесь, все сделаем, как надо. Отдохните и постарайтесь ни о чем не думать. Машину пришлем утром. В девять, хорошо?

Молодые люди удалились, Тина заметила меня и сделала какое-то слабое движение рукой, вроде подзывая к себе. Я подошла.

— Посиди со мной, а? Страшно.

За прошедшие с нашего преферанса сутки Тина, казалось, постарела лет на пятнадцать: глаза заплыли, лицо серое, какое-то обвисшее. Стакан с минералкой она держала двумя руками сразу.

— Страшно?

— Я же совсем одна осталась. А эти налетели, стервятники. Валентина Владимировна то, Валентина Владимировна се? Откуда мне знать? Я вообще не ведала, откуда деньги берутся, Виктор меня на километр к делам не подпускал. Деньги в тумбочке, следи за собой и за домом, не загружай голову.

— Ты его не любила?

— А ему не надо было, чтоб его любили. Ему надо было, чтоб его не трогали, а если вдруг настроение появится, чтоб было с кем пообщаться.

— Только с тобой или еще с кем?

— Никогда не интересовалась. Все равно домой приходил. Ему со мной легко было.

— А тебе?

— Не знаю. Мог неделями на меня внимания не обращать, а потом вдруг каждый вечер то в гости, то погулять, то в театр. А потом снова как отрежет. Ненавижу их!

— Кого?

— Мужиков этих чертовых! Сильные руки, крепкое слово. А потом — чего не хватало? — бросают тебя и даже не обернутся. Раз в жизни повезло, удачно замуж вышла. А сейчас я кто? Ну, квартира, ну, машина, и что дальше? Идти в школу биологию в болванчиков вдалбливать?

— Он что, ничего тебе не оставил? — мне подумалось, что безутешность вдов бывает, оказывается, очень разнообразна. Хотя не мне судить. Чужая душа потемки, и кто знает, что Тина сейчас на самом деле чувствует. Ни к селу ни к городу вспомнилось, как несколько лет назад мне в змеепитомнике показывали процедуру отбора яда. Гюрза раз за разом кусала подставленную чашку, и вдруг я заметила: что-то не так. Змея была по-прежнему сильна и прекрасна, но что-то неуловимо изменилось. Сашка-змеелов пояснил: «Все, отстрелялась, пора отдыхать». Я готова поклясться, что на блестящей змеиной морде было написано истинное разочарование. Вот эту-то разочарованную гюрзу и напомнила мне Тина. Она излучала не огорчение, не усталость — какое-то безразличное «будь что будет».

— Черт его знает, что он там оставил. Разве эти, — она махнула рукой к двери, в которую удалились ее визитеры, — меня к чему-нибудь подпустят? Ну за каким лешим его к обрыву понесло? Ах, Тиночка, не сердись, я полчасика с человеком поговорю, в баре меня подожди, будь умничкой. Я полчаса жду, я час жду, полтора... Ну, как же, бизнес — это святое. И знаешь, что самое страшное? Я ведь вернулась, заглянула в комнаты, а везде пусто. Думала, по дороге разминулись... Ну почему я на полчаса раньше не вернулась? И какого черта ему надраться приспичило? Что ему этот кретин наговорил?

— Какой кретин?

— Да Вадим Стрельцов, есть тут один... Тоже, по делу он притащился. Неужели нельзя было дать человеку нормально отдохнуть? Послала бы его подальше, ничего бы не было. Но как же можно, старый друг, надо помочь.

— А Виктор много выпил?

— Надо думать, если ограды ухитрился не заметить. Разве они скажут, сколько? Ну, перцовки я ему сама предложила. Мы оба простыли малость, помнишь, он вчера все про больную голову шутил? А его сегодня еще и работать понесло. Приехал с во-от таким насморком, я на двоих и налила. По две стопки, ему побольше, себе поменьше. Потом Стрельцов пришел, наверное, с ним добавили. Хотя обычно Виктор за делами никогда не пил.

— А после ухода гостя? Если разговор был очень неприятный?

— Да черт его знает, с чего там быть неприятному? Это Стрельцову от Виктора что-то нужно было.

— Погоди... Ты вчера утром с этим самым Вадимом беседовала?

— С Вадимом? Когда? Вчера? — она поглядела на меня совершенно непонимающими глазами.

— С утра, на качелях. Крепкий такой...

— А-а... — она помолчала, удивленно глядя в стакан, допила минералку, налила еще. — Тьфу, не могу больше. Этот, — сколько же отвращения можно вложить в одно коротенькое слово. — Ах да ох, да срочное дело, да Тина посоветуй. Эх, надраться бы сейчас до полной отключки... Трезвая до омерзения. И на спиртное даже глядеть не могу.

5.

Если вы думаете, будто мужчинам трудно угодить, вы ошибаетесь. На самом деле это совершенно невозможно.

Жанна д'Арк

Следователя звали Сергей Львович. Маленький, полненький, бритый, безобидный такой, только вот взгляд нехороший. В общем, настоящий Порфирий Петрович.

— Вам бросилось в глаза что-то необычное?

— Я не так часто имею дело с трупами, чтобы делать выводы о том, что обычно, что нет.

— Действительно... — Он, похоже, совсем не рассердился. — Хорошо. Что вы заметили в первую очередь?

— Глаза и зубы. Я фонарик включила, а они блестят... ужасно. Мне теперь кошмары сниться будут.

— Вы сразу решили, что он мертв? Почему?

— Потому. У живого человека, когда прямо на него свет направляют, веки дрогнут или хотя бы зрачки, а тут полный ноль. Ну и пульса не было.

— Вы проверили пульс? — вот ведь дался им этот пульс, обязательно надо удивиться.

— Конечно, проверила, вдруг все-таки живой.

— Где?

— Как это — где? — опешила я. — Где живой?

— Где пульс щупали? — устало поинтересовался «Порфирий Петрович».

— На запястье. На сонную смелости не хватило.

— Тело не поворачивали?

Я поколебалась между возмущенным «вы с ума сошли» и более спокойным «разумеется, нет» и в результате сказала просто «нет». Очень все это было скучно. В книжках и кино беседа со следователем (инспектором полиции, частным сыщиком и т.п., нужное подчеркнуть) производит совсем другое впечатление. Если ты сыщик, так задавай какие-нибудь «хитрые» вопросы, а этот точно номер отбывает.

— Еще что-нибудь помните?

Я закрыла глаза, восстанавливая страшную картинку.

— Кажется, у него щека была оцарапана... Так... лежал он почти на левом боку... значит, правая.

— Зубы сильно оскалены?

— Нет, как будто улыбался... И запах мерзкий.

— Перегар?

— Черт его знает. Просто брр! Ах да, еще ключи.

— Какие?

— Вроде от машины. Лежали как раз у левой руки, до которой я дотрагивалась, такие, с монеткой. А что, там не было ключей?

— Да были, были. Вы их не трогали?

— Нет. Зачем?

— Ну, мало ли, из любопытства или показались знакомыми... Кстати, вы были знакомы с погибшим?

— Так, шапочно. В преферанс днем раньше играли.

— И тем не менее вы утверждаете, что его не узнали?

— И утверждаю, и не узнала… А что вы хотите? Я вообще не восприняла «это» как человека.

— В каком смысле?

— Ну вроде как видишь кадр из какого-то кошмарного фильма... не могу объяснить. Какое там узнать — ноги не держали, думала, сознание потеряю!

— Пульс тем не менее проверили и на зрачки внимание обратили, и ключи заметили, и даже царапину на щеке. Вы вообще наблюдательный человек? Хорошо владеющий собой?

— Да что вы! Чуть сама рядом не легла от впечатлений. Ключи... Зато я даже не помню, во что он был одет.

— Да-да, конечно. Вспомните, когда вы выходили из своего коттеджа, у соседей свет горел?

— На его половине да, в гостиной, а у супруги было темно, — я подумала и для большей точности добавила, — кажется.

— Во сколько это было?

— Без чего-то одиннадцать, без десяти, максимум без пяти. Самый край — в одиннадцать. Без четверти я телевизор выключила, переоделась, ну, пусть пять минут на одно, на другое...

— Вы часто гуляете по ночам?

— Так до полуночи еще вечер.

— И не страшно?

— Я в городе-то не боюсь вечером ходить, а уж здесь... Хотя теперь, наверное, буду бояться.

— А вообще в этот вечер вы своих соседей видели?

— Только в окно. И не совсем вечером. Я возвращалась с пляжа, ужасно голодная, и перед тем, как пойти перекусить, надо было переодеться. Проходила мимо их домика и видела обоих, живых-здоровых. Правда, недолго, секунду-другую.

— Что они делали?

— За столиком сидели, в гостиной.

— Разговаривали?

— Наверное. Сидели друг против друга, в такой ситуации люди редко молчат, если только не в ссоре. Но тогда зачем сидеть и любоваться? Картинка выглядела довольно-таки мирно. Ну, мне так показалось... а, вот еще почему — он был в свитере, в толстом таком, пушистом.

— То есть просто сидели?

— Не знаю, на столике бутылка стояла.

— Водка, вино, коньяк? Полная? Початая?

— Ну, знаете ли, этого уже через окно не разглядишь. Кажется, водочная и кажется, початая... Да и сколько успеешь увидеть за пару секунд, пока мимо проходишь?

— Больше в комнате никого не было? Только они двое?

— Не могу сказать, я видела едва ли полкомнаты.

— Хорошо. Во сколько это было?

— Точно не скажу. Уже смеркалось, у них торшер был зажжен, иначе я вообще ничего бы не разглядела. По-моему, около девяти, но это очень приблизительно, плюс-минус полчаса, если не больше.

— Около девяти вы шли с пляжа? — мой визави, кажется, удивился. Ну наконец-то! А я уже чуть не решила, что он просто робот. Хм-м. А в этом есть смысл. Толковых специалистов наверняка не хватает, значит, их надо беречь для всяких «хитрых» преступлений. Для такой скукотищи, как пьяный, потерявший дорогу, и робота достаточно будет, да? «Робот» меж тем терпеливо ждал разъяснений на предмет моего присутствия на пляже в неурочный час.

— Я же не загорала — так, побродить и окунуться перед ужином решила.

— Так. И вот еще что. Вы ведь журналист?

— Да.

— Что такое тайна следствия, надо объяснять?

— Нет.

— Не кидайтесь пока ничего писать, хорошо?

— Пока — это сколько?

— Ну, скажем, неделю. А то взбаламутите всех, придется опровержение давать, самим же неловко будет.

— А разве это не несчастный случай? Есть основания думать иначе?

— Вот видите, вы уже начинаете строить домыслы, хотя ничего подобного я не говорил.

— А можно я напишу исключительно о личных впечатлениях? Материал-то какой — исповедь нашедшего труп! И какой труп! Не бомж никчемный. А материал вам покажу, вы повычеркиваете все, что вам не понравится. Ладно? А то сейчас свежесть впечатлений уйдет, и будет уже совсем не то.

Кажется, мне удалось вполне достоверно изобразить восторженную идиотку.

— Ну, хорошо, — согласился Сергей Львович, хотя и с явной неохотой.

И все-таки — можно ли за час-полтора накушаться до такого нестояния, чтобы в обрыв влететь? Невзирая на кусты и ограду, а?

6.

Знание — сила.

Майк Тайсон

Дружный журналистский коллектив временами напоминает бодренького жизнерадостного щеночка. Он с восторгом скачет вокруг тебя, призывая к игре, с тем же дружелюбием напускает лужу в твои тапки, тут же прыгает на подвернувшийся кстати мячик — безграничная ласковость и такое же безграничное к тебе равнодушие. Привет! Куда пропала? В отпуске? А действительно посвежела, похорошела. Ну пока, отдыхай!

К счастью, в отделе экономики было пусто, наличествовал только необходимый мне Александр Иванович Сергиенко. Жутко неприятная личность, зато знает обо всех мало-мальски известных в городе людях все, что о них возможно знать, и даже то, чего они и сами, может быть, не знают. И все это с точной оценкой достоверности имеющихся сведений. Пишет, правда, отвратно, то есть просто скучно, а вынимать из него информацию — сущее мучение. Санечка очень любит выставить собеседника дураком, с мерзкой улыбочкой хорошо осведомленной личности заявив «ну, ты же сам прекрасно понимаешь». Спрашивающему остается только теряться в догадках, что же он должен «прекрасно понимать». Но, в конце концов, каждый имеет полное право на скверный характер.

— С чего бы это тебя вдруг деловые люди заинтересовали? К тому же покойники. И криминал — не твоя стихия. Да и нет там никакого криминала...

— Ну, Сашенька, ну, солнышко, любопытно же, я, можно сказать, лично присутствовала...

— Ах ты, черт побери! «Речной»? Ах да, «Прибрежный»! А ты у нас в отпуске, вон как за неделю загорела... Ясно... — при всей своей противности соображает Санечка молниеносно, этого не отнять. — Ладно уж, пользуйся моей добротой. Значит, так. Голубь тебя интересует?

— В первую очередь он.

— А во вторую? Ладно, давай по порядку. Он, говорят, перепил и с обрыва свалился?

— Вроде того.

— Так вот, он сделал это очень вовремя. Собственно, народ и полгода назад бы немало порадовался, но сейчас больше. Шуточки по поводу названия банка ты, конечно, слышала?

— Так, кое-что, я же в этих вопросах полный чайник, сам знаешь. Что-то такое от метеорологических хохм и «всех накроет «Градом» до «Град обреченный».

— В целом так. «Накроет «Градом» — конечно, преувеличение, банк, в общем, так себе. Но не такой уж и обреченный. Впрочем, тебя интересует не банк, а его управляющий. Что-то там не то было с кредитами. Не так давно, максимум с месяц даже пошли слухи, что Голубя скоро посадят. Ну… посадят — преувеличение, выносить сор из избы никто не стал бы, дали бы пинка под зад и все дела. Но тут вот какой фокус. Не вдаваясь в финансовые тонкости, дело обстоит так: будь Голубь жив, но уволен, некоторым людям пришлось бы в срочном порядке, как бы это попроще, отдавать некоторые деньги. Если бы он остался на своем месте — все в порядке. Ну и в качестве покойника он финансово безопасен.

— А людей не назовешь?

— Жирно тебе будет, не ровен час подавишься. Только одного и только потому что рядом. В этом твоем «Прибрежном» без Голубя не обошлось. Помнишь, когда он в Думу баллотировался?

— Ну.

— Тогда должна помнить, незадолго перед этим прошла мощная реклама «Прибрежного».

— Было такое, под девизом «Европа люкс!» Я лично участвовала. Дорогая была кампания, но дурацкая.

— Это деньги Голубя, причем, вероятно, по большей части собственные или как бы собственные. На каких условиях — тебя интересовать не должно, главное, что сейчас этих денег никто ни с кого не спросит. Более того. В реконструкции он тоже участвовал. «Прибрежный» ведь был убыточен и, кстати, очень может быть, что он и сейчас убыточен.

— То есть, от смерти Голубя Василий Данилович Бардин, безусловно, выигрывает.

— Выигрывает. Но, во-первых, по мелочи, во-вторых, ему-то как раз было довольно безразлично, когда. Эта лабуда могла тянуться до морковкина заговенья. А если «Прибрежный» до сих пор убыточен, так Бардин и вовсе проигрывает — лучше бы Голубь продолжал в него вкладываться. Там, возле банка, и без Бардина хватает народу, которым было и дороже, и срочнее. Но! Обрати внимание! Ты этой кухни не знаешь, а вот я — заметь, я! — думаю, что эта смерть — чистой воды случайность. Так бывает и, кстати, нередко. Зато могу совершенно бесплатно сказать, кто не выиграл ничегошеньки. Вдова. Можешь мне поверить, наследовать ей точно нечего. Не повезло девушке, — Санечка, осклабившись, потянулся на стуле. — Ну ничего, дама эффектная и с мозгами, выплывет. Она и сама кое-какие дела проворачивала, потому что Голубь, дурак, ей доверял. Думаю, какие-то деньги у нее быть должны. С голоду во всяком случае не помрет. Хотя поживи он еще, было бы наверняка больше. Кто тебя еще интересует, птичка моя?

— Вадим Стрельцов.

— Ну... — Сергиенко глядел на меня с явным изумлением. — Он-то каким боком тут замешался? Этого ты и сама должна помнить, из него же героя нашего времени сделали.

— В каком смысле? Погоди… У нас же на областном ТВ такая передачка была…

— Да ты что? Напрягись, ты сама в этой дохлятине участие принимала! Типа умные вопросы сочиняла…

— Вот дьявол, а я-то вспомнить пытаюсь, откуда мне его лицо знакомо. Напомни в двух словах, а?

— Ну разве что в двух. Стрельцов Вадим Алексеевич, родился, учился, защитился. Преподавал в педагогическом, надоело нищенское существование, организовал свою фирму. Запатентовал несколько изобретений, запустил их в производство, начинали они, по-моему, с автосигнализации, потом что-то такое мебельное и что-то такое с декоративными покрытиями. Раскрутился. Преподавать, кстати, не бросил, такой вот святой человек. Хотя женился на собственной студентке, был там небольшой скандальчик на тему морального облика.

— Кредиты?

— Само собой. Поговори со Стрельцовской бухгалтершей, может, и скажет. Вероятнее всего через того же Голубя. И очень может быть, что с участием мадам Голубь, они, кажись, старые приятели.

— Приятели? Или все-таки кажется?

— Ну, только на уровне слухов. Он как раз женился, после этого, — Санечка покачал головой, — ни в чем порочащем не замечен. Остепенился, должно быть.

— А как все это хронологически?

— Плюс-минус квадратный километр? Только порядок? Преподавал, довольно близко сошелся с Голубями, нет, пардон, сначала с мадам, она тогда еще не была замужем за Голубем... Женился, где-то в это же время мадам стала мадам Голубь, Стрельцов создал фирму, преуспел.

— А чья свадьба была раньше?

— Точно не помню, но по-моему, первым женился Стрельцов...

— Ну, Сашунечка, у тебя не голова, а справочник «Кто есть кто»!

— Ото ж! — он расплылся в довольной ухмылке. — А про Стрельцова мы что-то писали, — он оценивающе посмотрел на меня, — полистай подшивки, с народом побеседуй...

Вот ведь медуза ядовитая! Сама я, конечно, не в состоянии сообразить поискать в подшивке.

— Спасибо тебе громадное!

— Ладно уж... — он махнул на меня пухлой рученькой. — Разузнаешь что — расскажешь.

7.

Головы людей подобны желудкам: одни переваривают проглоченное, другие от него болеют.

Пособие для начинающего психиатра

В ожидании машины с «Прибрежного» я допивала уже третью чашку кофе, пытаясь собраться с мыслями и понять — с чего бы эта история меня так зацепила. Ну, перепил мужик, ну, погулял неаккуратно... Картинка расплывалась, никак не желая быть «в фокусе». Мешали два момента. То есть, даже три, хотя третий — вообще не «момент», а сущая ерунда.

Во-первых. Наш российский мужик выпивкой обыкновенно заливает всякие неприятности. Что такого неприятного мог Виктору Петровичу Голубю наговорить Вадим Стрельцов? Наоборот — легко представить. Давай, мол, мужик, расплачивайся, ни о каких отсрочках разговора не будет. Разве что Голубю срочно нужны были деньги, а тот ему — сейчас нету, хоть убей. Но тут, наверное, не напиваться, а что-то делать надо?

Или Голубь вообще не со Стрельцовым столько беседовал? Может, его визит уложился минут в десять, да-да, нет-нет. А после этого уже мог зайти кто угодно. Но от Стрельцова или еще от кого-то — неважно — Виктор Петрович должен был услышать что-то очень серьезное. В конце концов, вместо того, чтобы отмечать с любимой женщиной годовщину встречи, нежный муж надирается в одиночку и идет гулять к обрыву.

В одиночку! Значит, какую-то гадость рассказали про эту самую женщину? Но кто? Стрельцов? Еще один гость?

А по времени? Я проходила мимо их окон самое раннее в половине девятого. Виктор, насколько я успела заметить, был еще вполне трезвый. Даже если Стрельцов появился сразу после этого... В половине двенадцатого я уже наткнулась на тело. Голубь — мужик крепкий, за столь короткое время до полного нестояния накушаться сложно. Разве только в соответствующей компании или специально. Но с такими способностями надо в цирке выступать.

Во-вторых. Обрыв огорожен весьма тщательно. И я решительно не могу понять — как Голубь ухитрился с него сверзиться? То есть, если постараться, то все можно, но ведь надо же постараться…

Так. А почему обязательно должен был кто-то заходить? Мог быть телефонный звонок, внутренний или сотовый, а может, в том коттедже и на город выход есть. Черт! У кого бы спросить? Как вообще звонки фиксируются?

И где, в конце концов, эта чертова машина? Не могла же я ее не заметить. Ей-богу, пока сижу, ни одного уазика сюда не заруливало. В десяти метрах, даже насмерть задумавшись, не прозеваешь. А может, я просто время перепутала, может, машина «в двадцать», а не в «восемнадцать»? По этому дурному телефону могла и не расслышать. Хорошо хоть солнышко уже вниз пошло. В середине дня я бы тут и полчаса не высидела, даже под деревьями шпарит, как на сковородке.

Ладно, подождем, подумаем.

В-третьих, пустяк. То, что говорила Тина про свое участие — точнее, неучастие в делах, — не связывается с Санечкиным рассказом. Это, впрочем, объяснить нетрудно: с чего бы ей передо мной исповедаться — раз, хотелось поплакаться и выглядеть такой беспомощной и несчастной — два. Очень понятно. Может, и остальные несообразности объяснятся так же элементарно. К примеру, позвонили Голубю из вендиспансера, извини, дядя, но у тебя СПИД. Ага, прокомментировала я сама себя, из вендиспансера или уж прямо из лепрозория. Причем, что интереснее всего, на ночь глядя. В такое время официальные лица не звонят, только знакомые… Пришел тот же Бардин и...

Нет, в бизнес-дебри лучше не соваться, ничего я про них не знаю и такого напредполагаю, что весь город смеяться будет. Или свихнусь на этой почве. И так уже, похоже, мания преследования начинается: так и кажется, что кто-то в спину смотрит. Или не кажется?

Ага! За самым дальним столиком, метрах в десяти от остальных, сидел, если мне не изменили глаза, Максим — тот самый охранник из «Прибрежного», которого Коля взял с собой осматривать труп. Я кивнула ему — Максиму, а не трупу, конечно, — он улыбнулся и подошел ко мне.

— Привет! Как самочувствие?

— Ты в городе? — ничего более идиотского я, естественно, спросить не могла. Нет, он не в городе, и я разговариваю с привидением. И почему-то «на ты». Максим, однако, принял это как должное.

— У меня выходной, — коротко пояснил он и предложил. — Машина будет через час, если ты никого не ждешь, может, пересядешь за наш столик?

— За ваш? — у меня точно что-то с глазами, столик стоял совершенно пустой.

— Я тут с одной старой знакомой, очень удачно, что мы тебя встретили, надо бы поговорить. Лучше здесь, чем в «Прибрежном».

Я забрала сумку, чашку с кофе и послушно отправилась за ним.

— Видишь ли, Рита… Сложилась очень неприятная ситуация, и журналист может оказаться, ну...

— Понятно, полезным. Надо к чему-то привлечь внимание общественности?

— Я не знаю, — как-то непонятно ответил Максим. — Сейчас вернется Марина, — к нашему столику подходила тоненькая светловолосая девушка лет, наверное, восемнадцати. — А, вот и ты. Это Рита, а это как раз Марина, — мы мило улыбнулись друг другу. — Мы вместе учились, сейчас она судмедэксперт.

Я ошарашенно поглядела на Максима, на девочку, опять на него. Бред!

— Максим, ты меня разыгрываешь! Хотя извини, чушь несу, просто обалдела от контраста.

— Да ничего, я привыкла, — Марина улыбнулась. — Во-первых, мне двадцать восемь лет, во-вторых, я действительно судмедэксперт. К вам в «Прибрежный» выезжала как раз я, и труп мой, ну, то есть, не мой, — она смешалась. — Я даже не знала, что Максим там работает...

— Ты не отвлекайся, — перебил ее Максим, — времени у нас не так много, а решить что-то надо.

— Погодите-погодите, — вмешалась я, — Голубь что, не сам свалился? Или вообще не свалился?

— Да свалиться-то он свалился, — Марина отбросила мешавшие волосы. — Множественные ссадины, перелом плечевой кости, тяжелый вывих тазобедренного сустава — с этим все в порядке... Вполне типичные повреждения. Только умер он не от этого, ни одна из травм не была смертельной.

— Может, шок от удара?

— Нет, — Марина покачала головой, вздохнула... — Он умер от отравления метиловым спиртом.

— Ясно, — выдавила я. И подумала, что это многое ставит на свои места. И почему вдруг «надрался» вместо того, чтобы с любимой общаться, и как с обрыва слетел. Да сослепу!

Древесный, он же метиловый спирт — это, братцы, така-ая штука... Во время оно на всяко-разных производствах его, бывало, с похмелья по недомыслию употребляли. Пьянеют с него практически так же, как с обычного, может, немного быстрее, но вот последствия... Усваиваясь организмом, метанол превращается во всякую гадость типа формальдегида, того самого, которым препараты «спиртуют», и вызывает через небольшое время слепоту, и вскоре после этого смерть. А опасная доза, помнится, невелика — не то сто, не то сто пятьдесят граммов — для русского человека пустяк. И не так еще давно попадалась левая водка, из метилового спирта изготовленная... Я искренне посочувствовала:

— Вот не повезло мужику, надо же так нарваться, давно про подобные случаи не упоминали.

— Это не случай, — твердо возразила Марина. — Во-первых, бутылка от «Дионы». Фирма старая, известная, с ними такого случиться просто не может. Кстати, и состав. Я у коллег спросила и, не вдаваясь в технические подробности, могу сказать, что фабричная перцовка от домашней отличается достаточно сильно. Здесь был явный самопал. А главное, на бутылке обозначены сорок пять градусов, а внутри все семьдесят. Даже если это подделка, я не очень верю, что можно так промахнуться. И еще. Фальшивки не выпускают по одной бутылке, значит, партия, значит, должны быть еще случаи отравления. Я лично обзвонила сегодня все токсикологические отделения города — ничего подобного.

— Весело... — Я задумалась. — Значит, кто-то, кто имел на Голубя очень большой зуб, подсунул — полечиться — бутылку перцовки... Стоп. А как же Тина? Она же сказала, что они пили вместе. Хотя... сказать можно, что угодно. Я видела, как они сидели, как пили — не видела.

— Катюша видела, — вмешался Макс. — Ее попросили пару лимонов принести. Точнее, она не видела, а слышала. Принесла лимоны, а Голубь как раз предложил: «Еще полечимся или хватит?» Тина отказалась, тогда он сказал, что тоже сейчас не будет, а выпьет попозже. Попросил ее подождать, ему с кем-то поговорить надо было, а она сказала, что в баре будет, стрелки покидает. Ну дартс то есть.

— Та-ак. Марина, если они ее, перцовку эту, вместе пили, то как...

— Бред какой-то! — Марина затрясла головой, волосы рассыпались соломой, она нетерпеливо отбросила их назад. — То есть теоретически... Если выпила она чуть-чуть, и после этого добавила примерно бутылку водки... Только сразу, чтобы заблокировать ферменты, разлагающие... ладно, это уже технические подробности. Очень неправдоподобно...

— Я не думаю, что она выпила бутылку водки, — опять вмешался Максим. — Надо бы у Олега спросить, он на баре стоял, но что-то не верится. Она же не пьет почти!

— Да и с какой стати? Тем более сразу. Вы представьте ситуацию: Тина собирается провести с любимым мужем романтический вечер, ее попросили чуть-чуть подождать, а она вдруг ни с того ни с сего приходит в бар и сразу начинает глушить водку? Олега спросить надо, но картинка жутко неправдоподобная. Да, на взводе она была очень прилично, так ведь просидела в баре больше трех часов, не мудрено и обидеться, и употребить сверх меры. Но ведь не сразу же… Что же это получается? Тина вместе с мужем по причине общей простуды употребляет перцовку, все вроде в порядке. Стоит Тине выйти за дверь... А кстати, Стрельцов при ней пришел?

— При ней.

— Ага, только она за дверь — перцовка волшебным образом превращается в свою метиловую сестру. Восхитительно. Не то Тиночка проявляет ловкость настоящего фокусника, и на глазах двух трезвых мужиков подменяет бутылку, видимо, просто от злобы на мужской пол, потому что, если выпьют, то, вероятно, вдвоем...

— На бутылке нет ее пальцев, — сообщила Марина.

— А, значит, еще успевает надеть перчаточки... — Что-то такое было про перчатки... черт! не помню.

— Значит, Тина не получается. Ну тогда господин Стрельцов телепатически догадался про перцовку и принес такую же бутылку, только заряженную. Или еще какой-нибудь поздний гость, дождавшись ухода Стрельцова, проделывает вышеупомянутую операцию. Вам не кажется, что все это полный бред?

— Кажется, — ответила Марина. — Но Голубь все-таки мертв и именно от отравления метиловым спиртом. А на бутылке, кстати, пальцы Стрельцова.

— Странно, вроде неглупый мужик... Ну, предположим. В конце концов, он мне не сват, не брат. Только все равно не понимаю — зачем вам журналист понадобился?

— Нашему начальству, — с неожиданной для такого милого существа язвительностью объяснила Марина, — очень удобно, чтобы это был несчастный случай. Ну, выпил, ну, упал. А чего он там выпил и откуда — какая разница. Все равно спирт, ну и что, что метиловый?

— И... Вам предложили, ну... как бы это помягче... скорректировать результаты экспертизы?

— Н-не знаю, — непонятно ответила Марина. — Может, я просто не понимаю...

— Ладно. Будем, значит, борцами за попранную справедливость. Ясно. Максим, а как Василий Данилович отнесется к вынесению трупа, то бишь сора из избы? Он же как-никак мой работодатель. А то придется притворятся Неизвестным, Но Хорошо Осведомленным Лицом.

— Вообще-то, несчастный случай для него как кость в горле. Антиреклама, видите ли.

— Ну да, ну да. Как же можно отдыхать там, где люди, подвыпив, с обрыва падают? А без выпивки — какой же это отдых для наших-то людей?

— Вообще-то можно и спросить, прямо сегодня, когда приедем. Если тебе неудобно — я сам поинтересуюсь. Но, честно сказать, я почти уверен в результате…

8.

Беда не в том, что человек смертен, беда в том, что он непредсказуемо индивидуален в своей смерти.

Джек Потрошитель

Василий Данилович против «срывания всех и всяческих масок» не возражал. Даже предложил продлить мой отдых еще недели на полторы — раз уж случилась такая, как он выразился, неприятность. Ничего себе «неприятность» — убийство! Я обещала подумать. Хотя мне уже не хватало редакционной суеты и такого привычного и понятного абсурда. Может, хватит отдыхать? И материал, пусть и случайный, получился — пальчики оближешь, шеф даже пообещал премию.

Тину переселили в мой коттедж, их был пока закрыт. Впрочем, ее все равно не было видно: приезжая ненадолго из города, вдова практически не покидала своей комнаты. Иногда оттуда доносилась негромкая музыка.

Раза два я видела в «Прибрежном» Стрельцова, но поговорить с ним так и не удалось, случая не подвернулось. Не подойдешь же к человеку просто так и не скажешь: «Знаете, именно я обнаружила труп человека, у которого вы были за два часа до его смерти. Не расскажете ли мне о ваших отношениях?». Лучше всего было бы, если бы нас познакомила Танюшка Симонова — материалы про «героя нашего времени» писала именно она. Но Танюша еще неделю в отпуске, хотя вроде бы никуда не уехала. Ладно, отложим. Зато Василий Данилович, вместо того, чтобы, как обычно, заниматься делами в городе, из пансионата почти не вылезал и доводил горничных и официанток своими придирками до слез.

Мы час просидели с Катюшей, восстанавливая — что же она видела и слышала.

Тина, похоже, была действительно простужена: бледненькая немного и глаза воспаленные. Собственно, в первый момент Катюша на это внимания не обратила, вошла как раз в тот момент, когда они выпили. Тина мотала головой и фыркала: «Фу, какая гадость! Хватит, пожалуй». Сразу после этого пошла переодеваться и появилась минут через пять, может, через десять. За это время успела подкраситься и сменить махровый халат на элегантный вечерний костюм — очень маленькое шелковое платье и очень большой из того же шелка распашной жакет с широченными отворотами на рукавах и карманах. Продолжить «лечение» отказалась, заявив, что «любимый муж обещал ей сегодня шампанского». Виктор в ответ вроде немного смутился и сказал, что выпьет еще попозже, «хорошо насморк сбивает». Нарезал и съел пол-лимона, пошутил: «К утру буду или как огурчик, или как этот фрукт». Тут появился Стрельцов, Тина шепнула что-то мужу на ухо, помахала им ручкой и ушла. Мужчины удалились в кабинет. Вот и все. Было это в районе девяти плюс-минус пятнадцать минут.

Максима и Катюшу немного удивил мой интерес к местной зарплате, но ответили они весьма подробно. Регулярно, без сбоев, платили всегда, а последние год-полтора ее вдобавок столь же регулярно повышали, да еще и премиальные. Так что инфляция их не беспокоила совершенно. Похоже было на то, что «Прибрежный» в последнее время таки перестал быть убыточным. Ну и что мне это давало?

Олег, бармен, тоже не рассказал ничего неожиданного. Тина появилась в баре в девять или в начале десятого, пила минералку, смотрела телевизор. Потом стала кидать стрелки, кажется, нервничала. Олег еще извинялся, что толком ничего не помнит — он за ней не следил, так, иногда глазами натыкался. В баре часов с восьми гуляла какая-то юная компания, так что наблюдал он все больше за ними, мало ли что. Удивился, когда Тина спросила водки, выпила залпом, еще покидала стрелки, опять выпила, потом он на что-то отвлекся и обратил на нее внимание только когда она снова, уже откровенно взвинченная, опять заказала водку. Он еще подумал, что придет сейчас Виктор, не было бы скандала. Но это было уже в районе одиннадцати. Я поинтересовалась, не случается ли, что в бар приходят со своим спиртным. Он ответил, что такое бывает практически каждый вечер, но...

— Да что вы, только не Тина! Это немыслимо. Она вообще практически не пьет, просто в тот вечер сильно психовала. Вначале была такая мечтательная, задумчивая, потом занервничала или, скорее, стала раздражаться. Водки потребовала, кажется, из принципа «назло папе и маме откушу себе палец». Она вообще терпеть не может ждать, даже когда коктейль смешиваешь, стоит и ноготками по стойке нервно постукивает. Вынь да положь все сразу.

Вся эта куча сведений казалась абсолютно бессмысленной. Я плавала, бродила по лесу, изнурялась в тренажерном зале — мозги не работали совершенно. Происшедшее казалось полным бредом. Вот только труп Виктора продолжал оставаться реальностью. Подумать только — не прошло и суток с того момента, как мы писали пулю... И он даже немного выиграл, хотя и говорил, что «Тина может проиграть женщине, мужчине — ни в жизнь». Будь у меня хоть малейшая склонность к мистике, я наверняка сочла бы это каким-нибудь предзнаменованием или хоть злой шуткой судьбы. А так — оставалось только пожать плечами: бывает.

Зачем мне так уж надо было понять, что же на самом деле произошло — я и сама не знала. Дело, наверное, в устройстве моей дурной головы, которая, как известно, не дает покоя нижним конечностям. Кстати, не только им. Непонятное должно быть понято — вот девиз, по которому живет моя голова, а бедному организму остается лишь подчиняться. Было совершенно очевидно, что в головоломке не хватает половины частей, поэтому и те, что есть, невозможно оценить по значимости.

Все, к черту! Надо завтра ехать в город и попытаться что-то выяснить там, хотя и непонятно — что. Финансовое положение Стрельцова? Его взаимоотношения с Тиной? Или вообще надо искать кого-то неизвестного?

Приняв героическое решение забыть обо всем до завтра, я наполнила ванну, разболтала в воде пакет морской соли... Вода была такая теплая, такая душистая...

В голове, однако, продолжали крутиться одни и те же мысли. Ну, хватит, а? Убийство — явно не лучшая тема для размышлений в ванне. Чего-то мне для полного отрешения не хватало, должно быть, музыки. Еще в первый день я притащила в ванную из комнаты приемник — справа от изголовья висела полочка, как для него придуманная. Чуть высоковато, правда. Дотянувшись, я нажала тугую клавишу... точнее, попыталась ее нажать... приемник заскользил... пытаясь кончиками пальцев задержать его падение, я левой рукой — совершенно рефлекторно, сообразить ничего уже не успевала — выдернула шнур из розетки. Приемник плюхнулся точно в ванну, выплеснув, по-моему, половину воды.

Да, день выдался явно неудачный. Нет, ну надо же быть такой идиоткой, ведь по всем техникам безопасности электроприборы в ванной не включают! Я попыталась оправдаться сама перед собой: ведь полка не над самой ванной, чего бы приемнику вздумалось в эту сторону ехать? Оказывается, шурупы, на которых она держалась, немного расшатались и появился некоторый крен. Тьфу! Тоже мне, «Европа люкс»! Если бы не инстинкт самосохранения, сработавший каким-то чудом в нужном направлении — «европейский» пансионат получил бы еще один труп. Вот не помню, как выглядят погибшие от удара электрического тока. Вряд ли очень эстетично.

Злость, однако, выбила меня из того ступора, в котором я находилась с момента разговора с Мариной. Я завернулась в махровую простыню, вылила из ванной воду, положила сушиться злополучный приемник, сделала себе кофе, залезла в кресло и стала думать. Да, да, миллион раз слышала, женщины этим процессом не владеют. Но попробовать-то можно? Хотя бы разложить все... ох, нет, не надо мне сейчас про полочки!

Итак, первое — зачем мне все это надо. Инстинкт познания, помноженный на патологическую любовь к детективной литературе. С этим ясно, а дальше начинается полный туман. Триста семьдесят вопросов и два с половиной ответа.

Второе. У кого была возможность подсунуть Голубю эту гадость? Если забыть о симпатиях-антипатиях и неясных пока мотивах — чисто технически это мог проделать кто угодно. Проще всего подменить саму бутылку, но для этого надо иметь идентичную, а в пансионатском баре такой действительно нет и не было. До ближайшей торговой точки далековато: увидеть в окно бутылку, съездить купить аналогичную, перезалить… Времени это займет изрядно, и когда подмену осуществлять? В полночь, что ли? Не годится. Если же знать заранее, например, Голубь покупает эту бутылку при ком-то... По-моему, чересчур замысловато. Хотя возможно. Вариант попроще — подменить содержимое исходной — голубевской — бутылки. Если запастись воронкой, процедура займет не больше минуты. Правда, проводить ее надо там, где никто не увидит. Можно в том же коттедже. Ванная, туалет... Надо уточнить у Марины, что там вообще было. В желудке, в бутылке со стола. Чистый метанол с перцем или с примесью нормальной водки. И… могли остаться следы, надо у Катюши спросить. Капли, пятна какие-нибудь. Хорошая горничная такие вещи замечает автоматически. И телепатии никакой не надо: если я в окно видела их посиделки, то же самое мог видеть кто угодно.

Стоп. Что-то я еще видела. На пляж я шла часов в шесть-полседьмого. Шла обычной дорогой, то есть мимо голубевского коттеджа. Ну, Риточка, ты же не всегда такая идиотка, как сегодня в ванной, напрягись. Закрыв глаза, я попыталась восстановить этот момент. Так… Голову не положу, но, кажется, бутылка на столике уже стояла, а в комнате никого не было. Опять же. Если это видела я, мог видеть и кто угодно. Непонятно вот что. Откуда уверенность, что выпьет это только Голубь, а не Тина или еще кто-нибудь и голубевских гостей? Хотя... Стрельцов или тот, кто пришел после него... знают, что жена в баре, то есть... Это еще не уверенность в личности жертвы, но все-таки.

С того момента, как Тина ушла, возможность подменить содержимое была у десятка людей, включая меня и Катюшу. А что? Мужчины пошли в «кабинет», она сказала «я тут приберусь немного»... Зачем — это уже другой вопрос.

Или Бардин — мог зайти? Да элементарно! Правда, на «журналистское расследование» он согласился с легкостью. Значит, не он? Или…

А если еще вспомнить про тех, кто не попал в поле зрения... Надо завтра разыскать Симонову, пусть знакомит со Стрельцовым. Пока я не выясню, сколько времени он пробыл у Голубя, я с места не сдвинусь. Хотя очень забавно получится, если он, Стрельцов, как раз и есть тот злобный отравитель... Возможность была, мотив, вроде, тоже, и пальчики на бутылке его. Впрочем, это как раз не довод, скорее наоборот — даже у полного идиота хватило бы мозгов протереть «орудие».

Третье. Почему выбран такой странный способ убийства? Метиловый спирт, конечно, легко раздобыть, но есть тут одна махонькая закавыка. Технический метанол так разит всякой дрянью, что его даже с насморком не употребишь. Не знаю, можно ли его очистить в домашних условиях. Значит, вероятно, источник — какая-нибудь лаборатория. Это без проблем. Университеты, институты и все такое.

Вот только… в любой химлаборатории с неменьшей легкостью можно раздобыть что-нибудь... м-м... не столь экзотическое. Ну, скажем, элементарный цианид — простенько и надежно. И нужно его гораздо меньше, и подсыпать проще. Недавно, правда, какой-то детективный автор убеждал публику в том, что цианид, дескать, нестоек и потому выпускается исключительно в запаянных номерных ампулах, и отсыпать его «для личного употребления» никак невозможно по причине этой самой нестойкости. Ну-ну. Не знаю, может, он и в ампулах выпускается, спорить не стану. Но вообще-то всю жизнь был в стеклянных банках, сама видела, в каждой химлаборатории такие стоят, может, и еще где встречаются. А что нестойкий, так это вообще курам на смех. Никуда он не разлагается, наоборот, влагу из воздуха впитывает.

Почему же все-таки древесный спирт? Почему, в конце концов, вообще отравление? Почему не выстрел, не удар по затылку? Единственное более-менее логичное объяснение, которое приходит в голову — в конструкции метанол-обрыв велика вероятность, что происшедшее спишут на несчастный случай. Как оно почти что и сложилось.

9.

Упрямство украшает женщину

Марина Мнишек

Воистину — везет тому, кто сам себя везет. Первым человеком, с которым я столкнулась в редакции, оказалась Танюшка Симонова. Она не Санечка, так что обошлось без дурацких вопросиков «зачем тебе это надо?» Собственно, в редакции чужие «надо» вообще редко кого интересуют. У каждого своих выше крыши. Да, нет, не знаю, побежали дальше.

— Стрельцов? О-о-очень обаятельный мужчина, в прекрасных отношениях остались, даже с 8 марта меня поздравляет. Но предупреждаю: безнадежен, очень любит жену — представляешь, такая классическая «Катюша» — коса золотая и глаза в пол-лица. Называет ее Котенок и весь при этом сияет. Ну, сама поглядишь. Мне надо посмотреть, как фотографии встанут, если полчасика подождешь, я как раз в нужную сторону еду, забежим к нему в контору, я тебя лично отрекомендую.

По дороге я вкратце рассказала Танюшке, в чем дело, и, дабы оправдать мой к Стрельцову интерес, мы сообща выработали железобетонную по непрошибаемости легенду. Хочется, мол, сделать не совсем традиционный материал. Обыкновенно смерть известного человека воспринимается через его дела. Но ведь он же человек? И наверняка личность, если смог чего-то достичь? Его окружение — не только деловые партнеры, с кем-то его связывают приятельские или даже дружеские отношения, так? А если одновременно? Тем более интересно, как это совмещалось. То есть имеется некий соцзаказ, но хочется сделать что-то живое. Уходит не должность, не бизнесмен — уходит человек.

— Пожалуй, хорошо, что вы пришли. Все это очень... — Вадим Алексеевич замялся, подбирая слово, — печально. Но мне почему-то действительно хочется о нем поговорить. — Стрельцов задумался. — Нестандартный человек. Штучная работа. Один из немногих, кому удается совмещать дружбу и бизнес. Точнее, наоборот, разделять.

— А разве дружба не повышает надежность, как бы это точнее, деловых контактов?

— Практически никогда. Дружеские отношения снижают уровень именно деловой ответственности. — В манере речи Стрельцова здорово чувствовался преподаватель — должно быть, вот так же размеренно он читает лекции. — И наоборот. Ведь нередко бывает: кто-то кого-то подводит или вынужден сказать «нет»... Если сюда примешивать человеческое — начинаются обиды, отношения портятся.

— А Виктор Петрович?

— Он всегда выдерживал границу и никогда не путал роли. Либо мы говорим о делах — и тогда надо забыть про то, что друзья, либо по-приятельски общаемся — и тогда никакого намека на дела. Так почти никто не умеет. Да вот, казалось бы, пустяк. Мы приятельствовали довольно близко, и выпивали вместе время от времени, не без того. Но — никогда во время переговоров. И не только в конторе, но и дома. Ему и в голову бы не пришло предложить собеседнику выпить. После завершения — возможно. Хотя и этого не любил.

— А если бы ему предложили? Если переговоры на чужой территории?

— Бывало. Он всегда отвечал, что не пьет во время работы.

— На него не обижались за такое?

— Некоторые считали, что это... как бы помягче... невежливо. Мы же в России живем и работаем. Но это не имело значения — Виктор всегда делал то, что считал нужным.

— Вадим Алексеевич, не сочтите вопрос бесцеремонным... Просто последние часы жизни, вы понимаете, как это в глазах читателя...

— Вы про наш последний разговор? Там большого секрета нет, могу рассказать, только подробностей не упоминайте.

— Как скажете.

— Может, это вам поможет его представить, очень характерная ситуация. В двух словах: у меня была необходимость в продлении кредита. Через две недели или, при очень уж неблагоприятных обстоятельствах, максимум через месяц мы расплатились бы без проблем. А сегодня... Скорее всего, встал бы вопрос о ликвидации фирмы. Я не собирался в «Прибрежный» ехать, хотел его в городе дождаться, хотя и сроки поджимали. Спасибо — Светлана надоумила.

— Простите?

— Светлана Михайловна, его секретарша. Мы с ней в одной школе учились, через два дома живем. Вечером частенько на собачьей площадке сталкиваемся. У нее, между прочим, лучший в городе серебристый дог. Вот она и подсказала, что к нему прямо в пансионат постоянно по делам приезжают, он специально одну комнату под кабинет отвел, чтобы отдых и работу не путать. И, знаете, у меня даже мелькнула шальная мысль, не сам ли Виктор ей велел о том намекнуть.

— А у него вы не спрашивали?

— Ну что вы! О таких вещах вслух не говорят. Так что приехал вроде бы не совсем специально, взял комнату на два дня, чтобы уж и отдохнуть от города.

— Вы сказали, что старые приятели. Он мог вам отказать?

— Запросто. Мало ли какие у него обстоятельства сложились. Так что я уже прикидывал, что делать, если услышу «нет».

— Как я понимаю, вы услышали «да»?

— Именно. Виктор посмотрел мою схему, согласился, что за две недели все обернется, а если совсем наперекосяк пойдет, то за месяц. Сказал «о кей, месяц у тебя есть». Даже позвонил Светлане, что будут, мол, интересоваться, так обо всем договорились, можно документы оформлять, он подпишет.

— Понятно... То есть, он ничего не делал наполовину?

— Вот именно. Может — сделает. Нет — голову морочить не будет.

— Вадим Алексеевич, только не сердитесь. Ходят слухи, что Виктор Петрович был... ну... не очень аккуратен с кредитами...

— Рита, забудьте, — он устало вздохнул и продолжил лекцию, по крайней мере, впечатление было именно такое. — Вы этой кухни не знаете, а потому попытайтесь понять: если жестко следовать букве закона — никакая машина вообще не поедет. Поэтому, как правило, все, в итоге решается одним-двумя людьми. Людьми, а не инструкциями. И так в этой стране будет еще долго.

— Я не хотела вас обидеть.