Николай Трошин

Евгений Пискун

Николай Трошин

ОТ АВТОРА

Нераскрытая книга, нераскрытая жизнь художника - сколько тайн несет она в себе. "Нужна ли сегодня эта книга о человеке, чье творчество вдохновляло и радовало не одно поколение людей XX века?" - задавала я себе такой вопрос. Но мысль о ее создании меня не покидала.

К сожалению, сегодня Россия не та страна, в которой еще недавно страсть человека к искусству, литературе составляла основную часть бытия; сейчас эта страсть - увы! - переросла в иные формы. Но надо отдать должное, что сегодня время, несмотря на кризис и неспокойствие в стране, дает человеку свободу творчества, возможность развивать свою личность, а это, пожалуй, главное, для чего на эту землю приходит человек.

Постепенно вновь идет возрождение нашей духовности, нашей культуры, и книга о жизни и творчестве скромного, но очень талантливого художника Н. С. Трошина (9.05.1897- 28.06.1990), по-моему, своевременна.

На первый взгляд может показаться, что жизнь художника, длиной почти в 100 лет, типична для творческой интеллигенции России XX века. Но это только на первый взгляд - на самом деле его многогранное творчество (живопись и графика, плакат и монументальное оформительское искусство, авторские книги для детей и книги по фотоискусству), новаторские увлечения, отчуждение от ложного пафоса соцреализма, огромная любовь к жене, их долгая одухотворенная, творческая жизнь, представляют на мой взгляд большой интерес к его личности.

Начало его жизненного пути было довольно трагедийно - тяжелое сиротское детство. Обиженного судьбой, выросшего без тепла и родительской ласки, мальчика ни на минуту не покидала мысль стать художником. Но вот прошли долгие трудные годы учебы, цель была достигнута, и начались радостные, но мучительные поиски истинного пути к большому искусству. Это были как раз в конце 20-х - начале 30-х годов, когда в России царили голод, холод, разруха (позади революция 1905-го года, первая мировая война и, наконец, революция 1917-го года). За рубежом в это время Россию видели "во мгле", культурная же жизнь России переживала как бы свой ренессанс, подъем творческих сил интеллигенции; молодежь тогда захлестывало множество "измов" (академизм, натурализм, импрессионизм, постимпрессионизм, пуантилизм, кубизм, фовизм, экспрессионизм, футуризм, конструктивизм, супрематизм и т. д.), в которых легко можно было захлебнуться.

Это было сложное, но интересное время. В этот период формировалось творческая личность, становление Николая Степановича Трошина как большого художника. Но вот прошли интересные, творческие годы, полные энтузиазма, захлестывающие его жизнь до конца, и опять судьба оказалась несправедлива к нему, снова наступили мучительные годы. В 60 лет Николая Степановича поражает жестокая болезнь (полиартрит), но и здесь он находит в себе мужество продолжить свое творчество с еще более необыкновенной страстью к искусству. Вот таков сложный и интересный творческий путь Н. С. Трошина.

К сожалению, имя этого незаурядного человека недостаточно было оценено, хотя множество выставок (в т. ч. персональных), статей, очерков, отзывов в серьезных журналах и газетах говорят о его популярности. Многими музеями и галереями России (ГТГ, ГМИ, РМ и пр.) и за рубежом, а также владельцами частных коллекций приобретены его картины и рисунки.

Были сделаны попытки написать о нем книгу при его жизни, но, увы,видно была не судьба.

И вот только спустя несколько лет после его смерти выходит эта книга. Основным материалом для ее написания послужили воспоминания художника. Большую помощь оказала мне его дочь художница Елена Николаевна Трошина-Дейнеко. Мое личное общение с Николаем Степановичем, знакомство с его творчеством, его статьями стали основным поводом для написания этой книги. Были и предварительные публикации. Персональные выставки оставляли неизгладимое впечатление на меня, я всегда восторгалась его неуемным талантом, но восторгалась не только я,- творчество Николая Степановича оставляло глубокий след в душах людей, посетивших его выставку, потому как его яркие картины, как бы залитые солнечными лучами, окрыляли, вдохновляли человека, вселяли радость бытия. Я бы добавила, что его картины - это всегда гимн вечной красоте, а значит и бессмертию.

С. Е. Пискун

ГЛАВА 1

Детство и отрочество, тяготы жизни.

Смутное время. Революция 1905-го года

(1897-1913)

Еще горой коронованные главы

И буржуи чернеют как вороны в зиме,

Но уже горение рабочей лавы

По кратеру партии рвется из-под земли.

В. Маяковский

Весенняя пора... Как и всегда, в это время года природа пробуждалась от долгой зимней спячки. Весна твердо вступала в свои права, воздух наполнялся ароматом различных запахов. Наступал Николин день. В это время в Туле, как обычно, звонили колокола по Николаю Чудотворцу, мощи которого 810 лет тому назад перенесли из Мир Ликийских в Бари, что на юге Италии.

А история такова. Его мощи были прославлены от Господа благодатным истечением целебного мирра и положены по смерти его в Мирах Ликийских. Однажды в ночном видении одному пресвитеру в городе Бари Святой Николай внушил перенести его мощи из Мир Ликийских в Бари (в то время Ликия была опустошена набегами турок). Мощи были перевезены и возложены на престол в церкви Иоанна Предтечи.

Через 810 лет в тот же день, 9 мая, в семье рабочего и родился мальчик, будущий художник, которого в честь Николая Чудотворца назвали его именем.

Время было трудное. Бедность и нищета, низкая зарплата, отсутствие нормальных условий быта и труда вызывали страшное негодование среди рабочих. В обществе нарастали брожения: стачки, митинги, демонстрации - к 1902 году они прошлись по многим городам. Царская Россия еще не знала такого количества митингующих, их было 20-30 тыс. человек и более. Впервые можно было услышать лозунги "Да здравствует политическая свобода!", "Долой самодержавие!", "Да здравствует восьмичасовой рабочий день!". К 1905 году чаша народного негодования была переполнена. Девятого января 1905 года петербургские рабочие с петициями и иконами, хоругвями и портретами Николая II направились к Зимнему дворцу. Там произошло страшное, чудовищное событие - расстрел рабочих. Этот день вошел в историю как "кровавое воскресенье". В то же время происходили убийства и заговоры, направленные против представителей городских властей. Это было смутное время. Оно стало началом эпохи политических волнений и потрясений.

Вот в это время и жил будущий художник. Пока жизнь его только начиналась, но судьба изначальна была к нему не милостива. Отец его Степан Кузьмич - рабочий самоварной фабрики, главный кормилец семьи - умер, когда он был еще совсем маленьким. Мать недолго думая выходит замуж за железнодорожного служащего А. А. Акулова. Прошел год, и снова Колю настигает большое горе - умирает мать. Он и сестра Шура, чуть постарше его, остаются совсем одни, сиротами. Можно сказать, что его сестре повезло: ее забирают родственники, а Коля остается на руках у отчима, который сильно пил. Вот так маленький Коля входил в жизнь, предоставленный самому себе, и с этого момента она пошла у него кувырком. Он помнит себя очень смешным на вид мальчиком со страшно оттопыренными ушами, взъерошенными волосами, грязным лицом, отвислым животом, кривыми ногами - в общем, рахитом, как сказали бы врачи. Он был всегда голодным. А однажды даже своровал булку на базаре у старухи - на этот поступок его подбили такие же, как он, беспризорные мальчишки. Соседка Варвара, узнавшая об этом, прочитала ему целую лекцию на тему "воровать нехорошо... это преступление... ты сирота... тебя поймают, изобьют, а заступиться будет некому... ты должен быть тише воды, ниже травы..."

Эти слова сильно подействовали на мальчика, он долго еще переживал. а Варвара Ивановна, жалея его, взяла да и написала письмо в Рязань тетушке Анне, младшей сестре мамы: "Приезжайте, заберите Колю, мальчик погибает". Это письмо сильно взволновало тетушку, и вскоре она приехала. Ей самой тогда было еще только 18 лет. Это была стройная девушка с голубыми глазами, с шапкой вьющихся волос, ее розовое лицо было как будто перламутровое. Коле она очень понравилась. Соседи были крайне удивленны, что такая молодая - и берет на себя такую "обузу". Решение было принято, и вот уже маленький Коля бодро шагает в ногу с молодой тетушкой к вокзалу - в новую, не известную ему жизнь. Он был счастлив. Наконец показался вокзал. Шум, суета, мешки, лавки, много пассажиров, все куда-то спешат. В ожидании поезда тетушка и маленький Коля присели на лавку. Пассажиры, сидевшие рядом, почему-то обратили внимание на них и стали расспрашивать, зачем и куда они едут. По своей молодости Аннушка со всей откровенностью рассказала все как есть, и пассажиры посоветовали ей спрятать мальчика от отчима под лавку. Тетушка так и порешила - Коля полез под лавку. Он надолго запомнил это свое состояние и позднее вспоминал: "Я полез под лавку, и предо мной начали мелькать ноги - ноги великанов, то удаляясь, то приближаясь, как в кино крупным планом. И теперь, когда я вижу крупные планы, скажем глаз или ресницы, то внутренне содрогаюсь".

Уже тогда Колю, маленького мальчика, отличали такие качества как повышенная чувствительность ко всему окружающему, эмоциональность. Вскоре появился отчим и, ничего не подозревая, уже было раскланялся с Анной и направился к выходу. Коля вылез из под лавки и с радостью бросился к тетушке, одной рукой обхватив ее ногу, а другой прижав к себе карандаш и бумагу, подаренные ею. Отчим увидел Колю, опешил, но было уже поздно поезд стал набирать скорость. Прошло совсем немного времени, и они уже в Рязани.

Тетушка подвела мальчика к домику, где жила бабушка. Домик был с тремя окошками, крыльцом и узкой террасой - типичный деревенский домик. Таких было несколько в Троицкой слободе, примыкавшей к городу. Слободу и город разделял мост, под которым день и ночь шли поезда. Тетушка познакомила Колю с его бабушкой. Бабушка оказалась очень доброй, несмотря на тяжелую, полную горестей и тревог жизнь. Ее муж, дед Коли, когда семья жила еще в Туле, работал мастером на самоварной фабрике. Тогда говорили, что он влюбился в какую-то "куму". Бабушка, узнав об этом, не выдержала и написала обо всем сестре Прасковье, повивальной бабке, жившей в Рязани. Получив согласие сестры, бабушка недолго думая, как говорится, взяла в охапку свою семью, состоящую из 7 человек, и переехала на постоянное жительство в Рязань. Вот такая она была сильная женщина, бабушка Коли. Дед, придя домой и найдя его пустым, от ужаса запил, бросил работу и пошел бродяжничать. Приехав в Рязань, бабушка сразу же определила своих мальчиков учиться разным ремеслам кого - в сапожники, кого в слесаря, а девочек пристроила к портным. Сама же пошла в кормилицы, попав к хорошим людям. Трудная женская доля досталась бабушке, но это ее не озлобило. Колю она у приняла хорошо и даже полюбила. Теперь перед мальчиком открывалась жизнь, полная неожиданностей. На следующий день после приезда тетушка повела Колю осматривать город. Он крепко держался за руку тетушки, боясь потеряться. Здесь впервые перед маленьким мальчиком раскрывался удивительный мир красоты. Соборы и церкви, старинные дворцы и кремль, необыкновенные просторы реки Оки, ее высокий берег, в старину называвшийся Яром, на котором собственно и расположился этот город. Другой берег Оки весной заливало водой, здесь не было никаких построек, только луга, травы, низкая равнина и поймы. От природы восторженный, впечатлительный Коля не мог оторвать глаз от памятников старины и красот Рязани. Перед ним неожиданно открылся какой-то новый мир, поглотившей его еще не окрепшую, тонкую душу. Здесь он встретился со своей сестрой Шурой, которую сюда увезли родственники, когда Коля был еще совсем маленьким. Ее устроили в интернат, который назывался тогда Домом трудолюбия. Коля совсем не помнил ее. Это была для него неожиданная и очень приятная, радостная встреча. Шура была постарше его. и старалась в свободное время навещать брата.

Шло время. Мальчик подрастал и постепенно раздвигал границы своего мира. Вместе с Шурой и сам по себе он еще не раз осматривал город и его достопримечательности, и всегда его не покидало чувство восторга. "В городе в основном были одноэтажные здания. Лавки, магазинчики, булыжником мощеные улицы, яркие вывески, в лавках восседали купцы и приказчики. Улицы Почтовая и Соборная, где стояла колокольня, за ней собор и церкви, старинный дворец. А потом я увидел весь Рязанский кремль. Я был поражен его красотой и почувствовал соприкосновение с древним искусством",- вспоминал позднее, уже будучи взрослым, Николай.

Недалеко от Троицкой слободы, где жили Коля с бабушкой и тетушкой, стояло убогое, грубое здание. Это была тюрьма, здесь находились политзаключенные, революционеры. Коля был поражен, когда впервые в своей жизни увидел заключенных, идущих по этапу. Зрелище было ужасное - перезвон кандалов, измученные, суровые и непокорные лица осужденных. Коля был с молоденькой девушкой, невестой одного из революционеров, которую на несколько дней приютила его бабушка. Позже он сам не один раз наблюдал эти страшные сцены, которые на всю жизнь остались в его памяти. Через пятьдесят лет он напишет картину на эту тему.

Окружающий его мир настолько воздействовал на него, что он неожиданно для себя начал рисовать. Карандаши у него были, а бумагу ему приносила тетушка. Она работала продавцом в писчебумажном магазине у одного купца, который был исключительно отзывчивым человеком. По профессии учитель, он женился на англичанке. Тетушка очень любила свою работу, хотя страшно уставала (тогда работали по двенадцать часов в день). Но она общалась там с очень интересными, людьми, словом, пропадала весь день на работе. Бабушки тоже не было дома - она работала у своих хозяев. Предоставленный сам себе, Коля настолько пристрастился к рисованию, что сам и не заметил, как целыми днями напролет рисовал. Сперва это были домики, паровозики, пейзажи или просто какие-то фантазии. Как-то сестра Шура, перебирая его рисунки, неожиданно сказала: "А ведь Коля у нас будет художником". Эти слова настолько запали в его душу, что мальчик почувствовал словно как бы заново рождается на свет. С тех пор у него появилась мечта стать художником. Но об этом он никому никогда не говорил,- да и незачем было говорить, потому как его все равно не поняли бы. Ведь рос он в бедноте, в среде потомственных рабочих, где художник как профессия совершенно не воспринималась. В семье в почете была только рабочая профессия. Бабушка Коли любила рассказывать о своей семье, какие были все мастера своего дела. Она с гордостью рассказала о дедушке - какой он был прекрасный мастер самоварного дела, мастер "золотые руки". Колина мать была хорошей портнихой, дядя Александр слесарь, дядя Иван - машинист, а дядя Антон - сапожник, первый человек в округе. Да, действительно это была рабочая династия, и Колина мечта оставалась где-то в глубине души.

Он подрастал, и пришло время обучаться какому-то ремеслу. По настоянию бабушки его отдали в ученики к дяде Антону. Недолго он ходил в учениках. Дядя Антон любил выпить, и часто на глазах у Коли избивал жену и детей. Мальчик не смог этого выдержать и рассказал все бабушке; та устроила Антону, что называется, "разгонную". Разозлившись, дядя Антон пригрозил избить Колю за ябедничество, и бабушка, пожалев мальчика, отозвала его из учеников.

Почувствовав свободу, Коля снова вернулся к рисованию, его рисунки стали более сложными. Появились даже отдельные портретные наброски. Учиться рисованию он, к сожалению, не мог - бедность не позволяла. В семье решили отдать мальчика в ремесленное училище, на бесплатное обучение и содержание, но в те времена это было совсем не просто - в стране царила нищета. Устроить мальчика удалось только благодаря тетушке Анне. Ей в буквальном смысле слова пришлось валяться в ногах у знакомой купчихи-"благодетельницы", которая помогла мальчику поступить, причем с получением стипендии.

Итак, у Коли начиналась новая жизнь. В училище ему, как и всем новеньким, дали прозвище - Кронциркуль, потому как ноги у него были колесом. Обстановка в училище была суровая, казарменная, с дикими нравами. Грубость и ругань были, видимо, традицией. Впечатлительный от природы, легко ранимый, Коля не дрался, не ругался, не воровал - сказывалось, конечно, женское воспитание. Но с годами обычаи училища - насилие, подзатыльники, кулачные бои - стали для него привычными. Режим в училище был тяжкий: подъем в семь утра, перед едой - молитва. Пищей не баловали, как в монастыре,- три дня почти постные, щи да каша, остальные дни скоромные - суп картофельный с мясом, сом да гречневая каша с маслом. Утром шли уроки, затем обед.

Самое трудное - приготовление уроков. Кругом шум, свист, все буквально ходили на головах. Программа ремесленного училища была обычной, как во всех дореволюционных училищах: три класса общеобразовательных предметов, четыре класса учебы в мастерских (учили пилить, строгать, точить, работать в кузнице). После работы в мастерских устраивалась баня. Вот где было раздолье для ребят - грязные, усталые, они бесились и озорничали, бегали в парную, а затем и на мороз.

Учителя были разные: механику, физику и сопромат преподавал Иван Макарович Екимов - кладезь технических знаний, строгий, но добрый человек. Рисование и черчение вел Николай Михайлович Дубойковский, человек из мира искусства - высокий, стройный, с бородкой и усами. Мальчик был просто влюблен в него, ведь именно Николай Михайлович первым открыл для него мир красоты. Он даже взял шефство над ним, познакомил Колю с западным искусством, пока что по репродукциям, открыл ему, в частности, взгляд на натуру, рисунок, живопись, познакомил с классической музыкой. Дома у учителя Коля впервые услышал голоса Шаляпина, Собинова, Неждановой. С русским искусством он познакомился самостоятельно - по открыткам, которые ему приносила Аннушка из магазина. Новый для него мир искусства настолько захватил мальчика, что ни о чем другом он и слышать не хотел. Для себя он твердо решил стать художником, не сдаваться, хотя в перспективе, кроме рабочей профессии, ему ничего не светило. Воодушевленный своими замыслами, он стал особенно серьезно относиться к таким предметам как рисование и черчение. Впрочем, рисованию в училище уделялось мало внимания, поэтому Коля много рисовал самостоятельно. Он брал предметы для натюрморта, рисовал карандашом, писал акварели. Как-то Николай Михайлович обратил внимание на его рисунок, где было изображено, как Иван Грозный пронзает копьем ногу стремянного Васьки Шибанова, который прибыл с письмом от изменника князя Курбского. "Какое интересное решение композиции,- заметил учитель и добавил: - Сохрани этот рисунок".

Его уже тогда подметили как лучшего рисовальщика. Но рисование в училище было не главным и все внимание уделяли естественно, токарному, столярному и кузнечному делу. По чертежам делали отливки моделей разных предметов, затем отливали в чугуне или меди. В токарной мастерской точили предметы различной конфигурации (чаши, вазы и пр.), и уже здесь мальчик видел, как образуется форма, красота предмета, фактура дерева, рисунок текстуры. Познания, которые он получал в училище, его воодушевляли, но мириться с царившей здесь обстановкой он никак не мог. Его часто выбивали из колеи кулачные бои, с помощью которых решались все мелкие и крупные проблемы. Спустя какое-то время благодаря успехам в рисовании он стал даже пользоваться авторитетом среди мальчишек и иногда ему удавалось останавливать эти бои, а вернее побоища. Его раздражали и дикие нравы, царившие в училище. Был такой случай. Готовились к приезду губернатора князя Оболенского - событие чрезвычайное. В училище навели порядок и усилили дисциплину. Ждали как Бога - ведь сам его превосходительство господин губернатор соизволил пожаловать. По этому поводу ребят долго муштровали. И вот явился князь в сопровождении свиты, одетый в расшитый золотом мундир, в белых брюках с золотыми лампасами. Он начал делать обход, и мальчики, находящиеся в спальнях, вставали по стойке "смирно". Только один мальчик в знак протеста из-за ареста его дяди- революционера не встал с койки. Это был случай из ряда вон выходящий. Наказание было крайне жестоким - по приказу попечителя училища его били розгами до полусмерти. Вот такие порядки царствовали в то время.

Как-то Коля так простудился, что это чуть не закончилось трагически. Была ранняя весна, солнце уже светило ярко и даже немного пригревало, дни становились длиннее. После учебы ребята решили искупаться в небольшом овраге, где еще плавали льдины. Все ребята искупались, настала очередь Коли. Особого желания не было, но было очень неловко перед своими сверстниками оказаться трусом - и он искупался. Через какое-то время он почувствовал себя плохо, но решил скрыть свое состояние, и только спустя несколько дней бабушка заметила , что у мальчика сильно распухли ноги. Измерили температуру - она оказалась очень высокой. Вызвали врача, и тот немедленно отправил мальчика в земскую больницу, обнаружив воспаление почек. В больнице Коля лежал долго. Кормили плохо, пища была вегетарианской, в общем можно было, как говорится, протянуть ножки. С Божьей помощью он тогда выкарабкался - судьба была к нему милостива - и через два месяца снова стал продолжать учебу в училище.

Коля был активным мальчиком и принимал участие в самодеятельности, в основном как оформитель сцен, а иногда играл в пьесах. Однажды он играл роль солдата из поэмы "Бородино" Лермонтова. На вечер было приглашено начальство училища. Тетушка Анна пришла посмотреть на своего племянника. Ей было очень приятно, когда попечитель училища, строгий и требовательный человек, похвалил его и при этом сказал: "Ваш племянник очень отличился на вечере, он не только юный художник, но может стать и прекрасным артистом". Проявляя свои способности, Коля все больше завоевывал авторитет уже не только у ребят, но и у преподавателей. Его даже попросили сделать рисунки для книжки. Это было его первое творческое испытание. Он сделал 15 рисунков пером для штриховых клише. Работа была принята, и впервые он получил деньги, пусть и небольшие. Сам факт, что он выполнил нужную работу, его вдохновил, и он испытал огромное моральное удовлетворение.

ГЛАВА 2

Годы учебы в Пензенском училище. Поиски.

Борьба "нового искусства" со "старым".

Первая мировая война. Революция 1917-го года

Испепеляющие годы!

Безумья ль в вас надежды ль весть?

От дней войны, от дней свободы

Кровавый отсвет в лицах есть.

З. Гиппиус

Николаю шел шестнадцатый год. Заканчивалась учеба в ремесленном училище, наступала дипломная пора. Тема диплома - нефтяной двигатель внутреннего сгорания. Надо было начертить несколько листов, по схемам показать как он работает. Здесь он проявил себя блестяще, поскольку в процессе учебы сильно увлекся черчением. Он успешно защищает диплом и получает звание подмастерья слесарного цеха. В подарок ему вручили этюдник с набором масляных красок и кистей для живописи и пожелали стать художником.. Он был совсем еще юн, но страсть к искусству одолевала его душу, кровь бурлила, бешено стучала в висках. Он задавал себе вопрос: "Что делать?" - и сам себе же отвечал: "Надо учиться". Средств на учебу не было. Ему посоветовали поступить в Пензенское художественное училище при Императорской академии художеств в Петрограде.

Чтобы поступить туда, надо было иметь 4 класса общеобразовательного уровня, а у него было только 3 класса городского училища. Он затосковал, но нашлись преподаватели, которые помогли ему подучиться и сдать экзамен за 4-й класс. Радостный и восторженный, он решил ехать в Пензу. Но тут разразился такой скандал со стороны родственников, что он не знал что и говорить. Бабушка и тетушка категорически были против учебы в художественном училище. Бабушка считала, что он должен продолжить династию рабочей профессии, а тетушка Анна мечтала, чтобы он стал сельским учителем. А в общем-то, у него уже было направление на работу на Коломенский завод в качестве слесаря. И снова он затосковал, и с горечью размышлял о дальнейшей своей жизни, но тут же отгонял от себя эти мысли. Что же делать? И вопреки категорическим запретам своих родственников он самостоятельно решает свою судьбу. Цель - во что бы то ни стало сделаться художником.

Он был еще неокрепшим шестнадцатилетним юношей, но, одержимый своими мыслями, едет поступать в Пензенское художественное училище. На первых порах нужны были хоть какие-то деньги, и он решил обратиться к отчиму, поскольку тетушка в помощи решительно отказала. Особых надежд на отчима он тоже не возлагал: во-первых, у того самого было пятеро детей, а во-вторых, он вообще надеялся только на себя -уж таким он был самостоятельным, целеустремленным юношей. К его удивлению, отчим не отказал и обещал хоть немного помочь. Жил он тогда в Моршанске, что недалеко от Пензы. В хорошем настроении Николай устремляется в Пензу.

Первый экзамен по натюрморту... Дали разные предметы: куб шар, горшки. Наде было сделать рисунок куба. Усердно и долго он рисовал, но не получилось, и в училище он не попал. Он был в страшном отчаянии - и перед отчимом неудобно, и в Рязань возвращаться стыдно. В голову лезли разные мысли: "Может быть, действительно стать слесарем?" Но здесь неожиданно к нему подошел молодой преподаватель и дружелюбно сказал: "Да вы не отчаивайтесь, молодой человек... Суриков тоже не сразу выдержал экзамен в Академию художеств, поступил туда только через год. Я видел ваш рисунок хорош. У вас есть все данные. чтобы стать художником". Эти слова придали ему силы, и, окрыленный ими, он решил остаться в Пензе. Написал письмо отчиму обо всем случившемуся и попросил помочь в устройстве на работу. Вскоре получил ответ, в котором отчим порекомендовал ему обратиться к начальнику железнодорожной станции Пензы. Николай так и сделал. Ему повезло - приняли на работу в контору. Он оформлял графики движения поездов, попутно печатал на машинке. Время было нелегкое, приближалась первая мировая война. Творческой интеллигенцией война воспринималась как мучения распятого мира, обреченного на саморазрушение. Естественно, такое состояние в стране не могло не влиять на проницательного юношу; он чувствовал, что происходит какая-то величайшая человеческая несправедливость. И опять одолевали мысли: "Неужели надо бросать свои мечты?" Он старался отбросить эти мысли, продолжал работать и для себя решил во что бы то ни стало поступить в художественное училище. Приближалось лето, и он поехал к отчиму в Моршанск, чтобы подготовиться к экзаменам. Он упорно шел по тому пути, куда его тянуло с непреодолимой силой.

В Моршанске ему повезло. Он познакомился с молодым художником. Занимался с ним каждый день, и это давало свои положительные результаты. К самому себе Николай был беспощаден, и день и ночь рисовал. Единственное, к чему он стремился,- это научиться правильно передавать в рисунке наиболее характерное в гипсовой модели. Он сам себе подыскивал модель, занимался тщательным изучением ее формы, с тем чтобы правильно передать ее в рисунке. Николай уже знал, что "воспитание на гипсах" давно входило в систему академического рисунка. "На гипсах" воспитывались такие известные художники как Суриков, Иванов, Брюллов, Репин, Врубель и другие.

Так пролетело лето. Закончилась подготовка к экзаменам, и он снова едет в Пензу. Для Николая наступил "судный день": решался вопрос "быть или не быть?". Снова экзамен по рисунку, и опять натюрморт тех же гипсовых моделей. Поступить на этот раз было гораздо сложнее. Шел 1914 год, началась война, и поток поступающих увеличился, потому что училище давало отсрочку от службы. Теперь надо было собрать все силы, умение, чтобы сделать рисунок выразительным. Наконец экзамен был сдан, одержана победа, и Николая зачислили в училище. Это был настоящий праздник, ликование души. Развеялись все сомнения, и с этого момента началось вечное творческое горение. Он был счастлив. "Ну а теперь, Никола,- говорил он сам себе,- засучи рукава и начинай работать. Придется тебе забыть обо всем, уйти с головой в работу, голодать, мучиться, но не сдаваться. Надеяться тоже не на кого. Все решай сам. "Все в табе", как говорил Толстому крестьянин по фамилии Силаев". Обезумевший от счастья, переступив порог училища, Николай первым делом стал осматривать классы. Занятия в училище строились, как и в Академии художеств, по классам. Училище в то время славилось серьезным преподаванием и особенно постановкой рисунка. Характер обучения был академический. Преподавали лучшие ученики И. Е. Репина: академик Н. Ф. Петров, И. С. Горюшкин-Сорокопудов, известные мастера портретов и исторических композиций. Они считали, что главное - рисунок, а живопись и цвет придут сами собой. Как когда-то говорил Энгр, "рисунок содержит в себе более трех четвертей того, что представляет собой живопись". Николай познакомился с классами. Их было много: головной, фигурный, натурный, анатомический и другие. Ничто не ускользало от него, все останавливало его внимание, все интересовало. Его только огорчало, что натурный класс, где будет живой человек, натурщик, будет в конце учебы и что его хрестоматийные знания недостаточны. Он ознакомился с расписанием занятий. По правде говоря, оно было жестким - ни минуты свободного времени: один час специальные предметы, два часа живопись, три часа общеобразовательные, два часа рисунок, вечером подготовка заданий, эскизы, суббота библиотечный день, в воскресенье посещение небольшой картинной галереи, что в здании училища. Николай с упоением ушел в этот мир познаний. Он стал пленником своей учебы - даже в субботу, сидя в библиотеке, он отдавал всего себя изучению общеобразовательных предметов. Часто вспоминал своего преподавателя Н. М. Дубойковского, который внушал ему, что он должен быть образованным человеком. В воскресенье у него еще хватало сил почти целый день пропадать в картинной галерее училища, знакомиться и изучать западноевропейское искусство XVII и русское искусство XIX века.

Будучи уже зрелым художником, он так вспоминал о занятиях в приготовительном классе: "Рисуют натюрморты, ставят гипсовые модели: шар, куб, пирамиды. Скучно, но школа есть школа. В этой мертвой натуре - шарах, кубах, цилиндрах - я вдруг увидел основу сложнейших тел, которые нам затем предстоит рисовать. Преподаватель этого класса О. М. Кайзер еще и приговаривал, что все в мире куб, шар, пирамида, цилиндр и так далее, только это надо все увидеть. А пока это все гипсовый материал". С глубоким пониманием Николай отнесся к занятиям этого класса. Да, все интересовало его, а то конструктивное мышление, которое он получил в ремесленном училище, очень помогало ему в рисунке: "Я увидел все: ель - это ясный конус, кремлевские башни - это соединение кубов, усеченных пирамид, старые церкви - это четверик, куб, на него ставился восьмерик, восьмигранник, а на него - шатер, восьмигранная пирамида. Сверху же была видна ось - главки и крест. Ось конструктивно все связывала. Значит, все закономерно, только надо увидеть и понять. И тогда уже можно не рабски срисовывать с натуры, а "строить" изображение". Это понимание рисунка легло в основу и его рисунка. Здесь, в приготовительном классе, он понял, что заложил фундамент для будущего. Он прозанимался немногим больше трех месяцев и затем последовал гипсовый класс, где самым главным было научиться чувствовать "форму" и в какой-то степени пространство. Форма давалась ему с трудом. Дальше необходимо было освоить маски. Вот тут-то Николай трудился не покладая рук. "Меня сильно заинтересовали маски, тут я вплотную подошел к форме, начал строить форму плоскостями: передняя - фронтальная и две боковые воображаемые плоскости помогли мне видеть маски в перспективе перспективное сокращение лба, глаз, носа, подбородка. Дальше, за кожей, следуют мускулы, кости черепа, а я их не знаю". И он бегал в "анатомичку", где имелось несколько скелетов. Там он самостоятельно изучал скелет человека, отдавал этому много времени. Эти познания не проходили бесследно: у него стала развиваться зрительная память, и многие рисунки он делал по памяти. Он жадно впитывал в себя все.

Однажды он подслушал разговор в курилке о технике живописи. Учебников по живописи тогда не было. Разговор шел о Чистякове - "всеобщем учителе русских художников", как называл его Репин. У него учились такие художники как Суриков, Врубель, Поленов и, наконец, сам Репин. Хотя Репин и был учеником Чистякова, тот осуждал репинский метод преподавания, метод показательных сеансов с одновременной работой с учениками. По словам Чистякова, этот метод учил только подражанию и не выявлял индивидуальности, способности учеников. Николаю было все настолько интересно, что он старался ничего не пропустить из этого разговора.

Между тем учеба продолжалась. Постепенно он стал разбираться в степени силы света, в тенях; здесь тоже были свои законы: достигалось все тушевкой, выполнялась она углем, а не карандашом. Она развивала чувство тона.

Но учеба учебой, а жизнь диктовала свое. Как бы он ни был увлечен учебой, а события в стране не могли обойти его стороной. Отзвуки первой мировой войны доходили и до него. Трудно было жить, ведь тогда не давали даже минимальной стипендии. Приходилось подрабатывать грузчиком, носильщиком на вокзале. Но занятия он не пропускал.

Прошел год учебы, наступило лето, и он решил поехать на каникулы в Рязань к бабушке с тетушкой. Два года он их не видел. Теперь он стал взрослым восемнадцатилетним юношей и держался весьма достойно. Он был студентом, и бабушка с тетушкой принимали его таким, какой он есть. Свой родной город Рязань он воспринимал по-другому. Целый мир красок, форм предстал перед ним. Теперь он видел не только предметы, но их живописные качества. Он чувствовал, как вся его душа погружается в идиллию красоты. Природа вдохновляла его, и он был влюблен в свой город, в памятники древнерусского зодчества. Рязань была богата не только своим настоящим, но и историческим прошлым. Первоначально, с 1095 года, город носил имя Переславль, в честь внука Ярослава Мудрого. И только с 1778 года стал называться Рязанью. Здесь, на Рязанщине, была одержана победа над татаро-монголами (в 1378 году). Рязань была центром торговой связи с другими городами России. Об этом говорят сегодня названия улиц: Астраханская, Рижская, Касимовская, Московская. Рязанский край дал русскому искусству Есенина, Архипова, Голубкину и многих других. В Рязани гастролировали Шаляпин, Собинов, Нежданова и другие. Отсюда были родом и артисты Пироговы, с которыми позднее познакомился Николай.

В Рязани он вновь встретился со своим первым учителем рисования Дубойковским. Это была очень приятная и радостная встреча. Учитель даже распорядился выделить ему класс для рисования в училище. Николай был в восторге. Впервые у него появилось помещение для работы, и он с большим упоением приступил к самостоятельному творчеству. Сделал несколько рисунков по памяти на военную тему, несколько пейзажей и натюрмортов. Показал их Дубойковскому и получил от него "добро". Преподаватель посоветовал юному художнику поехать в Москву осмотреть галереи и музеи для общего развития. Николай принял это предложение, а директор бывшего ремесленного училища Н. А. Корнеев дал сопроводительное письмо к своему брату - настоятелю храма Василия Блаженного, и он с радостью и каким-то внутренним трепетом поехал в Москву.

Первым делом направился к настоятелю храма. Ему не верилось, что он будет жить в самом сердце России. При виде храма у него рождались сказочные ощущения. Казалось, что это не один храм, а девять на одном подклете. Действительно, вокруг основного, самого высокого шатрового купола соединялись восемь куполов церквей, шатровая колокольня и переходы между ними. Настоятель храма был просвещенным человеком. Он рассказал Николаю об истории создания храма, который был построен по приказу Ивана Грозного в честь победы над татарами в Казани и символизировал объединение и мощь Руси. Сам Николай видел Кремль как "мощную крепость со многими башнями и воротами и необыкновенно красивыми зубчатыми бойницами". Здесь впервые от настоятеля он услышал имена прославленных художников Феофана Грека, Андрея Рублева, Дионисия.

Вначале он осмотрел соборы, что на территории кремля, которые произвели на него колоссальное впечатление. В небольшом Благовещенском соборе его поразил в иконостасе грандиозный диесусный ряд из нескольких икон. Он видел в нем единый сюжет, единую композицию, где отдельные фигуры - Богоматерь, апостолы, архангелы с мольбой о грешных - повернуты к центру, к восседающему на троне Иисусу. Это были большие, около двух метров фигуры, необыкновенно монументальные и сильные по цвету; каждая фигура диесусного чина являлась как бы фрагментом целой многофигурной композиции работы Феофана Грека и Андрея Рублева. В Успенском соборе ему запомнилась икона "Митрополит Петр с житием" работы Дионисия. Здесь, как он считал, все сделано иначе, несмотря на сходство композиции. Несколько удлиненная фигура митрополита выполнена почти плоскостно, с плоско написанным орнаментом на одежде и книге. Это делало фигуру легкой и как бы парящей. "Клемма" также была несколько плоскостного характера, но с большей объемностью в фигурах и насыщенностью в цвете. Во всем этом была какая-то проникновенность. В Архангельском соборе на него произвела впечатление икона "Михаил Архангел с житием". Вокруг большой фигуры архангела в центре иконы, в виде воина в латах с развевающимся за спиной красным плащом, расположились небольшие картинки - клемма с изображением главных событий его жизни. Все написано ярко, декоративно. Работа приписывается кругу Андрея Рублева. С каждым посещением соборов его душа все больше и больше наполнялась каким-то новым для него чувством, он был переполнен впечатлениями, перед ним открывался новый мир, о котором он раньше ничего не знал. Из бесед с настоятелем он узнал, что многие современные художники того времени, в том числе и Репин, не признавали эту живопись, не считали ее искусством. Но были и другие художники, такие как Грабарь, Остроухов, которые были другого мнения. Настоятель храма поведал Николаю, что четыре года тому назад, в 1911 году, известный французский художник Матисс посетил Москву. Ему показали ее достопримечательности, в том числе собрание древнерусской живописи - иконы. Матисс пришел в восторг и дал высокую оценку этому искусству. "Русские и не подозревают, какими художественными богатствами они владеют,- говорил он.Мне удалось уже посмотреть в Москве коллекцию господина Остроухова. И все та же яркость и проявление большой силы чувства. Ваша учащаяся молодежь имеет здесь, у себя дома, несравненно лучшие образцы искусства, чем за границей. Французские художники должны ездить учиться в Россию, Италия в этой области дает меньше..."

Услышанное глубоко поразило Николая. Он не верил своим ушам. Это же относилось и к нему, и к его сокурсникам в училище; и мысленно с отчаянием он себе повторял: "Как же мы ничего не знали об этом?! Тут что-то не так!" Эта мысль его не покидала, и он еще долго мучительно размышлял о том, почему никто никогда не говорил, что есть такие необыкновенные художественные ценности, почему их не изучают и почему в курсе "Истории искусств" не было и нет такого раздела. Николай еще много интересного почерпнул от настоятеля, узнал, что в 1913 году в Москве проходила первая выставка икон. Она, по словам настоятеля, произвела огромное впечатление, как какое-то открытие красоты, гения нашего народа. Настоятель как бы набирал темп, он говорил уже взахлеб и не мог остановиться. Его суждения были безапелляционными, и он подкреплял их тысячами аргументов. Древнерусское искусство было для него святым. "Реставрация икон,- продолжал он,- показала нам необыкновенной красоты красочное и светлое искусство. Оно оказалось не аскетическим и мрачным, как все думали, а жизнерадостным, ярким, насыщенным, перекликающимся с народным творчеством".

Теперь, когда Николай пополнил свои знания, он неожиданно открыл для себя новый источник художественных исканий. Он понял, что не должно быть никаких подражаний - только изучение пластических принципов. Для себя он сделал вывод о необходимости изучения древнерусского искусства, которое потом оказывало влияние на всю его творческую жизнь.

Немного успокоившись от впечатлений от древнеруссского искусства, он поспешил в дом Пашкова, где размещался Румянцевский музей. Тогда там была выставлена картина Иванова "Явление Христа народу". Он ждал встречи с этой картиной как с каким-то божеством. Первое, что его поразило,- это масштабность, громадный труд художника. Рядом с картиной висела масса этюдов. Николай просидел у картины целый день - не ел, не пил, забыл про все на свете. Особенно его поразили этюды-фрагменты "Ветка", "Камни в воде". Он долго про себя размышлял, делал какие-то выводы, давал свои оценки. Ему казалось, что Иванов нашел такие краски, каких еще не видел ни один русский художник; он как бы открыл для себя - и сам же испугался. Николай подумал, что художник писал картину традиционно: если ткань зеленая, то в свете она будет светло-зеленая, а в тени - темно-зеленая; никаких оттенков. Он мучительно размышлял: "Ведь так писали и во времена Ренессанса, так писали и академисты, так писал и он с полным горением высокого искусства". Ему вдруг пришла такая мысль: а что было бы, если бы художник ввел в картину его открытие? И от этой мысли у него даже захватило дух; тогда все наполнилось бы цветом и светом. Он настолько сильно углубился в эту картину, что перед ним от сильного воображения вдруг как бы задвигались фигуры, а картина показалась реальным миром. И он даже испугался. Мысленно он себе сказал: нет, нет, и так хорошо, прекрасно. После свидания с этой картиной он был подавлен величием, небывалым титаническим трудом художника и в то же время был окрылен тем, что открыл для себя новое в части создания этюдов. Появилась мечта о новых возможностях живописи, о цвете в картине, о его сильном воздействии.

На другой день он познакомился с картинами старых мастеров в том же Румянцевском музее. Они оставили сильное впечатление, но после этюдов Иванова казались ему не столько написанными, сколько нарисованными маслом, и чувствовалась какая-то неудовлетворенность.

Следующим музеем была Третьяковская галерея. Почти все картины уже были ему знакомы по открыткам, которые приносила ему в свое время тетушка. Но это было лишь поверхностное знакомство. Теперь в музее он мог видеть все в натуре. Его внимание привлекли картины Сурикова, особенно "Боярыня Морозова". И опять он размышлял, и даже сопереживал вместе с народом событие, изображенное на картине. Он восхищался талантом художника, считал его чародеем цвета; и композиция, и персонажи, и психология - все было спаяно колоритом. Суриков и Иванов запали ему в душу. А вот картину Репина "Иван Грозный убивает своего сына" он не воспринял, несмотря на то, что Репин тогда был популярен и его имя было у всех на устах. Ему казалось, что эта картина должна вызвать бурю эмоций, потрясений - это же трагедия, все должно возмущаться, кричать,- но этого не произошло. "Вероятнее всего,думал Николай,- нужны не средства передвижничества, не средства бытового жанра, а какие-то новые средства". Сам он их еще не знал. Это были эмоции совсем еще юного художника. Но вместе с тем он восхищался рисунками Репина, считал, что есть чему у него поучиться. Он продолжал смотреть и восхищаться картинами. Его живой эмоциональный характер не давал ему покоя. Он делал свои оценки и иногда что-то записывал. Неожиданно взгляд его остановился на картине Врубеля "Демон" - и он не мог не выразить своего восторга:

"Боже мой, какая глубина раздумий, какое ощущение чистой красоты, какая мелодия цвета и красок, фантазия, поэтичность, величавость!" А при виде картин Малявина "Вихрь" и "Бабы в красных сарафанах" его переполнили эмоции и даже перехватило дух. Гармония цвета, все было приподнято здесь, не было академизма. Он увидел широту духа и мощь русского народа, и тут он вспомнил, что у него в Рязани - в той самой Рязани, которую он так обожал,на базаре он видел множество таких баб в ярких шушунах, и это показалось ему таким близким и родным! Он открыл глаза на красоту, он испытал такое наслаждение и удовлетворенность, что эти картины он потом вспоминал всю жизнь. И действительно, картины известных художников оказали на юношу сильное эстетическое и эмоциональное воздействие. А некоторые картины заставили его усомниться в правде передвижничества.

Затем он посетил Щукинский музей западной живописи, но времени на изучение картин, к сожалению, уже не хватало.

С глубокими раздумьями об искусстве он возвратился в Рязань и тут же решил пойти к своему первому учителю рисования - Дубойковскому. Он возбужденно и эмоционально рассказывал ему о своих впечатлениях, старался ничего не упустить. Учитель, прекрасно понимая пылкого восемнадцатилетнего юношу с его горячей душой, спокойно сказал, что в Москве существуют разные общества художников, в том числе "Бубновый валет", которые рьяно громят передвижников. Есть футуристы, супрематисты и другие. И Николай, внимательно прислушиваясь к рассказам учителя, понял, что он еще многого не знает и многое еще в жизни придется познать. До возвращения в Пензу осталось еще немного времени, и он снова принялся писать, но уже более осмысленно. Темы были разные: тут и портреты бабушки и первого учителя по рисованию, этюды разлива Оки и рязанские соборы - все, что волновало его душу.

В это время домой возвратился после длительного странствия его дед, о котором он много слышал. За время бродяжничества дед сильно изменился - он бросил пить и больше не мог жить без семьи. Если бы не тот случай, который резко изменил его жизнь и нанес огромную травму его семье и жене, то в принципе его дед считался хорошим, честным человеком, свободолюбивым (терпеть не мог начальства). Был он из крепостных. Обладая хорошим голосом, долгое время пел в церковном хоре. После революции 1905-го года остался ни с чем: земли не было, в хоре не платили. Ничего не оставалось, как заняться ремеслом. Жил он тогда в Туле, где особенно процветало самоварное дело. Это ремесло пришлось ему по душе. Он сделался хорошим мастером, потом женился, будущую жену привез из Рязани. Она родила ему семерых детей. Жена была тоже из крепостных крестьян. Теперь, по возвращении деда, бабушка, наделенная от природы мудростью и высокими нравственными качествами, не могла простить его проступок и лишь от жалости отвела ему маленькую комнатку под лестницей. Дед был грамотным человеком, он часто читал Николаю наизусть стихи из Овидия, из гомеровской "Одиссеи", декламировал речи Цицерона. Все это он черпал из духовных журналов. Николай сильно привязался к деду. Дед дожил до 96 лет.

Тем временем интересное, насыщенное творчеством лето подходило к концу. Жаль было расставаться с Рязанью, бабушкой, дедушкой; однако настроение было радостное, приподнятое - ведь впереди опять учеба, новые познания. В таком настрое он, с этюдником и папкой с рисунками, возвращался в Пензу в училище. Теперь он уже учился в "головном" классе, где рисовали античные головы. Преподаватель этого класса как-то похвалил молодого художника за рисунки. Николай старался рисовать не академическим способом: не хотелось идти по проторенной дорожке. В следующем, "портретном" классе рисовали уже портреты с натуры; натурщиками были старики, старухи, иногда подростки - искалеченные трудом и жизнью люди. Естественно, портреты их были мало похожи на античных людей с их красотой. Рассказывают, что были времена, когда, увлекаясь классицизмом, рисовали натурщиков только с античной красотой. Но это было раньше, а теперь Николай искал в рисунке портрета разные возможности выражения натуры, искал цвет. Его сокурсники тоже искали в портрете что-то свое. Среди них было много беженцев - ведь еще продолжалась война. Некоторые были из Прибалтики, со своей культурой, со своим видением натуры. Они использовали в портрете оливковый, коричневый "музейный" тон, увлекались старыми мастерами. Много нужного и интересного почерпнул для себя Николай в портретном классе.

Помнился ему такой случай: когда он стоял у окна, к нему подошел преподаватель Александр Иванович Штурман, получивший образование в Париже. Он положил руку ему на плечо и сказал: "Вот, Трошин, смотрите, как потоки воды на стекле смазали все контуры. Небо влилось в купы деревьев, деревья слились с крышами, крыши со стенами и тротуарами, все стало единое, цельное, образовался сплав - то цельное, крепкое, неразрывное, к чему надо стремиться к живописи". Затем кончился дождь, контуры восстановились. Все раздробилось и смотрелось уже не пятнами. А Коля еще долго находился под впечатлением увиденного. Это был настоящий импрессионизм, и урок этот запомнился ему на всю жизнь.

Следующим классом был "фигурный". Здесь преподавал Иван Силыч Горюшкин-Сорокопудов, о котором так много лестного говорили студенты. Позже он стал заслуженным деятелем искусств. Он очень любил свет, пленэрное освещение, широкие мазки. И Николай подумал, что именно здесь перед ним раскроются тайны законов цвета и света, их сила. Студенты любили своего преподавателя, и это было взаимно. Он часто приглашал студентов к себе домой. Это был дом провинциального интеллигента.. Стены дома были увешены портретами и картинами старого быта русской провинции, а предметы антиквариата украшали интерьер.

В училище преподавали по старинке. Древние античные скульптуры не совпадали с современной анатомией. Не все устраивало Николая в учебном процессе, но он все-таки получал истинное наслаждение от работы, когда на подиум ставили фигуру за фигурой богов или богинь и он брал лист чистой бумаги. Он делал единственную вертикальную ось - и уже видел всю фигуру.

Однажды Николаю и его двум сокурсникам предложили работу: привести в порядок одну из пензенских церквей. Это было вдвойне прекрасное предложение: во-первых, можно было поправить материальное положение, а во-вторых, самое главное - хорошая практика. Вначале молодым провинциальным художникам работа показалась не очень интересной, но потом разыгралась фантазия. Долго спорили и обсуждали возможности и методы исполнения. На память приходили работы Врубеля, его возобновленные росписи "Сошествие Святого Духа на апостолов" в старинной Кирилловской церкви, что в Киеве, его неосуществленные в дальнейшем эскизы "Надгробного плача" и "Воскресения" для Владимирского собора.

Времени для раздумья было мало, да и вся живопись была академического характера, поэтому можно было только вписаться в нее. Правда на некоторых стенах от старости вся живопись погибла, особенно в куполе, и это в какой-то степени даже радовало Николая. Но его немало беспокоили слова одного из преподавателей. Он только и твердил: "Главное нарисуйте... Видите, какие каракатицы здесь написаны?.. А затем разилюминируйте поярче, особенно плафон в куполе, ведь его приходиться смотреть издалека". Он даже принес некоторые образцы: Бога Саваофа для купола и разных святых для стен. От этих предложений было как-то не по себе. Николай думал: "Неужели здесь, когда имеются чистые стены и представляется такая возможность, нельзя развернуть свое умение и исполнить работу с элементами декоративности, некоторой плоскостности, насыщенности цвета, а главное монументальности?" И в голову приходили слова известного педагога Чистякова: "чем больше по размерам картина, тем она должна быть декоративнее, и не только в цвете, но и в рисунке".

Работать было трудно, технология таких живописных работ отсутствовала, не знали даже как грунтовать и подготавливать стены к живописи. Но постепенно работа набирала свой темп. Николай сделал много набросков на листе, конструктивно рисовал схемы и силуэты, тщательно изучал анатомию человека. Он показал свои рисунки преподавателю Горюшкину- Сорокопудову и получил одобрение. Наконец росписи в церкви были сделаны, и Николай испытал чувство удовлетворенности..

Работа явно пошла ему на пользу. Эта была его первая масштабная работа и хороший опыт для его будущих монументальных работ. Здесь он почувствовал связь архитектуры с живописью и декоративное начало даже при академическом рисунке. А между тем учеба продолжалась, шла своим чередом, и Николай старался ее не пропускать.

Следующим был долгожданный "натурный" класс, где, наконец, был живой человек. На подиуме натурщики сменяли друг друга, а он с глубоким пониманием вглядывался в них. Одухотворенный сбывшейся мечтой, он рисовал тело человека, его изгибы, движения. старался вдохнуть жизнь в рисунок. Преподавание вел Николай Филиппович Петров - академик, директор училища; он же читал "Историю искусств". Петров был весьма одаренным художником, от "Нового общества художников" и "Союза русских художников" его работы выставлялись в Петрограде, а также и за рубежом. Он любил говорить студентам: "Прежде чем рисовать, вы намечаете несколько линий контура - это .как .дыхание, как пульс живого тела, но все же ищите одну главную линию, обобщающую все эти колебания, которая может дать жизнь рисунку". Он был реалистом, но никогда не предавал анафеме новые течения, считал, что искусство постоянно должна находиться в поисках; никогда не оказывал давления на учеников. Николай с жадностью слушал своего преподавателя, вникал в каждое его слово, чтобы разобраться в тонкостях соотношения красок: где чуть-чуть теплее или холоднее, а где чуть-чуть темнее или светлее. Но пока что живопись приносила ему одни огорчения, и, как он сам говорил, "получалась не живопись а тонопись, подкрашенный рисунок, написанный маслом".

В то время когда он учился, в России происходили одни потрясения за другими: после первой мировой войны - Февраль 1917-го года, а затем и Октябрь. В ту ночь на 25 октября 1917-го года, как объявил В. И. Ленин, "рабоче-крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, свершилась".

Основной девиз ее - "За счастье и процветание народа". И с этого момента началась новая история Российского государства, произошли большие перемены. Коснулись они и училища. Вместо существующих "классов" сделали индивидуальные мастерские преподавателей. Николай выбрал для себя мастерскую Петрова. И уж совсем неожиданно для Николая Н. Ф. Петров предложил ему и еще двум сокурсникам поселиться у него в доме. Николай был польщен таким предложением и с удовольствием переехал жить к преподавателю. Жена Николая Филипповича тоже была художницей, она училась у Репина вместе с Малявиным, Сомовым, Кустодиевым и другими известными художниками. К сожалению, она не могла заниматься творчеством и все свое время отдавала детям - их было у нее четверо. Двое из них были художниками. Все дети любили искусство. Это была большая дружная, крепкая семья. Николай и его двое друзей буквально сроднились с этим семейством, нередко привозили продукты. Часто за столом устраивались дискуссии, велись непринужденные разговоры. И, несмотря на то, что время было трудное, шел 1918-й год, началась гражданская война и сводить концы с концами становилось все труднее, жизнь казалось Николаю прекрасной. Интерьер дома также создавал творческую обстановку. Стены его были увешены картинами русских и зарубежных художников. Николай долго и упорно всматривался в них, изучал. Ему шел тогда уже 21-й год и он постепенно созревал как художник.

Между тем в училище происходило дальнейшее реформирование. Теперь оно превратилось в Пензенский ВХУТЕМАС (высшие художественные технические мастерские). Такие дисциплины как анатомия, история искусств и другие были отменены. Было образовано архитектурное отделение. Новый преподаватель из Москва вскакивал на подиум, кричал и громил беспощадно старое, а вернее, реалистическое искусство. Он был ультралевым "кубистом", последователем Пикассо, хвалил общество "Бубновый валет" за бунтарство, называя "могучей кучкой", хвалил Машкова за новаторство и цвет. В коридорах училища валялись разбитые гипсовые боги - происходила борьба старого искусства с новым. В таком виде ВХУТЕМАС просуществовал еще четыре года, но с 1922 года училище снова обрело свое первоначальное назначение и директором был назначен Николай Филиппович Петров. Дальше судьба его сложилась так, что он был приглашен в Ленинград на должность заведующего кафедрой живописи Академии художеств, а в 1941 году трагически погиб во время блокады. В 1972 году страна отмечала его столетие се дня рождения четырьмя выставками (в репинских "Пенатах", Воронеже, Пензе и Ленинграде).

А пока шел 1918 год, продолжалась учеба. Становилось все труднее осмысливать, что же происходит в искусстве. Реформирование происходило не только в училище .но и в умах молодых художников.

Николай, эмоциональный по натуре, всегда восторженный, жадный до всего нового, с удивительной быстротой усваивал все, что происходило в стране. А происходила смена идеологии, разгорались творческие страсти, шли непрерывные поиски. Из воспоминаний Николая Степановича: "Революция меня окрылила. Я чувствовал, как раскрываются мои творческие силы, а главное все было ново". Первые впечатления были особенны сильны.

Одновременно с учебой он подкреплял свои знания на практике. Ему снова повезло - он получил приглашение принять участие в оформлении панно для одной из улиц Пензы. Надо было написать образ Степана Разина. Николай давно мечтал о большой картине и увлечением взялся за эту работу. Он прекрасно понимал, что надо показать масштабность, монументальность и динамичность образа, интенсивность цвета, надо найти общую декоративность решения. Фигуру Степана Разина, считал он, надо взять крупно, могуче, полную порыва и движения, найти какое-то крупное цветовое пятно. Работая в цвете, он писал кистью, поэтому работа его приобретала острую характерность, на что не могли претендовать его ранние работы, выполненные сангиной, карандашом или углем. Он искал свое решение, вырабатывал свой почерк. Наконец решение было найдено: на красном фоне - алые паруса, все горело и полыхало, гамма красных тонов перекликалась с красными лозунгами.

Преподаватель портретной живописи, всматриваясь в это панно, заметил: "Какая удачная находка!" - и ему было очень приятно это слышать.

И еще одно яркое событие произошло все в том же 1918 году. Николая, еще совсем юного художника, пригласили участвовать в выставке в Рязани. Когда в стране вовсю бушевала гражданская война, как бы наперекор словам "когда гремят пушки, музы молчат" состоялась эта .действительно грандиозная выставка. Такой огромной по своим масштабам экспозиции Рязань еще не знала. В ней приняли участие 66 художников, в том числе такие маститые как В. Н. Бакшеев, Ап. М. Васнецов, С. В. Герасимов, С. Т. Коненков, Н. И. Крылов, С. В. Малютин, В. И. Мешков, Л. О. Пастернак, Поленов и многие другие.

Охваченный радостным волнением Николай с папкой рисунков в руках едет в Рязань. Здесь, на выставке, он показал свои 25 работ. Картины были на самые разнообразные темы: "Депо" и "Портрет Дубойковсого - первого наставника", "Рабочая жизнь" и "Дворец князя Олега", "Автопортрет" и "Рязанские соборы" и другие.

Выставка была важным событием в культурной жизни Рязани. Провинциальная публика, соприкасающаяся с рязанской стариной и ее красотами, посещая выставку, соблюдала тишину, говорила шепотом, как в церкви - чувствовалось веяние истинной красоты. Выставка имела успех, отзывы о ней были самые восторженные. После окончания выставки Николаю передали, что с ним хотели бы познакомиться трое художников, обратившие внимание на его работы. Это были Ф. А. Малявин, А. Е. Архипов и В. В. Мешков.

При упоминании имени Малявина у Николая даже пробежала какая-то дрожь по телу, и тут же возникли образы малявинских "Баб". "Неужели у меня состоится знакомство с ним?" - думал Николай. Картины Малявина имели мировую известность. Его картина "Смех" ныне находится в Венецианском музее, "Три бабы" - в Люксембургском, а картины "Девка" и нашумевшая "Смех", получившая в 1900 году на Всемирной выставке в Париже премию "Гран-при" - в Третьяковской галерее.

А пока состоялось знакомство с Ф. А. Малявиным. Он хорошо знал преподавателей Николая Н. Ф. Петрова и Н. С. Горюшкина- Соркопудова и считал, что тому осень повезло. Неожиданно Малявин сказал:

- Так-так, рисуешь ты хорошо, рисунок крепкий, над цветом ты работаешь самостоятельно интересно, но вот работа "Депо" - это лишь эскиз. Зато в ней чувствуется большое настроение, ощущение силы, торжества. Я вижу - тебя интересует рабочая тематика? Да, рабочий класс сейчас хозяин жизни. Этой темы тебе хватит на всю жизнь.- Потом добавил: - Рисуй каждый день и ты будешь большим мастером.

Не менее значительным и интересным была оценка работ Трошина А. Е. Архиповым, искусство которого он хорошо знал. Его работы "На Оке", "Прачки", "Северные этюды" и другие были глубоко реалистичны. Ранее Архипов преподавал в Училище живописи, ваяния и зодчества в Москве, а затем во ВХУТЕМАСе. Он высоко оценил работы "Депо" и "Автопортрет", написанные сангиной:

- Как хорошо, что ты кончил академическую школу! У тебя в руках рисунок, а без рисунка никаких картин не получается.- И добавил: - Главное у тебя - рисунок, береги его.

Наконец, третьим художником, обратившим внимание на его картины, был москвич В. В. Мешков. Он приехал в Рязань по приглашению Малявина, чтобы преподавать живопись во вновь открывшемся ВХУТЕМАСе, одновременно был режиссером в рязанском городском театре. Мешков - потомственный живописец. В доме его отца нередко собирались крупнейшие русские художники: В. И. Суриков, В. А. Серов, И. И. Левитан, К. А. Коровин, В. М. и А. М. Васнецовы, Ф. А. Малявин, В. Д. Поленов, А. Е. Архипов. и многие другие. Бывали Ф. И. Шаляпин, Л. В. Собинов, А. В. Нежданова и другие известные люди. В такой исключительно творческой среде рос В. В. Мешков. Сначала он занимался у отца, а затем в Училище живописи, ваяния и зодчества. Николая очень волновало его мнение и он с нетерпением ожидал встречи. Мешков также отметил картину "Депо" и сделал акцент на рисунке.

- Да, у тебя крепкий рисунок,- сказал Мешков.

Все эти встречи, знакомства, оценки его работ вдохновили молодого художника. Это был дебют и его первые радости, его первые успехи на такой большой выставке. Но он не кичился этим, а продолжал рисовать с еще большим настроением.. Естественно, настрой, вдохновение очень важны для творческого человека. Но не менее важным является состояние души, а душа его находилась в смятении. Это состояние было характерным тогда для всей творческой молодежи. Надо было найти для себя свой истинный путь, а это очень трудно. Споры и дискуссии о "старом" и "новом" в искусстве проходили не только в центре России, но доходили и до провинциальных городов. Новая идеология постепенно внедрялась в жизнь, появилось новое искусство "Пролеткульт". Всех реалистов считали "старыми". Николая постоянно одолевали мысли: "А как же быть с такими художниками как Малявин, Архипов, Мешков и другими?" Эти мысли еще долго его не покидали, и наконец ему показалось, что он понял главное: в искусстве должна быть только правда; если искусство ложное, оно ничего не стоит. От этих мыслей ему становилось немного спокойнее на душе.

В этом же 1918 году для Николая наряду с радостными событиями произошло печальное. Его постигло горе. От воспаления легких умерла его бабушка, человек, заменявший, как он сам говорил, мать. отца, наставника, воспитателя. Соседи ему говорили: "Не горюй, а радуйся! Ведь она умерла под Пасху и пойдет прямо в рай, так всегда бывает". Эти слова не были для него утешением, он уже давно не верил в Бога. Только сказал в ответ: "Если бы даже был рай, она должна была бы пойти туда не потому, что умерла под Пасху, а за всю свою многострадальную жизнь". И вспомнил, как незадолго до смерти со слезами на глазах бабушка рассказывала ему историю о гибели своих сыновей. Это были трагическое повествование. Ее сын Антон, сапожник, погиб от большого количества выпитого спирта. Иван, машинист, так пил, что однажды спьяну развел чрезмерный пар. Котел лопнул, Иван обжегся паром и скончался. Александр, слесарь, отбывал службу матросом на флоте, еще при царе. Перед парадом его послали укрепить мачты, перед этим преподнесли чарку водки. Он потерял равновесие, упал и разбился насмерть. И еще бабушка поведала ему об одном обычае: когда собирается молодежь, то для веселья обязательна выпивка, а потом - ругань и драка. Вот такие грустные воспоминания нахлынули на Николая - бабушка для него была самым близким и родным человеком на свете.

С раздвоенным чувством возвращался он в Пензу. С одной стороны радость - первый успех на большой выставке, с другой - смерть бабушки, самого дорого человека.

Но жизнь есть жизнь и она шла своим чередом. Заканчивалась учеба. Классы, где иные сидели годами, он закончил досрочно и его как одного из лучших выпускников направили в Петроград в Академию художеств для завершения образования. В то бурное время реформ в Москве образовались Высшие художественные технические мастерские (ВХУТЕМАС) с несколькими факультетами. Программу обучения создавали известные художники В. А. Фаворский, П. Я. Павлинов, К. Н. Истомин и другие. Николай, узнав об этом, выбрал Москву и ВХУТЕМАС. До учебы оставалось достаточно времени, и он решил поехать в Моршанск к отчиму. Было лето 1918-го года. Здесь, в Моршанске, оказался один из его друзей. Он познакомил Николая с девушкой, по имени Ольга, которая стала потом его женой. А пока Ольга училась в Петрограде в частном училище имени барона Штиглица (ныне Высшее художественное училище имени Мухиной). В Моршанске она была на каникулах. "Это была среднего роста крепкая, энергичная девушка, не крашенная. Все в ней было просто и естественно, лицо немного суровое",- вспоминал потом Николай Степанович. Он часто встречался с ней на занятиях в студии рисунка. Эту студию создали молодые художники, приехавшие сюда из Пензенского училища. Образовалась целая группа художников-энтузиастов. Время было сложное, но интересное, в искусстве шла переоценка ценностей. "В творческом отношении,- вспоминал Николай Степанович,- Революция расковала нас, помогла отойти от академизма, натурализма, рафинированного снобизма. Мы были полуголодны, но страсть к живописи нас не покидала". И действительно со страстью и увлеченно занимались они не только в училище, но и в студии. Творческие дискуссии, споры иногда заходили далеко за полночь, но зря времени они не теряли и часто в дискуссии находили какое-то зерно, истину. С Ольгой он общался и после занятий, потом увлекся и стал встречаться все чаще. Они вместе прогуливались по извилистым берегам реки Цны, любовались ее красотами. "Ах, какое это увлекательное занятие - находить красоту!" говорил он Ольге. Она рассказывала ему о своем училище, вспоминала о недавних событиях в Петрограде. Вспомнила то время, буквально за два месяца до октябрьского переворота, когда Питер резко изменился. "С одной стороны,говорила она,- на Невском уже не стало митингов. Улицы, где жила буржуазия, погрузилась в тишину. Особняки миллионеров и иностранных посольств словно вымерли, их парадные двери были прочно закрыты на .засовы. Впечатление спокойствия. Но оно было обманчиво - буржуазия уже готовила свой заговор против революции. С другой стороны,- продолжала она,- в Питере чувствовалась готовность к свершению переворота". В те дни по всему Питеру на предприятиях, как ей рассказывали, звучали ленинские слова: "Промедление в восстании смерти подобно!"

Ольга вспомнила про Смольный. Тогда вокруг этого здания были выложены штабеля дров для укрытия. Внизу у колоннады стояли пушки, готовые к бою, а рядом пулеметы. Кругом красногвардейцы, солдаты, матросы. Казалось, все вокруг двигалось, кричало, требовало, действовало.

Николаю было интересно слушать Ольгу, его даже охватывало какое-то волнение. И это можно было понять, потому что все, что он слышал о Питере, было из первых уст, а не по слухам. Она рассказывала, как ей приходилось не один раз попадать в перестрелку, когда она шла из общежития в училище, рассказала забавный эпизод своего отъезда из Петрограда в Моршанск. Вот как вспоминал об этом Николай Степанович.

"А ну-ка, девушка, держись, я тебя сейчас посажу!" - выкрикнул какой-то матрос. Он легко поднял Ольгу и просунул в окно вагона, очевидно на головы ехавших матросов. О Боже, что тогда произошло! Взорвался такой шквал ругани, что бедная Ольга не знала куда себя деть. И так с большими трудностями, но благополучно она доехала до Моршанска. Ольга еще много и долго говорила: рассказала она и о голоде в Питере, и что у нее развилась дистрофия от недоедания. Тогда она еще не знала ее последствий, но потом они мучили ее всю жизнь. Такой ценой завоевывала она любовь к искусству.

ГЛАВА 3

Становление личности. Подъем творческих сил

интеллигенции.

Ренессанс в России

Долг наш - реветь медногорлой сиреной

В тумане мещанья. у бурь в кипеньи.

В. Маяковский

Они расстались на короткое время. В Петроград Ольга не возвратилась, а поехала учиться в Москву в мастерскую Машкова. Николай же вернулся в Пензу, но не надолго. Вскоре, воодушевленный мыслью о продолжении учебы, он поехал в Москву. Несмотря на то, что в Москве был страшный голод, поезда были буквально набиты людьми; как говорится, негде было яблоку упасть. Николаю пришлось висеть на подножке с мешком за спиной, где находились этюды и рисунки. Денег не было, да и жить было негде. Правда в Москве жила его кузина . У нее была всего одна комнатка, в которой и повернуться негде было. Николай с ней познакомился, передал ей посылку от своей тетушки, рассказал о цели приезда и добавил, что придется ночевать до экзаменов на вокзале. Вера, его кузина, услышав такое, тут же запротестовала и сказала: "Не волнуйся, что-нибудь придумаем". Вскоре он пошел сдавать документы во ВХУТЕМАС, что на Мясницкой (бывшее знаменитое Училище живописи, ваяния и зодчества). Как и в Пензе, здесь произошло полное реформирование. Были созданы мастерские всех направлений - выбирай, как говорится, согласно своим склонностям, от реализма до абстракционизма. Мастерские Архипова, Коровина, Малютина, Машкова, Кончаловского, Фалька, Малевича, Кандинского, Татлина и другие.

Возбужденный и немного взбудораженный, он вместе с другими юношами осматривал мастерские. От всего увиденного он был ошеломлен. Народ туда буквально валил. Контингент поступавших был самый разный: начинающие, молодые и уже довольно-таки не молодые. 'Наибольшей популярностью пользовались преподаватели Архипов и Машков. Поступавшая молодежь - народ дотошный, и о каждом художнике они знали все. О Машкове, например, говорили как "чародее цвета". Об этом Николай слышал и раньше, но теперь он узнал о Машкове гораздо больше. Это была заметная фигура в русском искусстве еще с тех пор, как в 1910 году организовалось общество "Бубновый валет" со своей манерой, техникой живописи под влиянием Сезанна. Их так и называли - " русские сезанисты". Кроме Машкова, сюда входили Кончаловский, Лентулов, Фальк и другие. Их называли еще "бунтовщиками", потому что они выступали против передвижничества, пленэрного реализма, не говоря уже о натурализме и академизме в целом. Николай это знал, но не понимал, что принципиальным в реалистическом изображении был цвет; форма, объем и пространство передавались цветом, и в основе их живописи лежало декоративное начало. Живопись была своеобразная и где-то даже дерзкая. Николаю все это было очень близко по душе. Многие московские художники, бывшие студенты, рассказывали о выставках "бубновалетчиков", что дореволюционные обыватели любители живописи шарахались из стороны в сторону на их выставках, ища скандальные произведения, шипели на них, называя их творчество смесью французского с нижегородским. Но со временем с каждой выставкой авторитет их рос и укреплялся. И теперь, когда в стране происходили коренные реформы, в том числе и искусстве, "бубновалетчики" заняли ключевые позиции. И вообще с приходом Советской власти искусство в целом взяли в свои руки "левые" в прошлом бунтари и революционеры. Они-то и начали борьбу со "старым" искусством, с "академистами", реалистами и эстетами. Расширив свои познания, Николай точно определил для себя, что поступать он будет только к Машкову.

Это был его второй приезд в Москву, и она была уже не та, с которой Николаи познакомился в 1914 году. Время было неспокойное, послереволюционное - мятежи, убийства. Незадолго до его приезда был подавлен мятеж левых эсеров. Эсеры тщательно продумали свое выступление, желая втянуть страну в войну против Германии. Было организовано убийство посла Германии Мирбаха, которое послужило сигналом к выступлению. Для подавления этого мятежа пролетарская Москва только за одну ночь создала около сотни хорошо вооруженных отрядов. Город был оцеплен двойным кольцом рабочих-дружинников, и к вечеру мятеж был подавлен.

Контрреволюционные мятежи охватили всю страну, полыхали восстания кулаков (так называли тогда тружеников деревни). Рассылались гонцы с призывами против власти Советов, горели посевы, падали убитые из-за угла коммунисты и члены комитетов бедноты. Готовилась интервенция со стороны Антанты. В Москве и других городах России были открыты курсы всеобщего военного обучения, проведена мобилизация в армию, объявлен единый военный лагерь. Это было страшное, чудовищное время, в котором пришлось жить, творить и учиться интеллигенции, в том числе и Николаю. Три года (с 1918 по 1920) продолжалась борьба Красной Армии против контрреволюции. Еще два года братоубийственная война продолжала полыхать на окраинах России и только к 1922 году закончилась окончательно. А пока заканчивался 1918 год, и обстановка в Москве продолжалась оставаться напряженной. Днем и ночью патрулировали красноармейцы, солдаты и матросы. Экономическое положение было такое, что хуже некуда. На человека по рабочим карточкам за месяц выдавали меньше пяти фунтов черного кислого хлеба, перемешанного с соломой и отрубями. Купить хлеб можно было только из-под полы у кулака и то за непосильную цену.

Но ни голод, ни тяжелая политическая напряженность не останавливала будущего художника - он упорно шел к намеченной цели. Выбор был сделан, и на душе стало как-то спокойнее. Вечером, уже порядком уставший от впечатлений, он еще долго разговаривал с Верой, рассказал ей, какое сейчас трудное время для искусства. Она внимательно его слушала, а потом сказала как бы с упреком: "Коля, как ты решился приехать в Москву? Ведь москвичи бегут от голода, а ты наоборот. Как бы тебе это боком не вышло... И как это тебя тетушка не отговорила? Но раз приехал, так поступай в свой ВХУТЕМАС, а там видно будет. А пока ночевать ты будешь у меня. Немного тесновато, но ничего - я тебе постель устрою под столом. Как говорится, в тесноте да не в обиде". Он был очень ей благодарен и прожил у нее до поступления в мастерские.

Как-то хозяйка квартиры, старая революционерка, у которой Вера снимала комнатку, обратилась к ней с предложением, чтобы Коля художественно оформил клуб школы ВЦИК в Кремле. Заказ был принят. Николаю это очень льстило: "Ведь только подумать - это в самом сердце столицы!" От этих мыслей на душе приятно становилось. Это была его первая работа в Москве. Он оформил зал сцены и вход. Вознаграждением за работу был хороший красноармейский паек.

Между тем наступил день просмотра работ. Он знал, что это не экзамен, а обычное знакомство с каждым поступающим, с его знаниями и умением работать. Экзамены тогда отменили. "Что же я так волнуюсь? - думал он.Ведь это не как раньше, а полный демократизм, было бы желание работать в искусстве". Ему казалось, что его мечты найти настоящий путь в искусстве сбываются, что он почти у цели. Наконец его вызвали. Он разложил свои рисунки на полу, у стен расставил живопись, натюрморты, этюды. За столом, покрытым тканью красного цвета, сидела группа ребят - членов студенческого комитета во главе с профессором Машковым. От волнения Николай никого не смог рассмотреть, да и, как он сам говорил, лучше слышал, чем видел.

Машков долго и внимательно смотрел на его рисунки - то садился, то вскакивал, то снова садился,- а потом неожиданно сказал:

- Смотрите, смотрите - ведь это Рафаэль! - Но тут же спохватился и добавил: - Нам Рафаэлей не нужно, нам нужно новое, современное искусство!

Тут члены студенческого комитета, сидевшие за столом, подхватили:

- Да, да, нам Рафаэлей не нужно, нам нужно новое, современное советское искусство!

Николай, обескураженный такими возгласами, так и сел. Потом опомнился, вскочил, начал собирать свои работы и отошел с ними в угол, сед на стул около своих работ, стал что-то беспорядочно складывать, но от волнения рисунки стали выпадать из его рук. Он снова и снова их складывал, потом стал перевязывать шпагатом. В голову приходили разные мысли, они хаотически прыгали. Тут же возникали мысленно вопросы, на которые он не мог дать ответа. Он пребывал в ужасном смятении, хотелось провалиться сквозь землю. "Неужели полный провал?" - думал он. И тут он вспомнил стихи одного молодого поэта, где говорилось: "Во имя нашего завтра сожжем Рафаэля". Этот психоз захватил тогда многие слои творческой молодежи и даже Машкова. "Вот она, борьба "нового" со "старым", как обернулась против меня. Я ведь пролетарий, вернее даже, нищий студент, люмпен-пролетариат (как тогда называли), а получил удары от "Пролеткульта". Да, тут что-то не так!" думал Николай. Вдруг он услышал голос наклонившегося над ним Машкова:

- Ну что вы так сильно огорчились? Ведь мы же вас приняли. Это они так кричали на вас, а на самом деле никто из них так рисовать пока не может. Приходите хоть завтра и начинайте. Мы с вами поработаем, а новому искусству мы вас научим.

Радости Николая не было предела, даже перехватило дыхание, но сколько стоило это переживание. Его приняли - была одержана большая победа. Он долго переживал и пришел в общежитие поздно вечером. Из комнаты, в которой он должен был жить, утащили койку, и он вынужден был спать на полу. Когда он обратился к коменданту общежития, тот выслушал и заворчал:

- Ох уж эти пробивные молодчики, всегда тащат, что плохо лежит! Ну и художники пошли! Будем искать, а пока как-нибудь устраивайся.

Николай немного взгрустнул . а потом сказал про себя: "Ну и шут с ней, с этой койкой! Буду спать пока на полу".

Итак, у Николая началась новая жизнь.

Поначалу было как-то не по себе, трудно было привыкнуть к общежитию, вернее ко двору, где корпуса высоких домов подходили друг к другу, так что напоминали какой-то колодец. Чтобы увидеть небо, надо было сильно запрокинуть голову. Двор напоминал урбанистический пейзаж. "Эти корпуса, очевидно,- вспоминал Николай Степанович,- были доходными домами, где квартиры, сдаваемые зажиточным жильцам, были с высокими потолками, большими окнами и дверями". Теперь они были отданы под студенческие общежития и квартиры профессоров.

Приближался первый день учебы, и Николай решил пораньше лечь спать. Он разложил свои этюды на полу, под голову положил любимый ящик-этюдник, накрылся шинелью и глубоко заснул. Проснулся рано с тревожными и мучившимися его мыслями об искусстве. Он задавал себе извечные вопросы "как быть?" и "что делать?" и мучительно искал ответ.

Вскоре он уже был в мастерской. Здесь он встретился с Ольгой, с которой не так давно расстался. Встреча была радостной, теплой . Ольга еще раньше привлекала Николая своей непосредственностью и интеллигентностью, а теперь он заметил в ней еще одну черту - строгость. Она уже некоторое время училась у Машкова и с удовольствием рассказывала о нем Николаю. Потом познакомила его со своими близкими подругами и со старостой. Наконец в мастерской появился и сам Машков. Только теперь Николай смог его рассмотреть по-настоящему.

Из воспоминаний Николая Степановича: "Это был еще молодой человек высокого роста, лет тридцати восьми, атлетического сложения, необыкновенно живой. Темные волосы и небольшие сильно подбритые с боков темные усы по моде того времени. Живые карие глаза говорили о его веселом, жизнерадостном характере. Он приветственно помахал всем рукой и прошел в угол мастерской к шкафу, где лежали предметы и ткани для натюрмортов. Затем на подиум взошли несколько натурщиков, и все студенты приступили к работе. Так начался первый день занятий по новому искусству у Машкова".

Студенты были очень разными по степени подготовки, по объему знаний, по способностям, но всех их объединяло стремление постичь новое искусство. Для Николая начались радостные, но трудные дни познаний в искусстве. Постепенно он стал привыкать к новой жизни, но привыкнуть к мысли, что надо сжечь Рафаэля, чтобы стать современным художником, он никак не мог.

Он часто вступал в дискуссии с молодыми художниками, читал литературу как по искусству, так и по философии. Ему казалось, что все, чему он учился, теперь как бы не нужно, новая школа исключала старую. Анатомия, которую он так тщательно изучал, не нужна, перспектива не нужна, рисунок не важен, все отрицалось. "Голый человек на голой земле,- думал он,- и никаких традиций. Это с одной стороны. Но с другой стороны все это в какой-то степени даже интересно. Новые дерзания, новые поиски". Главным ему представлялось понять самого Машкова. Его мастерская была всегда переполнена молодыми художниками, он как магнит притягивал к себе юные дарования. В то время творческая жизнь, как море в непогоду, бурлила и кипела. Молодежь буквально захлестывало множество "измов": академизм, натурализм, импрессионизм, постимпрессионизм, пуантеризм, кубизм, фовизм, лучизм. экспрессионизм, футуризм, конструктивизм, супрематизм и т. п.

Машков вел занятия по-своему, у него была собственная система в живописи. Раз в неделю по субботам он водил своих студентов в Музей новой западной живописи Морозова и Щукина, как в баню,- промывал, как он сам говорил, глаза студентам от иллюзорности и натурализма. В студии он делал очень интересные постановки из разных предметов. Натурщиц он любил полных, розовых, с золотистыми волосами. Сажал их около зеркала. "Писать их надо было,- вспоминал Николай Степанович,- утрируя оттенки. Например, видишь зеленоватый - пиши зеленый, голубоватый - синий и т. д. Может быть, такое утрирование и было необходимо, чтобы обрести смелость и решительность в живописи". Машков ставил натюрморты для студентов из тех же предметов, что и сам писал: оранжевые тыквы, подносы, кувшины, лошадиные черепа, металлическая посуда и т. д. Рисовали кистью и в цвете, а после делали рисунок черным толстым контуром, видимо подражая учителю. Он требовал писать в полной силе цвета, например, такие натюрморты как белое на белом или розовые всех оттенков. Луначарский дал высокую оценку натюрмортам Машкова, сравнил их с мастерством разве только недосягаемых корифеев голландских натюрмортов. В старой академической школе натюрморт не имел такого значения и считался только первоначальной ступенькой обучения; здесь же, во ВХУТЕМАСе, он стал самостоятельным жанром живописи. Николая сильно захватил натюрморт и он стал любимым его жанром на протяжении всей творческой жизни. Любовь к натюрморту ему привил Машков; он заряжал учеников своей необыкновенной, могучей энергией. Сам же Машков увлекался русским лубком, кубизмом, был мастером портрета, пейзажа, натюрморта.

Никакие трудности, невзгоды не останавливали молодых художников. У них существовал такой лозунг: "Никогда не сдаваться, всегда искать и находить выход из трудного положения". А трудностей в учебе было слишком много, уже не говоря о холоде и голоде. Холстов не хватало, писали на оборотной стороне или на грубой мешковине, проклеенной и загрунтованной. Не было подрамников - делали их сами; не было красок - терли их сами; не было кистей - слегка подогревали и вытягивали старую стертую щетину, удлиняли и снова писали. Все это делали под чутким руководством Машкова.

"Голь на выдумку хитра" гласит старая русская пословица, и это действительно было так. Были и такие времена, когда в мастерской кончались дрова, наступал холод. Работать было нельзя, но и тогда находили выход из создавшегося положения. Вместе с Машковым ездили в подмосковные леса, сваливали деревья, распиливали их на бревна, делали санки и подсанники, впрягались в них как бурлаки и везли на себе. В первой упряжке был сам Машков. Когда везли бревна по Москве, собиралась толпа зевак. Одни смотрели молча, другие гоготали и выкрикивали: "Ленинские лошадки! Советские бурлаки!" Но так или иначе бревна довозили, а потом распиливали их на дрова. Стали топить, и в мастерской немного потеплело. Машков решил поставить на подиум обнаженную натурщицу - тогда еще молодую знаменитую Осипович. Ее писали многие поколения художников. Она позировала и Машкову. Он посадил ее в той же позе, как и на своей картине 1918 года. Но холод есть холод, а тепла печурки было недостаточно. Все увлеченно писали в пальто и валенках. Тело натурщицы посинело и стало почти фиолетовым, но она героически сидела, а все ученики тоже посинели, но продолжали писать. Этот эпизод настолько врезался в память Николая, что спустя 50 лет он напишет картину на эту тему.

А пока учеба шла своим чередом, и Машков по-прежнему отдавал все свои силы .умения и знания своим ученикам. Он хотел из них сделать гармонично развитые личности. Ввел ритмическую гимнастику (она способствовала лучшему ощущению ритмов в живописи), были и спортивные кружки. Николай участвовал в борьбе наилегчайшего веса. Сам он тоже любил этот вид спорта. Чтобы не умереть с голоду, уму приходилось одновременно с учебой подрабатывать: иногда разгрузкой мороженых овощей, иногда дров для больниц и детдомов. Первое время он еще выдерживал недоедание, но потом это все-таки сказалось на его здоровье, и без того не очень хорошем.

Как-то ему и его сокурсникам подвернулась небольшая, но довольно-таки увлекательная работа: делать плакаты по трафарету с рисунками к стихами самого Маяковского для "Окон РОСТА". Один из рисунков к плакату символически изображал контрреволюцию в виде гидры, т. е. многоголовой змеи, у которой вместо отрубленной головы тут же вырастают две новых. Стихи Маяковского к плакату были следующие:

Историки с гидрой плакаты выдерут.

Чи это гидра была, чи нет?

А мы знавали эту гидру

В ее натуральной величине.

"Окна РОСТА" являлись тогда важным средством информации. В то время революционные вспышки происходили во многих уголках мира, и это очень волновало народ России. Средств информации почти не было: газет не хватало, радисты на своих слабеньких радиостанциях с трудом ловили сообщения и иногда путали события. Люди буквально толпились возле витрин магазинов, где вывешивались информационные сводки и плакаты. Сводки читались вслух и тут же комментировались. Мимо плаката тоже не проходили.

Николаю было вдвойне приятно работать над плакатом: во-первых, хоть небольшая материальная поддержка; во-вторых, "языком плаката он помогал молодой республике в борьбе против контрреволюции и получал от этого большое моральное удовлетворение. Впервые почувствовал он огромную силу плаката, его лаконизм и предельную простоту. Позднее в его творческой жизни плакат и особенно рисунок плакатной формы играли немалую роль.

Учеба продолжалась. До Машкова как-то донеслись слухи, что один из его талантливейших учеников спит на полу, не имея даже койки. Машков страшно возмутился. Он вызвал Николая и предложил ему переехать в его личную мастерскую. Надолго запомнились Николаю слова Машкова: "Ну вот что, хватит валяться на полу! Переходите ко мне - на антресолях у меня есть свободная койка. Устраивайтесь там и будете помогать мне в занятиях". От этих слов у Николая даже помутнело в глазах, он был страшно рад этому и вскоре перебрался в мастерскую, где жили еще несколько студентов.

Из воспоминаний Николая Степановича: "Среди студентов был один талантливый художник. Спустя несколько лет он по идейным убеждениям стал работать художником по тканям на фабрике. Тем временем волна "Пролеткульта" сильно увлекла молодых художников. В витринах книжных магазинов можно было увидеть нечто совершенно необычное. Например, на обложке журнала "Крокодил" была изображена тюремная камера, а далее, у решетчатого окна, сидели в унынии Рафаэль, Микеланджело, Леонардо да Винчи. В дверях стоит Маяковский в милицейской форме и кричит: "Эй вы, там! Выходите, амнистия!"

Многие молодые художники считали, что станковая живопись должна умереть и они будут работать только на фабриках и заводах, там и только там смогут себя реализовать по-настоящему, а из всей живописи останутся только фрески, росписи и революционные оформления. Вот такое мировоззрение было тогда у многих художников на новое искусство. И действительно, несколько позднее многие талантливые художники, как вспоминает Николай Степанович, ушли из мастерской Машкова на фабрики.

Жизнь в мастерской шла своим чередом. По вечерам Машков вместе со своими учениками в его маленькой комнатке составляли программу занятий на день, на неделю, на месяц. Здесь они впервые закладывали фундамент будущих программ ВХУТЕМАСа. Здесь же часто велись интересные дискуссии об искусстве. Это было золотое время, для Николая открывался истинный путь к познанию. Ему опять повезло - в короткий срок он получил столько знаний, сколько можно было получить, только учась годами в мастерской. Наконец-то начали сбываться мечты, желания. Теперь он весь ушел в изучение цвета, пластики, даже не замечая времени. Вместе с группой студентов стал опять посещать галерею новой западной живописи. Впервые он познакомился с картинами западных мастеров еще в свой первый приезд в Москву. Он вспомнил, что, когда оставался один на один с картинами, это было не просто наслаждение, а источник познания. И он решил снова, как и тогда, "говорить с глазу на глаз" с каждым великим мастером. Он снова восторгался импрессионистами и понял, что они видели мир реальный и правдивый, но по-своему. Их мир был весь светлый, все было цветное, светило солнце, светилось небо, светились деревья и все предметы. И он вспомнил академическую школу, где учили, что художник должен воспринимать мир таким, каким он есть, не пропуская его через себя, то есть следовать сложившимся канонам. Эти грустные мысли как приходили, так и уходили, и он продолжал ходить по галерее, увлекаясь картинами то одного художника, то другого. И вдруг его взор остановился на картинах Клода Моне "Стога", где зеленые деревья на фоне неба становились голубыми и синими, "Бульвар Капуцинок", где вся живопись подчинялась потоку движения, где все правдиво, и ничего нельзя разобрать. Отдельно движущиеся фигурки сливались с экипажами, образуя толпу; деревья, дома, предметы - все воспринималось как целое цветовое пятно, и это было правдивое впечатление. Действительно, человеческий глаз не может воспринимать движение иначе. Все увиденное поразило Николая. Не зря Дега сказал про Моне: "Это глаз, но, Боже мой, какой это глаз!" Еще большее впечатление произвели на него картина Ренуара "Девушка в черном", написанная без черной краски (вместо нее темно-синяя берлинская лазурь, которая смотрелась на свету как черная). "Обнаженная" его просто поразила - она казалась ему какой-то спящей жемчужиной в перламутре. И он подумал: "Здесь же нет привычной телесной краски, а правды у него больше, несмотря на условные живописные решения". Он мог наслаждаться картинами Ренуара бесконечно. Теперь он ходил в галерею постоянно, и только один, и каждый раз открывал для себя все новое - его буквально захлестывало. И вдруг он сделал для себя открытие. "Ведь у всех у них замечательный рисунок,- подумал он,- помимо видения цвета, они прекрасно рисуют. Пусть у них нет контура, все слитно, все охвачено целым восприятием, нет излишних деталей, но цветовые пятна и формы крепко связаны рисунком между собой". Удивительное состояние он испытал при знакомстве с Сезанном! "Только подумать - сам Сезанн, сделавший настоящую революцию в живописи и имеющий последователей во всем мире, предо мной! Он же бог! Пойму ли я его?"

Он часами мог простаивать перед картинами Сезанна, смотрел издали, смотрел вблизи. Он заметил, что композиция, форма, свет и тень любой картины Сезанна передаются только цветом. В Дега его привлекла смелая, оригинальная композиция. Художники Ван-Гог и Гоген открыли Николаю окно в яркий, светлый, цветной мир, полный движения и подлинной жизни. Это был для него второй ВХУТЕМАС.

Возможность познакомиться с абстрактным искусством ему представилась на лекции-выставке Казимира Малевича. Николаю было интересно, но с выводами он пока не спешил.

Теперь, как ему казалось, он понял, что новое искусство как будоражущее, потрясающее людей должно поднимать их на новые высоты жизни, как сама революция. Новое искусство должно быть необыкновенно радостным и оптимистичным даже в трагедии, и достигнуто это должно быть главным образом цветом и красками. Но его волновало одно обстоятельство - свобода обращения с цветом. В свое время это привело к абстракции, как было у Кандинского, Малевича, Любови Поповой и других. Он не был приверженцем или сторонником этой живописи, зная предысторию этого течения. Еще в 1911 году в Германии русским художником Василием Кандинским и немецким художником Францем Марком было создано интернациональное сообщество авангардистов "Синий всадник", и авангардизм буквально поглотил изобразительное искусство. Вот этого Николай очень боялся, хотя и не был против авангардизма.

В изобразительной искусстве происходила головокружительная смена новых течений. Выделялись мастера. так называемого неопримитивизма, в их числе Шагал с его причудливым миром поэтической реальности и трогательной сказки; М Ларнонов, приблизившийся своим "лучизмом" к беспредметной живописи; Н. Гончарова, воспринимавшая дух футуризма; Лентулов, увлекавшийся кубофутуризмом, и многие другие. Конструирование предметной среды стало главной целью художественного творчества. В конечном итоге русский авангардизм отошел от изображения реального мира. Естественно, новые веяния оказывали свое влияние на формирование молодого художника. Это было в начале 20-х годов.

Взрыв же творческих сил, "русский ренессанс" приходился на конец 20-х - начало 30-х годов. Он охватил не только изобразительное искусство. Русская литература, в основном поэзия А. Блока, Н. Гумилева, В. Маяковского, М. Цветаевой, остро воспринимала драматическую реальность, но в то же время процветал и русский мечтательный символизм в поэзии В. Брюсова, того же А. Блока, И Северянина, Вяч. Иванова и других. Театр откликнулся на революцию шквалом разнонаправленных стилей: здесь и конструктивизм Мейерхольда в "Великодушном рогоносце", и гротеск А. Грановского в "Колдунье", театральная ирония Е. Вахтангова в "Принцессе Турандот" и психологизм М Чехова, остроумный лубок самодеятельного движения "Синей блузы" и другие. И все это не проходила мимо Николая. Его интересовала театральная жизнь и в особенности театральные художники. Правда, времени не хватало, но уж очень хотелось все познать, все увидеть, все впитать в себя. Со своими друзьями он захаживал и в Книжную лавку писателей. Среди пайщиков писательской лавки, помимо М. Осоргина, были искусствовед П. Муратов, поэт В. Ходасевич, филолог Б. Гривцов, философ Н. Бердяев и многие другие. Книжная лавка была своеобразным просветительным центром Москвы.

Николай старался по возможности не пропускать выставки, их устраивалось множество и разных направлений. В это время действительно в мире художников бушевали страсти, особенно в Москве. Выставки с футуризмом по Японии, офорты Рембрандта, выставки икон, выставки современных художников... Прямо на улицах были развешаны картины (в основном "левых" художников). Можно сказать, что культурная жизнь в Москве, да и в России, в целом переживала свой ренессанс, и только за рубежом за пеленой разрухи Россию видели "во мгле". Именно культура, высокое искусство и составляют, главным образом, лицо нации. Конечно же, московская среда не могла не действовать благотворно на Николая. Его окружали прекрасные друзья, среди них прежде всего Ольга. Он все более был ею увлечен. Вдвоем, а иногда и втроем, с подругой Ольги Женей Пиотровской, они бывали на дискуссиях, куда часто было непросто попасть. К примеру, была очень любопытная дискуссия о Боге между наркомом просвещения Луначарским и митрополитом Введенским, вечера поэтов во главе с Маяковским, вернисажи и многое другое. В общем, все самое интересное, самое современное не проходило мимо них.

Это было прекрасное время юности, влюбленности в жизнь. Иногда Николай и Ольга по приглашению Жени приходили к ней в гости. Родители Жени относились к ним очень трогательно, как к родным. По субботам и воскресеньям они даже оставались ночевать. В доме было относительно тепло, и они отогревались, а главное согревались морально. Мама Жени часто кормила их чустихой - ржаной мукой на воде, и она казалось им необыкновенно вкусным блюдом.

За столом часто вели интересные беседы, дискуссии иногда продолжались далеко за полночь. Было о чем сказать и поспорить - нашумевшие спектакли, выставки. они были единомышленниками, и всех их объединял пафос революции. Правда, революция развела деятелей культуры разных взглядов во враждебные лагеря. Одни находили в революции источник вдохновения, другие - "левые" авангардисты - уподобляли свой художественный переворот социальной революции, третьи же - сторонники традиционной живописи - революционные события истолковывали как космические катаклизмы. Некоторые художники в виде аллегорий и символических композиций изображали предчувствия апокалиптической катастрофы Эти настроения говорили о перевороте в душах и умах представителей творческой интеллигенции, уже заявивших о себе. Молодежи было трудно разобраться в этой атмосфере. Будущие художники Николай и Ольга понимали, что искусство действительно отражает революцию и войну под разными углами зрения. Но в одном они были убеждены: с революцией должны прийти в Россию справедливость и правда жизни, а значит и правда в искусстве. Но какая эта правда - надо было еще осмыслить.

Николай по-прежнему продолжал изучать новую живопись, самозабвенно работал в мастерской, написал несколько натюрмортов. Некоторые из них Машков развесил на стене. Как казалось самому Николаю, он уже достиг определенных успехов.

Однажды, когда в мастерской, как обычно, шли занятия, к нему подошел староста и сказал:

- Трошин, вы включены в список студентов, которым надлежит сделать портрет Троцкого для временного освобождения от мобилизации наравне с преподавателями и профессорами. Это будет своеобразный конкурс. Срок минимальный - сутки. Не бойтесь, надо просто сделать рисунок, и самое главное - реалистический.

- Как, опять реалистический? - возмутился Николай.

Но ничего не оставалось, как немедленно включиться в работу - времени на размышления не было. Он тут же побежал на почтамт, благо тот находился напротив мастерской, и купил там фотооткрытку с портретом Троцкого. Потом остановился и призадумался - ведь условий для работы не было: в мастерской полно народу, а в общежитии страшно холодно. "Что же делать? - думал он.Дело-то серьезное". Все же он решил работать в общежитии. Выпросил у коменданта бывшую комнату прислуги, которая была занята под склад подрамников и холстов, расчистил место для работы, раздобыл две свечи и собрался приступить к написанию портрета. "Но как его писать? Не делать же копию фотооткрытки!" - думал он. И вдруг его осенило: "Сделаю по-своему, будь что будет!" Он начал вдохновенно писать, взял только голову, размером несколько больше натуры, установил пропорцию и форму. Начал писать плоскостями,. мелкие детали отбросил. Голова получилась цельной и сильной. В ней было что-то кубистическое, обостренные формы придавали монументальность, глаза в пенсне дали жизнь портрету. Он так увлеченно писал, что даже не заметил, как проработал всю ночь.

Наконец портрет был готов. Утром Николай отнес его в мастерскую, показал своим однокурсникам. Они одобрили. Тогда он передал портрет старосте и с нетерпением стал ждать результатов.

Портрет удался. Николай был освобожден от мобилизации и взят на особый учет. "Неужели я опять смогу работать в мастерской, какое счастье!" торжествовал ем. Но при этом он понимал, что все это обязывает быть еще более полезным обществу, не жалеть сил, а может быть, и жизни, если понадобится. "А пока,- думал он,- прежде всего, надо учиться и как можно больше работать". Это он и делал.

Учеба продолжалась, занятия проходили очень напряженно. Он снова и снова посещал Музей западной живописи и самозабвенно изучал картины. Пристально вглядывался в полотна Матисса - того самого, который в 1911 году при посещении России был потрясен и восхищен древнерусской живописью. Матисс произвел на него колоссальное впечатление и в какой-то мере утолил жажду познания в цвете. Он почерпнул для себя несколько важных моментов: во-первых, необходимость декоративного начала в живописи; во-вторых, чтобы цвет не терял своей энергии, надо писать чистыми красками; в-третьих, самое главное - надо найти правильное композиционное решение. Затем от картин Матисса он перешел к картинам Дерена. После солнечного Матисса. Дерен казался мрачным и черным, картины его были крайне драматичны, обострены в формах, взяты в короткой гамме, превалировал черный цвет. В мастерской Машкова тогда многие увлекались черной краской (видимо, шли от Дерена), но надо было почувствовать, что черная краска - не только тон, но и цвет. Николай понял, что у Дерена эти локальные цвета звучат так же сильно, как у Матисса - спектральные.

Еще Николай сделал акцент на изучение картин Пикассо. Он заметил, что картины Пикассо строятся на объемно-геометрических формах. Они передают пространство и создают необыкновенно сильное впечатление своим ритмом плоскостей и пятен, сделанных небольшой гаммой красок.

Он уже давно почувствовал, что от картин знаменитых мастеров как бы заряжался - как сам любил говорить, "заряжался, как от аккумулятора". В мастерской Машкова его увлекала интересная практическая работа, о которой он мечтал, да и студенты - соратники по учебе были энергичными и великодушными людьми, о которых он потом вспоминал почти трепетно. "Девушки наши были новой формации, энтузиасты искусства. Они хотели быть равными с мужчинами, но не теряли женственности. Мужчины были просто богатырями, не поддающимися ни холоду, ни голоду. Они никогда не падали духом". Жизнь в мастерской была творчески насыщена и необыкновенно интересна. Часто к ним заходил Маяковский, читал свою новую поэму "Мистерия-буфф", "Облако в штанах" и другие произведения. Из воспоминаний Николая Степановича: "Это было потрясающее, незабываемое чтение, какое-то извержение вулкана. Маяковский читал "во весь голос", и его слушали, как Шаляпина. Это было чудо!" Он беседовал со студентами, как всегда ратовал за плакат, за его могучую силу агитации. Маяковский считал, что плакат силой своего воздействия может остановить человека, заставить его прочесть, запомнить, вызвав к действию. Он считал плакат самой лаконичной, броской формой общения со зрителями. Возможно, что именно Маяковский настолько подействовал на Николая, что послужил толчком в его дальнейшей творческой жизни в области плаката.

Кроме Маяковского, в мастерскую приходили и другие поэты. Заходил и А. В. Луначарский. Он запросто беседовал со студентами, смотрел их работы, давая в основном положительную оценку. Но больше всего его интересовала и волновала проблема создания настоящей революционной картины. Он считал, что пролетариату нужна картина, как некогда яркая статья Белинского или новый роман Тургенева. Она должна бить по нервам, а художник должен творить эту картину так, как будто она выношена в его душе. Дискуссии с Луначарским оставили глубокий след в душах молодых художников (Николай позже в своем творчестве не раз вспоминал его слова).

В мастерской бывал и В. И. Ленин. Правда, его посещение было вызвано, скорее всего, не интересом к искусству, а тем, что там училась сестра Инессы Арманд - той самой, которой сильно увлекался Ленин. Возможно, сестра была "связной" между ними. Для студентов же появление Ленина в мастерской было большим событием. Он вел с ними беседы, говорил о роли художника в обществе, о свободе творчества, о том, что художник больше не будет нуждаться в покупателях - у каждого будет социальный заказ. Эти слова буквально окрыляли Николая и всех студентов.

Но, к сожалению, из-за ухудшения состояния здоровья Николаю пришлось оставить учебу. Проучился он в мастерской около двух лет. За это время он сделал несколько портретов, натюрмортов и рисунков, многие из которых одобрил сам Машков. Настроение было подавленным. Голод давал знать о себе: начались головокружения, обмороки, появилась сильная отечность в ногах. По совету врача он должен был срочно покинуть Москву и искать "хлебное место". Выбора не была, оставалась только одно - ехать к родным в Рязань. Моральное состояние было ужасное: ведь покинуть надо было не просто Москву, а мастерскую Машкова, своих друзей и, конечно, Ольгу.

Он простился с друзьями, с Машковым, который был очень огорчен внезапным отъездом Николая. Простился и с Ольгой, с которой они потом долго не виделись. Поехал налегке - не было сил, и все этюды, рисунки, натюрморты пришлось оставить в мастерской. К сожалению, они пропали бесследно. Поехал как говорится на перекладных - была объявлена неделя грузового транспорта и пассажирские поезда не ходили. Пришлось ехать на пригородном до Раменска. Ночевать было негде - вокзал был превращен в лазарет для тифозных больных. Но как говорится мир не без добрых людей, и его приютила одна немолодая женщина. Из воспоминаний Николая Степановича: "В доме на столе стоял картофельный пирог с морковной начинкой. Такого я давно не видел и не ел. Невольно думалось: бывают же на свете такие добрые люди! Кто я для нее случайный прохожий". Потом эта женщина достала ему билет в теплушку товарного вагона, где яблоку негде было упасть. Так он добрался до Рязани.

Он снова в родных местах. Показался маленький домик, родное с детства крыльцо и на нем - тетушка. Она с нетерпением ждала племянника, напекла блинов. Потом пришли родственники, и за разговорами он не заметил, как съел лишнее. Ночью начались невыносимые боли. Оказывается, есть надо было после голодовки понемногу и, конечно же, не. блины. Слава Богу, все обошлось благополучно, но пришлось провести в постели больше недели.

Едва поправившись после болезни, он, как всегда приезжая в Рязань, пошел к своему первому учителю Дубойковскому, чтобы поделиться новыми впечатлениями и взглядами на искусство. Он всегда находил у него полное понимание, и от этого поднималось настроение. Здесь он встретился с художником В. В. Мешковым, который в свое время дал высокую оценку его ранним работам. Мешков был рад этой встрече и пригласил Николая посетить первую персональную выставку художника Малявина. К сожалению, она потом оказалась и последней на его родине. В то сложное время открытие выставки было редчайшим явлением и крупным событием в культурной жизни Рязани. Для Николая же это был праздник души. Он считал, что ему крупно повезло: наконец-то на этой выставке перед ним раскроется талант Малявина, до этого он видел лишь несколько его картин. Он шел на выставку и размышлял: "Каким же теперь я его, Малявина, увижу, что это - старое искусство или новое?" С того момента, как он встретился с Малявиным, прошло время, и взгляд на искусство у Николая изменился, стал более сформировавшимся. Он неторопливо шел по выставке и внимательно смотрел на картины. И вдруг увидел краски необыкновенно яркие, красные, глубокие красно-коричневые, охристо-золотистые, прямо искрящиеся. И тут он как бы услышал музыку, может быть, даже симфонию или многоголосый хор русского народа. Вот что вспоминал Николай Степанович: "Еще только по отдельным пятнам, еле уловимыми композиционными сюжетными связями выставка сразу же поражала своей силой темперамента, творческой энергией, своим талантом. Это был гигант русского искусства. Главным был здесь цвет, колорит, динамика живописи, раскованность, широта и смелость. Так образно и ярко народные темы никто не раскрывал, а тема "Бабы" осталась у него на всю жизнь". Вот это все, собственно, и было дорого Николаю. Он открыл для себя, что такое малявинский реализм.

От Мешкова он узнал о трудной, но интересной и поразительно сложной судьбе Малявина. Юношей тот был послушником в монастыре, писал иконы. Как-то проездом из путешествия за границей к ним в афонский монастырь заехал Беклемишев, известный скульптор и ректор Петербургской академии художеств. Ему показали иконы и другие работы Малявина. Беклемишев был буквально поражен его талантом. И тогда по его настоянию и по просьбам монахов Малявина отпустили учиться в Петербург. Там во время учебы он зарекомендовал себя блестящим художником. Каждый его портрет был сенсацией в мастерской И. Репина. И вдруг скандальная история с дипломной работой "Смех", которая потом в Париже произвела настоящий фурор. Это была большая картина, где бабы, в красных сарафанах, весело хохочут. Краски были необыкновенно яркие, чувствовалась экспрессия, динамика. Старые академики с консервативными взглядами картину не поняли и были против присвоения Малявину звания художника. Репин возмутился таким решением и даже хотел покинуть Академию, но тут совет согласился дать Малявину звание художника, но только за портреты. Для молодого художника эта история с дипломной картиной была вопросом жизни. Скандал вышел за пределы Петербургской академии художеств, вмешалась пресса, разгорелись споры. Идеологи "Мира искусства" А. Бенуа и С. Дягилев считали работы Малявина новым словом в живописи, прогрессивным и многообещающим. Вся молодежь стояла за него. Но вдруг свершилось чудо. В Париже должна была состояться первая Всемирная выставка искусства, и И. Репин как член комитета русского отдела предложил послать на выставку картину Малявина "Смех"; он уговорил вице-президента Академии графа И. И. Толстого - председателя комитета; к ним присоединился ректор Академии Беклемишев, тоже член комитета. И вот картина оказалась на выставке, а к Малявину пришла мировая слава. После картины "Вихрь" (1906) в 37 лет он получает звание академика Петербургской академии художеств. Надолго запомнился Николаю рассказ Мешкова о судьбе Малявина.

Еще долго Николай находился под впечатлением этой выставки. Прошло совеем немного времени после его возвращения в Рязань, и ему неожиданно повезло - подвернулась работа. Заведующий клуба от строительных рабочих, друг бывшего учителя ремесленного училища, где раньше занимался Николай, предложил ему необычную сферу деятельности - быть одновременно художником и режиссером самодеятельного театра. После некоторых раздумий и уговоров Николай согласился. Насколько он себе представлял, работа должна быть трудной, объемной, но интересной. И теперь мыслями о ней была полна голова. "Может быть,- думал он,- мое незнание театральных условностей, приемов поможет приоткрыть новые горизонты". От этих мыслей становилось легче на душе.