Николай Трошин

На дворе были 20-е годы - годы дерзаний, жажды обновления и ломки старого. Николай испытывал необыкновенный прилив сил, проснулась фантазия, появился творческий энтузиазм, и дело пошло. Ему шел тогда 23-й год.

Помещение для театра и студии было не совсем подходящим - бывший трактир с довольно низкими потолками, с коновязями на улице для удобства приезжих крестьян и извозчиков. Сделать храм искусства из трактира было, естественно, трудно. Но были и свои плюсы, потому что актеры были не профессионалы, а из строителей и все, что было задумано по части реконструкции помещения, своими силами сделали быстро и добросовестно. Теперь настал ответственные момент - приступили к постановке первой пьесы. Театр решили открыть пьесой М. Горького "На дне". Это произведение было всем "актерам" близко, понятно и интересно, потому что это был их вчерашний день, столь хорошо знакомый и, казалось, навсегда ушедший из жизни. Героев пьесы они прекрасно чувствовали; оставалось отобрать самое характерное , самое выразительное. Вначале стали внимательно анализировать пьесу по частям по системе Станиславского, затем начали продумывать в целом. Это было как в живописи: сначала этюды, рисунки, а затем эскизы к картине. Николай стал фантазировать, творить, искать, старался найти для каждого актера свой жест. Это было трудно, но постепенно все получалось. Каждая сцена была так психологически построена и композиционно продумана, что давала актерам возможность представить цельный образ и даже услышать музыку в пьесе. Николай режиссировал с помощью дирижерской палочки - ему тоже слышалась музыка.

В художественной студии делались эскизы декораций, прорабатывались грим, костюмы, создавались образы героев. Постепенно артисты входили в роли, в них тоже начинала просыпаться фантазия, появлялся энтузиазм. Это было настоящее творчество.

Но был один недостаток - маленькая сцена. Из воспоминаний Николая Степановича: "На нашей небольшой сцене мне удалось создать ощущение глубокого подвала "дна". Высоко прорубленная дверь, разбитая, расшатанная лестница, а еще высоко прорезанное подвальное узкое окно, из которого были видны только ноги прохожих, и над всем этим - давящий сводчатый потолок. Большая нелепая печь, где ночлежники играли в карты почти под потолком, кругом нары, тряпье на них - все обшарпанное, грязное, запущенное. Стены с потрескавшейся штукатуркой... Гнетущая обстановка".

Спектакль состоялся, творческий эксперимент удался, принеся неожиданный успех. Живопись и игра актеров, объединенные общей композицией, сделали чудо. Затем Николай ставил пьесы "Бедность не порок" и "Грозу" А. Н. Островского и другие. Зал во время спектаклей буквально ломился от публики, был полный аншлаг. Основной контингент - молодежь. Пьесы шли нестандартно, без устоявшихся штампов. Они вызывали большой интерес у рязанской публики. Да, это был не профессиональней театр и Рязань не столичный город, но творческий энтузиазм актеров и их порывы были благотворны. Театр, во главе которого был неутомимый во всех своих деяниях молодой художник, действительно сыграл в это очень сложное время большую роль в культурной жизни провинциального города.

Молва о молодом художнике, театральном экспериментаторе быстро разнеслась по городу. Актеры красноармейского театра попросили Николая помочь им в постановке пьесы Шиллера "Вильгельм Телль". У них никак не получалась трагедия. После долгих уговоров пришлось согласиться. Задача была не из легких. Николай решил поставить этот спектакль совершенно по-новому, кубистически. Все декорации были основаны на кубах, которые использовались их для самых разных действий. Кубы ассоциировались с горами и высеченными в них лестницами. Сначала он сделал кассу эскизов и даже склеил макет. И тогда в суровом колорите окаменелых кубов стало видно, что происходит что-то трагическое - кубизм давал эти возможности.

Но декорация - это только тон для трагедии. Дальше он сделал режиссуру всей пьесы, как и раньше используя дирижерскую палочку. Появилась динамика света, звука, движения, темпа и пауз. Была введена музыка, целый оркестр. Все было сосредоточено на наиболее полное выявление трагедии этой пьесы. Костюмы были подкрашены, лица актеров тоже пришлось гримировать по-кубистически. По городу были расклеены афиши.

Наступил день спектакля. Зал был переполнен, трагедия началась. Спектакль прошел на должной высоте, после окончания раздался шквал аплодисментов, который еще долго не умолкал. Публика ликовала и долго не расходилась. "Творческий эксперимент удался",- так отозвалась местная газета" об этом спектакле. Да, пьесы в постановке Трошина имели большой успех. "Как-то,- вспоминал Николай Степанович,- когда мы заканчивали большущее полотно для постановки "Грозы",- оно была натянуто на полу зрительного зала, и я делал последние штрихи и пятна в пейзаже с предгрозовым небом - я вдруг почувствовал, что кто-то упорно смотрит на мою кисть. Я быстро оглянулся и увидел пожилого человека высокого роста, плотного сложения, в очках с тонкой металлической оправой, с бородкой, с подстриженными в кружок волосами. Одет был в старомодную поддевку, в руке держал палку-клюшку".

Далее произошла интересная беседа.

- Разрешите познакомиться. Степан Пирогов, старший плотницких артелей нашего союза строительных рабочих. Я всегда смотрю ваши постановки и все удивляюсь, как это вы делаете такие чудеса! Простыми малярными красками и синькой для белья вы передаете простор Волги, очень похожий на наш Окский, у Новоселок.. Ведь вся наша семья родом оттуда. И как верно, как живо все получается у вас!

Николай внимательно слушал его. Он сразу же догадался, что это отец знаменитых певцов Пироговых. Отложив кисть, он пригласил собеседника присесть. А Степан Иванович все говорил и говорил - он был очень эмоциональным человеком.

- Я много раз видел ваши репетиции и каждый раз удивлялся, как это вы с нашими рабочими-любителями так хорошо управляетесь и как они у вас начинают входить в роль - и все под вашу дирижерскую палочку. Ведь это же не опера, а драма! Вы, должно быть, нашли какой-то секрет. Не удивляйтесь, я хоть и плотник, но очень интересуюсь театром - ведь у меня все сыновья певцы, артисты. Поют они в разных театрах и у всех у басы. Их у меня было пятеро. Старший погиб на фронте - у него был самый лучший голос...

Николай перебил собеседника:

- Вот я слушаю вас и поражаюсь - ведь у вас тоже сильный бас.

- Ну это что,- сказал Пирогов,- вот у моего отца, их деда, был такой могучий бас, что его даже прозвали Колокол Ивана Великого! У нас в роду все были басы и все голосистые.

Николай вспомнил, как еще до революции со своими родственниками ходил в древний Успенский собор на архиерейские службы слушать протодьякона Пирогова и какое потрясающее впечатление произвело это на него.

А Степан Иванович продолжал:

- Мой Григорий обладает таким сильным басом, что даже Шаляпин, услышав, прочил его в свои преемники. А однажды все четверо сыновей давали концерт. Представляете, что это было? Они пели партию для четырех басов... Не помню, как называлась опера, но это было нечто громоподобное.

Николай на мгновение представил себе это невероятное явление и с легкостью поверил, что это действительно было чудо.

Эта была яркая, незабываемая встреча. Потом по приглашению Степана Ивановича Николай посетил его сына Александра, который в то время находился в Рязани. Заинтересовался, почему он, художник, стал заниматься режиссурой, да еще с дирижерской палочкой в руке. "Это что-то небывалое, новое в театре",- сказал Александр Пирогов. Николай стал вкратце рассказывать о своем эксперименте. Получился опять интересный диалог.

- Все началось с живописи,- начал Николай.- Конечно, режиссура - не мой профиль, но я сделал попытку взглянуть на сценическое действие глазами художника, как на картину. Тут много общего: громадные цветные декорации, свет, костюмы, грим, мимика, ритм и темп действия, его динамика. И все это диктуется содержанием, создавая определенный колорит. Остаются неохваченными только звуки: голоса, шумы. А в общем, как в живописи, все это увязывается композицией. Правда, композиция в живописи имеет свои законы построения, а в театре - свои, но все же между ними много общего. На сцене самое главное - звук. В нем заложено очень многое для слухового восприятия и его надо увязать с композицией действия. Вот тут мне помогает дирижерская палочка - она указывает на темп и силу звука, создается как бы общая цвето-свето-звуковая партитура...

Николай продолжал эмоционально рассказывать, но тут раздался стук в дверь и появились театральные друзья Александра, которых он ждал. Разговор оборвался на полуслове. Больше, к сожалению, они не встречались. Когда Николай перееехал в Москву, он уже совершенно отошел от театра и занимался только живописью. Позднее один из самодеятельных актеров, игравший Вильгельма Телля, Н. Н. Боголюбов, играл в Театре им. Мейерхольда, а затем стал одним из ведущих актеров МХАТа. Николая тоже пригласили в одну из студий МХАТа в качестве художника и режиссера, но он проявил твердость и решительность - ведь он никогда не думал полностью заменить живопись на театр.

Ну а пока работа в театре продолжалась. При театре Николай организовал художественную студию. Здесь он экспериментировал, пребывал в постоянном поиске. Свою студию он называл "лабораторией живописи". В ней училась молодежь, уже занимавшаяся ранее в студиях таких художников как Малявин и Кирсанов. Вместе они составляли план по основным разделам живописи, вместе делали постановки, композиции к натюрмортам. С огромным удовольствием Николай передавал молодежи полученные им знания, читал своим долгом познакомить студийцев с новыми течениями в искусстве. Но главное - он мог, наконец, осуществить свои творческие замыслы, о которых так мечтал еще в Москве. Николай стал писать портреты, картины, большие натюрморты, работал над графикой. И снова мучительные сомнения, размышления, поиски. Были уже накоплены определенные знания, но так хотелось выразить все по-своему, выплеснуть свои эмоции! И он решил для себя: "Изображать буду реально, но только по-своему. Постараюсь отразить ту великую тайну чувств, которую природа мне доверила". И действительно, его реализм в живописи будоражит зрителя - цветной, яркий, радостный.

Из воспоминаний Николая Степановича: "Реализм должен бить эмоциональным, захватывать зрителя и даже потрясать. Это должна быть настоящая живопись, где все должно жить, трепетать, вибрировать, дышать, оставаться в памяти человека, воздействовать на него и заставлять мыслить, наполняя лучшими чувствами".

Эти мысли он старался довести до сознания своих студийцев и, прежде всего, осознать сам. Он написал две больших картины: "Портрет студийца Филимона Демина" и "Автопортрет с группой". Для живописи портрет Демина был необычайно интересен. К тому же он был не просто натурщиком, а настоящим рязанским крестьянином, с загорелым, обветренным лицом, рыжими волосами и бородой. Одет он был в золотисто-оранжевый тулуп, подпоясанный красным кушаком. На ногах - валенки. Писал его Николай с восторгом. Может быть именно в этой работе он впервые начал воплощать свою любовь к цвету. К сожалению, картина не сохранилась. Позднее, через много лет, он напишет картину "Автопортрет", где изобразит это время и так полюбившуюся ему неординарную личность Демина. Но это будет потом, а пока он писал его портрет и восторгался им.

Из воспоминаний Николая Степановича:

"Филимон стоял у стола, а на столе была тарелка с пирожными. Он имел вид торжествующего земледельца - ведь теперь и он может есть эти пирожные! Сюжет был очень прост. Но большие оранжевые пятна тулупа, пятна буквально пламенеющих красно-оранжевых волос на голове и бороде, пятна красочного натюрморта на розовой скатерти... Все это создавало ликующий цветовой аккорд, ощущение жизнеутверждения. Сам Филимон Демин был очень интересной личностью. Самодеятельный художник, поэт, гармонист, философ, пахарь - и веселый, остроумный человек. Он встречался со своим земляком поэтом Сергеем Есениным, Александром Блоком и другими, был героем одного рассказа, опубликованного в журнале "Новый мир". Многие молодые художники любили писать его".

Вторая картина "Автопортрет с группой" была задумана в яркой, насыщенной гамме на фоне большого натюрморта маски Венеры Милосской с цветными полосами на лице. К сожалению, и эта картина не сохранилась. Но, описанная по воспоминаниям, она как бы снова оживает. Рассказывает Николай Степанович:

"Картина была задумана как громадная палитра сияющих красок, как прообраз новой живописи и живописцев 20-х годов. Все головы студийцев были взяты, как цветовые пятна. У каждого был свой локальный цвет и цветовые тени дополнительных тонов - словом целая палитра красок".

Это была борьба формы с цветом. Смотрелось все внушительно, масштабно, композиционно. Головы были взяты несколько больше натуры, и все остальное соответствовало им. Краски звучали во весь голос, казались несколько утрированными, но издали сливались в гармонию, создавая сильное впечатление. И все это держалось на реальном рисунке. Это было "буйство глаз и половодье чувств", как говорил Есенин.

Эта картина и все другие полотна 20-х - начала 30-х годов погибли. К сожалению, его творческие устремления пылкой молодости бесследно пропали. Это было трудно пережить. Случилось это так. Его зять, скульптор, отремонтировал бывшую мастерскую С. Коненкова, где потом жил и работал вместе с женой. Он предложил Николаю Степановичу перевезти туда свои работы, так как у того в то время была только маленькая комнатка и места для картин практически не оставалось. Предложение было принято, и Николай Степанович разместил свои картины в мастерской у зятя. К сожалению, никто не заметил, что в том месте, где находилась картины, чуть-чуть подтекало, и только когда увидели пятно на потолке, обнаружили, что холсты от сырости подгнили и краска стала осыпаться. Спасти картины было уже невозможно. Только потом, спустя много лет, он напишет большие полотна на эти темы.

А пока продолжалась работа в студии, продолжались поиски. В этой маленькой лаборатории живописи ставились большие задачи нового советского искусства. Конечно же, большинству людей в то время было не до искусства. В стране все еще царили голод, холод, разруха. Но, несмотря на все невзгоды, в лаборатории чувствовался творческий подъем, работали с энтузиазмом. В студию приносили необходимые предметы для рисования - кто что мог. Кто-то принес гипсовую маску Венеры Милосской, кто-то - череп для изучения анатомии, а кто-то - книги по искусству. В мастерской чувствовался благоприятный для творчества климат. Все считали, что искусство, несмотря на трудности жизни, необходимо как воздух, как проявление духовной жизни народа, а себя считали мобилизованными для этой цели. В студии штудировали книги по искусству: "Что такое искусство" Льва Толстого, Клары Цеткин и Ленин - о роли искусства в послереволюционное время, Поля Синьяка с приложением ученого Шарля Блана - о законах цвета и многое другое. В общем, была живая настоящая творческая жизнь: изучали и работали, работали и изучали. Ставили простые натюрморты из нескольких предметов, в каждом предмете старались понять его конструкцию, увидеть линию силуэтов, ритм предметов, хотя в природе линий не существует. Затем определяли объем, форму, тон, цвет, пластические свойства - и только после этого начинали рисовать. Рисовали все один и тот же предмет, но по-разному, и каждый подчеркивал кажущуюся ему главной пластическую сторону предмета.

Николай и его ученики любили свою студию. Она действительно была лабораторией живописи. Здесь он мог со своими студийцами свободно творить, дерзать, мыслить. Он, как и многие художники, считал, что революция сегодня дает возможность художнику раскрепоститься и стать внутренне свободным. Это все, в принципе, отвечало его мышлению, его духу. Его эмоциональный характер, тонкий, чувствительный ко всему, был очень близок к природе и, как она, вмещал в себе все противоречия жизни. Он твердо верил. что свершившаяся революция должна принести свои положительные результаты в жизни общества в целом и в искусстве в частности. Это были его глубокие убеждения. И действительно, в послереволюционное время, то есть в 20-х начале 30-х годов, происходил перелом в искусстве и мучительная переоценка ценностей. Можно смело сказать, что это время было его и он чувствовал себя в нем как творческий человек в своей стихии.

Между тем работа в студии продолжалась интересно и эмоционально. Однажды неожиданно для себя он получил свой первый серьезный заказ сделать театральный портал для Рязанского театра, который ярко освещенный будет висеть над занавесом прямо перед зрителями. Заказ был интересен, но сложен. Начались приятные волнения, раздумья, поиски. Спустя некоторое время было найдено решение: сделать композицию на декоративный мотив, так чтобы она украшала зал и органично вписывалась в него. Он написал герб молодой республики в своей интерпретации, поскольку окончательно герб еще не был утвержден. На фоне театральных цветных тканей он написал слово "РСФСР" ярко-оранжевыми буквами, расположил их вокруг герба, и они, как фанфары, зазвучали, извещая о рождении молодой республики. Все было ярко, красочно, декоративно. Эскиз портала был одобрен заказчиком. Окончательная работа выполнялась уже всей студией, была выполнена на высоком профессиональном уровне и сдана в срок. Портал повесили, как и предполагалось, над занавесом сцены театра. Так он висел много лет, вплоть до реконструкции театра. Каким-то чудом сохранился эскиз, и позднее Николай Степанович выставил его на своей персональной выставке в Москве (1978). Затем его приобрела Третьяковская галерея.

Вскоре он получает еще один заказ: написать портрет К. Маркса для здания бывшего дворянского собрания. Сделать надо было срочно, чтобы успеть к началу большого совещания работников пропаганды и агитации. Причем нужно было создать такой портрет, чтобы он давал ощущение современности и величия идей вождя. 3адача была далеко не из легких. Николай решил выполнить портрет одной темно-коричневой краской, без всякого украшательства, чтобы тот производил впечатление величественного памятника. "Самое главное,думал он,- это глаза. Они должны быть притягивающими, как живые, как бы говорящими со зрителем".

Портрет был написан в срок. Все единодушно говорили, что работа удалась. Портрет смотрелся как живой, особенно издали и в большом белом зале.

Николаем был задуман альбом "Рязань на яру" с его гравюрами и стихами молодого поэта. К сожалению, этот поэт трагически погиб от бандитской пули - шел 1921 год и продолжались классовые бои. Николай был потрясен этим событием и уже не смог продолжить работу. Остался только эскиз обложки задуманного альбома.

Жизнь продолжалась - продолжалась и работа. Он со своими учениками продолжал с энтузиазмом трудиться в своей лаборатории. Одно было плохо - не хватало времени, ведь художники в основном были из солдат и находились на военной службе, но все они были влюблены в свою работу, и им казалось, что именно здесь, в студии, они делают открытие за открытием, что это самое интересное и прекрасное время в их жизни. И действительно, это была юность, а юность - это всегда романтика, фантазия. В студии был даже свой гимн художников-трошинцев, написанный молодым поэтом Борисом Кисиным, братом погибшего Вениамина. Вот некоторые слова из этого гимна:

Не курить и не пить,

На базар не ходить

На базаре соблазн стережет.

И романсов не петь

А не то весь талант пропадет...

И последние строки:

Спать на голых досках,

Кисти, краски в руках,

Нам этюдник под щеку подушка.

Мы художников рать,

Мы идем созидать,

И никто наш союз не разрушит.

Как-то студию посетил любимый художник Николая Ф. А. Малявин. Из воспоминаний Николая Степановича: "Он пришел, когда я уже написал портрет Филимона Демина и несколько других больших портретов. Стал внимательно их просматривать, а потом произнес целый монолог в мой адрес:

- Какой же ты, однако, смелый художник! Ты не боишься цвета, берешь краски во всю силу - берешь пятном. Это хорошо. Но почему у тебя на лице мужика зеленые и фиолетовые пятна? Я до этого еще не дошел, хотя очень люблю цвет. Это тебя уже захватили новые течения. Хотя в результате, особенно издали, все это смотрится буйно, цельно. Но помни, Николай: эти течения легко могут увести тебя от настоящей живописи. Надо иметь величайшее чувство меры, иначе будет только формализм. Хорошо, что по природе своей ты не иллюстратор, а живописец. Пиши настоящие картины, чтобы они захватывали сердце, душу, а не только ум. Ты в портрете размахнулся сильно, может быть, так и нужно писать. Этот мужик современный - не покорный, а дерзкий и торжествующий. Сделано все с большим чувством. Что ж, Николай, силища у тебя громадная, только не растрать ее по пустякам. Слушай всех, но делай по-своему. Держись за рисунок - он держит самый буйный цвет, как узда разгоряченного коня, и все будет прекрасно. Сейчас слишком многое отрицают. Они думают, что разрушают старое, но часто поднимают руку на прекрасное. Да, конечно, ты живешь в очень трудное для искусства время, но держись, не сдавайся. Я верю, что ты сможешь сделать замечательные вещи. А вот краски у тебя неважные, хотя видно, что ты их сам трешь. Все дело в пигменте, а он у тебя малярный. Из таких красок выжать силу цвета трудно. Заходи ко мне - я дам тебе немного заграничных... Для твоей работы, для твоего размаха нужны отличные краски".

Малявин закончил свою речь, а Николай еще долго находился под ее впечатлением. Он был поражен оценкой своих работ и добротой Малявина. Через несколько дней он пришел к Малявину, но тому было не до гостей: его жена и дочь заболели гриппом ("испанкой"). У них была высокая температура, болезнь протекала очень тяжело. К сожалению, разговора не получилось, Малявин только передал Николаю обещанные краски. Творческого разговора так и не состоялось. После того как жена и дочь поправились, семья Малявиных переехала в Москву. Там Николай решил снова навестить Малявина - и опять неудачно, тот собирался в Париж со своей персональной выставкой. Весь коридор был заставлен ящиками с упакованными картинами. "Возвратится ли он?" - мелькнула тревожная мысль. Тогда уже нередки были случаи невозвращения из творческих поездок за границу. "Нет, Малявин истинно русский, настоящий художник, со своей единственной темой. Конечно, вернется!" А Малявин, как будто угадав его мысли, сказал, что непременно скоро вернется и они вместе поработают - ведь у него так много интересных задумок. На этом они простились - как оказалось, навсегда.

Николай потом часто вспоминал это прекрасное время, вспоминал своих учеников. По-разному сложились их судьбы. Некоторые продолжили свое образование в Москве и стали художниками профессионалами. Немалую роль в их творческой жизни сыграла лаборатория живописи, руководимая Николаем. Не терял он связи и со своими друзьями в Москве, с которыми учился у Машкова.

Однажды он получил приятное известие от своего московского друга молодого художника Василия Ефремова. Тот сообщал, что в мастерской Машкова побывал Луначарский, который отобрал несколько картин для музея. Среди них - три работы Николая. Конечно, молодому художнику это весьма польстило.

Не забывал он и своих рязанских друзей. Там его очень уважали, дорожили его мнением. Как-то двое его знакомых, убежденные левые, попросили его посмотреть их работы и высказать о них свое мнение. Он смотрел внимательно и доброжелательно, но после просмотра сказал, что ни ему, ни, вероятно, им самим неясно, чт( они хотели передать людям в своих работах. Ему показалось, что они просто заблудились в своем абстракционизме.

Среди его друзей были и такие, которые увлекались древнерусским деревянным зодчеством. Они путешествовали по старинным северным городам и привозили оттуда полные папки рисунков и акварелей. Потом они показывали свои находки Николаю, с трепетом ожидая его оценки. Его мнение было очень важно для них. В свою очередь, Николай был поражен их искренней любовью к народному творчеству.

Он был очень общителен, и все его любили. Но самым главным другом оставалась Ольга, с которой он продолжал переписываться. Она все еще училась в Москве у Машкова. В своих письмах она сообщала ему самое интересное обо всех новостях в мире современного искусства, о различных сдвигах "вправо" и "влево" в культурной жизни Москвы.. Вот одно из писем:

"Дорогой Коля! Получила от тебя долгожданное письмо. Ты стал писать реже. Я понимаю твое сильное увлечение театром, а твое новаторство (дирижерская палочка) просто меня поразило. Молодец, так держать! Но не забывай, что у тебя еще есть Ольга. Боже, как я люблю своего учителя Машкова! Это чародей и кудесник цвета - впрочем, ты это знаешь. Смотрела спектакль "Эрик XIV" А. Стриндберга в студии МХАТа. Михаил Чехов играл роль короля Эрика. Вахтангов показал борьбу двух начал, мертвого и живого, гибель деспотической монархии. Театр был полон, хотя и не отапливался. Многие сидели в шубах, валенках, шинелях, тулупах - в чем попало. Но какая атмосфера царила в театре! На этом заканчиваю. До свиданья, пиши. Твоя Ольга".

А вот еще одно письмо:

"Дорогой Коля, как ты поживаешь? Воображаю, как ты был рад встрече с этим маститым русским художником! Мне было очень лестно читать прекрасные малявинские слова о твоей творческой личности: "Силища у тебя громадная, только не растрать ее по пустякам, держись за рисунок". Про себя скажу, что учусь сейчас у Любови Поповой. Это так называемое беспредметное искусство, ну да об этом подробнее при встрече, это особый разговор. Вчера была на первом выступлении Дункан в Москве, в Большом театре, в день четырехлетнего юбилея Октябрьской революции. Был полный аншлаг. И вдруг на сцене, одетая в прозрачный хитон, с руками закованными как бы в кандалы, появляется Дункан под звуки "Славянского марша" М. Глинки. Она тяжело ступает босыми ногами по огромной сцене Большого театра. Затем в гневе и ярости разрывает сковывавшие ее кандалы, как бы символизируя освобождение людей от рабства. Я была счастлива, что увидела эту прославленную танцовщицу. А еще мне памятен вечер танца в Большом зале консерватории, когда молодой художник Юткевич расписал нагие тела танцующих зелеными треугольниками. Постановщики -яркие фигуры, новаторы танцев Касьян Голейзовскяй и Лев Лукин, музыка Александра Скрябина, Сергея Прокофьева, Клода Дебюсси. Очень скучаю, до скорого свиданья. Твоя Ольга".

Переписывались они около двух лет - все время, пока он находился в Рязани. Последнее письмо было грустное - Ольге пришлось временно покинуть Москву, учебу. Ее отца, известного специалиста-агронома, командировали на Украину налаживать разрушенный во время войны сахарный завод.

После ее отъезда долгое время от нее не было никаких вестей. И вдруг письмо, написанное незнакомым почерком. Писала мама Ольги Антонина Федоровна Дейнека. Оказалось, что по дороге Ольга заразилась сыпным тифом. Николая охватил ужас. Он хорошо знал, какая это страшная, опасная болезнь. Его тревожное ожидание было прервано письмом Ольги, в котором она рассказала обо всем подробно: ее постригли наголо, и она стала похожа на мальчика; а сейчас она носит на голове чепец XIX века и похожа на какое-то чучело. Но самое главное - она поправляется. Следующие письма были все более радостными и оптимистичными. Ольга писала, что серьезно увлеклась народным творчеством: с кистями и карандашами она обошла всю округу и собрала большой материал. Назвала свой труд она: "По селам и деревням Комарницкой волости" (Дмитровский уезд, ныне Курская область). Интересно и эмоционально она писала о том, что в деревнях ее преимущественно заинтересовала старинная крестьянская одежда, которую старики поневоле стали донашивать ( купить было нечего). Здесь и нички, и паневы матерей и бабушек, которые еще недавно лежали в сундуках. Ольга боялась, что пройдет немного времени, и исчезнут последние остатки говорящей старины, все сотрет культура городов. Она проделала огромную работу: зарисовывала одежду, узоры, вышивку полотенец (все это с подробными описаниями); записывала старинные песни и разговорную речь. И все это она делала от души, по велению сердца. Пройдет время, и эта работа получит весьма положительный отзыв доктора исторических наук Г. С. Масловой из Института этнографии имени Миклухо-Маклая. Эти письма очень радовали Николая и наполняли его чувством гордости за Ольгу.

Вообще в его жизни этот рязанский период был необыкновенно интересным: театральное творчество, художественная студия, разнообразные друзья, переписка с Ольгой - все это делало его жизнь наполненной и счастливой. Николай чувствовал себя в этой среде настолько свободно и уверенно, что как-то не заметил того, что они вместе с тетушкой в последнее время стали голодать. Шел 1922 год, и положение в стране оставалось очень тяжелым: еще пылали очаги гражданской войны, расплодились спекулянты и мародеры, промышленность стояла. Надо было что-то предпринять, чтобы не умереть с голоду, и тетя высказала одну идею. "Николай,- сказала она,- мы с тобой оба из крестьян, в Троицкой слободе у нас есть земля. Раньше я ее сдавала, а теперь давай начнем сами пахать. Хоть это и трудно, но не погибать же нам!" Николай принял предложение тетушки и обратился с просьбой о помощи в дирекцию красноармейского клуба, для которого делал театральные декорации. Просьбу удовлетворили - ему выделили лошадь с плугом, и дело пошло, он начал пахать. Постепенно дело наладилось, и Николай уже засеял поле рожью. Но случилось несчастье. В сильную жару он напился воды из какого-то водоема и через некоторое время заболел брюшным тифом. Потом целый месяц шла борьба за его жизнь. Но молодость победила, он выздоровел. А к тому времени подошла пора косить рожь. Вместе с тетушкой они собрали десять мешков зерна. Это было целое богатство, да еще они сдавали в покос душистое сено с заливных лугов Оки. Наконец-то тетушка смогла осуществить свою давнишнюю мечту - купить корову, благо корм для нее был. Но хлопот с коровой было много, Николаю самому приходилось ее доить. Иногда над ним посмеивались соседские бабы, но он не обращал на это внимания. Угроза голода исчезла, и он все чаще стал думать о Москве, о Машкове, об Ольге, которая к этому времени уже возвратилась с Украины.

ГЛАВА 4

Окончание учебы. Начало самостоятельной жизни.

Женитьба. Новые веяния в культурной жизни России

(1922-1930 гг.)

Творить искусство может лишь избранник,

Любить искусство - всякий человек.

Грюн

Николай возвратился в Москву. Здесь по-прежнему свирепствовали голод и холод, но его это не пугало, он чувствовал себя очень бодрым. И вот спустя почти два года он снова уверенной походкой идет по Мясницкой с рюкзаком, набитым красками, бумагой, этюдами. Он шагает по направлению к общежитию ВХУТЕМАСа, переполненный мыслями о предстоящей встрече с Машковым, Ольгой, друзьями. Остановился он у знакомых, а уже на следующее утро направился в мастерскую Машкова, которая находилась недалеко от общежития. Двери мастерской были распахнуты, и туда ручейком вливались молодые художники - у Машкова шел жаркий диспут. Когда Николай вошел, на него никто не обратил внимания - страсти были накалены до предела, посильнее чем в старые времена. Он стал прислушиваться к спорам. Скоро ему стало ясно, что Машков за время его отсутствия резко изменил свое направление в живописи, стал членом Ассоциации художников революционной России (АХРР) и начал работать в реалистическом стиле. Для Николая это был удар в спину. Он вышел так же незаметно, как и вошел. В голове все шло кругом, он был просто в отчаянии. А как же цвет - то, чему он так страстно учился у Машкова? А как же живописно-пластические искания, все то, к чему он так долго и упорно стремился? "Бросаю живопись",- подумал он. С такими мыслями он возвращался в общежитие. Никого не хотелось видеть, но все-таки он взял себя в руки и поднялся на второй этаж, где жила Ольга.

Наконец долгожданная встреча состоялась. Оба испытали огромную радость - ведь они уже давно питали друг к другу теплые чувства. Ольга пригласила его на балкон, и они долго беседевали. Она рассказала Николаю об учебе в мастерской Любови Поповой, где изучали "супрематизм" - новое направление в живописи, основанное на всевозможных комбинациях геометрических фигур или объемных форм. Сама Любовь Попова была личностью весьма неординарной. Но ей, Ольге, это направление было чуждо. Это было для нее нечто далекое, недоступное для души. В итоге она совершенно разочаровалась в подобной живописи и ушла от Л. Поповой в мастерскую В. А. Фаворского. И тут же она с упоением начала рассказывать о Фаворском, о его графике, пронизанной духом нового искусства, о технике. которая ей была настолько по душе, что она сразу же включилась в работу: резала гравюры, делала рисунки для литографии, офорты, наброски с натурщиков. Ольга увлеченно рассказывала и не сразу заметила, что у Николая какой-то расстроенный вид. Она спросила, не заболел ли он, но в ответ услышала, что все в порядке. И все же у него оставалось плохое настроение. Он был просто не в состоянии скрыть свое разочарование от посещения мастерской Машкова, и поделился с ней своими впечатлениями: "Не могу, Олечка, не сказать тебе о том, что Машков просто выбил меня из колеи. Теперь я не знаю, нужна ли вообще живопись. Ах, жизнь! Сколько же она преподносит сюрпризов!"

Ольга уже все знала о Машкове и постаралась успокоить Николая, говорила, что не следует паниковать, все образуется. После разговора с Ольгой у неге как-то потеплело на душе. Через некоторое время Ольга познакомила Николая ее своими родственниками - дядей Дмитрием Федоровичем Богословским и его семьей. Дмитрий Федорович был очень интересной личностью. Окончив в Петербурге Академию художеств (мастерскую Репина, где учились Малявин, Грабарь, Горюшкин-Сорокопудов, Остроумова-Лебедева), он продолжал вести там преподавательскую деятельность. Женился на племяннице художника Борисова-Мусатова, но вскоре жена умерла. Оставив преподавание, Дмитрий Федорович увлекся реставрацией и поехал учиться в Мюнхен. Затем он работал главным художником реставрационной мастерской Эрмитажа. После революции он становится художником реставрационной мастерской Третьяковской галереи. Именно Д. Ф. Богословский так искусно отреставрировал изрезанную картину И. Репина "Иван Грозный убивает сына". В его доме была целая коллекция картин. Когда Николай приходил в гости к нему, он с удовольствием и большим интересом рассматривал их и восхищался живописью знаменитых художников, некоторые из которых были его учителями. А автопортрет, написанный на фоне кафельной печи с кистями и палитрой, особенно понравился Николаю (сейчас эта картина находится в ГТГ).

Постепенно Николай стал включаться в бурную московскую жизнь. Волнения, связанные с Машковым, понемногу улеглись, настроение улучшилось. Он решил начать самостоятельную жизнь и впредь учиться только у природы. В общежитии он остался на птичьих правах.

Однажды, стоя в очереди у булочной за пайком хлеба, он увидел плакат Д. Моора "Помоги". Плакат его просто поразил. "Какой образ! Какая сила воздействия! - подумал он, и как озарение у него мелькнула мысль: Плакат - вот современный язык разговора с массами! Никакая картина не сможет так убедительно, так выразительно, так громко пропагандировать основы нашей новой жизни. Вот бы мне научиться говорить "шершавым языком плаката", как сказал Маяковский. Я должен научиться искусству плаката, если я хочу помочь становлению новой жизни". А жизнь сама подсказывала: "Товарищ, плакат сейчас ваше слово!" С этого момента мысль о плакате не покидала его. Он начал серьезно изучать плакат как вид искусства. Снова и снова перед ним возникал образ голодающего крестьянина на плакате "Помоги". Его поразила простота, ясность образа - на других плакатах он этого не видел .Он отыскал этот плакат и стал внимательно его изучать, старался вникнуть в его магию, понять пластику, его рисунок. И тут он понял: чтобы выразить крик о помощи, Моор как художник брал самые сильные, контрастные и напряженные краски - черную и белую. Плакат смотрелся просто грандиозно. Значительно позднее он познакомился с Д. Моором и они стали друзьями. Николай часто встречался с ним, восхищался его талантом, а в 80-е годы написал его портрет, композиционное решение которого было весьма необычным.

Николай начал самостоятельно изучать искусство плаката: просматривал разную литературу, дискутировал со знакомыми художниками-плакатистами о форме и пластике плаката. Как вид искусства плакат начал свое существование с "Окон РОСТА", где Николай уже ранее работал. Там творили такие художники как М. Черемных, Д. Моор и другие. Прошло немного времени, и Николай неожиданно получил приглашение на изготовление плакатов в госпредприятии "Трансреклама". Обсудив полученное предложение с Ольгой, он с радостью принимается за работу. Теперь его внимание было целиком сосредоточено на плакате, и отсюда волнующие его проблемы: композиция, цветовая гармония, максимальная выразительность, могучая форма. Он очень серьезно отнесся к тему делу, считая, что нельзя ограничивать творчество художника до узкой специальности графика, литографа, плакатиста, гравера. Художник должен быть везде художником. Он снова и снова продолжал изучать это направление, просматривал большое количество журналов, рекламных плакатов. Иногда ему попадались очень впечатляющие, но Николаю искал свой, социалистический плакат без коммерческого духа. Начались мучительные поиски, эксперименты, размышления. Правда, поиски нового стиля в рекламе были уже начаты в творческом содружестве В. Маяковского и А. Родченко. Это были знаменитые рекламные плакаты для "Моссельпрома" - остроумные, запоминающиеся. В них было что-то от фольклора, от частушек. Николая огорчало лишь то обстоятельство, что рекламное дело осуществлялось госконторами и художник должен был угодить заказчику, ничего не понимающему в искусстве. Но, несмотря на это, творческая устремленность его не покидала, он все больше углублялся в суть плаката. Он увидел в плакате неожиданные возможности для себя и понял, что обладает необходимыми плакатисту данными: чувством монументальности, декоративности, четкости образа. Теперь ему казалось, что он создан для плаката. В своих плакатах, которые становились все совершеннее, он стремился к наибольшей выразительности минимальными средствами, старался писать их как можно лаконичнее и непосредственнее, использовать в своих произведениях неожиданные композиционные решения. Он работал над плакатом увлеченно и как всегда с полной отдачей. В общей сложности он сделал около пятидесяти плакатов, часть из которых сейчас находится в Тульском областном художественном музее.

Некоторые из работ были настолько близки ему по духу, что полностью раскрывался в них как художник и гражданин. Казалось бы, неужели интересна такая тема "как реклама электролампы ГЭТ"? Но видел он в ней не просто лампочку, а образ будущего страны и с упоением взялся за эту работу. Сделал несколько набросков, эскизов - и плакат был готов. Большая, прямо исполинская стеклянная лампа. Колба лампы перекрывала весь лист. Сквозь нее было видно здание МОГЭС на Москворецкой набережной. Стекло как бы увеличивало знакомое всем тогда здание Московской электростанции. Плакат получил одобрение. Или другой заказ - реклама кипятильников. Тоже вроде бы тема не из интересных, причем коммерческого духа здесь не должно было быть. И вот родилась мысль показать огромный кипятильник "Титан" и народ, устремленный к нему. В то время в стране была ужасная антисанитария, воду пили сырую, смерть косила людей от брюшного тифа. Он-то хорошо помнил эту болезнь, ведь сам не так давно ее перенес. Задумался: "Показать смерть с косой... но это как-то очень банально. Нет, показать смерть белым силуэтом без устрашающих подробностей, чтобы она воспринималась более менее ассоциативно". На этом решении он и остановился. На белом листе был нарисован гигантский кипятильник серого цвета, к которому шла масса людей: красноармейцы, медсестры, рабочие. Силуэты фигур были черного цвета, шрифт нависал красным цветом - и на фоне всего этого маячил силуэтом ненавязчивый образ смерти. Все это было в мажорных тонах и в то же время выглядело довольно-таки сурово. Плакат был готов. Прежде чем отдать его заказчику, он показал работу Ольге, своему первому критику. Она одобрила композицию плаката и при этом добавила: "А я и не сомневалась, что ты выполнишь этот заказ интересно - ведь ты хорошо владеешь рисунком, а патриотических чувств у тебя более чем достаточно". Ольга не ошиблась: заказчикам очень понравилась композиционное решение плаката. Потом с этого плаката было сделано даже крупное панно живописными красками на стене одного из жилых домов.

Он делал плакаты не только масштабного плана , но более узкого назначения. Например, оригинальный по замыслу плакат-реклама ветровых фонарей "Летучая мышь" для деревни, выпускаемых польским акционерным обществом. Тогда, во время НЭПа, в России существовали иностранные концессии. Композиция этого плаката была весьма романтична. Теплый фон вьюжного зимнего вечера в деревне. В окнах изб еле мерцают огоньки. Довольный крестьянин, с развевающейся от ветра бородой, держит фонарь, нарисованный крупным планом. Фонарь изображен в сияющем ореоле света. На темном фоне видно только слово "фонарь" и ореол света от него. К нему несутся по всему плакату снежинки. Сюжет получился жанровым и действенным Фонари так и "полетели" по деревням, как настоящие летучие мыши.

Николай настолько увлекся плакатом, что на графику, которую он очень любил, оставалось слишком мало времени. И все-таки он сделал несколько портретов, некоторые из которых ("Девушка Маша", "Крестьянский мальчик" и другие) были потом приобретены Третьяковской галереей и Государственным музеем изобразительных искусств имени Пушкина.

В его личной жизни назревало большое событие - наконец-то он решил сделать предложение Ольге, с которой был знаком уже целую вечность, почти 5лет. "Было прекрасное весеннее утро,- вспоминал Николай Степанович.- Я сидел над очередным срочным плакатом. Сюжет был простой, но композиция и цвет как-то не получались, и я подумал, что следует пригласить Ольгу, показать ей свои наброски и эскизы и тогда уж окончательно решить вопрос о композиции и цветовой гамме сюжета". Это был заказ "Резинтреста" на рекламу галош. Изображение получилось лаконичным: красный силуэт полуфигуры крестьянина, держащего объемную черную, блестящую галошу в белом ореоле на густом синем фоне. Построено все было на контрастах плоскостного и объемного, красного и синего, белого и черного. Получилось все в сильном напряжении и в то же время очень просто. Но оставались некоторые сомнения, и он с нетерпением ждал Ольгу. Наконец раздался стук в дверь, и на пороге показалась Ольга. Он пригласил ее присесть за стол, и между ними завязался деловой разговор. Николай показывал ей свои эскизы, она внимательно их просмотрела и одобрила, но при этом добавила, что, на ее взгляд, надо сделать чуть-чуть темнее фон и чуть-чуть теплее красный цвет, чтобы уже в печати можно было поточнее передать возможности полиграфии. С этой подсказкой он согласился. Затем деловой разговор постепенно перешел в более лирический. А через некоторое время он предложил ей прогуляться по его любимой Красной площади.

Общежитие ВХУТЕМАСа, где они жили, находилось неподалеку, и, сокращая путь, они быстро оказались у Кремля. Весеннее солнце искрилось на всех золотых куполах и крестах и высвечивало на них яркие краски - и все это на фоне синего неба. Было очень красиво, торжественно, с множеством ярких оттенков. Особенно ярко выделялся храм Василия Блаженного. На душе было как-то легко и приятно, и в этот момент они оба почувствовали какую-то особенную любовь к древнему искусству. Присели на ступеньки храма и стали откуда любоваться Спасскими воротами Кремля. Все было так прекрасно, что очаровало их окончательно, и они забыли о своих делах. И вдруг неожиданно для Ольги Николай сказал: "И долго мы будем ходить друг к другу, как в сказке "Журавль и цапля" - то он к ней, то она к нему? Не пора ли нам соединиться в одну творческую дружную семью и эту красоту, радость жизни нести людям вместе, вместе размышлять о новом искусстве, искать новые формы и, наконец, просто любить друг друга". На какой-то момент он остановился, а потом добавила: "Не слишком ли высокопарно получается? Во всяком случае, я думаю, у нас не будет никакого стремления к мещанскому благополучию. Только справедливость и только правда. Будет трудно подчас и горько, но совесть наша должна быть чиста - в искусстве это важно. Все будем делать сами. Одним словом работать, работать и еще раз работать. Согласна ли ты на такую жизнь?" И Ольга не задумываясь ответила: "Да, хотя ты и не обещаешь никаких благ!" Но тут же сказала: "У меня есть одно "но". Прошу тебя: не относись ко мне покровительственно или снисходительно, как к слабому полу". Он ответил шутливо: "Безнадежно твое дело, Оленька, придется и тебе быть у домашнего очага, как тем женщинам, что сидели много лет назад в пещерах". Оля почти не слышала, что говорил он, а продолжала свою высокопарную речь: "Просто чудовищно, что до сих пор не существует равноправия между мужчиной и женщиной, никакая культура не помогла. Я хочу, чтобы у нас в семье было полное равноправие, жизнь должна быть прекрасной и без предрассудков". Он не отводил глаз от нее, все смотрел и смотрел в ее сторону, а когда она окончила свою речь, улыбаясь сказал: "Оленька, считай, что тебе крупно повезло! Тебе не нужно будет меня перевоспитывать - меня с детства после смерти матери воспитывали одни женщины, без мужчин и в духе полного уважения к идеям равноправия. Я тебе все это обещаю". Возможно, пылкой любви у них не было, но единство душ, творческое горение, тяга друг к другу сделали их союз прочным и долгим.

Пока у них не было, как говорится, ни кола ни двора. Они расписались в загсе, зашли в магазин и купили два фунта компота - и все, никаких застолий и никаких "горько!". Это был воистину "духовный союз". Через некоторое время у них появилась своя комната, ее помог получить дядя Ольги Дмитрий Федорович Богословский. Наконец-то можно было побыть вместе, а не на людях в сутолоке общежития или в проходной комнатке, где и поговорить-то было трудно. А сказать хотелось многое.

Решили, что Ольга будет продолжать учебу в мастерской В. А. Фаворского во ВХУТЕМАСе , а он продолжит делать плакаты, чтобы зарабатывать на хлеб насущный. Итак, начиналась новая, семейная, интересная жизнь. Ольга с удовольствием училась у Фаворского, открывая для себя путь к новому графическому мышлению: у него была совершенно необычная система построения композиции. Николаю было интересно все, что делала Ольга: резала ли она гравюры на пальмовой торцовой доске, делала ли она пробные оттиски с них на тончайшей рисовой японской бумаге, рисовала ли на корнпапире и потом переводила рисунок на камень. Все это было для него не только интересно, но и познавательно. Вместе, с Ольгой он переживал все перипетии этой необыкновенной школы графики, где для него открывался как бы уже другой мир.

Каким-то чудом сохранились некоторые оттиски и рисунки той далекой юности. Шло время, а мысли о совместном творчестве не давали покоя. Возникали разные интересные идеи. Родилась мысль создать целую серию детских книг о труде. В то время молодая страна переживала как бы свое второе рождение. Надо было восстанавливать старое, разрушенное в результате гражданской войны и интервенции, и строить новое. Романтика труда, энтузиазм охватили всю страну. Сама жизнь как бы подсказывала необходимость воспеть труд. А идея создать книги для самых маленьких молодым художникам казалось весьма своевременной. Им хотелось приоткрыть детям некоторые тайны производственных процессов, показать в обычном ежедневном труде романтику созидания. Именно сейчас, считали они, это надо более чем когда-либо. Некоторые их друзья художники, удивлялись и утверждали, что брать такую невыигрышную тему - просто безумие. Во-первых, это же не сказки, не зайчики и не цветочки; во-вторых, это малооплачиваемые издания. Но Николая и Ольгу это их не останавливало и не пугало. У них были свои мотивы, свои убеждения. Они верили, что эти книги смогут в какой-то степени помочь привить детям любовь к труду и воспитать из них настоящих творцов своего общества. Николаю же тема труда была очень близка. Он считал ,что" труд, и только труд, должен стать владыкой мира. Он вспомнил и слова Малявина, который сказал, впервые увидев работы Николая, что тема труда у него может стать главной темой всей его жизни. От этих воспоминаний потеплело на душе. Мысли о создании детских книг не переставали будоражить молодых супругов. Возникла еще одна идея: сделать перед детской серией книжку под названием "Азбука метрических мер". Им казалось, что эта книжка очень своевременна. В самом деле, в стране в то время вводились новые меры, и надо было их пропагандировать, нужна была максимальная наглядность - ведь народ был тогда почти неграмотный, повсеместно работали ликбезы. Идея показалась им достаточна интересной, и вскоре она начала претворяться в жизнь.

Итак, началось совместное творчество. Работали по многу часов в день, с любовью с вдохновением, с большим интересом. Книга была сделана за короткий срок. Это была книжка- плакат с надписью сверху: "Прочти, разверни и повесь на стенку". В развернутом виде все метрические меры были изображены в натуральную величину. К примеру, метр сравнивался с аршином и т. д. По существу это была необычная книжка плакатной формы. Выпущена она была издательством "Экономическая жизнь". Этот эксперимент открывал широкие возможности для их будущих работ. Продолжая размышлять над серией детских книг, они не оставляли занятий по рисунку с натуры, чтобы не забыть живопись.

Шло время, приближалось лето. У Ольги наступили каникулы, и она с Николаем наконец-то смогла поехать к своим родителям и провести там, пусть и с опозданием, медовой месяц. Думая об этом, Ольга немного волновалась ведь это будет первая встреча ее избранника с родителями. "Понравится ли им человек, который, кроме большой души, ничего не имеет?" - думала Ольга. Времена тогда были суровыми, а на одном энтузиазме далеко не уехать. Впрочем, как и во все времена, нужны были силы и пробивные способности. Ольга все это прекрасно знала, но поймут ли родители... Тем временем они жили на Украине, в Знаменке, Николаевской области. Отец, Константин Дмитриевич Дейнека, родственник известного художника Александра Александровича Дейнеки, работал главным агрономом сельскохозяйственных угодий при сахарном заводе. Он считался лучшим специалистом по обработке сахарной свеклы. Длительное время работал в Москве в объединении "Главсахар", откуда его часто направляли по разным угодьям и заводам для восстановления разрушенных хозяйств. Жили они на территории завода.

С волнением и нетерпением ждал встречи с ее родителями и Николай. Он испытывал двойную радость - ведь это их медовый месяц и одновременно возможность осуществить свою мечту и сделать первую книжку для детей на тему о труде. Потом они назовут эту книжку "Как свекла сахаром стала". А пока впереди поездка. Сборы были быстрыми, взяли лишь необходимое: бумагу, карандаши, краски, этюдник, палитру. И вот уже поезд мчит их на Украину. Путь был долгий, со множеством пересадок. Наконец они в Знаменке. На станции их ждала коляска с парой лошадей. Ехали по песчаной дороге, поднимая после себя клубы пыли. Встречные крестьяне по старинному обычаю им кланялись. Пейзаж был унылый, кругом степь да степь, а над горизонтом вздымалось громадное небо с огромными облаками. Они не заметили, как доехали и уже были во дворе возле большого деревянного дома с крыльцом посередине. На крыльце стояли ее родители и тетя, мамина сестра. Мать Оли и ее тетя - урожденные Богословские. Дмитрий Богословский, их брат, живущий в Москве, упомянутый ранее, был художником-реставратором. Оля смотрела на родственников радостными, искрящимися глазами, а Николай в этот момент думал: "Вот эти люди будут и мои родными. Как говорили наши рязанские бабы из Троицкой слободы, где я рос, придусь ли ко двору - не знаю. Жизнь покажет". Отец Оли издали показался Николаю молодым и стройным, несмотря на совершенно белую, седую голову, седые усы и бороду. Глаза светлые, серо-голубые, лицо загорелое, обветренное степным ветром, чем-то напоминавшее внешность Петра Ильича Чайковского. Он увидел в ее отце знакомые черты Оли - так они были похожи.

Отец ласкового обнял их и поцеловал. "Живите дружно, любите друг друга, никогда не ссорьтесь и будьте счастливы!" - сказал он. По существу это было родительским благословением. Потом их расцеловала мама Антонина Федоровна: "Берегите друг друга!" - и по-матерински перекрестила. Радостно и приветливо встретила их тетя Соня: "Мы вас просто заждались. Приготовили вам самую светлую комнату, как светлое начало вашей жизни. Пойдемте, покажу!" Тетя Соня взяла их за руки и повела в предназначенную им комнату. Из воспоминаний Николая Степановича: "Окна были открыты настежь. Светило яркое солнце, и такое, какое бывает только на Украине. Все было ослепительно ярко и светло: и белая скатерть, и летние белые одеяла на кроватях, и белые салфетки на маленьких тумбочках. И всюду цветы, цветы, цветы..." У него было радостно на душе, что есть на свете любящие их люди, готовые всегда им помочь. Не пройдет и двух дней, как они получат пропуска на завод. Это было для них событием необычайно важным.

И вот, наконец, они на заводе. Целыми днями они пропадали там, слушая разъяснения специалистов и делая записи и зарисовки. Вечерами они слушали, как Константин Дмитриевич играл на скрипке Брамса, Листа, Шопена. Иногда играла на пианино тетя Соня, которая была профессиональным музыкантом. Эти теплые, душевные, незабываемые вечера, во время которых можно было отдохнуть от московской суеты, потом надолго остались у них в памяти.

Романтика труда все больше увлекала их. Они сделали около сотни рисунков. Теперь уже мысленно вырисовывался какой-то контур книги и ее художественное и композиционное решение. Книгу надо было сделать так, чтобы сложный технологический процесс превращения свеклы в сахар увел детей в какой-то интересный, увлекательный, романтический, но реальный мир. Это была нелегкая задача. Трудно было принять решение, в каком стиле делать книгу. Кубизм, абстракционизма, реализм?.. Как оформить ее графически или живописно?

Возможностей было очень много, и они выбрали реалистическое направление. На этой стадии их творческий процесс работы над книжкой закончился. Сделано было много. Кроме рисунков, зарисовок, набросков, им удалось написать еще ряд портретов и выполнить несколько интересных работ, часть которых была впоследствии приобретена различными музеями.

Их беззаботная жизнь среди родных подходила к концу. Наде было покидать родительское гнездышко, возвращаться в Москву, к самостоятельной жизни, полной забот и хлопот. С одной стороны, было очень жаль расставаться с такой гостеприимной и интересной семьей; с другой - их ждала творческая, полная неожиданностей и любви жизнь.

Итак, позади Знаменка и сахарный завод, впереди - Москва. Настроение было радостное, даже восторженное, особенно у Николая. Впервые он возвращался в Москву, к себе домой, в свою обитель (пусть маленькую, но свою) со свое прекрасной половиной.

В Москве жизнь быстро вошла в привычную колею. Николай продолжал делать плакаты, а Ольга - учиться во ВХУТЕМАСе. Но мысль продолжить работу над детской книгой их не покидала. Романтика новой жизни буквальна бурлила в их жилах, и так хотелось передать это в своих книжках маленьким читателям. Теперь они уже точно знали, какую книгу хотят сделать. Решено было выполнить ее в. необычной графической плакатной форме, в цвете, с декоративным началом, с экспрессией и динамикой. Работали с вдохновением, любовью, не замечая времени. Текст писали сами, что было необычно для художников. В тексте старались создать поэтический образ. Цветовая гамма была оранжево-терракотовая, в двух тональностях: светлой и темной, а еще серая в двух оттенках, теплая и холодная, и черная.

Наконец макет книжки был готов. Правда, гамма красок получилась немного суровая, необычная для детских книг. Потом, спустя несколько лет после выхода книжки, они узнали. что на выставке детских книг в Америке она имела большой успех. Газеты писали, что русские художники с восторгом и радостью переживают начало строительства своей индустрии и преподносят это как сказку, рассказывая о производстве сахара. Это очень знаменательно, это юность страны, это романтика, повторяли они. И это так - сложный технологический процесс превращения свеклы в сахар действительно звучал как сказка.

Вот некоторые строки из этой книжки:

Из котлов гонят сок на холсты процеживать.

На рамки холсты натянуты,

Большим винтом свинчены.

Бежит сок горячими, чистыми струйками в корыто

Вся грязь на холстах осталась...

Сок кипит, клокочет,

Из котла в котел переходит, густеет.

Вот уже не сок, а сироп...

Книга была издана несколько позже, а пока с готовым макетом и идеей о создании целой серии детских книг на тему труда они решили обратиться в Госиздат. Заведующий отдела детской литературы одобрил их замыслы и добавил: "Таких книг еще никто не делал". Эти слова буквально окрылили молодых художников, и они с еще большей энергией, как говорится с головой, ушли в работу. Заканчивая одну книжку, они уже думали о другой. Работа продолжалась не один год и оказалась очень трудоемкой. Лейтмотивом к книжкам была романтика труда, но самое главное - надо сделать такие книжки, чтобы они были интересны и увлекательны и читались как сказки. Как сказал Николай Степанович позднее, чтобы, распахнув, как дверь, створки книжек, ребенок мог увидеть увлекательный мир труда. Одновременно Ольга заканчивала учебу, а Николай зарабатывал на жизнь.

В 1924 году в их жизни произошло важное событие - родилась дочь. Эта была необыкновенная радость, счастье. Из воспоминаний Николая Степановича: "Это был миг вдохновения. Это крошечное существе светилось, как самая большая драгоценность, так что, бывало, посмотришь на нее и забываешь все невзгоды, только хочется больше работать. Позднее их дочь. Елена Николаевна, продолжая семейные традиции, оканчит Институт имени Сурикова и станет художником.

После смерти отца Оли Константина Дмитриевича Дейнеки к ним переехала на постоянное жительство ее мать. Жили все вместе в маленькой комнате, что создавало определенные неудобства. Приходилось зарабатывать больше, а значит уделять меньше внимания любимому делу - изданию задуманных книг. П0-прежнему выручали рекламные плакаты. Иногда заказчиками выступали журналы "Литературное наследие", "Огонек" и пр. Ольге же приходилось много времени отдавать ребенку. Но все же они продолжали работать над детской тематикой, и постепенно книги стали выходить в свет: "Хлебзавод ( 3", "От каучука до галоши", "Как хлопок ситцем стал" и другие. Много творческих сил, поисков, познаний, души пришлось вложить молодым художникам в эти книги, но труд их оказался не напрасным - книги имели успех. Эксперимент, задуманный ими, оправдал се6я. Книги читались как увлекательные сказки о разных превращениях сырья при помощт труда и различных машин. Многие из них переиздавались, а самое главное - юные читатели могли в какой-то степени сориентироваться при выборе интересующей их профессии. Книги привлекали и искусствоведов того времени. Спустя 50 лет об их достоинствах тоже говорили и писали искусствоведы и журналисты. И сегодня эти книги заслуживают внимания как по замыслу, так и по оригинальности исполнения. Свидетельство этому вышедшая в 1997 г. в Париже книга "Русские и советские художники книг для детей (1917-1945)", в которой 18 иллюстраций Николая Степановича.

А пока Николай работал и работал - надо было своевременно выполнять заказы на рекламные плакаты. Можно сказать, что ему очень везло на знакомство с людьми, ставшими впоследствии весьма известными. Вот и сейчас, когда он выполнял заказ "Огонька", редактор рекламного отдела пригласил его в мастерскую известного скульптора А. С. Голубкиной. В то время она работала над образом В. Г. Черткова, известного издателя, фотографа, друга и одно время секретаря Л. Н. Толстого, автора первой и лучшей книги воспоминаний о великом писателе. В то время он работал над редакцией Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого в 90 томах. Чертков был очень колоритной фигурой, и многие художники любили писать его портреты. Написал его портрет и Николай, правда, только голову - большими плоскостями на бумаге, немного кубистически и, как всегда, с некоторым избытком натуры.

Из воспоминаний Николая Степановича о Черткове: "Его лоб, орлиный нос, вся голова была такой монументальной, такой скульптурной, как памятник. Вся фигура была величественной и могучей..."

Николай с нетерпением ждал встречи с таким большим мастером ваяния как А. С. Голубкина. И вот он в мастерской. Перед ним стоит высокая худая женщина с волевым лицом. Николая буквально поразил облик Голубкиной. Вот как он описывал ее портрет.

"Глубоко сидящие глаза как бы вспыхивали творческим огнем, пронзительно и пытливо смотрели на нас. В ее лице со сдвинутыми бровями было что-то глубокое, строгое, аскетическое, даже фанатичное. Прямо Жанна д'Арк или суриковская боярыня Морозова". В глубине души ему захотелось написать ее портрет, но это так и осталось мечтой - он прекрасно знал, что она никому не позирует.

Анна Семеновна подошла к скульптуре, которую так жаждал посмотреть Николай. Это был портрет Черткова, выполненный в глине. Голубкина сняла мокрую ткань, покрывавшую скульптуру, и отошла в сторону. Глаза ее горели, она улыбалась. Николай приблизился к произведению, потом снова отошел... Завязалась беседа.

- Да-да, вы видите совсем иначе, чем другие художники, а главное намного глубже,- сказал Николай.- Вы изобразили мыслителя, философа, в котором видны сильный дух и мужество. Но вас не увлекли его могучая фигура и монументальные формы - вас увлек его психологизм.- Он признался, что тоже рисует портрет Черткова, но при этом идет от целого, от массы.

Анна Семеновна улыбнулась и сказала:

- Я тоже иду от целого, от массы - этому меня еще в Париже учил Роден. Сам он делал удивительно интересные рисунки. Массу брал динамичным путем, а линией определял форму окончательно, иногда выходя за пределы массы - и все оживало. Хотя он был скульптор, но рисовал просто замечательно... Обязательно посмотрите в репродукциях его рисунки!

Разговор подошел к концу, и Николай с редактором вышли из мастерской. Долго шли молча. Он думал том, сколько еще нераскрытых сил в Голубкиной, что ее "Чертков" не уступает "Гражданам Кале" Родена. Может быть, впереди работы, сравнимые с "Давидом" Микеланджело?

Встреча произвела на него неизгладимое впечатление. Николай стал искать характерные психологические черты Черткова в своих рисунках. Одновременно он работал над рекламным плакатом к Собранию сочинений Л. Н. Толстого. Образ писателя долго ему не давался. Тут он вспомнил, что на одном из сеансов Чертков подарил ему фотокарточку писателя, выполненную английским фотографом, специально приглашенным Чертковым в Ясную Поляну для съемок Л. Н. Толстого. Впрочем, англичанин занимался лишь технической стороной, а ракурс съемки, освещение и прочее определял сам Чертков. Получились удивительные фотографии, передающие черты лица Толстого во всех нюансах. Одну из них и взял за основу Трошин.

Из воспоминаний Николая Степановича: "Беру одну голову. Никаких аксессуаров, чистый фон. Делаю обостренно, немного кубистически, одной черной краской. Вся сила в формах его лица и головы. Формы должны быть настолько могучи, настолько выразительны, чтобы могли привлечь внимание зрителей к личности Л. Н. Толстого..."

Плакат был сделан на одном дыхании, в редакции его все одобрили. Михаил Ефимович Кольцов, к тому времени уже известный писатель, сказал:

- Вот это удача! Печатайте в трех размерах - он везде будет смотреться хорошо.

А редактор "Советского фото" Виктор Петрович Микулин, улыбаясь, добавил:

- Ну, так просто теперь я вас не отпущу. Я чувствую, что, кроме рекламных плакатов, вы сможете сотрудничать в моем журнале, писать статьи о фотографии.

Поначалу Николай даже растерялся:

- Но ведь я никогда фотографией не занимался... Как художник я ее даже боюсь... Нет-нет, я не смогу, тем более что теперь в искусстве все ставится под сомнение.

Но Виктор Петрович не отступал и продолжал уговаривать:

- Прошу вас подумать и дать ответ.

Николай шел домой в крайнем возбуждении, поток мыслей одолевал его. Даже находясь дома, он все не мог прийти в себя. Рассказал все Ольге, постепенно страсти улеглись, и Николай решил попробовать себя в этом новом для него деле, тем более что Ольга в этом решении его полностью поддержала.

Вскоре на страницах журнала "Советское фото" в рубрике "Пути фотокультуры" стали одна за другой появляться его статьи. Темы были самые разные: "Значение пластических свойств в фотографии", "Композиция", "Сила цвета", "Фотография как искусство". Статьи имели большой успех у любителей и обращали на себя внимание специалистов. В редакцию стало поступать много интересных писем, откликов - статьи Николая приближали фотографию к виду искусства. Вместе м ним радовались успеху Михаил Ефимович Кольцов и Виктор Петрович Микулин. Они предложили Николаю сделать книгу под названием "Основы композиции в фотографии", на что он с радостью дал свое согласие. Работа настолько его увлекла, что он даже на какое-то время оставил рекламные плакаты. Дополнил уже написанные статьи, написал ряд новых разделов, сделал снимки, приложил краткий словарь иностранных слов.

Книга вышла в 1929 году в издательстве "Огонек". Николай рассчитывал в какой-то степени противопоставить художественную фотографию натуралистической живописи, доказать, что фотография обладает не меньшими возможностями. Книга имела успех и быстро разошлась. В издательство стали раздаваться звонки. Появились приглашения прочитать лекции по композиции, приходили письма, в том числе и из-за границы. Вот что писал автор одного из таких писем:

"Сам я из России, но уже 28 лет как живу в Вене. По профессии я фотограф, читаю курс по вопросам фотографии во многих европейских странах. Хотел бы выразить свой восторг автору книги "Основы композиции в фотографии". Я прочел много литературы по художественной фотографии и утверждаю, что ни один из авторов не описал так научно и в то же время доступно основополагающие фотографические принципы. Считаю, что фотографу, как и живописцу, актеру, певцу и музыканту, нужна школа".

Трудно было не согласиться с этим письмом. Николай считал, что истинный фотограф-художник должен уметь остановить мгновение, обладать прекрасным вкусом, чувством ритма, цвета, тона, обостренно воспринимать окружающий мир и любить его. Книга по фотографии стала очередным экспериментом в его творчестве, и сегодня она по-прежнему имеет определенную значимость и является хорошим подспорьем для фотографов, как любителей так и профессионалов.

ГЛАВА 5

Расцвет творчества Н. С. Трошина. Эпоха небывалого

строительства новой жизни

(1930-1941)

Улицы - наши кисти,

Площади - наши палитры.

В. Маяковский

Между тем в издательство "Огонек" продолжали поступать письма, отзывы, приглашения и предложения. Одно из предложений было даже необычным. Николаю, теперь уже Николаю Степановичу, предложили как художнику оформление нового журнала в фотографиях "СССР на стройке", предназначенного главным образом для зарубежных читателей. Целью журнала было показать всему миру строительство нового социалистического общества, его мощь и культуру. Основателем журнала был А. М. Горький. Предложение было интересным, заманчивым и увлекательным, но очень ответственным и серьезным. Отступать Николай не собирался, считал, что как художник обязан отражать действительность. Всем своим существом он чувствовал эту эпоху, верил, как и многие, в прогрессивность системы, по-своему шагал в ногу с историей страны. А история продолжала писать свои страницы. Это было интересное, но трудное время - начало 30-х годов, эпоха небывалого строительства новой жизни, романтики труда, когда поэты буквально "трубили", а художники украшали площади и улицы рекламными плакатами. Всюду висели лозунги "Даешь Магнитку!", "Построим Турксиб!", "Пятилетку в 4 года!". В обществе чувствовалась атмосфера трудового энтузиазма, подъема творческих сил, вера в светлый завтрашний день. Постепенно осуществлялись грандиозные планы строительства новой индустрии. К середине 30-х годов завершились основные большие стройки: Беломорканал, первая очередь Днепрогэса, Сталинградский тракторный завод, Турксиб и другие.

Трудовые победы вызывали ликование народа, но тогда мало кто знал, какой ценой они завоевывались, и только сегодня благодаря обнародованным документальным фактам это стало известно.

Молодой художник, как и большая часть творческой молодежи, увлекался романтикой труда, считал своим предназначением отражать действительность существовавшая тогда свобода предоставляла эту возможность. Атмосфера бурной жизни ощущалась не только в строительстве новой индустрии, но и в развитии новой культуры. И действительно, конец 20-х - начало 30-х годов это время, когда накал творческих страстей достиг своего апогея. Это проявилось во всех сферах культурной деятельности: в театре, кино, литературе, музыке, изобразительном искусстве. Николай жил в этой атмосфере и старался все самое интересное впитать в себя. Театры, возникшие в начале 20-Х годов, продолжали свою сценическую жизнь. Продолжал свои поиски, эксперименты самый авангардный театр имени Мейерхольда - спектакли "Клоп" и "Баня" Маяковского, "Горе уму" (по "Горе от ума" Грибоедова) и другие проходили на сцене этого театра с аншлагом. Руководитель Камерного театра Таиров, один из реформаторов сцены, стремился к синтетическому театру. На его подмостках ставились балет и пантомима Александра Румнева, шла "Опера нищих" в блестящем оформлении братьев Стенбергов, спектакль "Оптимистическая трагедия" в оформлении художника В. Рындина и многие другие, всегда с неизменным успехом. Процветала оперная студия Большого театра, а система Станиславского оказала огромное влияние на мировой театр. Кинематограф также переживал свой всплеск. Имя Эйзенштейна было известно всему миру своими фильмами "Броненосец "Потемкин" и "Октябрь".

Увлекаться бурной культурной жизнью, как прежде в юности, Николай уже не мог - он был поглощен творческой работой и семьей. Но все-таки иногда вместе с Ольгой ему это удавалось. Что касается литературы, они были в курсе всех ее направлений, увлекались А. Ахматовой и А. Горьким. В. Маяковским и М. Цветаевой, читали поэтов "серебряного века", многие из которых по-прежнему отстаивали идеалы гуманизма и культурные ценности, так же остро воспринимали происходящие события. Что касается авангардной музыки, процветающей в то время, например "Симфония гудков" А. Авраамова, исполнявшаяся паровозными гудками, то она Николаем и Ольгой не воспринималась. В изобразительном искусстве в это время, кроме множества устоявшихся авангардных течений, появляется новое - так называемое пропагандистское искусство. Многое еще можно сказать о расцвете культурной жизни России конца 20-х - начала 30-х годов, но вернемся к главному действующему лицу этой книги.

В то время ему шел 34 год, он уже твердо знал свое назначение, направление в искусстве и, вне всяких сомнений, без раздумий и колебаний принял решение работать в журнале "СССР на стройке". Прежде всего это было ему по душе - он верил в социалистические преобразования и считал, что художник обязан как можно ярче и образнее их отражать. Вот почему с необыкновенным вдохновением он взялся за оформление этого журнала. И теперь мысли одна за другой так и лезли ему в голову, хотелось, чтобы весь мир посредством этого журнала смог увидеть строительство гигантов индустрии, новую культуру с размахом русского характера. Журнал ему представлялся, как большая монументальная форма выражений его задумок, где можно было бы документально через крупноформатные фотографии показать панораму строительства, ощутить, как говорил Маяковский, "планов громадье" и больше показывать, чем рассказывать, причем одному сюжету посвящать целый номер. После долгих творческих раздумий он приступил непосредственно к оформлению журнала.

Из воспоминаний Николая Степановича:

"Основополагающим в журнале была композиция, затем я применил принцип "раскадровки" то есть принцип движения в раскрытии сюжета. Для этого я расчертил все страницы по разворотам, и получилась такая лента, которую я мог охватить в целом". Затем ему пришлось сделать несколько вариантов макета, прежде чем получился окончательный пробный макет журнала. Это был настоящий эксперимент, так журналы никто еще не делал. Жену, Ольгу Константиновну, он попросил сделать обложку. Несмотря на то, что домашнее хозяйство и воспитание дочки (ей было тогда лишь год) отнимали много времени, она по-прежнему занималась творчеством, работала в основном акварелью, делала жанровые зарисовки. Она с восторгом приняла это предложение, быстро сориентировалась и очень лаконично решила композицию обложки.

Макет был одобрен и Николай Степанович мог теперь плодотворно и уверенно работать над оформлением журналов. В том же 1931 году, рабовая в журнале, ему удалось осуществить свою давнюю мечту - вместе с женой поехать в колхоз "Восьмое марта" Рязанской области. По сути это была творческая самокомандировка. Хотелось своими глазами увидеть, почувствовать, отразить труд не только городского жителя, но и сельского. Эту поездку они осуществили благодаря Ф. Демину - тому самому Демину, который в начале 20-х годов учился в Рязани у Николая Степановича в "лаборатории живописи" и был самобытным поэтом и художником. Теперь он работал садоводом в этом колхозе. Демин договорился с председателем и правлением колхоза, те заинтересовались и даже прислали за Николаем и Ольгой подводу в Рязань. Они ехали в крестьянской телеге, окруженные своими папками, красками, мольбертами, как будто отправлялись в дальнюю экспедицию открывать для себя новые миры. Действительно, колхоз оставался для них белым пятном. Ехали они через березовую рощу, как образно назвал ее С. Есенин, "страну березового ситца". Дальше - рязанские просторы, затем появились вдали небольшие деревеньки, маленькие речушки и большое небо. Быть может, пейзаж и не очень броский, но очень милый и дорогой с детства и юности. Женщина, ехавшая на подводе, оказалась очень словоохотливой и подробно рассказывала о своем колхозе. При вопросе о том, трудно ли было расстаться с частной собственностью, она, немного смутившись, сказала: "Да, было очень трудно... Но теперь мы верим, что со временем колхозы укрепятся и станут более богатыми, а значит и наша жизнь станет лучше". С разговорами они незаметно приехали в деревню и встали около избы Ф. Демина. Вся семья вышла их встречать. Изба была большая и просторная. Им отвели небольшую комнатку, где стояли кушетка и две табуретки. Матрацы были набиты сеном и соломой, и от них в комнатке стоял устойчивый, приятный запах. Хозяева были гостеприимны: накормили обедом, приготовленным по деревенскому обычаю в русской печи. Все было прекрасно, все их устраивало.

А дальше самое главное - хотелось как можно быстрее познакомиться с жизнью колхозников, почувствовать их "пульс", ощутить их настроение, познакомиться с будущими героями своих рисунков. Наконец долгожданное знакомство состоялось, теперь дело было за художниками. Как всегда перед началом больших работ, его и Ольгу Константиновну охватило волнение, сомнение, смогут ли они увидеть то сокровенное, то глубокое, что скрыто под внешней оболочкой каждого человека, а тем более изобразить, показать его душу через внешние ритмы. Перед ними оказалось множество разных лиц. Природа их не щадила: то солнцем, то непогодой, жарой или морозом она дубила их кожу, делая ее то коричневой, то красной, то розовой, то охристой. Одним она обостряла их лица, орбиты глаз, подбородки; другим накладывала мелкой сеткой морщины; третьим, как резцом скульптура, прорезала глубокие складка у губ, носа, на переносице, на лбу, щеках и придавала каждому свой индивидуальный вид, подчеркивала характер. Теперь, когда молодые художники более или менее прочувствовали это, им хотелось изобразить не забитого и обездоленного крестьянина, а хозяина своей земли, изобразить ярко, сильно, мажорно. Писали с натуры в так называемой плакатной форме без предварительных набросков - писали самое главное, самое характерное. Они выполнили массу графических листов гуашью, черной акварелью. Рисунки были сделаны в полную силу цвета, яркие. Потом устроили в колхозе выставку, где было представлено множество рисунков, среди которых, помимо пейзажей, в основном были образы колхозников: конюхов, полевода, доярки и другие. Выставка произвела колоссальное впечатление. Сами колхозники, они же зрители, были даже несколько смущены увиденным. "Неужели мы такие яркие, интересные и красивые?" - говорили они. Действительно, романтика труда, размах, сила духа, вера в завтрашний день буквально преображали лица колхозников. Их эмоциональный заряд, настроение передавалось молодым художникам, которые с мастерством и вдохновением создавали эти образы, так не похожие один на другого. Потом эти рисунки были показаны на выставках Москвы, больная часть их была приобретена музеями: ГМИИ, ГТГ и другими.

Но время пребывания в колхозе подходило к концу, надо было возвращаться в Рязань, а потом к себе домой, в Москву, где ждала московская круговерть в хорошем понимании этого слова. Но эту творческую поездку, самую плодотворную и душевную, они никогда не забывали.

По приезде домой Николай Степанович без малейшего промедления включился в работу над журналом. С каждым месяцем он работал все более плодотворно и увлеченно. Каждой большой стройке или каждой республике посвящался целый номер. Это была не престо информация, а как бы своеобразная фотохудожественная летопись эпохи великих строек и новой культуры. Эта летопись создавалась с помощью творческих усилий известных писателей (В. Катаев и М. Пришвин), прекрасных, талантливых художников (Э. Лисицкий, А. Родченко, Степановы и В. Фаворский), замечательных фотографов (М. Альперт и Д. Штернберг). Возглавлял издание В. Микулин. В редакции царила необыкновенная творческая атмосфера. Сама редакция была очень небольшой для такого известного всему миру журнала. Во главе редколлегии был А. М. Горький. С его благословения вышло более 100 номеров журнала, которые разошлись по всем странам мира. В 1950 году журнал был переименован в "Советский Союз", а в настоящее время называется "Новая Россия".

В течение 11 лет Николай Степанович был одним из основных оформителей этого журнала. Работал по договорам, он оформил около 45 его номеров. С каждым годом журнал приобретал все большую популярность как у себя в стране, так и за рубежом. Вот что писала американская пресса: "СССР на стройке" произвел буквально фурор. По заверениям лиц, которым были переданы экземпляры журнала, подобные издания даже в Америке не известны". Германия: "Журнал "СССР на стройке" своим прекрасным изданием и отличными фотоснимками приводит в восторг". Англия: "Журнал "СССР на стройке" произвел настоящий фурор. Когда министру лейбористского правительства показали экземпляр, он пришел в такой восторг, что попросил разослать его всем членам кабинета. Ходил он также и по рукам членов парламента. Особенное удивление вызывало строительство крупных предприятий на совершенно пустом месте".

В Париже в 1937 году на международной выставке в разделе "Печать" журнал получил "Гран-при". Можно с уверенностью сказать, что ни одно средство информации не освещало так убедительно и наглядно главные события огромной страны, как этот журнал. Он по праву входит в историю как яркая страница отечественного искусства 30-х годов. Много раз на протяжении все своей жизни Николай Степанович будет вспоминать о творческом содружестве с интереснейшими людьми при работе над этим журналом, многие из которых были его личными друзьями.

Это Александр Родченко. Еще в 1916 году, будучи совсем молодым художником, он выставлял свои работы вместе с Владимиром Татлиным, Казимиром Малевичем, Любовью Поповой. Из воспоминаний Николая Степановича: "По духу Родченко - бунтарь и революционер в искусстве. Ближайший друг и соратник В. Маяковского. Выступал вместе с ним в журнале "ЛЕФ" за новое искусство, новую жизнь, новый быт. Родченко называл Маяковского и себя "рекламными конструкторами". Именно он был творцом театральных конструкций вместо обычных декораций в театре В. Мейерхольда. Именно он произвел революцию в фотоискусстве и книжной графике". Правые художники-реалисты и особенно критики называли Родченко формалистом и готовы были предать его анафеме. Но работать с ним было настолько интересно, что Николай Степанович почитал это за счастье. Он собирался написать большой портрет Родченко, всегда аккуратного, с бритой головой, которая казалась как бы литой скульптурой, с пронзительными и острыми глазами - глазами художника. Но эта задумка так и осталась неосуществленной мечтой.

Не менее глубокий след в жизни Николая Степановича оставил художник Эль Лисицкий - яркая фигура XX века, мастер русского авангарда, смелый реформатор, открыватель новых путей в искусстве. Как представитель госиздательства РСФСР в Берлине вместе с И. Эренбургом он делал журнал "Вещь" в стиле конструктивизма и супрематизма, пестревший лозунгами "Изображать машину - все равно что изображать "ню" или "Машина - урок ясности и экономии". Это направление не увлекало Николая Степановича, но само оформление журнала казалось ему интересным и выразительным - Лисицкий использовал плакатную форму. Что привлекало Николая Степановича в его творчестве, так это оформление советских выставок за рубежом. Наиболее сильное впечатление произвело оформлние советской выставки в Кёльне в 1928 году.

Из воспоминаний Николая Степановича: "Там была масса выдумки, остроумных монтажей, художественных образов и минимум текста. Наиболее выдающимся в творческом наследии Лисицкого были так называемые проуны, то есть проекты утверждения нового, многие из которых находятся сейчас в ГТГ. Его талант заметно проявился в журнале "СССР на стройке", где с ним и познакомился Николай Степанович. Сам Лисицкий считал наиболее удачными номера, посвяценые Днепрогэсу, Арктике, Советской конституции. Долгая добрая дружба была между ними и их семьями. Необычна, сложна и интересна судьба Лисицкого. Его жена Софья Христиановна Лисицкая-Кюпперс, художник и искусствовед, была родом из Германии, имела частную галерею. Будучи замужем и имея двух сыновей, она влюбляется в Лисицкого, оставляет мужа и в 1927 году вторично выходит замуж. Жизнь ее оказалась сложной и трагичной. Прожив в Берлине несколько лет, она вместе с Лисицким вынуждена была его покинуть и уехать в Моск.ву с сыном от первого брака, Гансом. Старший сын Курт остался в Германии. В то время в Германии начинался фашизм, и Лисицкому как еврею становилось все труднее и труднее там жить. Будучи в Москве, он покупает в Черкизове, что на окраине Москвы, дом деревенского типа с маленьким садом. В то время Николай Степанович жил в Сокольниках, что было недалеко от дома Лисицкого. Они часто встречались. жена Лисицкого произвела на Николая Степановича очень хорошее впечатление: "Добрая дородная женщина с приятным розовым лицом, с карими, необыкновенно живыми глазами, которые всегда смотрели весело". Позже, когда началась война, ей пришлось испытать чудовищные страдания. Один из ее сыновей воевал на стороне Германии, а другой - за Советский Союз. Ганса зачислили в интернациональную бригаду, которая во время формирования использовалась на оборонных работах, в частности на разгрузке барж. Там и случилось непоправимое. Ганс напоролся на ржавый гвоздь, получил заражение крови и вскоре умер. Для матери это было страшное горе, но надо было жить дальше. Продолжалась война, с продовольствием становилось все хуже. Обострилась давняя болезнь у ее мужа Лазаря (Эль) Марковича - у него был туберкулез, а на спине была вживлена серебряная трубочка, через которую время от времени откачивали жидкость из легких. Кроме того, Лисицкому приходилось много работать, но становилось все тяжелее - начинало сказываться недоедание. И тут Николай Степанович как верный друг стал ему помогать. Теперь они вместе делали рекламные плакаты. Однажды, войдя в двери квартиры Лисицких, Николай Степанович застыл на пороге - жена была вся в слезах. Он понял, что случилось самое страшное умер Лазарь Маркович. Хоронить было некому, и Николай Степанович поехал в МОСХ. Но там никого не оказалось - большинство художников были в эвакуации. Вдвоем с отцом Лисицкого в сильный мороз он похоронил своего друга. Так оборвалась жизнь талантливого художника.

Николай Степанович продолжал дружбу с Лисицкой, помогал ей в работе над рекламными плакатами, к которой она подключилась после смерти мужа. В сентябре 1944 года Лисицкая вместе с сыном Бубой, как и все немцы, были высланы из Москвы. Друзья помогли ей поменять место высылки, и вместо Казахстана она уехала в Сибирь. Представители зарубежных музеев и частные коллекционеры не раз обращались к ней с выгодными предложениями о покупке работ мужа, но она от них отказывалась, хотя материально и нуждалась. Так же ранее она отказывалась и от приглашения богатых родственников переехать жить к ним в Германию. Пожелание ее мужа оставить его работы у себя на родине было для нее превыше всего. Лишь в 1958 году Софья Христиановна смогла приехать в Москву и осуществить его волю. Его графические работы были приобретены ГТГ, а в 1976 году о творчестве Лисицкого была издана монография. В 1996 году в ГМИИ на выставке "Москва - Берлин, Берлин -Москва" была представлена его экспозиция - "кабинет проунов". Здесь же, на выставке, были и произведения художников А. Родченко и Степановых, о которых упоминалось ранее. Продолжая рассказ о судьбе Лисицкой, надо сказать, что она и дальше была нелегкой. Сын Буба переехал жить в Германию, а Софья Христиановна продолжала жить в Сибири до самой смерти. Умерла она от рака. Так закончилась жизнь этих замечательных людей, с которыми Николаю Степановичу посчастливилось встретиться.

Еще о многих коллегах и сотрудниках вспоминал он с трепетом и любовью. Вспомнил он и забавный эпизод. Надо было сделать номер журнала о пуске метро. Поручили его сделать одному архитектору. Номер не получился, и тогда редакция обратилась к Николаю Степановичу: срок - З дня. Он согласился, взялся за эту работу и, как говорится, работал не за страх, а за совесть. Но здесь были небольшие нюансы. Было лето, его семья жила на даче, и ему физически было трудно справится с питанием и работой. "Тогда,- вспоминал Николай Степанович,- Роза Евсеевна Осторовская, секретарь редакции, энергичная молодая женщина с горящими черными глазами и с вечной улыбкой, решительно заявила мне, что будет меня кормить, а я должен только работать. И она привозила мне обеды из лучшей столовой, кажется, чуть ли не из кремлевской. Она все могла. Работал я дни и ночи, номер был сдан в срок". Такими были будни жизни первого десятилетия этого журнала, но он их вспоминал как яркие, романтичные, как истинные праздники.

Работая в журнале, он одновременно оформлял выставки и площади Москвы к торжествам и праздникам. Это был расцвет нового оформительского искусства, которое играло большую роль в социальной жизни общества. Для Николая Степановича это был всплеск праздника цвета и возможность выявить весь свой творческий потенциал как художнику. Наиболее ярко и интересно это проявилось в декоративной установках "Блюминг" и "МТС", 1933 год. Это годы, когда результаты строительства новой жизни были налицо, и художники искали и находили новые формы их отражения. Впервые в истории искусства средствами декоративного оформления были созданы крупномасштабные художественные образы новой жизни. Вот что вспоминает Николай Степанович: "Мы работали тогда бригадой, видимо, такая мода на бригады пришла с производства. Работали с энтузиазмом, с полной отдачей сил. Нас вдохновляли слова Маяковского: "Улицы - наши кисти, площади - наши палитры". Работал он с художниками Н. Л. Мусатовым, Б. А. Родионовым и еще с целым коллективом специалистов. Установка была задумана грандиозно и для нее была выбрана громадная Театральная площадь. Сделать ее надо было к майским торжествам. Вот уж поистине где можно было размахнуться. Задание довольно-таки трудное: надо было, чтобы этот декоративный блюминг смотрелся как символ успехов молодой страны, как образ новой жизни человека на земле. Сначала сделали общий проект и макет сооружения, его одобрила специальная комиссия. Потом началась напряженная работа. Кроме декоративного блюминга против гостиницы "Метрополь" оформляли установку МТС, где гигантские тракторы штурмуют землю. Работа буквально кипела, а в последние дни художники просто не уходили со строительства, жили в большом номере гостиницы "Метрополь", где был создан штаб оформления. Здесь царила рабочая обстановка. На столе чертежи и макеты блюминга и МТС, отдельные детали оформления и краски. Атмосфера творчества придавала художникам действительно ощущение романтики строительства новой жизни и вселяло веру в великие свершения, в великие деяния.

Из воспоминаний Николая Степановича: "Передо мной звукозрительная партитура первомайского действа на площади Свердлова в Москве. Листы расчерчены на графы и клетки, по которым, как по клавишам, осуществлялась постановка. В полной темноте - фанфары, сильно, резко, восемь тактов. Одновременно с их окончанием - десять снопов прожекторов вертикальными лучами прорезывают темноту на фоне звучания симфоний гудков. Гудки переходят в шумы работы заводов. Прожектора в определенный момент встречаются в высоте, замирая крест-накрест. Вступает диктор: "Итоги пятилетки показали..." Вслед за последним словом снова фанфары - и десять прожекторов один за другим падают на первый плакат "Черная металлургия". Под плакатом надпись: "У нас не было черной металлургии". Тут же голос диктора: "У нас не было черной металлургии - теперь она есть!" Пауза. Шумы и музыка. Теперь лучи падают на второй плакат - "Тракторная промышленность. Автомобильная промышленность". И так до пятого плаката. Взлетают зеленая, синяя и фиолетовая ракеты. Затем на блюминге включается неоновая надпись "Блюминг". Торжественная музыка. Гаснет общее освещение, и вспыхивает свет в раскаленной болванке металла. Она медленно движется. При прохождении через валы - сильный и резкий свисток, пар, дым, искры, лязг болванки, шум рольганга, в общем, звуки работы цеха. Музыка - фон. В конце светящейся болванки включается пила. Постепенно гаснет свет в "отрезанном" куске болванки. После обыгрывания блюминга светом прочитываются остальные плакаты. Одновременно с заключительными словами диктора "...страна наша из аграрной стала индустриальной!" включается весь свет, все плакаты, работает блюминг. Искры, пар. Сильно, энергично вступает оркестр, за ним хор, исполняющий "Гимн Труду" на музыку Ипполитова-Иванова. Все заканчивается снопом ракет. На другой стороне площади - модель МТС. Действо переходит туда. Во тьме - фанфары. В ритме музыки один за другим включаются все прожектора и медленно падают на основание конструкции параллельными лучами. По направлению чтения бегунком включается плакат "Колхозное дело непобедимо!". После фанфар вступает оркестр с хором. Голос диктора: "Колхозное дело непобедимо!" Таким образом озвучены все пять плакатов. Вновь включается блюминг..."

Это действо Николай Степанович запомнил на всю жизнь. В нем чувствовались торжество жизни и уверенность в завтрашнем дне, а самое главное - совершенно новое направление в оформительском искусстве, когда цвет, музыка, свет и движение звучали воедино. Он видел, как масса людей стремилась попасть на это действо, как оно вызывало у них ликование. И спустя годы он мог сравнить все это лишь с празднованием Дня Победы.

Вот что писала газета "Советской искусство" от 8.05.1933 г.:

"Чрезвычайным успехом пользовались гигантские макеты блюминга и МТС на площади Свердлова, исполненные художниками Мусатовым, Трошиным и Родионовым. Был применен новый метод комплексного художественного агитационного показа средствами света, музыкального оформления, радио и изобразительного искусства".

Николая Степановичу не раз приходилось участвовать в оформлении выставок и декоративных сооружениях, приуроченных к каким-либо грандиозные торжествам, и везде он находил оригинальное решения. Можно с уверенностью сказать, что как художник-оформитель он всегда находился на переднем крае.

Из воспоминаний Николая Степановича:

"1933 год. Готовились к майским торжествам. Вспоминается здание Моссовета, где обычно помещалась Центральная первомайская художественная комиссия ЦК ВКП(б). Она располагалась в большом белом зале, на дверях краткая надпись "Штаб". Здесь, в штабе, создавалась какая-то особая, приподнятая, рабочая, напряженная обстановка. Каждую минута по телефону сообщались новые сводки о положении на фронте строительства. Штаб работал днем и ночью. В белом зале - масса народу: прорабы и директора стройконтор, снабженцы, электрики, художники-оформители. Все они фактически выполняли наши замыслы. Зал - как развороченный муравейник. Дверь все время открывалась и закрывалась. Здесь решались все вопросы. Главное - темп и четкость оформления при всех обстоятельствах. И никаких отсрочек".

Вот такая деловая атмосфера царила тогда в среде художников-оформителей. не менее интересны воспоминания Николая Степановича о его участии в оформлении Манежной площади в майским торжествам. Начиналось это так. Ночью неожиданно раздался телефонный звонок. В трубке раздался тревожный голос Д. Моора, с которым к тому времени у Николая Степановича сложились дружеские отношения: "Николай! Нам с тобой и Сергеем Сенькиным поручили оформить Манежную площадь. Тема - изобилие. Завтра меня вызывают к Микояну. Извини, что так поздно позвонил, и спокойной ночи". Конечно же, после такого звонка никакой спокойной ночи не было. Начались раздумья о предстоящей работе, в голову стали приходить разные интересные идеи. Очень хотелось создать такой художественный образ, чтобы чувствовался световой праздник, "вихрь", но не "по-малявински", а по-своему. После бесконечных поисков художники нашли, наконец, решение: превратить на несколько дней Манежную площадь в ярмарочную, с каруселью посередине, украшенную в духе народного творчества. Решение было принято, и началась кропотливая, но интересная работа: сначала в макете, а потом и в действии. Задание было выполнено в срок.

Из воспоминаний Николая Степановича:

"Алая карусель звучала мажорно, празднично. Все росписи, орнаменты как бы дополнительно озвучивали своими цветами общую гамму. Была использована вся сила красного цвета - от алого до глубокого темно-красного. Перезвон красных цветов создавал праздничную атмосферу, тот особый шум и гомон, который бывает на народных ярмарках. Даже натуральные ткани и предметы народного творчества хорошо вписывались в эту особую гамму. Все крутилось, позванивало в бубенцы и колокольчики, как на настоящей карусели. Музыка звучала задорно и весело. Приходили художники и шутливо говорили: "У вас прямо-таки малявинский вихрь! Все радует и поднимает настроение..." И действительно, все было насыщено юмором и весельем. На нижнем неподвижном постаменте карусели висел ряд юмористических рисунков Д. Моора, некоторые из которых были лубочного характера. Творчество замечательного художника вышло на улицу, к народу. Рисунки были достаточно декоративными, большое количество людей могли одновременно рассматривать их издалека. Вокруг карусели устроили так называемый сад, на деревьях которого, как в сказке, росло все: колбаса и сыр, огромные банки с консервами и рыбой, банки варенья и медовые пряники. Около "сада" повсюду стояли палатки и ларьки, в которых можно было купить его "плоды". Было диковинно и смешно, а главное весело. Деревья "сада" были с необычными листьями, как в русских сказках. Около карусели устроили сценические площадки и помосты, на которых выступали артисты, самодеятельные коллективы и скоморохи, а вечером крутили кино на громадном экране под открытым небом. Вокруг карусели затевались игры и танцы до утра".

Так с помощью новых приемов оформительского искусства создавался гротескный мир, достигались праздничная атмосфера, радость и веселье, что было в то трудное время просто необходимо. В этом действе, которое сегодня кажется наивным, скрывалась надежда, что этот сказочный мир действительно в недалеком будущем превратится в быль и будет создана своя пищевая индустрия.

Хотелось бы сказать несколько слов о творческой дружбе Николая Степановича с Д. Моором, которого он очень любил. Запомнилось первое посещение Д. Моора на его квартире в узком переулке у Яузских ворот. Николай Степанович вспоминал: "Жил он тогда в старом, обшарпанном трехэтажном домике со всеми запахами прошлого. На двери табличка "Д. Моор Орлов Дмитрий Стахиевич". Значит Моор - псевдоним. Я об этом слышал, но никогда не знал его настоящей фамилии. Звоню. Слышу, как открывается дверь, и меня оглушает звонкий, веселый лай собачки. Открывает сам Моор. Кричит: "Фивка, перестань! Ну за что ты облаяла хорошего человека? Вот собачья психология! Она считает - нужно, не нужно - облаять человека никогда не вредно. К сожалению, и люди так делают... Иной раз в трамвае тебя так облают, что сразу не опомнишься... Ну ничего, мы сейчас усиленно боремся с пережитками прошлого в наших журналах и газетах..." Потом продолжил, обращаясь ко мне: "Входи, входи!"

Только я разделся и хотел войти в комнату, как Моор меня предупреждает: "Никола, береги макушку, а то тебя Ваня поцелует своим клювом!" Я оглянулся и увидел, что в углу над дверью сидит огромный ворон с большим, тяжелым клювом. Первое впечатление, возникшее у меня: я пришел к какому-то сказочному кудеснику или предсказателю.

Но вот все успокоилось, и я стал рассказывать ему о проекте оформления выставки "Победы первой пятилетки" - явлении небывалом. Выставка должна была прозвучать как победная симфония труда и энтузиазма народа. Д. Моор слушал очень внимательно. Его крупное лицо с копной густых волос повернулось ко мне. На меня пристально смотрели его добрые светло-серые глаза - те самые глаза, которые видят и вскрывают все страшное, отвратительное и злобное, как бы оно ни было завуалированно".

Долго еще продолжался разговор с Моором. Он рассказывал ему о своих задумках относительно этой выставки. "Мне бы хотелось,- сказал он,- чтобы вы отразили в своих рисунках, с сатирой, одним словом, "по-мооровски", прошлое... В основу выставки будет положен принцип "так было - так стало"... В полном контрасте с прошлым будут громадные фото и большие диаграммы о сегодняшних достижениях".

Дмитрий Стахиевич все внимательно выслушал, улыбнулся, глаза его заискрились. "Добро!" - сказала он.

Вскоре идея оформления воплотилась в жизнь. Выставка действительно удалась. Особенно выразительны были черно-белые сатирические рисунки Моора и яркая живопись молодых художников. Выставку можно было назвать, как поэму В. Маяковского,- "Во весь голос".

Творческая дружба с Д. Моором продолжалась еще многие годы. Именно Моору принадлежал всем известный плакат "Ты записался добровольцем?". Также он создавал иллюстрации для журнала "Безбожник у станка", очень популярного в то время.

Из воспоминаний Николая Степановича:

"Как-то иду я по большой Дмитровке и на противоположном углу от Столешникова переулка вижу - в витрине лежат несколько номеров этого журнала. Всматриваюсь в лица прохожих и вижу в них всю гамму чувств и состояний, равнодушных нет. Все смотрят по-разному: тут и улыбка, тут и смех, злорадство, иронический оскал зубов, снисходительная усмешка и прочее. Людей привлекали шаржи и карикатуры на богов. Моор создал их маски: бог Саваоф - в виде добродушного старичка в очках; Будда - расплывшийся в складках своего тела; Аллах - сладострастный неженка гарема.

Однажды Моор попросил Николая Степановича помочь ему в организации выставки, посвященной 25-летию его творческой деятельности. Николай Степанович с удовольствием согласился и постарался проявить все свои способности. Он предложил Моору увеличить известный всем плакат "Помоги" до трехметрового размера. Этот плакат уже сам по себе смотрелся как громадный фрагмент фрески, а увеличенный он мог держать как центр экспозиции весь большой зал выставки. Предложение было принято, и затем были увеличены еще несколько плакатов. Зритель уходил с выставки, потрясенный образами, мыслями и чувствами художника.

Из воспоминаний Николая Степановича:

"Здесь было собрано все воедино как бы пророком, который жег сердца людей своими рисунками, плакатами, своей сатирой, шаржами". К сожалению, на открытии выставки ему присутствовать не пришлось - необходимо было срочно выехать в творческую командировку на паровозостроительный завод в Ворошиловград, чтобы сделать рисунки и большие гуаши для выставки "Индустрия социализма". Здесь, в Ворошиловграде, он получил от Моора письмо, в котором тот писал: "Выставка прошла прекрасно... Внешне она смотрелась хорошо, и об этом говорили даже посетившие ее англичане и французы... Ты себе представить не можешь, как я тебе благодарен! Дружески жму твою руку, твой Моор".

Несколько позднее о творчестве Моора вышла монография, экземпляр которой он подарил Николаю Степановичу со следующей надписью: "Дорогому моему собрату, соратнику и другу, который сделал для меня в жизни очень много важного. На память о будущем покойнике. 21.03.1938". Еще долгие годы длилась эта бескорыстная творческая дружба. Спустя много лет Николай Степанович напишет портрет Д. Моора. Оригинальна его композиция: за мольбертом Моор; за его спиной изображен плакат "3аписался ли ты добровольцем?". На переднем плане картины написан образ голода в лице крестьянина, взывающего о помощи. Плакат на эту тему, с названием "Помоги", был создан Моором буквально за ночь. Это были страшные события: голод в Поволжье в 1921 году. В настоящее время "Портрет Моора" находится в частной коллекции.

В 1936 году состоялась первая персональная выставка рисунков Трошина в МОСХе. Это было значительное событие в его творчестве. Рисунков было представлено много и на разные темы, некоторые из сюжетов рождались спонтанно, другие - в творческих поездках по деревням России и Кавказу, по колхозам и заводам. Среди них "Деревня Захарьино", "Новый Афон", рисунки паровозостроительного завода в Ворошиловграде и многие другие. И везде в его рисунке чувствовался свой почерк, тонкое понимание карандашной техники. Здесь не было безликих, лишенных вкуса, надуманных работ; каждая работа была по своему интересна. Уже в ранних его рисунках, выполненных карандашом, черной тушью или черной акварелью, будь то портрет или пейзаж, чувствовался свой стиль. Только во взаимодействии черных и белых пятен, в их манипуляции создавалась пластика его живых и выразительных рисунков. Это "Девушка Маша", "Конюх", "Полевод". Здесь чувствовалась предельно четкая форма, ясность образа, единый язык выразительности: свет, пространство, объем. Графические листы 20-х - 30-х годов, выполненные черной акварелью и гуашью - яркое свидетельство того, что он искал и находил новые направления в графике, одним из первых заговорил о ее плакатной форме, но в более утонченном виде, используя в основном лаконизм плаката. Выставка имела успех и произвела большое впечатление на зрителей. Специалистами были отмечены ряд интересных моментов: во-первых, рисунки делались сразу и без поправок; во-вторых, отмечалась точность руки и глаза, что было большим достижением. Моор тогда написал вводную статью в каталоге, отметив, что у художника чувствуется новый этап в его творчестве - борьба за четкий, лаконичный, островыразительный рисунок.

Между тем к середине 30-х годов меняется политический климат в стране. Искусство претерпевает резкие изменения, оно перестает быть свободным. Наступает время запретов. Искусство управляется государством. Подавляется всякое инакомыслие, начинаются репрессии как по отношению к известным, так и рядовым людям буквально во всех сферах человеческой деятельности, и прежде всего в идеологической. Старые театры, так же как и вчерашние авангардистские, старались идти в ногу со временем, ставя пьесы о революции. В "Гамлете" на московской сцене уже не появлялся принц Датский. Хотя всюду еще присутствовали черты авангардизма, но реализм постепенно выходил на первый план. Творчество К. Малевича, А. Тышлера, С. Лебедевой и многих других еще сохраняет связь с авангардизмом, но уже претерпевает сильное давление. Вероятно, с точки зрения философии, взлеты и падения неизбежны. Конец 30-х годов в искусстве - это начало падения по политическим мотивам. Тем не менее в искусстве оформления чувствовался подъем. Это искусство было продиктовано самой жизнью и отражало небывало крупные события в стране. Николай Степанович и его жена Ольга Константиновна, как и многие другие, по-прежнему верили в светлые идеалы новой жизни, считали своим гражданским долгом отражать реальный мир, хотя и по-своему, и делали это не за страх, а по совести.

Об искусстве оформления Николай Степанович говорил так: "Художник-оформитель - это не художник-декоратор, а создатель художественных образов, олицетворяющих действительность и способствующих мобилизации людей на труд".

Пятьдесят лет спустя в издательстве "Искусство" вышла книга "Советское декоративное искусство. Материалы и документы (1917-1932)", на страницах которой был помещен материал и фотография "Блюминга", в оформлении которого участвовал Николай Степанович.

Это был неутомимый человек. Если выдавалось свободное время от оформительских работ, он продолжал не расставаться с альбомом и карандашом. В 1939 году его пригласили участвовать в оформлении Рязанского зала в одном из павильонов ВСХВ (ныне ВВЦ). С большой радостью принял он это предложение и через некоторое время предпринял поездку на свою любимую рязанскую землю. Здесь уже в который раз он испытал необыкновенную любовь к ее красотам, чувство радости буквально переполняло его романтическую душу. Он руководил фотосъемкой, делал зарисовки. Темы для фотосъемок были разные: колхозная жизнь, цветущие сады, пшеничные поля, стада на поймах реки Оки и многие другие. Съемки были сделаны за короткий срок, и с чувством удовлетворения Николай Степанович возвратился в Москву. Когда зал был оформлен, он словно ожил. Ощущалось присутствие и даже как бы дыхание людей труда, их свершений. Все это было достигнуто крупномасштабным фотомонтажом и большим мастерством художника.

ГЛАВА 6

Творчество Н. С. Трошина в трудные военные годы

и в восстановительный период

(1941-1960)

Творить есть не что иное, как верить.

Р. Ролан

Шло время и в истории страны наступили трагические годы - грянула война. Не прошло и двадцати дет мирной, созидательной жизни, как снова на одной шестой части Земли стала проливаться кровь и страна из больших строек частично превратилась в поле сражения. Люди не щадили себя ни на фронте, ни в тылу и все свои силы отдавали во имя победы над врагом. Основным лейтмотивом стало "все для фронта, все для победы", а для художников главной темой стала военная.

Москва переживала самое трудное, небывалое в ее истории время. Враг был буквально на подступах - в районе Волоколамского шоссе и Дмитрова. Обстановка была крайне тяжелой, и многие люди эвакуировались - вместе с предприятиями, учреждениями, музеями, архивами или самостоятельно, по решению спецслужб - в Среднюю Азию, на Урал и в другие места. Николай Степанович, как и многие другие художники, по решению Союза художников был освобожден от мобилизации на фронт и жил с семьей под Москвой, недалеко от Абрамцева, в двухэтажном деревянном доме без отопления. Этот дом был построен в 30-х годах и задуман как летняя дача. Во время войны садовый участок спасал семью от голода. Все же от недоедания Николай Степанович страдал авитаминозом; к тому же он никогда не отличался крепким здоровьем. Война не давала о себе забыть, особенно вначале, когда немцы были под Дмитровым. У них в доме находился штаб военачальников. Отсюда они уезжали прямо на фронт. Здесь же, рядом с домом, находилась ремонтная база военной техники, в основном танков. Железнодорожный мост, что недалеко от их дома, тогда имел важное стратегическое значение - там стояли зенитные установки. Они охраняли мост, по которому проходили поезда с пушками и другой военной техникой из Сибири в Москву, а затем и на фронт. В этом районе недалеко от Загорска (ныне Сергиев Посад) размещался штаб 1-ой ударной армия и находилась крупная группировка войск, формируемых из Резерва Ставки Верховного Главнокомандования. Она сыграла огромную роль в решающие дни битвы за Москву. Обстановка была крайне нервозная, война ощущалась буквально рядом, иногда были слышны артиллерийские разрывы. Был даже такой момент, когда один из военных с ремонтной базы посоветовал семье Николая Степановича на всякий случай собрать вещи и быть готовыми к эвакуации, что и пришлось сделать. Какое-то время жили, как говорится, на мешках. Но когда советские войска стали наступать, а немцы - постепенно отходить, настроение стало лучше. А тогда по вечерам семья Трошина и молодые офицеры, расквартированные у них на даче, собирались все вместе и садились за стол, устраивали чаепитие и беседовали. Темы были разные, но в основном военные. А когда немцы совсем отступили от Москвы, в доме Николая Степановича стали собираться его друзья - художники и скульпторы. Чтобы не забыть свое мастерство, они занимались живописью, рисовали портреты друг друга, пейзажи.

Однажды, когда Николай Степанович был в Загорске, он увидел жуткую картину: мимо Троице-Сергиева монастыря, уникального памятника архитектуры, шли танки. Тяжелое впечатление от увиденного осталось у него на все жизнь. Он сделал тогда несколько набросков, эскизов. Только спустя много лет, в 1970 году, он написал картину под названием "Загорск. На передовую. 1941 год", где чувствовалась боль от войны человека и художника. Сейчас картина находится в частной коллекции в Париже.