Никому ни слова. Смерть на рассвете. Зависть ночи. Ради Ханны

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Окажите любезность, объясните мне, где здесь хранят тела, — попросила я.

Носильщик растерянно заморгал. У него были воспаленные, покрасневшие веки, редкие ресницы напоминали ворсинки на крыжовнике. Какие только мелочи не бросаются в глаза, когда всеми силами пытаешься отвлечься от самого важного! Увидев, как я, выбравшись из толпы пассажиров вечернего пакетбота, торопливо направляюсь к нему по булыжной мостовой, носильщик, должно быть, ждал совсем другого вопроса. Например: «Сколько возьмете, чтобы принести мой дорожный сундук из трюма?» или «Где бы найти чистую и приличную гостиницу?». Об этом наперебой расспрашивали англичане, только что ступившие на пристань в порту Кале. Свой вопрос я задала по-французски, но мой собеседник, очевидно, решил, что ослышался.

— Показать вам, где живут приезжие, что ли? Вы про гостиницу?

— Нет, не про гостиницу. Куда увозят мертвых? Джентльмена, которого убили в субботу?

Носильщик снова заморгал, потом нахмурился.

— А разве его свезли не к нему домой, мадемуазель?

— Здесь у него нет дома.

И если уж говорить начистоту, дома у него нет нигде. Но мог появиться — высокий, с узким фасадом, который он собирался снять для нас близ менее респектабельного конца Оксфорд-стрит, когда мы... Но об этом лучше не думать.

— Если джентльмена из Англии убили на ду... случайно и если здесь у него нет родных, куда его могли увезти?

— Так мертвецкая вон там, мадемуазель. — Носильщик кивком указал на несколько строений неподалеку от набережной.

Направившись в указанную сторону, я приблизилась к приземистому кирпичному зданию, выкрашенному в черный цвет. У порога сидел, попыхивая глиняной трубкой, мужчина, такой иссохший и бесцветный, как выброшенная на берег коряга.

— Вероятно, здесь находится мой отец, — заговорила я, приблизившись.

Мужчина сказал сквозь зубы, не вынимая трубки изо рта:

— Джентльмен, которого застрелили?

— Видимо, да.

— Англичанин?

— Да.

— Она и говорила, мол, костюм его пошит на английский манер.

— Кто говорил?

Но мой собеседник не ответил, а лишь молча встал и направился к соседнему зданию. На стук выглянула толстушка в черном платье и застиранном белом переднике. Они пошептались, затем мужчина подтолкнул женщину ко мне.

— Ваш отец!.. Ах вы, бедняжечка. Несчастная сиротка...

— Нельзя ли мне увидеть его?

Она повела меня в дом, продолжая причитать: «Pauvre petite, oh, pauvre petite...» Ее супруг следовал за нами в клубах табачного дыма. Под низким потолком жужжали мухи, едко пахло уксусом. Вечернее солнце, проникавшее сквозь закрытые жалюзи, алыми полосами расцветило выбеленные стены. Почти всю комнату занимали три сосновых, грубо сколоченных стола, но лишь на одном из них лежало нечто, укрытое желтоватой тканью и напоминавшее очертаниями человеческое тело. Женщина обняла меня и велела мужу отдернуть простыню. Я узнала покойного даже прежде, чем успела вглядеться в дорогие черты.

— Ваш отец?

— Да. Будьте любезны...

Мужчина медлил в нерешительности, но, когда я кивнула, нехотя потянул простыню вниз. Моего отца обрядили в холщовый саван и сложили ему руки на груди. Шагнув вперед, я развязала тесемки, стягивающие саван на шее. Женщина попыталась остановить меня. «Доверяй только собственным глазам и ушам, — говаривал отец. — И не верь тому, кто скажет, будто чувства тебя подвели». Вспомнив эти его наставления, я приподняла руку покойного, непривычно холодную и тяжелую, и увидела в груди отверстие от пули. Я оправила саван.

— А его одежда?.. — вымолвила я.

Женщина, на лице которой мелькнула досада, вышла куда-то, стуча подошвами деревянных сабо. Через минуту-другую она вернулась с охапкой белья в ржаво-красных пятнах. Бриджи, чулки, рубашка. На рубашке сбоку — маленькая круглая дырочка.

Мужчина спросил:

— Будете звать английского священника или нет?

— Ах да, для похорон. Конечно.

Он извлек из кармана визитную карточку с загнутым уголком. Я машинально взяла ее. Помня, что женщина проявила сочувствие ко мне, перед уходом я сунула в карман ее передника несколько монет. Только потом я вспомнила, что мне не показали остальную одежду — плащ, обувь, шляпу, сюртук. Вероятно, таков скромный приработок служительницы мертвецкой: какой-нибудь простоватый паренек — ее сын или кузен — наверняка уже носит вещи моего отца. При нем были и кольца. Я попыталась представить себе скрещенные руки, лежащие поверх савана. На серебряное колечко, которое отец носил на левой руке в память о моей матери, никто не польстился. На правой обычно красовался золотой перстень с причудливым узором, но, когда я видела его руку несколько минут назад, никаких украшений на ней не было.

Я долго бродила по берегу моря, глядя на заходящее солнце. Потом отыскала какой-то сарай, а в нем ворох рыбацких сетей, свернулась на них клубочком и всю короткую июньскую ночь то забывалась сном, то дрожала от холода. В минуты пробуждений я вспоминала письмо, которое выбило мою жизнь из колеи:

В Кале всем и каждому известно место, где джентльмены встречаются на дуэлях, — это узкая полоска пляжа, укрытая со стороны берега песчаными дюнами. Пассажиры пакетбота еще с палубы указывают друг другу на это место. К тому времени, как бледные рассветные лучи заглянули в приоткрытую дверь сарая, я уже знала, чего хочу: пройти тем же путем, который мой отец проделал три дня назад. Я выпуталась из сетей и направилась вдоль берега, мимо домов с закрытыми ставнями и рыбацких лодок. Наконец мощеная дорога кончилась, далее вилась лишь узкая тропинка. Видимо, здесь отец оставил свой экипаж.

Этим утром экипажа на площадке не оказалось. Оглядевшись, я увидела поодаль несколько ветхих лачуг. Их обитатели, должно быть, привыкли к тому, что в предрассветных сумерках из карет выходят джентльмены и размашистым шагом удаляются куда-то в сторону дюн. Но простым рыбакам нет до них дела.

Поразмыслив, я пришла к выводу, что экипажей было два, а не один. Впрочем, отец вполне мог явиться сюда пешком: до города совсем близко.

Один ли был отец? Вряд ли. Его наверняка сопровождал друг — или человек, которого он считал другом. Они могли переночевать на постоялом дворе.

Идти по гладкому влажному песку было удобно, но я все-таки пожалела, что у меня нет обуви попрочнее. Из Чок-Биссета я бежала так поспешно, что не успела даже заглянуть в гардеробную и надеть пару башмаков, в которых обычно гуляла по окрестным лесам. К тому же в минуту бегства мне и в голову не приходило, что придется бродить по французскому взморью. К счастью, пока туфли служили мне исправно.

Теперь, когда я отдалилась от рыбацких лачуг на целую милю, вдалеке уже были видны дюны и выдающийся в море мыс. В полосе прибоя блестел намокший песок, от соленых брызг подол моей юбки намок. Если бы на мысу находились люди, отсюда их разглядел бы любой. Отец наверняка видел их, пока приближался к мысу вместе с человеком, которого называл другом. Встретившись, они обменялись рукопожатиями и выслушали формулу примирения:

«Поскольку ваш доверитель отказывается принести извинения, действия будут продолжены вплоть до разрешения спора. Не угодно ли сделать выбор, сэр?»

Открылся выстланный бархатом футляр. Мой отец, как оскорбленная сторона, имел право на выбор рода оружия и на пользование собственным пистолетом. Как я об этом узнала? Как знает всякий, кто читает романы. Со стыдом признаюсь, что лет десять назад, в мои наиглупейшие двенадцать лет, дуэльный кодекс был исполнен для меня мрачного, болезненного очарования.

— Поистине это самый отвратительный вздор из всех возможных, — говаривал отец. — Напрасно ты это читаешь.

Я невольно вспомнила те далекие времена. В детстве отец если и сердился на меня, то очень редко. Только что я кружилась по комнате в новеньких атласных туфельках и мечтала вслух, как галантные кавалеры будут из-за меня сражаться на дуэли. Отец удержал меня, не дав докружиться, усадил в кресло и завел со мной серьезный разговор:

— Когда-нибудь тебя будем любить не только мы с твоим братом: тебя полюбит другой мужчина. Но выслушай меня, дочь. Если он окажется настолько безмозглым, что в доказательство своей любви вздумает лишить человека жизни, значит, он недостоин моей Либерти.

— Папа, а если ему придется защищать мою честь?..

— Да, честь — это очень важно. Но защищать ее можно и глупо, и мудро. Сейчас я скажу тебе кое-что, а ты постарайся как можно серьезнее отнестись к моим словам. Если бы твоя мама была жива, она полностью согласилась бы со мной. Так ты слушаешь?

Я кивнула, сквозь слезы глядя на свои атласные туфельки. Отец старался без особой нужды не упоминать про нашу маму, которая умерла от горячки, когда мне было шесть лет, а Тому четыре, и если уж заговаривал о ней, то лишь в самых значительных случаях.

— Если ты когда-нибудь, боже упаси, попадешь в такую переделку, что твою честь удастся защитить, только убив человека, тогда уж лучше тебе жить без чести, понимаешь?

Я ответила «да», стараясь сдержать слезы.

— Не плачь, милая моя. Дуэли — бессмысленный, никчемный вздор. Но довольно нотаций. Может быть, сходим к фонтану, покормим золотых рыбок?

Как видите, у меня имелись причины сразу сообразить, что меня подло обманывают. Никакой дуэли не было. Мой отец мертв, это правда, хотя я противилась осознанию этой утраты всеми фибрами своей души. Но погибнуть на дуэли он не мог, как бы ни уверял меня в обратном неизвестный отправитель письма.

Я зашагала по своим следам обратно. Судя по всему, обитатели рыбацких лачуг уже проснулись и занялись повседневными делами: перед одним из домишек кто-то стоял, глядя в сторону моря. Мне следовало вернуться в город и подумать, кого и как я буду расспрашивать об отце. Были ли у него знакомые и друзья в Кале? И самое главное: кто написал и отправил мне в Дувр лживое анонимное письмо? Не только лживое, но и неучтивое, потому что неизвестный автор приписал:

Как будто после такого письма я могла послушно сидеть и ждать, словно ученая собачка — хозяина!

Человек, которого я заметила издалека, по-прежнему стоял на берегу. На рыбака он не походил, был одет во все черное, словно стряпчий. Тощий, прямой, как палка, он смотрел уже не на море, а на меня. Я помахала ему. Однако он отвернулся и довольно быстро направился в сторону города. Эта внезапная поспешность выглядела странно — впрочем, теперь подозрения мне внушало решительно все.

Два дня назад я проснулась прекрасным воскресным утром на постоялом дворе в Дувре, наслаждаясь чувством почти полной безмятежности. Нарушить ее могли разве что слуги, которых моя тетушка вполне могла отправить за мной в погоню. Мое бегство из унылого, чопорного Чок-Биссета прошло, как и было задумано, без сучка и задоринки. Слуги еще не успели проснуться, а я уже приближалась к деревне и, прекрасно зная тамошние места, точно рассчитала, где встречу повозку, доставляющую овощи и фрукты в Солсбери. За шиллинг возница согласился отвезти туда же и меня.

Из Солсбери дилижансами и почтовыми каретами я добралась до Танбридж-Уэлса, известного своими целебными водами. Там мне удалось завязать короткое знакомство с одной путешественницей, направляющейся к мужу в Чатем. Она сияла от счастья при мысли о близкой встрече с супругом.

— А я скоро увижусь с отцом, — сказала я.

В ту минуту, когда от тетушки меня отделяло добрых два дня пути, я уже не боялась откровенничать.

— Давно он в отъезде?

— Всего лишь с сентября.

Помнится, моя спутница спросила слугу на постоялом дворе, нет ли вестей о здоровье его величества. Слуга скорбно покачал головой. Престарелый король Вильгельм был болен, вероятно, при смерти, но его подданные лишь делали вид, что горюют. Подобно многим, я считала, что более бездарный монарх еще не восходил на английский престол, к тому же наша семья была далека от роялистских взглядов. Но я промолчала, чтобы ненароком не оскорбить чувства моей собеседницы.

На следующее утро моя новая знакомая отправилась дальше, в Чатем, а я осталась дожидаться дилижанса в Дувр.

В этот портовый город я прибыла вечером в субботу. Дувр я знала неплохо — благодаря неоднократным путешествиям на континент с отцом и Томом, — но никогда прежде не бывала здесь одна. Я стояла у постоялого двора, возле которого кучер высадил меня, и впервые за все время путешествия предстоящая задача начинала меня пугать.

Гостиницы у набережной были слишком дорогими и к тому же слишком заметными: тот, кого тетушка отправит вдогонку за мной, первым делом станет искать меня в респектабельных заведениях. Свернув в проулок, я наткнулась на постоялый двор под названием «Надежный» — судя по виду, в нем находили приют скорее торговцы, чем представители знати. Обшитая темными панелями передняя пропахла пивом и конской сбруей. На стойке медный колокольчик. Я позвонила, и вскоре появился лысый толстячок в коричневом фартуке, запятнанном политурой.

— Мне нужна комната, — начала я со всей уверенностью, на какую была способна. — Только не самая дорогая.

— Для вас одной, мэм? — Голос звучал учтиво, но взгляд похожих на ботиночные пуговицы глаз словно ощупывал меня.

— Да. — И, не сдержавшись, добавила: — Я жду отца. Он должен вернуться из Кале. Быть может, уже завтра.

— Но завтра воскресенье, мэм!

— Возможно, мне придется провести здесь день-другой. Не знаю точно, какие у него планы.

Я сказала чистую правду, хотя и была уверена: какими бы ни были планы моего отца, вызывать дочь на встречу в Дувр он не собирался. В последнем письме он ясно дал понять, что я должна ждать в Чок-Биссете, пока за мной не приедут.

Хозяин постоялого двора нехотя сообщил, что мог бы поселить меня в комнате на втором этаже.

— Я буду ужинать у себя, — объявила я. — Принесите баранью котлету, хлеба с сыром и кувшин ячменной воды.

Он кликнул мальчишку-полового и велел отнести мой баул наверх, в крошечную, но довольно чистую комнатку с кроватью, стулом и умывальником. Мальчишку я отблагодарила шестипенсовой монетой, дождалась ужина, съела все до последней крошки, а затем уснула на мягкой перине как убитая.

Воскресный день прошел в блаженной праздности, а в понедельник я проснулась ни свет ни заря. Только теперь, когда до встречи с отцом оставалось, быть может, лишь несколько часов, меня вдруг осенило: он наверняка рассердится, потому что я нарушила его указания. Вынув из баула его письмо, я перечитала его, присев у окна. Письмо было отправлено из парижского отеля со срочной почтой и прибыло в Чок-Биссет вечером накануне моего побега — слишком поздно, чтобы менять планы.

Расписавшись, отец торопливо нацарапал постскриптум:

Перечитав письмо, я ужаснулась при мысли, что, возможно, отец уже сошел на берег и направляется в Чок-Биссет, не подозревая, что я жду его здесь. Я бегом спустилась к хозяину постоялого двора, потребовала бумагу, перо и чернила и наспех набросала следующие строки:

Я не стала упоминать в письме о том, что сбежала из дома старшей сестры моей покойной матери только потому, что больше не могла слушать, как она за глаза попрекает моего отца. Так и не простив ему побег с мамой, тетушка не упускала случая плюнуть ядовитой слизью.

— Твой отец охотился за приданым...

— Неправда. В приданое за мамой он не взял ни гроша.

— Твой отец — республиканец...

— Он осуждает казнь Марии-Антуанетты.

— Твой отец — картежник...

— Многие джентльмены не прочь развлечься азартными играми.

Я дождалась, когда откроется почта. Отдавая конверт, я осведомилась, не ждет ли мистера Томаса Лейна другая корреспонденция. Да, три письма, сообщил служащий, и я вздохнула с облегчением, убедившись, что не разминулась с отцом.

Некоторое время я прогуливалась по набережной, посматривая, не идет ли пакетбот. Мой побег и вновь обретенная свобода уже утратили новизну, меня начинало томить одиночество. Но я не поддавалась: ведь скоро со мной будет отец, вместе мы откроем новую страницу моей жизни. Отец заговорил о ней еще в сентябре, когда готовился к отъезду.

— Решено: уезжая в следующий раз, я оставлю тебя на попечение мужа.

— Вот как? И что же, у тебя уже кто-то есть на примете?

— Пока нет. А у тебя, Либби?

— И у меня нет.

— Значит, рассмотрим эту задачу здраво. Вступать в брак надлежит зрелым людям, которые уже знают, чего хотят: мужчинам — лет в тридцать, а дамам — скажем, в двадцать два года.

К тому времени мне исполнился двадцать один с половиной.

— Иначе говоря, у меня в запасе шесть месяцев на поиски мужа? — уточнила я.

Он улыбнулся:

— Нет, что ты. Я предлагаю отложить эти заботы до моего возвращения. — Отец взял меня за руку. — Либби, я уже немолод. (В то время ему было сорок шесть.) Мне давно пора подумать о том, как обеспечить твое будущее. Разбогатеть я уже не успею, а у Тома своя дорога. Мне следовало быть более заботливым отцом. Но я пытался дать тебе то, что важнее всего в жизни. В отличие от большинства девушек, ты получила прекрасное образование. Ты изрядно говоришь по-французски и по-немецки, твой музыкальный вкус безупречен.

Я знала, что мне несказанно повезло. Когда отец был рядом, все плохое забывалось, будто и не было одиночества в промозглом французском монастыре и тоскливого существования в домах у сварливых тетушек и кузин. Казалось, можно забыть даже тающий вдалеке платок, которым брат махал мне с борта корабля, отплывающего в Индию.

Из порта, изрыгая клубы дыма с искрами, снова вышел пакетбот. Часа через три он будет уже в Кале, а затем двинется в обратный путь и, наверное, привезет отца.

К полудню я утомилась, так как поднялась слишком рано, и вернулась к себе на постоялый двор. Должно быть, я задремала, так как очнулась и вздрогнула, услышав, что хозяин внизу произносит мое имя:

— Мисс Либерти Лейн? Насчет Либерти не знаю, но она назвалась мисс Лейн. Дайте мне, я отнесу ей.

Его тяжелые шаги загрохотали на лестнице, а у меня сжалось сердце: либо он несет весточку от отца, либо тетушка все-таки выследила меня. Но, едва увидев письмо, я поняла, что оно не имеет никакого отношения к Чок-Биссету. Оно было надписано размашистым почерком, определенно мужским. Обладатель этого почерка запечатал свернутый лист бумаги шлепком красного сургуча, не оставив на нем никакого оттиска. Я взломала печать и прочла: «...пришлось взять на себя смелость сообщить Вам прискорбную...»

— Плохие вести, мисс? — Хозяин по-прежнему стоял в дверях.

Вцепившись в край умывальника, я покачала головой.

— Мне срочно надо в Кале. Когда отходит следующий пароход?

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Ваш отец исправно посещал англиканскую церковь?

Священник был пухлым и насупленным. Я воспользовалась адресом на визитной карточке, полученной в мертвецкой, и разыскала в переулке дверь с потускневшей медной табличкой: «Преп. Адолфус Бейтмен, магистр (Оксфорд)».

— Да, ваше преподобие.

— Погребение состоится в половине четвертого. Церемония и прочее обойдется общим счетом в пять фунтов шестнадцать шиллингов и четыре пенса. Желаете, чтобы я сам отдал все необходимые распоряжения?

— Да, будьте так любезны.

Я вынула из ридикюля кошелек, отсчитала монеты и положила их на стол. Почти опустошенный кошелек болтался жалко, как вымя только что подоенной козы. Деньги на поездку я раздобыла, продав золотой медальон, принадлежавший моей матери, и бабушкины серебряные часики. Священник с сочувствием осведомился:

— У вас нет родственников-мужчин?

— Только младший брат. Он в Бомбее, служит в Ост-Индской компании.

Заподозрив, что его преподобие вознамерился взять меня под крыло, я торопливо распрощалась с ним и ушла. С тех пор как я получила в Дувре роковое письмо, у меня во рту не было и маковой росинки, поэтому я побрела на запах кофе и вскоре очутилась на маленькой пристани. Кофейня на ней была совсем крошечной, всего лишь будка с прилавком, за которым стояла хозяйка с кофейником. Она наполнила чашку для меня.

— Мадам надолго в Кале? — спросила она.

— Думаю, нет. Но точно не знаю. Вы не подскажете, где здесь обычно останавливаются англичане?

Хозяйка кофейни перечислила несколько отелей — «У Кийяка», «У Дессана», «Серебряный лев», «Лондон». Я поблагодарила ее и некоторое время бродила по городу, набираясь смелости. Наконец я поправила шляпку, сделала глубокий вдох и заглянула в первый из названных отелей.

— Прошу прощения за беспокойство, месье, я ищу своего отца. Он прибыл в Кале несколько дней назад...

После первых нескольких попыток я научилась описывать отца недрогнувшим голосом: «Его имя — Томас Жак Лейн. Сорок шесть лет, прекрасно говорит по-французски. Рослый, с вьющимися темными волосами».

Но во всех отелях я слышала в ответ одно и то же: «Увы, мадам, этот джентльмен здесь не появлялся».

К полудню пришла очередь последнего из больших отелей — самого роскошного, недавней постройки. Я поднялась по лестнице в вестибюль, заполненный модно одетыми людьми.

У стойки стоял джентльмен, судя по всему англичанин. Высокий брюнет, статный, широкоплечий. Внимательно изучая счет, он так грозно распекал служителя и поднимал из-за пары франков столько шуму, будто его обсчитали на десятки тысяч.

Спустя некоторое время мое внимание привлекла молодая пара, стоявшая чуть поодаль у колонны. Девушка, моя ровесница, была изумительно красива. Ее рыжевато-золотистые волосы были гладко зачесаны назад и собраны в простой узел, бледно-розовая мантилья могла быть куплена только в Париже. Ее элегантно одетый спутник, рослый и темноволосый, держался уверенно, явно сознавая, насколько он хорош собой. Эти двое могли показаться мужем и женой, если бы не заметное фамильное сходство. И если бы не спор, который они азартно вели. Супруги, ссорящиеся прилюдно, обычно конфузятся и обмениваются репликами украдкой. Но братья и сестры — другое дело: привыкнув к подобным перепалкам чуть ли не с младенчества, они не ведают смущения.

— Стивен, поди сюда, — громко позвал джентльмен со счетом. Его брови сошлись, образовав сплошную прямую черту над темными глазами, мечущими молнии. Он смотрел на брата с сестрой в упор.

Я проводила взглядом Стивена, который пересек вестибюль.

— Ты и вправду заказал в воскресенье две бутылки кларета?

Я услышала раздраженный вопрос старшего джентльмена, увидела, как младший склонился над счетом, и больше не запомнила ничего, потому что, к моему стыду, мои глаза вдруг затуманились от слез. Они навернулись при виде брата и сестры: я вдруг остро, со всем отчаянием, ощутила, как нужен мне Том и как он далеко.

Бросившись за одну из колонн, я согнулась, хватая ртом воздух, словно от удара кулаком в живот, и закрыла лицо ладонями.

— Простите... с вами что-то случилось? — спросил по-английски чей-то голос. Не отнимая рук от лица, я увидела краем глаза блеск розового атласа. Узкая ладонь нежно коснулась моего плеча. — Вам нездоровится? Может быть, стоит присесть...

Я сбивчиво пробормотала, что для беспокойства нет ни малейших причин. Просто внезапно разыгралась мигрень.

— Бедняжка! У меня в номере есть порошки...

— Нет-нет, все уже прошло, благодарю вас. Меня... меня ждут друзья.

И я сбежала — через вестибюль, вниз по лестнице, за дверь и на улицу. Я бродила по городу, пока самообладание не вернулось ко мне, а затем вновь принялась заходить во все постоялые дворы и гостиницы, какие попадались, и задавать вопросы. И повсюду слышала один и тот же ответ: к нашему глубокому сожалению, мадам, мы не располагаем сведениями об этом человеке.

Пробило три часа пополудни. В предместьях оставалось еще немало постоялых дворов, где я не успела побывать, но спешки это дело не требовало. Я заглянула в очередной приют для путников, под вывеской, на которой была изображена бутылка, выслушала все тот же ответ и задала новый вопрос: не объяснят ли мне, как добраться до кладбища? Оказалось, что оно находится на другом конце города.

Платье оттенка лаванды и шляпка едва ли могли сойти за траур, но остальная моя одежда осталась по другую сторону Ла-Манша. Я знала, что отец не обиделся бы на меня. Но преподобный Бейтмен, с которым я встретилась у серой церквушки, был, похоже, оскорблен моим видом.

— Других скорбящих не будет?

— Нет, — ответила я.

У ворот остановились ветхие дроги, вымазанные дегтем. В дроги была впряжена пара тощих кляч. Двое в черном соскочили с козел, еще двое перемахнули через борт. Гроб заколыхался на плечах носильщиков, направляющихся к нам.

Все, что произошло в последующие полчаса, не имело отношения к отцу, каким я знала его при жизни. Священник добросовестно отработал свои денежки, а после завершения церемонии я заметила, что четверо носильщиков и еще двое мужчин в запачканной землей одежде — видимо, могильщики — переминаются в сторонке, не торопясь уходить. Очевидно, от меня ждали вознаграждения. Раздавая мелочь, я заметила, что самый худой из носильщиков — тот же человек, которого я видела в мертвецкой. Я как раз подумывала вернуться туда и задать еще несколько вопросов, но неожиданная встреча избавила меня от лишних трудов.

— Моего отца привезли в мертвецкую при вас?

Он кивнул.

— И я как раз был там, — вмешался еще один носильщик, толстяк в черной шляпе.

— Кто привез его?

Мужчины переглянулись.

— Друзья, — наконец ответил худой.

— Они не назвали своих фамилий?

Оба дружно покачали головами.

— Сколько их было?

— Двое, — ответил толстяк.

— Или трое, — добавил его товарищ.

— Как они выглядели?

— Как английские джентльмены, — ответил толстый. — Не сказать, чтобы очень уж молодые.

— Но и не старые, — вставил худой. — Они сказали, что скоро вернутся и займутся похоронами.

— И вернулись?

Оба отрицательно покачали головами.

— Когда именно привезли тело?

— Три дня назад, — сообщил толстяк. — Рано утром.

За их спинами могильщики уже забрасывали гроб землей. Преподобный Бейтмен поглядывал на часы:

— Меня ждут в городе. Не хочу торопить вас, но нам пора.

— Благодарю, но я задержусь здесь. Спасибо вам за все.

Я протянула священнику руку, он холодно пожал ее и удалился. Четверо носильщиков тоже вскоре откланялись. Преподобный Бейтмен, верно, решил, что я хочу побыть одна у отцовской могилы. Мне и вправду требовалось одиночество, но лишь для того, чтобы обдумать услышанное.

Погрузившись в раздумья, я медленно побрела к воротам кладбища. Наверное, я смотрела под ноги, потому что когда подняла взгляд, то обнаружила, что передо мной будто из-под земли вырос человек. Он был одет во все черное, и поначалу я приняла его за одного из носильщиков. Но нет, этот мужчина, довольно пожилой, производил впечатление джентльмена. Его узкое, гладко выбритое лицо было болезненно-бледным. Заметив, что я разглядываю его, после минутного замешательства он приподнял шляпу:

— Бонжур, мадам.

Его английский выговор был настолько явным, что я ответила по-английски:

— Добрый день, сэр.

Он заморгал, шагнул ближе и кивнул в сторону могильщиков:

— Вы, случайно, не знаете, кого хоронят?

— Томаса Жака Лейна, — произнесла я невозмутимо, словно это имя ничего для меня не значило, и увидела, как старик в черном переменился в лице. Поэтому я добавила: — Моего отца.

— Стало быть, я имею честь беседовать с мисс Либерти Лейн?

— Вы следили за мной! — выпалила я. — Рано утром, в дюнах.

Ничего не отрицая, он спросил:

— Что вы здесь делаете?

— Как видите, устраиваю похороны своего отца. Вы ведь знали его, не так ли? Это вы отправили мне то письмо.

— Какое письмо? — Его голос и вправду прозвучал озадаченно.

— Ту лживую записку, в которой говорилось, что отца убили на дуэли, а мне приказывали ждать в Дувре.

— Никакой записки я не отправлял. Но если вы прибыли из Дувра, то покинули его напрасно. Возвращайтесь. Советую это вам как друг вашего отца.

Вся моя горечь и потрясение выплеснулись на этого человека, похожего на черную жердь.

— В целом свете был лишь один человек, который имел право приказывать мне, и этот человек лежит вон там. А вы, сэр, лжете — самым беспардонным образом!

— В чем я вам солгал?

— Если ту записку отправили вы, то наверняка помните, что в ней написано. Мой отец ни за что не стал бы драться на дуэли.

Он уставился на меня, нахмурившись так, словно я была математической задачей, лишь на первый взгляд казавшейся простой.

— Никаких записок я вам не отправлял.

— Кто вы? Что вам известно о смерти моего отца?

Он продолжал смотреть на меня в упор и хмуриться. Неподалеку кто-то закричал, но я не обернулась.

— Думаю, лучше всего будет, — наконец заявил мой собеседник, — если вы позволите мне препроводить вас обратно в Дувр.

— Почему вы не отвечаете на мои вопросы?

— Ответ на них будет дан, но призываю вас к терпению. В минуты опасности терпение и стойкость — лучшие советчики.

— Да как вы смеете читать мне нотации! Я имею право знать...

От кладбищенских ворот к нам направлялись двое мужчин, за воротами ждала карета, запряженная четверкой. Одежда одного из незнакомцев показалась мне подобием военной формы: лосины, начищенные до блеска сапоги, синий китель с золотым аксельбантом. Второй с виду напоминал кучера и сжимал в руке кнут.

— Этот человек докучает вам, мисс? — Возглас мужчины в синем кителе прозвучал громко и жизнерадостно.

Старик в черном резко обернулся:

— Вы?!

— Представьте меня даме.

— Не раньше, чем вы сгорите в аду!

И эти слова, и ледяная ярость человека в черном стали для меня такой неожиданностью, что я растерялась.

— Такие выражения — и в присутствии дамы! Не волнуйтесь, мисс. Вы поедете с нами, мы не дадим вас в обиду. — Незнакомец в кителе коснулся моего рукава.

— Ни в коем случае не соглашайтесь! — выкрикнул старик в черном.

Я стряхнула чужую руку. Она тут же легла на прежнее место.

— В таком случае мы настаиваем. — Пальцы крепко сжались.

— Оставьте ее сейчас же, — потребовал человек в черном.

Он подступил к нам, но его противник и не подумал отпустить мою руку. По его знаку кучер схватил человека в черном за плечи, оттащил в сторону, развернул лицом к себе, а затем нанес удар в висок с такой силой, с какой могла бы лягнуть ломовая лошадь. Человек в черном как подкошенный рухнул наземь.

— Надеюсь, ты не перестарался, — сказал кучеру его спутник, продолжая крепко держать меня за руку выше локтя.

— Отпустите меня немедленно! — потребовала я. Наивно полагая, что его бесцеремонный поступок вызван благородным порывом, я просто спешила отделаться от него.

— О, мы не бросим юную леди на произвол судьбы в чужой стране, среди мерзавцев! Наш долг — доставить вас к друзьям.

Он, видно, полагал, что в городе меня ждут спутники.

— Если вы настаиваете, можете отвезти меня в город. Друзья ждут меня в отеле «У Кийяка», — выпалила я первое название, какое пришло в голову.

— Ждут? Ну что ж, мы доставим вас к ним.

— А как же он? — спросила я, глядя на человека в черном.

— Он очнется. А если нет — поделом ему.

Мы приблизились к карете, ждущей у ворот. Это был дорожный экипаж, поблескивающий свежим лаком, — такую карету мог бы заказать состоятельный джентльмен для продолжительного путешествия. Вероятно, каретный мастер очень торопился, потому что место для герба на дверце, обрамленное венком из золотых листьев, пустовало. Мой энергичный спутник отвесил излишне церемонный поклон, предлагая мне сесть в экипаж первой.

— Вы могли бы по крайней мере представиться, — заметила я.

— Мои извинения. Гарри Трампер к вашим услугам.

— Меня зовут Либерти Лейн.

— Как мы и полагали, правда? — Вопрос был обращен к кому-то внутри кареты. — Мы знали вашего отца, — пояснил он, обернувшись ко мне.

С трудом верилось, что мой умный, образованный, чуждый условностям отец тратил время на этого молодого сквайра. Что касается пассажира кареты, я с трудом различала его профиль. Не что иное, как любопытство побудило меня подняться на три ступеньки и заглянуть в карету. Человек, назвавшийся Гарри Трампером, последовал за мной. Звякнула сбруя, кучер принялся понукать лошадей, и мы тронулись.

Неизвестный пассажир, казалось, заполнил всю карету мерзким запахом перегара, нюхательного табака и свечного воска. Мой нос взбунтовался против этой вони раньше, чем глаза привыкли к полутьме. Мы с Гарри Трампером сидели бок о бок, спиной по ходу кареты, третий пассажир — лицом к нам, занимая все сиденье. Присмотревшись, я поняла, что рядом с ним не сумел бы втиснуться никто. Его тучное, неповоротливое тело словно растеклось по подушкам, он походил на гигантскую жабу.

Бледное лицо лоснилось, две изюминки, заменяющие ему глаза, вперяли в меня злобный взгляд, губы были брезгливо поджаты.

— Мисс Лейн, позвольте представить вам...

Похожий на жабу толстяк перебил Трампера, вскинув руку:

— Разве вам не было велено остаться в Дувре?

— Письмо! — ахнула я. — Значит, его написали вы?

— Ничего я вам не писал.

— Я вам не верю.

Трампер невнятной скороговоркой посоветовал мне не горячиться. Я повернулась к нему:

— Вы уверяете, что знали моего отца. Что с ним случилось?

— Он забрал то, что ему не принадлежало, — объяснил Трампер.

Я влепила бы ему пощечину, если бы не отвлеклась на ворчливый голос толстяка:

— Я же сказал, что ничего не писал вам. Однако то письмо было отправлено по моему распоряжению. Едва я узнал о злоключениях вашего отца, как тотчас же послал в Англию доверенное лицо, единственной целью которого было найти вас и уберечь от беды.

Но взгляд, которым буравили меня его немигающие глаза, ясно свидетельствовал: этот человек лишен чувства сострадания.

— Отец терпеть не мог дуэли, — возразила я. — Он ни за что не принял бы вызова.

— Порой у человека не остается выбора, — заметил Трампер.

Пропустив его слова мимо ушей, толстяк продолжал разглядывать меня в упор.

— Это к делу не относится. Скажите, отец поддерживал с вами связь во время пребывания в Париже или в Дувре?

Не знаю почему, но я ответила на его вопрос:

— Он отправил мне письмо из Парижа.

Трампер рывком повернулся ко мне. Толстяк подался вперед:

— О чем он писал?

На этот раз я проявила осторожность:

— Писал, что прекрасно проводит время в кругу парижских друзей, но с нетерпением ждет возвращения в Англию.

— Друзей? Джентльменов или дам? — уточнил Трампер.

— Джентльменов, — ответила я.

— А про женщин он не упоминал?

У меня возникло ощущение, будто память отца очерняют у меня на глазах. Защищая его, я сказала правду:

— Упоминал мимоходом, что познакомился с одной несчастной особой, нуждающейся в его покровительстве.

— А имени ее не называл? Писал о ней еще что-нибудь?

— Ничего.

— И как же он намеревался поступить с ней?

В письме подразумевалось, что отец привезет незнакомку в Лондон, но я ответила:

— Не могу себе представить. Упоминание было кратким.

— Она лжет, — рявкнул толстяк. — Он вез ее с собой в Англию, не так ли, мисс?

— Если вам известно больше, чем мне, зачем же донимать меня вопросами?

— Он похитил ее, увез из Парижа. Мы точно это знаем.

— Мой отец ни за что не увез бы женщину против ее воли.

— Он писал вам из Кале?

— Нет. То письмо из Парижа было последним.

— Он просил вас встретить эту женщину в Дувре?

— Разумеется, нет.

— Вы знаете, где он остановился здесь, в Кале?

Я воспряла духом, догадавшись, что их расспросы оказались столь же бесплодными, как и мои.

— Нет. Ни в одном из больших отелей он не появлялся, насколько мне известно.

— И нам, — устало подтвердил Трампер.

Лошади бежали быстрой рысью. До сих пор я не замечала, куда мы едем, но теперь взглянула в окно и ужаснулась.

— Эта дорога ведет не в Кале!

— Она удобнее, — возразил Трампер.

Я не настолько хорошо знала эти места, чтобы спорить с ним, но придвинулась к краю сиденья и выглянула в окно. Мы поднимали столько пыли, что видны были лишь очертания придорожных кустов. Мои спутники переглянулись. Трампер открыл окно и что-то крикнул кучеру. Щелкнул хлыст, и четверка резвых коней перешла на легкий галоп. Трампер поспешил захлопнуть окно. Я попыталась взяться за дверную ручку, но тяжелая рука Трампера перехватила мою.

— Сидите смирно, — приказал он. — Мы не причиним вам никакого вреда.

— Извольте немедленно доставить меня обратно в Кале!

— Да поймите же вы, мы просто пытаемся защитить вас, — продолжал убеждать он. — Поскольку вы не остались в Дувре, нам остается лишь увезти вас туда, где вы будете в безопасности, пока не уляжется шум, поднятый вашим отцом.

— Куда вы меня везете?

— В маленький, уютный дом у озера, достойный леди.

— Скажем прямо: вы меня похищаете.

— Нет. Это забота о вашей безопасности, только и всего.

— Меня хватятся родные. Мой брат бросится за вами в погоню.

— Ваш брат в Индии. Других близких родственников у вас нет.

Услышав эту пренебрежительную реплику толстяка, я похолодела, сообразив, что он прав и вдобавок слишком много знает обо мне. Некоторое время я была поглощена лишь одним делом: пыталась сдержать слезы. Должно быть, Трампер почувствовал, что я сникла, потому что отпустил мою руку. Кони неслись вперед, шестнадцать копыт, подобно полковым барабанам, выбивали тревожную дробь на сухой дороге, как вдруг...

— Какого дьявола?!..

Карета остановилась так внезапно, что мы с Трампером повалились вперед, на толстяка. Это было все равно что впечататься в омерзительную живую подушку. Вперемежку с бранью Трампера, упавшего на пол, до меня доносились звуки снаружи — ржание лошадей, вопли кучера. Экипаж тряхнуло, он дернулся — раз, другой. Мое лицо находилось вровень с брюхом толстяка, напоминающим раздутый ветром парус.

«Голова дана человеку не для того, чтобы орудовать ею, как дубиной», — как наяву услышала я отцовские слова, сказанные пятнадцать лет назад, когда я, поссорившись с братом, головой, словно тараном, разбила брату нос. «Прости, папа, — проговорила я мысленно, — но даже ты не всегда прав». Я зажмурилась, наклонила голову и с размаху впечатала ее прямо в брюхо толстяка.

Моя атака исторгла из него такой звук, будто слон наступил сразу на несколько расстроенных волынок. Вскочив, я схватилась за ручку двери, распахнула ее и вывалилась на дорогу. Перекатившись по земле, я увидела ноги — целую движущуюся рощицу коротеньких розовых ног. Со всех сторон слышалось громкое негодующее хрюканье. Стадо свиней! По воле Провидения карета похитителей наткнулась на препятствие, которое было невозможно прогнать с дороги ударами кнута или угрозами.

Отпихнув сунувшееся ко мне свиное рыло, я кое-как вскочила на ноги. Кучер стоял посреди дороги, окруженный свиньями, и раздавал удары кнутовищем налево и направо. Я юркнула в кусты, а затем бросилась бежать со всех ног — бежать куда глаза глядят, лишь бы очутиться как можно дальше от кареты.

Спустя некоторое время я вышла на проселочную дорогу, с канавами и насыпями по обе стороны. Взобравшись на пригорок, я увидела вдали солнечные блики на лазурной глади моря. До моря было всего две-три мили, а чуть дальше виднелся Кале.

Шагая по берегу моря к городу, я успела о многом подумать. Я не знала, где и когда мне удастся вздремнуть или перекусить, равно как не представляла, что мне делать сейчас и как распорядиться оставшейся жизнью.

Приближаясь к домам окраины, я заметила, что подол моей юбки усеяли сухие травинки, и поспешила смахнуть их рукой. Ощупью определив, что мои волосы превратились в массу спутанных локонов, я постаралась упрятать их под шляпку.

Мысленно я несколько раз возвращалась к разговору в экипаже и вновь задавалась вопросом: кто эта женщина, если она представляет такую ценность для этих людей? В отцовском письме она удостоилась лишь беглого упоминания, как несчастная, нуждающаяся в опеке...

Наконец я рассудила так: мой отец, сам того не желая, оставил мне в наследство два клана врагов. Одних представляет худощавый старик в черном, других — Трампер и толстяк. Оба клана хотели, чтобы я оставалась в Дувре. Но если старик в черном был готов препроводить меня туда, то Трампер и толстяк собирались увезти меня в какое-то неизвестное место у озера. Толстяк и Трампер внушали мне больший страх, нежели старик в черном. Оставшись во Франции, я рисковала вновь попасть к ним в лапы. Стало быть, для меня безопаснее отбыть в Дувр. Голодная, со стертыми в кровь ногами, я доплелась до пристани и встала в очередь у кассы, чтобы купить билет на пакетбот, направляющийся в Дувр.

На мое счастье, причал уже заполонили другие пассажиры, в большинстве своем англичане. Трампера и толстяка среди них не было. Я купила тартинку и чашку крепкого кофе и нашла укромное местечко у края причала, за нагромождением чьих-то дорожных сундуков.

Там я и просидела до тех пор, пока из трубы парохода не повалил дым и пристань не огласил пронзительный гудок. По этому сигналу экипажи с пассажирами побогаче устремлялись от гостиниц в порт. Выглянув из-за груды багажа, я увидела, как три кареты выстроились в очередь у трапа. Экипажа, принадлежавшего Трамперу, среди них не было.

Я уже собиралась покинуть свое убежище, когда к причалу с грохотом подкатила еще одна карета. Первым из нее выскочил рослый темноволосый юноша, в котором я сразу узнала брата девушки, посочувствовавшей мне в вестибюле отеля. Следом появилась и она сама, закутанная в дорожный плащ из небесно-голубой шерсти. Вдвоем они проследовали к трапу. Я вовремя спряталась, не желая вновь попадаться на глаза милой незнакомке, которая видела меня в минуту слабости. За братом и сестрой шествовал придирчивый джентльмен — судя по всему, их отец. Дождавшись, когда все трое поднимутся на борт и скроются из виду, я бросилась к пакетботу под последний протяжный гудок вместе с кучкой опоздавших.

Почти все состоятельные пассажиры спустились в каюты. Я устроилась на корме у перил. Небольшая толпа провожающих уже начинала редеть. Среди неторопливо удаляющихся людей я заметила мужчину в синем кителе. Мое сердце застучало, как поршень парового двигателя. Ошибиться я не могла: это был Гарри Трампер. Я постаралась как можно скорее отойти от перил, а когда первое потрясение прошло, изумилась собственной удачливости. Значит, Трампер все-таки подоспел вовремя, и меня спасло лишь нежелание столкнуться нос к носу с той девушкой. Сама о том не подозревая, она вновь оказала мне добрую услугу.

Почти все время плавания я провела на скамье у кормы. Над скамьей стлался дым из трубы, пепел сыпался дождем. К концу путешествия, когда вдалеке уже показались огни Дувра, девушка в небесно-голубом дорожном плаще медленно направилась в мою сторону, но не глядя на меня. Она шла, склонив голову, и казалась задумчивой или удрученной. Внезапно из трубы вылетел целый сноп искр, и девушку окликнул ее спутник:

— Осторожнее, Селия!

— Ничего со мной не случится, Стивен. Может, ты наконец оставишь меня в покое?

— Спасибо вам, Селия, — прошептала я, глядя в темноту.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Пакетбот причалил в Дувре поздно ночью. Усталые пассажиры вереницей спустились по трапу на площадь, залитую светом масляных фонарей. Мне спешить было некуда, поэтому я сошла на берег одной из последних.

Я медленно побрела по темной набережной. Улицы давно опустели. Свернув в переулок, я чуть не упала, наткнувшись на мертвецки пьяных матросов, спящих вповалку у дверей трактира. Горбатая старуха рылась в сточной канаве и спугнула огромную крысу, серая тварь метнулась мне наперерез. В зубах крыса тащила клок черного крепа — траурную повязку. Тусклый свет фонаря падал на руку одного из распростертых матросов, траурная повязка была и на ней.

— Кто-то умер? — спросила я старуху-тряпичницу.

Мне пришлось наклониться, чтобы услышать ответ, и старуха прошамкала беззубым ртом:

— Король!

И добавила еще что-то, столь же трудно различимое. Рожь и вика? Я догадалась лишь с третьей попытки:

— А-а-а, Крошка Вики!

Значит, королевой Великобритании, Ирландии и всей огромной империи стала восемнадцатилетняя племянница Вильгельма Александрина-Виктория. За время моего пребывания в Кале правление одного монарха завершилось, а другого — началось.

По городу я блуждала до шести часов, после чего наконец отважилась явиться на постоялый двор.

— Опять вы? — пробурчал заспанный хозяин.

Я забрала дорожный сундук, который оставляла ему на хранение, снова заняла мою дешевую комнатку и проспала часа два. Проснувшись, я выглянула за дверь и попросила проходящую мимо горничную принести мне чаю, а также письменные принадлежности. Перо, которое она принесла мне вместе с чайником, было все тем же: старым, криво очиненным, которым я нацарапала отцу глупую, легкомысленную записку. Теперь я написала им совсем другое письмо, предназначавшееся моему брату Томасу.

«По нелепой случайности»? А разве убийство — не случайность для жертвы? И потом, если бы я написала «дорогой Том, нашего отца убили», разве он усидел бы в Бомбее? Ни за что, и наша жертва, готовность расстаться с ним ради его будущего, оказалась бы напрасной. А нам и без того достаточно потерь.

Я надписала письмо полным именем брата — «Томасу Фратернити[4] Лейну» — и указала адрес лондонского отделения Ост-Индской компании. Задернув занавески, я оделась, чтобы сходить на почту. Через несколько минут вошла горничная с подносом. Вид у нее был такой измученный, что я не удержалась и сунула ей шестипенсовик, попутно вспомнив, как исхудал мой кошелек. Высыпав все его содержимое на кровать, я пересчитала монеты: один соверен, семь шиллингов, три пенса и два полупенсовика.

Результаты не внушали оптимизма. Мне предстояла новая жертва, на этот раз продажа последнего украшения, которое у меня осталось, — золотого кольца с камеей. Убедившись, что мое бледно-лиловое платье все еще выглядит прилично, я взяла письмо и отправилась на почту.

Мне пришлось подождать в очереди из нескольких человек. Внезапно я подумала, что люди толстяка могут явиться сюда за мной. Но узнать, что я остановилась в «Надежном», им удастся лишь при одном условии — если они перехватят мое письмо, оставленное для отца. Когда подошла моя очередь, я спросила:

— Нет ли писем на имя мистера Томаса Жака Лейна?

В прошлый раз мне сообщили, что отца ждут три письма. Мое сердце судорожно билось, пока почтовый служащий отходил к шкафу со множеством ящиков. Наконец он вернулся, держа в руке только один сложенный лист бумаги. А где же остальные?

— У вас есть право получить его?

— Да. Я дочь мистера Лейна.

Служащий окинул меня недоверчивым взглядом, попросил расписаться в конторской книге и наконец протянул мне письмо. С этой добычей я вышла на крыльцо. Письмо было написано на толстой шершавой бумаге. Я развернула его и прочитала:

Корявые буквы клонились в разные стороны, а подпись будто курица лапой нацарапала: «Эймос Легг». Не удержавшись, я рассмеялась — настолько не соответствовало моим ожиданиям это письмо. Я вернулась к конторке, заплатила два пенса за пользование чернильницей, пером и бумагой, и оставила для мистера Эймоса Легга записку, в которой объяснила, что я дочь мистера Лейна, и добавила, что буду весьма признательна, если мистер Легг навестит меня на постоялом дворе «Надежный».

Хозяин постоялого двора встретил меня чуть ли не на пороге.

— И долго вы намерены здесь жить... мадам?

— Весь сегодняшний день, а может быть, еще дольше.

— С дам и джентльменов без багажа мы обычно взимаем плату вперед.

Иначе говоря, на респектабельную постоялицу я не походила, хозяин опасался, что я улизну, не расплатившись. Сдержав возмущение, я рассталась с совереном, но в отместку потребовала с хозяина расписку. Ворча, он удалился писать ее. В этот момент входная дверь отворилась.

— Вы уж извиняйте, мэм, но нет ли тут у вас мисс Лейн?

От неожиданности я онемела. Двери в «Надежном» были высокими и широкими, но вошедший заполнил собой весь дверной проем. На светло-каштановых волосах гиганта лихо сидела фетровая шляпа, глаза были голубые, как цветы вероники.

— Вы, должно быть, Эймос Легг, — наконец выговорила я. — А я дочь мистера Лейна.

Он ухмыльнулся:

— То-то я смотрю, похожи вы на него. Сам-то он здесь?

— Думаю, нам лучше поговорить обстоятельно. — Я указала на какую-то комнатушку рядом с дверью.

Он проследовал за мной в комнату, по пути запихивая шляпу в карман. Дверь в переднюю я оставила открытой, чтобы хозяин не истолковал наш разговор превратно.

— Вы давно знакомы с моим отцом? — спросила я.

— Да какое там, дней десять будет, мисс. С тех пор как он вызволил меня из той заварушки в Париже. Он велел нам ехать в Дувр и ждать его. Вчера утречком и прибыли.

— Вам?

— Ну да, мне и Ранси. Так его, что ли, все нет?

— Он умер, — коротко ответила я.

Взгляд Эймоса стал неподвижным, на лице застыло потрясенное выражение, словно от нежданного удара. Опомнившись, он вс тряхнул головой:

— Он же здоровехонек был, когда провожал нас с Ранси. Его горячка скрутила, мисс?

— Его застрелили.

Эймос заморгал. К моему удивлению, его чистые голубые глаза наполнились слезами.

— Эх, бедняга! А все эти лягушатники, ворюги треклятые... Поехал бы лучше со мной и Ранси. Уж я бы его уберег!

— Может, его и не француз застрелил, — почему-то я решила повериться этому человеку. — Сказать по правде, он погиб при загадочных обстоятельствах, поэтому я должна разузнать все, ч m только смогу.

И я рассказала Эймосу о лживом письме и обо всем, что случилось со мной в Кале.

— Как вы познакомились с моим отцом? — спросила я, закончив рассказ. — Вы упоминали о какой-то... заварушке?

— С одним лягушатником я сцепился, тот все не верил, что конь у него хромает, как шелудивый пес. Ну, лягушатник и кинулся в драку, да только я ударил первым и покрепче. Его дружки подняли шум и упекли бы меня за решетку, если бы не мистер Лейн: он все видел и сумел их образумить.

Я решила, что отец, должно быть, тайком сунул оскорбленному французу деньги.

— Так что, когда мистер Лейн обмолвился, что не знает, как отправить Ранси в Англию, я охотно ему подсобил.

Его признание позабавило меня: пока толстяк и его сообщники прочесывали Париж и Кале в поисках таинственной женщины, этот добродушный великан втихомолку переправил ее через Ла-Манш.

— Она здесь, в Дувре?

— Доставил в целости и сохранности, — кивнул он.

— В таком случае мне стоит проведать ее.

— Вот за тем я и пришел, мисс.

Хозяин постоялого двора крутился в передней и наверняка подслушивал.

— Ваша расписка, мадам.

Я выхватила у него листок. Хозяин перевел взгляд с Эймоса Легга на меня, и его глазки так масляно заблестели, что мне нестерпимо захотелось пнуть его. Я вышла за дверь, Легг следовал за мной по пятам. Должно быть, он почувствовал, как я настроена, потому что ограничивался краткими «налево, мисс», «сюда, мисс», направляясь прочь от пристани, к окраине города.

Кто эта Ранси? Изнуренная работой служанка? Обманутая жена? Брошенная любовница?

— Не спешите вы так, мисс. Никуда она не денется, — увещевал Легг.

Город остался позади, перед нами виднелась только ферма по одну сторону дороги и платная конюшня — по другую.

— Почти пришли, мисс, — сообщил Легг.

Мы поравнялись с фермой. Я ждала, что Эймос свернет в ворота, но он миновал их и направился в сторону конюшни. Внутри он сразу подошел к угловому деннику и пронзительно свистнул. Над ограждением показалась голова лошади.

— Вот вам и Ранси, мисс, — объявил Эймос, вгляделся в мое лицо и охнул: — Да что ж вы плачете?

Историю Ранси я выслушала, сидя на стуле со сломанной спинкой в окружении седел и всевозможной упряжи.

— Тут такое дело, мисс, все началось с херефордского быка. Рыжий Султан из Шортвуда, вот как его звали.

Похоже, Эймос принадлежал к рассказчикам, которые не любят спешить. Передать его своеобразный херефордский выговор я не берусь — подобная задача никому не под силу.

— Хозяином Рыжего был фермер, на которого я работал, Прист его фамилия. Ну а потом одному французу из Сен-Клу, что под Парижем, втемяшилось в голову завести стадо херефордских коров.

— Но при чем тут Ранси и мой отец?

— Погодите, мисс, и до них дело дойдет. Не знаю, как прослышал этот француз про Рыжего, только загорелось ему — вынь да положь Рыжего, и других не надо. Посулил он Присту тысячу гиней и все дорожные расходы оплатить, мы сколотили для Рыжего фургон и покатили в Сен-Клу, старик Прист, Рыжий и я. За десять дней добрались. Старик Прист тысячу в карман положил, и как вы думаете, что было потом?

— Вы познакомились с моим отцом?

— Пока что нет. А было вот что: Прист укатил домой, а меня оставил. Все плакался, что в дороге его растрясло, суставы ноют, ну и вернулся домой самым быстрым дилижансом. А мне велел с фургоном за ним потихоньку. Так я и остался в чужой стране, где v меня ни одной знакомой души. Завернул в Париж, думал, попляшу, раз уж такое дело, тут-то и встретил вашего отца. А как услышал от него, что ему в Англию надо кобылу отправить, так и скумекал: фургон и для кобылы будет в самый раз.

— А он не говорил вам, как ему досталась эта лошадь?

— Выиграл в карты у какого-то приятеля-француза.

— И этот француз не злился на проигрыш?

— Нет. По его словам, эта кобылка уже трижды меняла хозяек то один ее проиграет в карты, то другой. Поначалу-то ваш отец думал продать ее в Париже, а потом бумаги ее посмотрел и решил себе оставить.

— Бумаги?

— Да, все бумаги при ней. Он вам хотел ее показать. Сказал, что у его дочки глаз на лошадей наметан — то-то обрадуется!

Отец ценил хороших лошадей не меньше, чем музыку, вино и поэзию, и я унаследовала эту его черту.

— Он покинул Париж вместе с вами?

— Нет, сказал, дела еще есть. Мне было велено ждать его в Дувре, только письмо оставить, так я и сделал.

— Он не был встревожен, когда вы виделись в последний раз?

— Весел он был, мисс, как птичка певчая.

— Вы видели кого-нибудь из его друзей?

— А как же. Как покончили с моим делом, смотрим, время позднее, я и заночевал там же, где он жил. К нему собрались друзья, чуть ли не до утра вели разговоры и музыку играли. В полночь я к нему заглянул, спросить, не нужно ли ему чего. Он и позвал меня пропустить стаканчик пунша.

— Сколько же с ним было друзей?

— Не меньше полдюжины, а то и больше.

— Англичане или французы?

— Почти все англичане, только двое французов.

— Они не ссорились?

— И не думали даже. Такую дружную компанию еще поискать. И пунш у них был, и трубки, и книжки лежали на столах открытые, и на скрипках с флейтами играли.

Описание показалось мне правдоподобным. У моего отца был талант заводить друзей повсюду.

— А женщин среди них не было?

— Ни одной. Только джентльмены.

— Вы не помните, как они выглядели? Не было ли там худого пожилого мужчины во всем черном, с серым лицом?

— Нет, стариков что-то не припомню.

— А толстяка?

— Пара джентльменов были в теле, что правда, то правда, а вот насчет толстых не скажу,

— Или молодого блондина в синем кителе?

— И синего кителя не видел.

— Ну хоть кого-нибудь из них вы можете описать?

Эймос крепко задумался.

— Был один черноволосый, низенький, все играл на скрипке, будто в него бес вселился!

— Не старше сорока и очень худой?

— Как щепка.

— И волосы у него лежат на лбу вот так?

Я нарисовала пальцем на собственном лбу свисающий вихор.

— Точно, он и был. Вы, стало быть, знаете его, мисс?

— Это Дэниел Сутер.

Это имя вызвало у меня улыбку — с ним было связано столько приятных воспоминаний! Дэниел Сутер, лучший друг отца, мечтал сочинять музыку, но был вынужден зарабатывать на жизнь игрой на скрипке. Итак, я на шаг приблизилась к разгадке тайны: мне уже известно имя человека, с которым мой отец провел последние дни жизни. Если в Париже с отцом что-то произошло, Дэниел знает об этом. Но он наверняка все еще в Париже...

— Позже вы не встречались ни с кем из этих людей? — с надеждой спросила я.

— Нет. Наутро ваш отец нашел меня внизу, отвел на конюшню, где он держал лошадь, и я увез ее.

Эймос спросил, не хочу ли я посмотреть на лошадь, и мы вернулись к деннику. Взнуздав кобылу, Эймос вывел ее на солнце.

— Ну, какова, мисс?

На этот раз слезы уже не душили меня, но дыхание перехватило так, что я не смогла ответить. Вам случалось, увидев картину или услышав несколько тактов музыки, вдруг испытать глубочайшее потрясение, безумный восторг, от которого сердце сжимается, словно от страха? Вот такое чувство испытала и я, впервые увидев эту кобылу: яркой гнедой масти, невысокую — самое большее, пятнадцать с половиной ладоней в холке, — со стройными ногами, с длинным телом, обещающим удивительную резвость. Меня поразили ее огромные умные глаза. На лбу кобылы красовалось маленькое белое пятнышко, или, как говорят знатоки, «звездочка», формой напоминающая запятую. Лошадь потянулась ко мне, я сняла перчатку и провела ладонью по атласной шее.

— А вот и бумаги, если они вам надобны.

Из денника Эймос прихватил старую седельную сумку. Внутри обнаружилось два документа. Один, датированный днем, предшествующим тому, когда отец отправил мне последнее письмо, и начертанный на листе из записной книжки, удостоверял, что кобыла Эсперанса передается Т. Ж. Лейну в счет всех имеющихся долгов. Вторым документом была родословная лошади. К людским родословным мой отец не питал ни малейшего почтения — не то что к лошадиным. Я развернула бумагу, и...

— Что-то не так, мисс?

— Она же праправнучка Эклипса! Смотрите, у нее в родословной и Регул, вдобавок по одной линии она сестра Тачстоуна, который в прошлом году выиграл Золотой кубок Аскота...

— Вот и ваш отец говорил, что лошадка хоть куда, — подтвердил Эймос.

Налетели мухи, и он счел необходимым увести кобылу обратно в денник. Я медленно последовала за ним, пытаясь собраться с мыслями. Мы стояли в сумраке конюшни, наблюдая, как кобыла обнюхивает сено в кормушке, как вдруг какое-то маленькое темное существо вспрыгнуло на спину Ранси.

Я вскрикнула, но Эймос рассмеялся:

— Не бойтесь, мисс, это же просто кошка.

Кошка с гладкой черной шерсткой и янтарными глазами преспокойно вытянулась на спине лошади. Ранси только повернула голову, как бы удостоверяясь, что кошке удобно, и продолжала хрустеть сеном.

— Без этой кошки Ранси и шагу не ступит, — объяснил Эймос. — Мы, когда уезжали из Парижа, хотели было прогнать ее из фургона, так эти барышни вдвоем подняли такой переполох, что пришлось и кошку прихватить с собой. Я ее зову Люси.

Постояв еще некоторое время возле лошади и ее черной подружки, мы вышли во двор. Седой незнакомец с багровым лицом застыл на пороге помещения, где хранилась сбруя, не сводя с нас недовольного взгляда.

— Хозяин, — кивнул в его сторону Эймос и скривился.

Я задумалась.

— Те деньги, которые мой отец дал вам, чтобы вы привезли сюда лошадь... наверное, они уже все истрачены?

Мой вопрос не вызвал у Эймоса неловкости.

— И я готов ответить за каждый фартинг, даже если он не английский. Все деньги до последнего гроша я потратил на нее.

— А хозяин следит за нами потому, что боится, как бы мы не удрали вместе с кобылой?

Эймос удрученно кивнул.

— Значит, мы должны ему за постой. Сколько?

— Два фунта и три шиллинга. Мы бы и больше задолжали, да он скостил нам плату за то, что я ему подсобил малость.

Я сняла с пальца кольцо с камеей и положила его на широкую ладонь Эймоса.

— Вы не могли бы продать его в городе по моему поручению и расплатиться с хозяином? А остаток возьмите себе за труды.

Эймос нехотя сжал пальцы.

— Так как же прикажете мне поступить с Ранси?

Я пообещала известить его сразу же, как только приму решение. Эймос ни в какую не соглашался отпустить меня одну и проводил до самых дверей «Надежного», где я сразу прошла к себе в комнату, сбросила туфли и платье и прилегла. Итак, мысленно обратилась я к самой себе, что же мне с ней делать?

Я могла бы мигом разрубить этот узел, распорядившись, чтобы Эймос продал кобылу на аукционе скаковых лошадей. После этой продажи мне удалось бы щедро вознаградить Эймоса за все хлопоты. Почти все деньги я положила бы в банк, но небольшую сумму — скажем, фунтов пятьдесят — потратила бы, чтобы узнать правду о гибели моего отца.

Я взяла отцовское письмо, чтобы еще раз перечитать его.

В Париже он провел достаточно времени, чтобы узнать местные сплетни:

Эти строки вызывали у меня лишь недоумение. Я узнала строку из сонета Шелли, часть обличительной тирады против его величества Георга III и его сыновей-герцогов, которых народ недолюбливал. Но король Георг уже семнадцать лет как мертв. Моя единственная надежда — Дэниел: возможно, он что-то знает.

Так размышляя, я незаметно для себя погрузилась в сон. Когда же я открыла глаза, заходящее солнце уже окрасило белую стену в цвет меди. Странное дело: хотя мое пробуждение было безрадостным, где-то в глубине души словно сохранился островок тепла. Я вдруг вспомнила умный взгляд Эсперансы, добродушное лицо Эймоса Легга, даже янтарные глаза кошки Люси. У меня появилось нечто вроде семьи — три живых существа, в каком-то смысле зависимых от меня.

А я надумала избавиться от них! Но теперь, по зрелом размышлении, я сочла этот шаг невозможным. Продать последний подарок отца ради полной шапки гиней? Даже кошка подает мне пример преданности. Вскочив, я открыла кошелек. Все мое состояние теперь исчислялось семью шиллингами и четырьмя пенсами, которых не хватило бы даже, чтобы расплатиться за ночлег.

В дверь постучали. А вот и хозяин, подумалось мне.

Я сгребла деньги обратно в кошелек и оделась. Затем открыла дверь, ожидая увидеть одутловатое лицо и заляпанный фартук. Но вместо хозяина постоялого двора передо мной стоял джентльмен в черном — такой же прямой и строгий, как во время нашей встречи на кладбище. Правда, на этот раз человек, похожий па жердь, находился в стоячем, а не в лежачем положении.

— Добрый вечер, мисс Лейн. Я пришел к вам с предложением.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Единственным ярким пятном в полутемном коридоре был высоко повязанный белый шейный платок незнакомца, рядом с которым лицо казалось серым, как грифельная доска при свете луны. Свою шляпу незнакомец держал в руке, будто явился со светским визитом.

— А я думала, вас убили, — выпалила я.

Признаться, не самое радушное и тактичное приветствие, но, когда я видела этого человека в предыдущий раз, он едва дышал.

— Думаю, будет лучше, если вы позволите мне войти, — отозвался он.

Я открыла дверь пошире.

— Нашему последнему разговору помешали, — напомнила я. — Я как раз спрашивала, что вам известно о смерти моего отца.

— А я, если не ошибаюсь, советовал вам запастись терпением.

— Эту добродетель излишне переоценивают. Вы присутствовали при смерти моего отца?

— Нет.

— Но вам все-таки известно, что произошло?

— Мисс Лейн, я пришел не ради подобных разговоров.

Он вздохнул, отошел к окну и сунул руку в карман сюртука:

— Мисс Лейн, вам знаком этот предмет?

В ладони он сжимал нечто совсем маленькое. Подойдя поближе, я вдруг замерла и задохнулась, как от удара.

— Его кольцо... — выговорила я. Печатка со странным рисунком — глаз и пирамида. Именно этого перстня я не увидела на руке отца, когда была в мертвецкой.

— Да, — подтвердил незнакомец. — Кольцо сняли с его руки после смерти. Это сделал не я.

— А кто же тогда?

— Другие люди. Я выкупил у них это кольцо.

— И приехали, чтобы вернуть его мне?

— Нет. Я показал его, только чтобы вы убедились: я и вправду знал вашего отца.

Он снял перчатку — на его среднем пальце красовалось точно такое же кольцо. Незнакомец повернул руку ладонью вверх.

— Будьте любезны.

Он ожидал, что я отдам ему отцовское кольцо, но я поспешно спрятала его на груди. Потрясение в глазах незнакомца стало первым подобием человеческих чувств, какое я заметила в нем.

— Я наслышан о вашем недюжинном уме, мисс Лейн. Боюсь только, вы пользуетесь им себе во вред.

— Единственное, на что я сейчас намерена обратить свой ум, — узнать, как погиб мой отец. Кто эта женщина, которую он пытался вывезти в Англию?

Ему не удалось скрыть удивление:

— Кто вам сказал о ней?

— Мужчина, который похитил меня с кладбища, и толстяк в карете. Последний заявил, что мой отец увез из Парижа некую женщину. Но я ничего о ней не знаю.

— Прекрасно. Оставайтесь в неведении и впредь.

— Нет! Ведь это из-за нее убили моего отца — разве не так? Неужели я не имею права знать, кто она такая?

— Я и сам в точности не знаю.

— Но все-таки вы признаете, что женщина была?

— Да, у меня есть основания полагать, что ваш отец покинул Париж в компании некой женщины.

— Отец ни за что не увез бы ее против воли. Значит, она согласилась отправиться с ним. Но Трампер и толстяк разузнали об этом и захотели вернуть ее.

Незнакомец нехотя кивнул.

— За ним гнались от Парижа до Кале?

— Не то чтобы гнались... Насколько я понимаю, им понадобилось несколько дней, чтобы связать исчезновение этой женщины с отъездом вашего отца. Я делал все возможное, чтобы не выпускать этих людей из виду.

— Кто эти люди? Почему они разыскивают ту женщину?

Он вздохнул:

— Мисс Лейн, ваш отец ввязался в дело, не имеющее к нему никакого отношения. Вы вправе считать, что эта ошибка стоила ему жизни. С тех пор как я познакомился с вами в Кале, я узнал два обстоятельства, напрямую касающиеся вас. Во-первых, вы, к сожалению, плохо ладите с теми, кому долг предписывает заботиться о вас. Во-вторых, несмотря на юный возраст, вы сообразительны, деятельны и находчивы. Если бы не эти обстоятельства, я без колебаний доставил бы вас к родственникам и посоветовал оплакивать отца и не задавать лишних вопросов.

— Вы не вправе приказывать мне. От вас я хочу лишь одного: рассказа о том, что стало с моим отцом.

— Узнаете, всему свое время. Только наберитесь...

— Терпения? А что помешает мне сейчас же распахнуть вот это окно, позвать на помощь, объявить, что в этой комнате находится убийца моего отца?

Он и глазом не моргнул.

— Вашего отца я не убивал. Если бы я мог предотвратить его смерть, непременно так и сделал бы. Что же касается ваших обвинений, то я в считаные минуты сумею убедить любой суд, что они беспочвенны. И вас, мисс Лейн, сочтут обезумевшей, потерявшей голову от горя. Такой исход вас устраивает?

В его словах имелся смысл. Словно наяву я увидела, как меня, беспомощную пленницу, увозят к тетке в Чок-Биссет.

— Мисс Лейн, обещаю вам: как только представится возможность, я подробно расскажу, что случилось с вашим отцом. Но время еще не пришло, мало того: речь идет не просто о судьбе одного мужчины или одной женщины.

— Вы говорили, что у вас ко мне предложение.

И незнакомец произнес, опираясь ладонью о столик:

— В одном большом плане, который наверняка одобрил бы ваш отец, есть маленькая роль, подходящая для вас. Я предлагаю вам стать гувернанткой.

— Что?!.. Вы врываетесь в мою комнату, порочите память моего отца — и все ради того, чтобы предложить мне службу? Как будто я и без вас не догадаюсь.

На самом деле у образованной, но бедной девушки, как я, теперь и не оставалось иного выхода.

— Но не просто гувернанткой, — продолжал он, — а в той семье, которую назову вам я.

— Полагаю, это семья ваших друзей.

— Нет, напротив, моих врагов.

— Стало быть, мне предстоит подсыпать им в рагу толченого стекла и подпилить тормозные тяжи кареты?

— Незачем язвить. От вас потребуется смотреть, слушать, запоминать и ставить меня в известность.

— Иными словами, шпионить?

— Да.

Ну что ж, по крайней мере он со мной откровенен.

— Эта семья... она имеет отношение к убийству моего отца?

— Да, мы так считаем.

— И долго мне придется пробыть в их доме?

— Вероятно, несколько недель. Самое большее пару месяцев.

— И кто же в таком случае вы сами? Шпион на службе у властей?

— Отнюдь. У властей нет никаких причин любить меня.

Я ждала продолжения, но незнакомец только смотрел на меня оценивающим взглядом.

— Расскажите мне подробнее об этой семье, — попросила я.

— Их фамилия Мэндевилл. Баронетство им пожаловал Карл II. В настоящее время этот титул носит девятый баронет, сэр Герберт, баснословно богатый человек, до недавнего времени член парламента и представитель партии консерваторов.

— До недавнего времени? Хотите сказать, он из тех, кто лишился поста в ходе Великой реформы?

В кругах, где вращался мой отец, над бывшими членами парламента не уставали потешаться. Эти государственные деятели, большей частью сельские сквайры, считали, что места в палате общин обеспечены им по праву наследования. На протяжении веков они правили округами карманного размера, где насчитывалось не более полудюжины избирателей, которых было слишком просто подкупить или запугать. Но Билль о реформе пять лет назад поднял мощную волну, которая смыла этих парламентариев.

— Я бы Великой ее не назвал. Разве она дала право голоса каждому трудящемуся? Разве отняла хоть один шиллинг у богатых в пользу детей, которым недостает даже хлеба?

— Нет, к сожалению.

— Простите мне эту горячность, мисс Лейн. Вы совершенно верно предположили, что сэр Герберт потерял место в парламенте после Билля о реформе. Но не следует считать его провинциальным шутом. Это незаурядный и честолюбивый человек.

— Если он богат, почему бы ему не купить в парламенте место представителя какого-нибудь другого округа?

— Пока что он предпочитает дуться в своем углу, если так можно выразиться.

— Но при чем тут смерть моего отца?

— Вероятно, его угораздило ввязаться в чрезвычайно опасное дело и слишком многих задеть за живое.

— Вы уже в который раз осуждаете отца, но не объясняете мне почему.

Он промолчал. Я чувствовала, как ему не терпится уговорить меня, и тянула время.

— Значит, эти Мэндевиллы очень богаты?

— У них огромные владения в Вест-Индии. Седьмой баронет недурно нажился на работорговле.

— Я их возненавижу.

— Для гувернантки ненависть — непозволительная роскошь.

— А для шпионки?

— Тоже.

— Они живут в Лондоне?

— В столице у них особняк, а самое большое из поместий — недалеко от Аскота и Виндзора, в Беркшире. Они как раз ищут гувернантку.

Солнце зашло, в комнате стало темно. Я зажгла свечу.

— Хорошо, — сказала я, — попробую устроиться к ним гувернанткой, но на двух условиях. Во-первых, объясните, что мне предстоит искать. Опять ту женщину?

— Нет. Забудьте о ней. Главное, что от вас требуется, — сообщать мне о любых гостях, прибывающих в Мэндевилл-Холл. В частности, по моим сведениям, хозяева поместья через несколько недель устраивают большой прием, и нам не помешало бы заранее знать список приглашенных. Кроме того, вы будете извещать меня о приездах и отъездах сэра Герберта и его близких.

— Каким образом?

— Подождите здесь два дня. Вам будут отправлены подробные указания.

— Я говорила о двух условиях. Вот второе: отец оставил мне в наследство кобылу. Если найдете для нее место в конюшне Аскота и будете платить за постой, я согласна.

Он чуть не лишился самообладания.

— Гувернантка, у которой есть лошадь?!

— Шпионка, — поправила я. — Это совсем другое дело.

— Хорошо, я принимаю ваши условия. И если вы сообщите мне, где находится эта кобыла, я распоряжусь...

— Нет. Найдите для нее конюшню, и я сама отдам все распоряжения.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Наконец мой собеседник сказал:

— В таком случае вам придется подождать три дня. Никуда не уезжайте отсюда. Что же касается неизбежных расходов... — Он со звоном положил что-то на умывальник и вышел. Дверь за ним закрылась, отблеск свечей заиграл на десяти соверенах.

Прошло три дня. Я спала, ела, гуляла по берегу моря. После того как я расплатилась сполна, хозяин постоялого двора из подозрительного сделался приторно-учтивым. Блуждая по городу, я всюду высматривала Трампера, но безуспешно. Мне очень хотелось навестить Эймоса Легга, но я воздерживалась, убеждая себя, что лучше предпринять эту приятную прогулку, когда мне будет что сообщить ему. Известий я дождалась в субботу вечером: в мою дверь постучали, из коридора донесся голос хозяина:

— Вам письмо, мисс, только что принесли.

Рано утром в воскресенье я пешком отправилась к конюшие, высоко в небе пели жаворонки. Эймос Легг наблюдал за Ранси, опершись па воротца денника. Меня он встретил такой широкой искренней улыбкой, что у меня потеплело на душе.

Кобыла хрустела овсом с мочеными отрубями, сунув морду в ведерко, черная кошка пристроилась на кормушке с сеном.

— Я нашла для нее новое жилье, — сообщила я. — Конюшню к западу от Аскот-Хита. Доставьте кобылу туда, и вы окажетесь у самого Лондона, откуда до Херефордшира рукой подать.

Я думала, что Эймос обрадуется, но лицо его стало унылым.

— Вы вернетесь домой не с пустыми руками, — поспешила добавить я и вложила ему в ладонь пять соверенов. Несомненно, Эймос их заслужил. — Извините, что не могу дать больше. Я вам чрезвычайно признательна.

Он нехотя ссыпал монеты в карман и побрел прочь через двор. Я побыла немного с Ранси, погладила ее атласную морду.

— Как только у меня появится свободное время, я приеду в Аскот проведать тебя, — пообещала я.

Внезапно до меня дошло: отсылая кобылу в конюшню заранее, теперь я просто вынуждена получить место гувернантки. Я попалась в ловушку.

Окрестности Стор-стрит не относятся к фешенебельным кварталам Лондона. Эти места я знала довольно хорошо, поэтому, когда в понедельник утром прибыла в столицу, мне не понадобилось спрашивать дорогу.

Тяжелый баул вынуждал меня идти медленно, до Стор-стрит я добралась, когда уже вечерело. Я постучала в дверь дома номер 16, мне открыла худая горничная в мелких кудряшках. Я назвала свое имя и добавила, что мне нужна мисс Боуденхем.

— Третий этаж, налево.

Задевая баулом за стены, я одолела несколько лестничных пролетов и ничуть не удивилась, обнаружив, что мисс Боуденхем уже ждет меня в дверях.

— Мисс Лейн? Проходите.

Ее возраст было трудно определить: по лицу я дала бы ей не больше тридцати пяти, но в ее темных волосах уже мелькали седые пряди. Худощавая и прямая, мисс Боуденхем была одета во все серое. Комната тоже показалась мне серой, точнее бесцветной; большую часть помещения занимал огромный стол, заваленный кипами листов, которые были исписаны мелким, но разборчивым почерком и придавлены вместо пресс-папье камнями. Кроме стола, всю обстановку составляли два стула и шкаф с книгами в тертых переплетах.

— Присаживайтесь, пожалуйста, мисс Лейн. Если хотите, можете выпить чаю. Ваше письмо к будущим работодателям готово. Вам придется переписать его своим почерком. — Она прошла к книжному шкафу, передвинула пару томов и извлекла из-за них еще несколько исписанных листов, а затем расчистила для меня место на столе. Едва взглянув на письмо, которое мне предстояло переписать, я узнала почерк: той же рукой была написана отправленная мне записка.

— Его составил мистер Блэкстоун? — уточнила я.

Мисс Боуденхем уже села за стол напротив и взялась за перо.

— Об этом вам незачем знать, — обронила она.

— Мистер Блэкстоун — его настоящая фамилия?

Ответом мне стал только скрип пера.

— Что он говорил вам обо мне?

— Что я должна приютить вас, помочь получить место гувернантки и объяснить, в чем будут заключаться ваши обязанности. Насколько я понимаю, опыта подобной работы у вас нет.

— Верно, нет.

— В таком случае не будем терять времени. Аккуратно перепишите письмо.

В качестве адреса отправителя был указан дом номер 16 по Стор-стрит, рядом стояла дата — 26 июня. Получателем значилась леди Мэндевилл.

— А это обязательно — подписываться вымышленным именем? — спросила я.

— Несомненно. — Мисс Боуденхем встала, размяла затекшие пальцы и зажгла свечи на столе и каминной полке. — Вложите свое письмо в конверт вместе с рекомендательным. Адрес вы найдете сзади на образце. Завтра я первым делом отправлю письмо.

Письмо надлежало доставить на Сент-Джеймс-сквер — значит, в данный момент леди Мэндевилл находилась в городском особняке. Положив запечатанное письмо на каминную полку, я присела и некоторое время наблюдала, как работает мисс Боуденхем. Я заметила, что страницы, которые она переписывала, чуть ли не сплошь испещрены помарками, и отважилась спросить:

— Это роман?

— На этот раз нет. Трактат по политической экономии. Мне платят за переписку рукописей. Обычно наборщикам не составляет труда разбирать незнакомый почерк, но у некоторых авторов он настолько плох, что для нужд типографии рукописи приходится переписывать. Вот издатели и отсылают их ко мне, а я привожу их в божеский вид.

Зевнув, мисс Боуденхем добавила, что теперь нам остается лишь дождаться завтрашнего утра. Наклонившись, она вытащила из-под стола два тюфяка и несколько тонких свернутых одеял.

— Можете подтащить свой тюфяк поближе к камину. А я устроюсь у двери, потому что завтра мне надо встать пораньше.

Так она и сделала: в четыре часа утра она была уже на ногах и вскоре ушла, прихватив мое письмо. Я тоже поднялась.

Около шести мисс Боуденхем вернулась с чайником, булкой и ломтем ветчины.

— Ваше письмо доставлено. Скорее всего, с вами пожелают встретиться завтра, в среду. А пока у нас уйма дел.

Весь длинный летний день мисс Боуденхем вдалбливала в мою голову подробности новой роли:

— Семья, где вы служили, жила в Женеве, у озера. Вашими подопечными были две девочки и мальчик: Сильвия, которой теперь двенадцать, девятилетний Фицджордж и пятилетняя Маргарет. Повторите.

— Сильвии двенадцать, Фицджорджу девять, Маргарет — пять. Я была к ним привязана?

— Гувернантка, выказывающая привязанность к подопечным, поступает неразумно: она может невольно вызвать ревность у матери. Вы считали детей очаровательными и благовоспитанными.

— Вы раньше служили гувернанткой?

— Да. Но отвыкайте задавать лишние вопросы: гувернанткам это позволительно только в классной комнате.

Позднее, когда я гладила носовой платок в прачечной, в дверь постучали. Горничная только что ушла наверх, поэтому мне пришлось открыть самой. На пороге я увидела лакея в черной ливрее, шитой золотом.

— Письмо для мисс Локк!

Надушенная бумага, на печати — оттиск герба с тремя птицами... В письме кратко выражалась надежда, что мисс Локк сочтет возможным явиться в особняк в одиннадцать часов на следующий день, в среду, и стояла подпись: Лукаста Мэндевилл.

Тем вечером мисс Боуденхем надела шляпку, перевязала кипу листов и сообщила, что ей надо отнести рукопись в типографию.

— Побудьте здесь. Я принесу что-нибудь на ужин.

Глядя в окно, я дождалась, когда ее соломенная шляпка скроется за углом, потом схватила свою шляпку и стремглав сбежала по лестнице. Мне надоело быть послушной. Пусть Блэкстоун и мисс Боуденхем считают, что распоряжаются моей жизнью, а я буду следовать той дорогой, которую сама выберу. Сегодня выбранная дорога повела меня к Ковент-Гардену. Наступил самый оживленный вечерний час, по улицам катились вереницы экипажей, на тротуарах бурлила толпа, но мне удалось рассчитать время так, чтобы подойти к театру незадолго до антракта. Я помедлила у служебного входа, уверенная, что не пройдет и нескольких минут, как я увижу кого-нибудь из знакомых. Во всем Лондоне не нашлось бы театрального оркестра, в котором у отца не было друзей, а в такой теплый вечер кто-нибудь из них наверняка выйдет подышать свежим воздухом. И вправду, вскоре из служебного входа показалось несколько мужчин. Я узнала одного из них.

— Добрый вечер, мистер Кеннеди.

Он остановился, присмотрелся и воскликнул:

— Ба, да это же дочка Жака Лейна! Как поживаете? Как ваш отец?

— Увы, он мертв, — выговорила я.

Его лицо стало белым от потрясения. Наконец он спросил, как это произошло, и я объяснила, что отец будто бы погиб на дуэли, но мне в это не верится. Мистер Кеннеди явно не собирался ограничиться одним вопросом, но антракт уже заканчивался, в театре музыканты настраивали инструменты.

— Нельзя ли передать весточку Дэниелу Сутеру? — спросила я. — Его недавно видели в Париже, и, похоже, он до сих пор там.

— Если не ошибаюсь, вскоре он должен вернуться.

— Когда увидите Дэниела, пожалуйста, попросите его безотлагательно написать мне в... в Мэндевилл-Холл, близ Аскота.

Товарищи мистера Кеннеди уже возвращались в здание. Он пожал мне руку и удалился. Быстрым шагом я вернулась на Стор-стрит и едва успела снять шляпку, как на лестнице послышалась усталая поступь мисс Боуденхем.

В среду мне предстояло встретиться с леди Мэндевилл только в одиннадцать часов, но мы встали на рассвете, чтобы возобновить муштру.

— Где вы научились французскому?

— В Женеве, в той же семье, где служила. И немецкому тоже. Про испанский упоминать?

— Только если об этом спросят, что маловероятно. И не говорите так громко — вы же гувернантка, а не актриса. Опустите глаза, смотрите вниз, на свои руки или в пол. Если вы и на леди Мэндевилл будете глазеть, как на меня, вас сочтут дерзкой.

— Эти Мэндевиллы... вам доводилось встречаться с ними?

— Нет, разумеется.

— Тем не менее вам о них что-то известно?

— Да, немного. — Мисс Боуденхем задумалась. — Я знакома с одной девушкой, которая служила у них гувернанткой. В прошлом году ей дали расчет. Кажется, после нее была еще одна...

— Итого две за год. Неужели они питаются гувернантками?

Мисс Боуденхем позволила себе мимолетную усмешку:

— Сэр Герберт Мэндевилл невероятно вспыльчив, а его теще, миссис Бидл, трудно угодить.

Тем лучше, ведь мистер Блэкстоун рассчитывает, что я пробуду в этом доме всего несколько недель.

— Сколько детей мне предстоит учить?

— В этом браке у сэра Герберта трое — два мальчика и девочка. Старшему мальчику, наследнику, двенадцать.

— Значит, сэр Герберт женат не в первый раз?

— Во второй. Его первая жена умерла при родах. Со своей нынешней супругой он сочетался браком тринадцать лет назад. В то время Лукаста была молодой вдовой с двумя детьми, мальчиком и девочкой. Сейчас оба уже совершеннолетние, они живут в семье Мэндевилл и носят фамилию сэра Герберта.

— А эта Лукаста, то есть леди Мэндевилл, была богата, когда сэр Герберт женился на ней?

— Нет. Но в молодости она слыла первой красавицей. Сэру Герберту был нужен сын, который унаследует состояние и титул.

— А его избранница уже доказала, что способна родить сына. Как это аристократично — выбирать жену по тем же соображениям, что и племенную кобылу!

— Подобные мысли для гувернантки недопустимы.

Мы занялись моей внешностью, которая внушала мисс Боуденхем серьезное беспокойство. Она сразу обратила внимание на самый досадный недостаток: мои вьющиеся волосы никак не желали лежать ровно, несмотря на все попытки пригладить их влажной щеткой. В конце концов мы упрятали их под шляпку, завязки которой моя наставница затянула под подбородком так туго, что я едва могла говорить.

— Вот и славно, — заключила мисс Боуденхем, — зато не наболтаете лишнего.

Мое платье оттенка лаванды мы сочли пригодным для визита к будущим работодателям. Во время путешествия в Кале я так стоптала и исцарапала туфли, что теперь была вынуждена прятать их под юбкой.

Мисс Боуденхем окинула меня придирчивым взглядом.

— Вполне приемлемо, — заключила она. — Постарайтесь прийти за десять минут до назначенного часа. — И добавила, удивив меня: — Удачи!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Как и было мне велено, ровно без десяти одиннадцать я уже стояла перед особняком на Сент-Джеймс-сквер. Дверь открыл лакей, он же проводил меня в маленькую гостиную, где мне надлежало ждать, пока меня не позовут.

Гостиная наглядно свидетельствовала о том, что мне уже было известно, — что Мэндевиллы богаты и горды своей родословной. Убранство комнаты поражало обилием инкрустаций и позолоты. Как завороженная я засмотрелась на фамильные портреты Мэндевиллов на обтянутых шелком стенах.

Баронет XVIII века взирал на мир, застыв между беломраморных колонн, на фоне пальм — предположительно на своих вест-индских плантациях. Портрет, висящий возле двери, был написан в нынешнем веке. Лицо изображенной на нем юной и прекрасной блондинки в платье из голубой кисеи было более приветливым, чем лица на других картинах. Как ни странно, эта девушка показалась мне знакомой, но почему, я никак не могла понять. Я все еще разглядывала ее, когда дверь открылась, и лакей предложил следовать за ним.

Две дамы восседали в поставленных рядом золоченых креслах, спиной к окну, шторы на котором были плотно задернуты. Даме постарше, в черном шелковом платье и белом кружевном чепце, было на вид лет семьдесят. Во второй я узнала белокурую девушку с портрета, только повзрослевшую на двадцать лет. Она все еще была хороша собой, но годы не пощадили ее. Даже сейчас, когда она сидела спиной к свету, я заметила, что у нее лицо землистого, болезненного оттенка.

— Прошу вас, присаживайтесь, мисс Локк, — произнесла пожилая дама.

Перед дамами стоял простой стул с прямой спинкой. Я сделала несколько робких шажков по турецкому ковру и села.

Та дама, что была помоложе — вероятно, леди Мэндевилл, — держала в руках мое письмо и рекомендацию.

— Вижу, вы работали за границей, — начала она усталым голосом, поднесла к глазам рекомендательное письмо и вгляделась в него. Лист бумаги подрагивал в ее руке. — Рекомендации выглядят... я бы сказала, удовлетворительно.

Пожилая дама, по моему предположению миссис Бидл, удивила меня вопросом:

— Девятью тринадцать?

— Сто семнадцать, мэм.

Она кивнула. Наступила очередь леди Мэндевилл:

— Вам известно, как следует обучать мальчиков?

— Да, мэм.

— Что гласит пятая заповедь? — вмешалась миссис Бидл.

— «Почитай отца и мать», мэм.

Так и продолжалось: леди Мэндевилл задавала вопросы о моем прошлом, на которые я, благодаря урокам мисс Боуденхем, отвечала без труда. Ее мать действовала совсем иначе. Под ее взглядом мне было неуютно: эти темные, проницательные глаза подмечали каждую мелочь, от ленты на шляпке до царапин на туфлях, словно пожилая дама разгадала во мне самозванку — которой, впрочем, я и была.

— На прежнем месте от вас требовалось штопать детские чулки?

Впервые за все время беседы я запнулась. Этого вопроса мисс Боуденхем не предвидела, я не знала, каким должен быть ответ.

— Я... я всегда старалась делать все, что только...

— Миссис Макалисон требовала, чтобы вы штопали детские чулки?

Она запомнила даже фамилию моей мнимой хозяйки! Я почувствовала, что краснею.

— Нет, мэм.

Миссис Бидл кивнула, затем велела мне:

— Будьте любезны подождать за дверью.

Я вышла в коридор. Дверь в дальнем конце коридора приоткрылась. Должно быть, за ней находилась людская, потому что оттуда вышел лакей и придержал дверь перед горничной с охапкой грязных мебельных чехлов. До меня донеслись ее слова:

— Решили бы уж что-нибудь, и дело с концом. То снимай чехлы, то опять надевай! Когда же они наконец съедут отсюда?

— Сама — завтра, с утра пораньше, — ответил лакей. — И старуха тоже. Они бы позже укатили, но с того берега пришло письмо, и ее светлость заметалась, как курица. А новые шторы, полный набор нового столового серебра и шесть дюжин шампанского — все это приказано отправить за ними, в старой карете...

Тут они заметили меня и умолкли. Вскоре после этого в комнате леди Мэндевилл зазвенел колокольчик, что я расценила как призыв возвращаться. И в этот раз мне не предложили сесть. Леди Мэндевилл изо всех сил старалась держаться деловито.

— Насколько я поняла из вашего письма, вы готовы приступить к своим обязанностям немедленно. В настоящее время мы живем в загородном поместье.

— Да, мэм.

— Вам причитается сорок фунтов в год. До Виндзора, я полагаю, вы сумеете добраться самостоятельно. Завтра в два вас встретят в Уайт-Харте, близ замка.

Через полчаса после того, как я вошла в особняк, я покинула его, уже будучи гувернанткой. Что же мне удалось выяснить за эти полчаса, если вообще удалось? Во-первых, что леди Мэндевилл несчастна. Во-вторых, что с ее матерью, миссис Бидл, надо держать ухо востро. В-третьих, что весь дом в смятении, а прислугу нервирует постоянная смена планов. В-четвертых, и это, пожалуй, самое важное, — лакей связывает последнюю перемену планов с письмом «с того берега». Говоря о «том береге», обычно подразумевают земли за Ла-Маншем. Следовательно, вполне возможно, что письмо пришло из Франции.

Уже сворачивая на Стор-стрит, я добавила к своему списку еще одно открытие: судя по столовому серебру и шампанскому, Мэндевиллы готовятся к большому приему. Предположительно к тому самому балу, которым интересовался Блэкстоун.

Остаток дня я потратила на то, чтобы купить билет на первый же дилижанс, отправляющийся в Виндзор завтра утром, а также приобрела одежду и все прочее, что могло мне понадобиться.

В четверг я вышла из дома пораньше, чтобы успеть занять место в виндзорском дилижансе, но обнаружила, что его уже окружила целая толпа людей, норовящих оттоптать друг другу ноги. По какой-то причине чуть ли не половину населения Лондона охватило страстное желание именно сегодня отправиться за двадцать миль, в Виндзор. Орудуя локтями и толкаясь недопустимым для леди образом, я пробралась на свое место, и лишь после того, как дилижанс миновал Гайд-парк, наконец догадалась, чем вызвано это внезапное переселение народов. Все лондонцы надеялись хоть мельком увидеть новую королеву, которая в любой день могла отправиться в Виндзорский замок. Я еле втиснулась между похожим на стряпчего мужчиной с зонтом и кондитером-итальянцем, который держал на коленях огромный торт.

— Для ее величества, — пояснил он.

— А ее величество его заказывала? — осведомился стряпчий.

— Бедная Крошка Вики, — заметил из угла подвыпивший пассажир. — Такая тяжкая ноша — на столь юные плечи!

Судя по одобрительным шепоткам в дилижансе, он имел в виду вовсе не торт. Голоса поддакивающих ему со всех сторон пассажиров напоминали слаженное и льстивое голубиное воркование: такая юная, такая красивая, такая благородная...

Вот и нашлось объяснение шести дюжинам шампанского, подумала я. Спешка и нервозность леди Мэндевилл, суматоха в ее доме не более чем симптомы «королевской горячки». Любая особа, имеющая вес в обществе и владеющая имением возле Виндзорского замка, поймет, что ей предстоит развлекать полный дом гостей, привлеченных возможностью увидеть, как ее величество совершает верховые прогулки в Виндзорском парке.

В Виндзор мы прибыли с получасовым опозданием: все дороги были запружены экипажами. Я сошла с дилижанса и замерла в нерешительности, не зная, где теперь искать карету, присланную из Мэндевилл-Холла.

— Вы не мисс Локк, гувернантка? — Рядом со мной остановился фаэтон, которым правил седой кучер. Фаэтон был завален свертками, среди которых я увидела огромный котел для варки рыбы, и заставлен ящиками с вином. — Ну и где вас носит? — разворчался кучер. — Я ищу вас битый час!

Объяснять, что я опоздала не по своей вине, было бессмысленно. Мне удалось без помощи кучера пристроиться в фаэтоне самой, втиснуть баул между коробкой восковых свечей и огромным окороком и приготовиться к приятной поездке по Беркширу. Наш путь пролегал через Большой Виндзорский парк, где под дубами паслись стада. Несколько раз я оглядывалась на замок, серебристый в лучах солнца: удаляясь, он постепенно уменьшался в размерах, превращался в детскую игрушку. Мы неторопливо трусили в облаке поднятой нами белой пыли между живых изгородей.

Вскоре мы выехали из парка на выгон, и я догадалась, что это и есть Аскот-Хит. Скачки закончились в начале месяца, еще при жизни старого короля, но вдалеке кто-то тренировал своих лошадей, гонял их легким галопом. Я вспомнила Эсперансу, и мне нестерпимо захотелось увидеть ее. Миновав несколько разных изгородей и ворот, мы поравнялись с ухоженной оградой парка — недавно покрашенной, с позолоченными наконечниками пик. Сквозь решетку был виден полого поднимающийся луг, а на вершине холма возвышался...

— Боже милостивый, еще один замок!

Я произнесла это вслух, обращаясь, видимо, к котлу и окороку. Присмотревшись, я поняла, что передо мной все-таки не замок, а загородный дом. Стекла в окнах всех трех этажей блестели на солнце. Это был безупречный образец современного готического стиля. Фаэтон приближался к распахнутым створкам ворот, кучер придержал коня. Ворота были чугунными, свежевыкрашенными, с такими же позолоченными наконечниками, как и на ограде. Справа у ворот ютилась сторожка.

— Это и есть Мэндевилл-Холл? — спросила я кучера, изумленная великолепием.

Он кивнул не оборачиваясь.

Из сторожки вышел привратник в буром сюртуке. Кучер спросил его, кивнув в сторону дома:

— Вернулись, стало быть?

— Она-то да, а он — нет.

— И когда его ждут?

— Нам не докладывают. Я две ночи глаз не сомкнул, все слушал, не подъедет ли. Знаешь ведь, как он серчает, если замешкаешься и не сразу распахнешь ворота.

Кучер кивнул.

— Ну, раз здесь открыто, так и проеду прямиком до дома.

— Лучше не стоит. А вдруг ее светлость увидит?

— Если и увидит, не поймет, почему я раздвоился.

Кучер сопроводил свои слова многозначительным жестом, так что оба рассмеялись, затем подобрал поводья, и жеребец медленно потрусил в гору. Мы не успели одолеть и пары сотен ярдов, как от ворот донесся крик. Я обернулась и увидела, как привратник отчаянно машет руками, призывая нас вернуться. Кучер тоже оглянулся, и его лицо вытянулось.

По дороге от Виндзора на нас надвигалось громадное облако пыли. В самой середине облака просматривалась дорожная карета, запряженная мчащейся галопом четверкой. Мой кучер задергал поводья, понукая жеребца вернуться к сторожке. Но было поздно. Карета с грохотом ворвалась в ворота. Мой кучер соскочил с козел и попытался столкнуть фаэтон с дороги на траву. Должно быть, колесо застряло в колее, потому что фаэтон не двигался. Карета уже приближалась, в воздухе распространился острый запах пота четырех взмыленных коней. Ими правил человек с красным лицом, с черными насупленными бровями.

Это был тот самый джентльмен, который так придирчиво проверял счет в отеле, в Кале! Он не мог не заметить фаэтон, преграждающий ему путь, но продолжал нахлестывать лошадей. Внезапно все вокруг смешалось: тонкое ржание, хриплая брань, треск дерева. Я взлетела в воздух и, осыпаемая градом восковых свечей, упала ничком на гравий, ударившись коленом о злополучный котел.

С трудом поднявшись, я обнаружила, что конь спас нас в последнюю секунду, ухитрившись сдвинуть с места фаэтон, так что карета нанесла скользящий удар. Но его хватило, чтобы сорвать колесо с оси и опрокинуть наш экипаж. Запутавшийся в упряжи жеребец рухнул на бок и бился на земле, силясь встать.

— Голову ему держите! — крикнул мне кучер.

Я бросилась к жеребцу и всем телом придавила его голову к земле. Конь замер и лежал смирно, пока кучер высвобождал его.

Наконец мне было разрешено подняться, перепуганный конь тоже встал на ноги.

— Ничего, жить будет, — подытожил кучер.

— Этот человек мог его убить! Из-за него мы все чуть не погибли! — Я кипела гневом.

— Сами виноваты: не надо было ехать этой дорогой.

— Но ведь он наверняка видел нас! — не унималась я. — Он гость? Сэр Герберт будет в ярости, если узнает, что...

— Это и был сэр Герберт.

Я поискала свой баул и обнаружила его среди груды багажа.

— Вы куда? — спросил кучер.

— К дому. Надеюсь, ходить пешком по этой священной аллее дозволяется?

— Если так, загляните на конюшню, скажите, пусть пришлют мне подмогу.

Я медленно зашагала к дому, оглядываясь по сторонам, словно в музее. Широкую террасу украшали мраморные статуи античных богов. Ослепительно-белая лестница вела с террасы в парк с самшитовыми изгородями. Парк от остальных угодий отделял неглубокий ров, через него был переброшен мостик.

За мостом дорога раздваивалась. Левая, широкая, убегала под каменную арку во внутренний двор, где сейчас стояла карета сэра Герберта. Очевидно, этот вход предназначался для хозяев дома и гостей, а не для хромых гувернанток. У развилки я остановилась и переложила баул в другую руку. В этот момент карета развернулась и медленно покатилась в мою сторону, на козлах сидел только кучер.

Я пропустила ее, затем двинулась следом, огибая торец дома. Справа возвышалась кирпичная стена, которой, вероятно, был обнесен огород. Вскоре все показное величие поместья осталось позади: я очутилась среди надворных построек. Следуя за каретой, я повернула налево и еще раз налево, прошла под высокой кирпичной аркой с часами и попала во двор конюшни. С десяток лошадей виднелись за решетчатыми воротцами денников. Кучер что-то виновато объяснял остролицему человеку в гетрах, судя по виду старшему конюху. Оступаясь на скользком булыжнике, я направилась к ним.

— Кучер фаэтона просил прислать ему кого-нибудь в подмогу.

— А вы кто такая?

— Новая гувернантка. Фаэтон разбит и...

Мой собеседник щелкнул пальцами, два конюха выскочили словно из-под земли.

— Привезите фаэтон, — приказал им старший и удалился.

Я отошла в сторонку и присела на каменную тумбу, с которой садились верхом на лошадей. Немного погодя ко мне подошел пожилой конюх с участливым лицом.

— Что-нибудь не так, мисс?

— Видите ли... я новая гувернантка. Даже не знаю, куда мне идти.

— Вон туда, мисс, — указал он на еще одну арку, — да попросите кого-нибудь отвести вас к миссис Киверинг.

Заметив входящего в двери лакея, я поспешила за ним в темный коридор с высоким потолком.

— Прошу прощения! — окликнула я его. — Вы не подскажете, кто такая миссис Киверинг и где мне найти ее?

Он обернулся:

— Экономка. В конце коридора поверните налево.

Коридор показался мне бесконечным, в конце нашлась дверь с табличкой «ЭКОНОМКА». Я постучала, мне разрешили войти.

С виду миссис Киверинг было лет тридцать с небольшим. Слишком молодая для столь ответственной должности, она оказалась миловидной, была одета в черное платье простого фасона, носила на поясе связку ключей, а на гладко причесанных темных волосах — белый чепчик.

— Да, мы ждали вас, мисс Локк. Насколько я понимаю, на аллее случайно столкнулись экипажи.

— Я не назвала бы это столкновение случайным. На самом деле там...

— Вы не пострадали?

— Нет, но...

— К сожалению, я не могу поместить вас в комнату, которую занимала ваша предшественница: в скором времени мы ждем множество гостей, мне понадобятся комнаты для их прислуги. Можете пока пожить вместе с миссис Симс или в комнатушке двумя этажами выше классной — на ваше усмотрение.

Кто такая миссис Симс, я понятия не имела, поэтому попросила поселить меня в комнатушку наверху, если это возможно. Экономка сделала пометку в своей книге.

— Леди Мэндевилл наверняка пожелает побеседовать с вами, но в настоящий момент она занята. Я извещу ее о вашем прибытии.

Она позвонила в колокольчик, появился еще один лакей.

— Патрик, это мисс Локк, новая гувернантка. Пожалуйста, проводите ее в классную.

Лакей молча наклонился за моим баулом. Мы не успели дойти до середины коридора, как он брезгливо выронил ношу, точно терьер — дохлую крысу, и негромко свистнул. Неизвестно откуда вынырнул какой-то мальчишка. Патрик ногой подтолкнул к нему баул, мальчишка подхватил его и последовал за нами вверх по лестнице, а затем по коридору. Лакей постучал в одну из дверей.

— Миссис Симс, к вам гувернантка.

Дверь открыли изнутри, и я очутилась в комнате настолько уютной, каких давно не видывала. Блестящий паркет был застелен потертым персидским ковром. Кукла с фарфоровым личиком сидела, раскинув руки, на подоконнике, рядом со старым телескопом. По одну сторону от окна стояла серая в яблоках лошадка-качалка, по другую — глобус. Вдоль стены выстроились три маленькие парты. Трое детей, два темноволосых мальчика и белокурая девочка, сидели за столом посреди комнаты, перед тарелками с хлебом, размоченным в молоке. За ними присматривала седовласая дама в темно-синем платье, белоснежном чепчике и таком же переднике. Она с улыбкой повернулась ко мне:

— Вы, должно быть, мисс Локк! Очень рада вас видеть. Я Бетти Симс, няня. — Ее приветливость была неподдельной. — А это — мастер Чарльз, мастер Джеймс и мисс Генриетта. А теперь, дети, встаньте и поздоровайтесь с мисс Локк.

Дети подчинились няне послушно, но без особого энтузиазма. У старшего мальчика, двенадцатилетнего Чарльза, брови были отцовские, черные и густые, он отчасти унаследовал надменный вид сэра Герберта. Его брат Джеймс был тремя или четырьмя годами младше. Круглое личико Генриетты, по возрасту занимающей промежуточное положение между братьями, обрамляли пышные светлые локоны.

Няня предложила мне сесть и перевести дух, пока она сходит за чаем. Я устало опустилась на стоящий у окна стул, обитый потертым синим бархатом.

— Это мой стул, — заявила Генриетта. — Но если хотите, можете посидеть на нем.

— Спасибо.

— Вы знаете латынь? — спросил Чарльз.

— Да.

— Ну уж не лучше, чем я. А кто такой Юлий Цезарь, знаете? Он был величайшим полководцем всех времен — конечно, после Веллингтона. Вы знакомы с герцогом Веллингтоном?

— Нет.

— А папа знаком.

Вмешалась Генриетта:

— А вы знаете, что у вас туфли все в пыли? У меня пятнадцать пар туфель.

— Вам очень повезло.

— Красные кожаные, зеленые кожаные, розовые атласные... Девочка еще перечисляла, когда Бетти внесла поднос с чайной посудой и половиной тминного кекса.

Бетти отрезала нам с ней по толстому ломтю кекса, детям — по тоненькому. Когда дети справились с угощением, няня отослала их в спальни, просив их посидеть тихонько, и пообещала через пять минут прийти, чтобы помочь им переодеться.

— Переодеться ко сну? — удивилась я, когда дети вереницей покинули комнату. На часах не было еще и шести.

— Нет, на тот случай, если родители позовут их вниз после ужина. Обычно так и бывает, но сегодня мы можем и не дождаться, ведь сэр Герберт только что вернулся.

— Вернулся? Откуда?

— Кажется, из Лондона. Он часто туда ездит. Сэр Герберт — большой человек в правительстве.

— Значит, дел у него хоть отбавляй? — спросила я.

— Да, — рассеянно откликнулась моя собеседница, глядя на запыленный подол моего платья. — Когда присылают за детьми, как правило, мы с гувернанткой сопровождаем их. — И она деликатно намекнула, что сегодня мне лучше не появляться перед хозяевами дома: — Но у вас такой усталый вид, мисс Локк! Если хотите, я спущусь одна и извинюсь за вас...

— Спасибо, но я пойду с вами. Вот только переоденусь...

— Миссис Киверинг сказала вам, что мы будем жить в одной комнате?

Я поспешила объяснить, что предпочла комнатушку двумя этажами выше, и моя собеседница заметно воспряла духом.

Туда ведет дверь в конце коридора, поднимитесь и пройдите мимо этажа, где живут горничные. Позвать мальчишку, чтобы он отнес ваш баул?

Из сострадания к измученному мальчишке я отказалась, поэтому мы с баулом проделали последний отрезок пути вместе, одолев два пролета крутой и узкой лестницы. Комната и вправду была тесной, скудно обставленной, но чистой, с крошечным квадратным окошком на уровне плеч, выходящим на задний двор. Спустившись на этаж к горничным, я нашла закуток со всеми удобствами и водой для мытья. Из выстроившихся в ряд ведер я выбрала одно, наполненное на четверть, унесла его наверх и как смогла вымылась губкой. Ситцевое зеленое платье, купленное в Лондоне, вполне могло сойти за вечернее.

Сойдя в детскую, я увидела, что дети уже переодеты в нарядную одежду. Бетти Симс сидела в оконной нише, не сводя глаз с колокольчика над дверью. Кажется, она волновалась.

— Детям всегда полагается переодеваться, даже если вниз их не зовут?

— Да. Но зовут их все-таки чаще.

— Когда получила расчет предыдущая гувернантка?

— Три недели назад. С тех пор я пыталась сама учить детей, но где уж мне упомнить всю таблицу умножения! Стоит мне ошибиться, мастер Джеймс бежит жаловаться к миссис Бидл.

— Миссис Бидл прямо наказание Господне, — вырвалось у меня.

По лицу Бетти я поняла, что переступила границы дозволенного.

— Миссис Бидл не без странностей, но никто не печется о детях больше, чем она. Несколько раз в неделю она приходит сюда и слушает, как они повторяют уроки.

— Полагаю, для занятий отведено постоянное время?

— Да. Я бужу детей и умываю их в половине седьмого, затем они выпивают по стакану молока и целый час вместе с гувернанткой молятся и читают. Потом, если погода хорошая, мы выводим их на прогулку. Завтрак всем нам приносят в девять, затем с десяти до двух — уроки. Дети обедают в половине третьего, после чего у мастера Чарльза урок верховой езды. Тем временем мастер Джеймс и мисс Генриетта играют или работают в своем садике. Ложиться в постель полагается в половине девятого.

— И после этого мы до конца дня предоставлены самим себе?

Я втайне ужаснулась обилию предстоящих дел.

— По вечерам я обычно штопаю чулки, шью и так далее. Иногда леди Мэндевилл... Ну вот, что я говорила?

Колокольчик над дверью истошно зазвонил. Дети вскочили, мы впятером заторопились по коридору, спустились по лестнице и остановились на первом этаже перед великолепной дверью. Бетти поправила мальчикам шейные платки и заново завязала бант на волосах Генриетты. Удовлетворенно кивнув, она боязливо постучала в дверь, и та отворилась словно сама собой.

Фокус, однако, имел простое объяснение: сбоку за дверью стоял лакей. Бетти подтолкнула Чарли вперед, брат и сестра последовали за ним, шествие замыкали мы с Бетти. Переступив порог, я растерянно замерла. Мы стояли на верхней площадке лестницы, двумя полукружьями спускающейся в холл. Пол здесь был мозаичным, бело-голубым. В центре холла журчал фонтан, окруженный живым папоротником. Ниши украшали апельсиновые и лимонные деревья в вазонах. Мы пересекли холл, приблизились к двери в дальнем конце — белой, с позолотой, — и еще один лакей открыл ее перед нами. Дверь вела в гостиную, которую здесь называли «малым салоном». Тем не менее она была вдвое больше самой просторной из комнат, в которых мне случалось бывать прежде.

Леди Мэндевилл сидела на диване у окна, рядом со своей матушкой, миссис Бидл. При виде детей хозяйка дома улыбнулась, Джеймс со всех ног бросился к ней и уткнулся лицом в грудь. Чарльз неторопливо последовал за ним по сапфирово-алому турецкому ковру. Генриетта застыла у самых дверей, завороженная собственным отражением в многочисленных зеркалах.

— Добрый вечер, папа, — спохватилась девочка и склонилась в глубоком реверансе.

Сэр Герберт Мэндевилл стоял возле камина и беседовал с седовласым мужчиной, которого я видела впервые. Прервав разговор, хозяин дома послал дочери воздушный поцелуй.

— Поздоровайся с отцом, Джеймс, — велела леди Мэндевилл.

Робко посмотрев на отца, Джеймс пробормотал:

— Добрый вечер, сэр.

Сэр Герберт кивнул, едва взглянув на мальчика.

— А ты что же, Чарльз? — спросил он. — Язык проглотил?

— Добрый вечер, сэр.

Чарльз стоял, вытянувшись в струнку, как солдат на смотру. Отец окинул его взглядом, одобрительно кивнул и возобновил беседу. Только одна из присутствующих особ ни с кем не разговаривала. Она стояла у окна спиной к собравшимся, устремив взгляд на террасу. Ее золотистые волосы были высоко подняты и заколоты жемчужным гребнем. Узнает ли она меня, вспомнит ли встречу в Кале? Скорее всего, нет. Слуг ведь не замечают. Леди Мэндевилл дала мне знак приблизиться.

— Добрый вечер, мэм, — подала голос я. — Добрый вечер, миссис Бидл.

Леди Мэндевилл с трудом припомнила мою фамилию:

— Добрый вечер, мисс... э-э... Локк. Надеюсь, путешествие было приятным.

— Да, благодарю вас.

Девушка обернулась, наши взгляды встретились. Вне всякого сомнения, она узнала меня.

Миссис Бидл произнесла:

— Селия, это мисс Локк, новая гувернантка. Мисс Локк, моя внучка Селия.

Селия что-то пробормотала — несомненно, учтивое. Если она и собиралась в присутствии всех родных выпалить: «Мы же встречались в Кале!» — то быстро отказалась от своего намерения.

Некоторое время дети болтали с матерью, рассевшись вокруг нее на диване и явно чувствуя себя непринужденно теперь, когда отец более не обращал на них внимания. Мы с Бетти стояли в сторонке, возле двери. Сэр Герберт закончил разговор и объявил, что пора ужинать. Леди Мэндевилл мягко отстранила детей и поднялась.

— Ну, ступайте, дорогие мои. Сладких снов! Увидимся завтра.

Бетти поспешила увести питомцев, я замыкала шествие.

Взрослые члены семейства покидали малый салон через другую дверь, вероятно ведущую в столовую, мы же направились к холлу. Вдруг кто-то схватил меня за руку.

— Мисс Локк! — прозвучал голос Селии.

Я обернулась.

— Мне необходимо поговорить с вами, — зашептала она. — Завтра. Рано утром. Как можно раньше. Можете встретиться со мной в шесть в цветнике? Только никому не говорите...

— Селия! — послышался резкий окрик миссис Бидл.

— Так вы придете? Прошу вас!

Я кивнула. Селия прижала палец к губам и отвернулась.

Позднее, когда дети уже были уложены, а мы с Бетти Симс ужинали в классной, я спросила, где находится цветник.

— По правую сторону от дома, если встать лицом к фасаду, за высокой буковой изгородью.

Мой вопрос не насторожил собеседницу и не пробудил в ней любопытства, потому что к тому времени я замучила ее расспросами о доме и Мэндевиллах. Бетти служила здесь уже тринадцать лет, а леди Мэндевилл знала гораздо дольше.

— Само собой, в то время она еще носила другую фамилию — миссис Пенкомб. Я поступила к ней помощницей няни, когда ее сыну Стивену было шесть лет, а сама хозяйка ждала дочь Селию.

— Так вы знаете Селию с младенчества? Какая она была в детстве?

— Хорошенькая, как картинка. Но до чего же своевольная! Этот ребенок всегда поступал так, как считал нужным.

— Что же случилось с мистером Пенкомбом?

— Скончался от болезни легких, когда Селии и шести лет не было. Мы думали, что потеряем и миссис Пенкомб, так она горевала. Видите ли, они поженились по любви.

— Тем не менее она вскоре вышла за сэра Герберта.

Бетти отложила ломтик хлеба с маслом и предостерегающе взглянула на меня.

— Да, через два года и три месяца, и я надеюсь, что вы не станете осуждать ее за это.

— Не стану.

— А что ей оставалось? Мистер Пенкомб не слишком удачно вкладывал средства, он не оставил жене ничего, кроме долгов.

В первый же вечер я почувствовала себя так уютно на новом месте, что вскоре после чая у меня начали слипаться глаза.

— Идите-ка вы спать, — посоветовала Бетти. — И прихватите с собой свечу. А завтра можете поспать подольше. За детьми я пригляжу.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Несмотря на усталость, мой сон был чутким. К четырем часам уже рассвело, а еще через час половицы этажом ниже заскрипели под ногами самых ранних пташек — горничных. Я тоже поднялась. До встречи с Селией оставался почти час, но от волнения мне не сиделось на месте. Я прокралась по темной лестнице для слуг, лишь приблизительно представляя себе, куда направляюсь. На располагающихся зигзагом лестничных маршах я ориентировалась только по звону посуды, доносящемуся из кухни.

Последний поворот лестницы вывел меня во двор. В его дальнем конце виднелась арка. Я прошла под ней и очутилась в обширном парке, окропленном росой.

Садовая дорожка скрывалась за арочным проходом в высокой буковой изгороди. За ней я обнаружила сад весьма старомодного вида, с высокими мальвами вдоль бордюров. Весь этот участок парка окружали буковые изгороди; у полукруглой площадки, вымощенной плиткой, стояла простая деревянная скамья и рядом с ней беседка, увитая белыми розами.

Я присела на скамью и сосредоточилась, обдумывая предстоящий разговор с Селией. Несомненно, я зачем-то понадобилась ей, как и она мне, хотя о последнем она даже не подозревала. В первую очередь мне хотелось удостовериться, что в день гибели моего отца сэр Герберт находился в Кале.

Селия опаздывала. Лишь через десять минут после того, как часы на конюшне пробили шесть, она выбежала из арки — запыхавшаяся, с растрепанными волосами.

— А, вы здесь!.. Спасибо, спасибо вам!

На ней было утреннее платье из нежно-розовой кисеи, надетое явно впопыхах. Она села рядом со мной и взяла меня за руку.

— Накануне вечером... я глазам не поверила! Что вы здесь делаете?

— Ваша матушка любезно согласилась взять меня в гувернантки.

— Но когда мы встретились в Кале, я думала...

Очевидно, она собиралась добавить, что поначалу сочла меня равной по положению, но осеклась и отвела взгляд.

— Вас, должно быть, постигло какое-то несчастье?

— Да, — кивнула я.

Селия снова посмотрела мне в глаза.

— Вы понравились мне, — призналась она. — Сразу же, как только я вас увидела. А ваша мигрень? Теперь вам лучше?

— Мигрень?.. Ах да. Конечно, лучше. Благодарю.

Мы умолкли, глядя друг на друга.

— Скажите, я могу вам довериться? — наконец спросила она. — Видите ли, мне нужно кому-то довериться.

— У вас есть мать и брат, — напомнила я.

— Стивен не всегда соглашается со мной, а бедная мама... у нее полно других забот. И потом, если он обнаружит, что мама что-то от него скрывает, он разозлится на нее...

— «Он» — это ваш отчим?

Отвернувшись, она кивнула.

— Мисс Локк, не могли бы вы кое-что сделать для меня, но так, чтобы об этом никто не узнал?

— Что именно?

— Только пообещайте сохранить мою тайну, даже если откажетесь помочь мне!

— Обещаю. Что я должна сделать?

— Отнести на почту письмо.

— И только?

— Да, всего-навсего, но об этом никто не должен знать. Понимаете, обратиться к слугам я не могу: почти все они — его шпионы. Или так запуганы, что сразу выдадут все тайны, стоит ему нахмуриться. Но вас он не заподозрит, ведь вы только что прибыли.

— Это письмо другу?

— Да. Джентльмену. Не подумайте ничего дурного, это не любовное послание. Все гораздо серьезнее. Просто... если случится одно событие, моя жизнь будет в опасности.

— Какое событие?

— Мне не следует говорить об этом, а вам не стоит продолжать расспросы. Так вы отправите мое письмо?

— Да. Но как мне доставить его на почту?

О том, как побывать на почте, но для своих целей, я задумалась еще вчера и теперь надеялась услышать какую-нибудь подсказку. Оказалось, у гувернантки столько дел и обязанностей, что невозможно выкроить время даже для редких визитов в «Серебряную подкову», не говоря уже о том, чтобы регулярно отправлять отчеты мистеру Блэкстоуну.

— Должен же быть какой-то способ! — воскликнула Селия.

Я сделала вид, будто погружена в раздумья.

— Неподалеку есть конюшни, где наверняка останавливаются почтовые дилижансы, — принялась я рассуждать вслух. — Если попасть на конюшню, то...

— Да, да! О, мисс Локк, какая вы умница! Вы справитесь?

— Пожалуй, да. Я слышала краем уха о конюшне под названием «Серебряная подкова».

— Кажется, до нее отсюда мили две.

— Если я отправлюсь туда пешком — скажем, рано утром, — кто-нибудь заметит меня?

— Вряд ли. На вас просто не обратят внимания.

Этот ответ меня не удовлетворил.

— Странной была та встреча в Кале, правда? — произнесла я.

— Да.

— А вы с отчимом зачем приезжали туда?

— У него были дела в Париже. Он потребовал, чтобы я сопровождала его.

— Вы, наверное, провели в Кале несколько дней?

— Даже дня не пробыли. Он так злился, так торопился домой, что мы едва успели выспаться. В Кале мы прибыли во вторник поздно ночью, около двух, а днем уже садились на пакетбот.

Если она сказала правду, к моменту прибытия Мэндевиллов в Кале мой отец был уже три дня как мертв. Но в памяти всплыла сценка в отеле: словно наяву я увидела, как отчим Селии придирчиво проверяет счет на нескольких страницах.

— Длинный же вам выставили счет всего за несколько часов, проведенных в отеле, — заметила я.

Она не сразу сообразила, что я имею в виду:

— А-а-а, это все из-за Стивена. Он ждал нас в отеле. Отчим вечно раздражается, когда ему кажется, что Стивен швыряется деньгами.

Она поднялась. Часы на конюшне пробили семь.

— Я постараюсь под каким-нибудь предлогом заглянуть к вам в классную комнату и передать письмо. — Она пошла было прочь, но обернулась: — Ведь я могу на вас положиться?

— Да.

Я вернулась в свою комнатушку под крышей, а оттуда со всей поспешностью бросилась в классную, делая вид, будто только что встала. Бетти уже усадила детей за стол и выбирала вместе с ними картинки, чтобы вырезать их и наклеивать в альбомы.

— Скажите мисс Локк «доброе утро».

Дети послушно поприветствовали меня хором.

После завтрака я приступила к исполнению прямых обязанностей гувернантки. Большую часть утра я проверяла знания детей. Таблица умножения отскакивала у них от зубов, они доказали, что хорошо знают Библию и удовлетворительно — грамматику, заслуженно гордятся успехами по чистописанию и немного говорят по-французски. Но латынь Чарльза, вопреки его убеждениям, оставляла желать лучшего.

Ближе к полудню я завела речь о поэзии. К моему изумлению, о Шелли дети слышали впервые, поэтому я принесла из своей комнаты драгоценный томик и прочла им вслух:

Внезапно отворилась дверь, в классную вошла миссис Бидл. Как всегда, она была одета в черный шелк и опиралась на трость из эбенового дерева. Я прервала чтение. Она подошла и заглянула в мою книгу.

— Я не одобряю мистера Шелли. Если уж читать им стихи, то лучше всего мистера Поупа. Он не лишен здравомыслия.

— Прошу прощения, мэм.

В мои планы не входило получить расчет в первое же утро. Миссис Бидл повернулась к детям, и я заметила, что они ничуть не боятся ее. За несколько минут она обрушила на них шквал вопросов и осталась вполне удовлетворена ответами. Но я то и дело ловила ее проницательный взгляд, обращенный на меня. Наконец миссис Бидл пожелала мне всего доброго и удалилась.

В половине третьего подали обед: картофельную запеканку с мясом и сливовое бланманже. Днем я помогала Генриетте и Джеймсу ухаживать за их грядками в огороде, обнесенном кирпичной стеной.

Когда часы на конюшне пробили пять, пришло время вести детей в дом и готовить их к вечернему выходу в гостиную. На этот раз сэр Герберт так и не появился в кругу семьи. Леди Мэндевилл мы застали на ее обычном месте, на диване, миссис Бидл и Селия расположились в оконной нише. У другого окна стоял рослый темноволосый юноша, в котором я сразу узнала брата Селии. Леди Мэндевилл кивком велела мне приблизиться.

— Мисс Локк, позвольте представить вам моего сына Стивена. Стивен, это мисс Локк, наша новая гувернантка.

Селия подошла ко мне:

— Мисс Локк, вы хорошо рисуете? Нельзя ли узнать ваше мнение о моих набросках?

— Охотно посмотрю их, — пообещала я.

Вскоре после этого семейство удалилось ужинать, а мы с облегчением вернулись в детскую.

Следующий день, суббота, прошел почти так же, как предыдущий. В воскресенье все мы отправились в церковь: дети — в экипаже, вместе с родителями, остальные по солнцепеку пешком пошли через парк, к готической церквушке у задних ворот.

После церковной службы хозяева укатили в экипаже, а слугам представилась возможность понежиться на солнце и посплетничать.

Я бродила среди надгробий у церкви, между старых тисов, и ловила обрывки разговоров.

— ...Отперли все спальни, даже те, куда годами никто не заглядывал...

— ...Официантов выписали из Лондона на выходные...

— ...Кажется, объявят о помолвке мисс Селии!

Последняя реплика насторожила меня, я прислушалась, но собеседницы заметили меня и понизили голос. Я отошла, делая вид, будто внимательно изучаю эпитафии на надгробиях. Читая цветистые восхваления добродетелей пятого баронета, я услышала за спиной шаги.

— На самом деле он был редкостный мерзавец, — произнес мужской голос у меня за спиной. — Сколотил состояние, сбывая войскам тухлое мясо.

Обернувшись, я увидела перед собой улыбающегося Стивена Мэндевилла. А я-то думала, он давным-давно укатил в экипаже вместе с родными!

— Я напугал вас? Прошу прощения.

Я ответила в тон ему:

— Думаю, усопший все же обладал похвальными качествами.

— Однако я о таковых не слышал.

Эта непочтительность к родне удивила меня, пока я не припомнила, что здесь покоятся, в сущности, чужие Стивену люди. Он отошел к соседнему надгробию, я из вежливости последовала за ним.

— Эту резьбу по достоинству оценит лишь тот, кто питает пристрастие к херувимам.

Всякий, кто решил бы понаблюдать за нами со стороны, счел бы, что сын главы семейства просто безукоризненно учтив и внимателен к спутнице. Но я понимала, что дело не только в этом.

— Я рад, что вы здесь, мисс Локк. Моей сестре нужна подруга, — негромко и просто произнес Стивен.

Я вскинула голову:

— Уверена, у мисс Мэндевилл хватает подруг.

— Их не так много, как можно подумать. Здесь Селия живет затворницей. А вы, по-видимому, ее ровесница, если вы позволите мне столь личное замечание. Насколько я понимаю, Селия уже успела привязаться к вам.

— Это она так сказала?

— Ей незачем говорить мне об этом: сестра для меня — открытая книга. Так вы готовы быть ей подругой?

— Если это в моих силах — разумеется.

— Спасибо. А теперь прошу меня простить: мне пора возвращаться к родным.

Обратный путь через парк я проделала в компании Бетти и Салли — дородной кухарки. Некоторое время мы шли в молчании, пока я не развеяла его, упомянув о подслушанном обрывке разговора:

— Значит, в доме скоро будет бал?

— Через две недели, — охотно известила меня Салли. — Сотня гостей соберется на бал, но сначала будет званый ужин.

«По моим сведениям, хозяева поместья через несколько недель устраивают большой прием...» Значит, Блэкстоун не ошибся. Но откуда он узнал и какое ему дело до этого бала?

— Не волнуйтесь вы так, мисс Локк, — принялась успокаивать меня Бетти. — От нас почти ничего не потребуется, разве что следить, чтобы дети вели себя прилично.

Днем в понедельник миссис Киверинг перехватила меня в коридоре и увела к себе.

— На ваше имя получено письмо, мисс Локк.

У меня дрогнуло сердце. Единственным человеком, знающим мой новый адрес, был Дэниел Сутер.

— О, прекрасно! — Я взяла письмо, даже не взглянув на почерк на конверте, поблагодарила экономку и вышла.

У себя наверху я открыла конверт, рассчитывая увидеть изящный почерк Дэниела. Но письмо было надписано не его рукой, а прямым, колючим с виду почерком мистера Блэкстоуна.

И все: ни приветствия, ни подписи. Перечитывая письмо во второй раз, я заметила в нем завуалированное предостережение: кличку кобылы мистеру Блэкстоуну я не сообщала. Он сам узнал ее и воспользовался этими сведениями с умыслом, намекая, что мне от него ничего не утаить.

Селия заглянула в классную комнату незадолго до окончания утренних занятий.

— Мисс Локк, вы не могли бы уделить мне несколько минут?

Поскольку уже близился обед, я разрешила детям убрать учебники и вышла за Селией в коридор.

— С вашей стороны было так любезно предложить помочь мне с набросками! — Эти слова Селия нарочно произнесла погромче, чтобы их услышала Бетти. — Вы не посмотрите их?

— Сейчас?

— А почему бы и нет? Бетти и сама справится с детьми — ведь правда же, Бетти?

Я последовала за ней на второй этаж, где находились спальни хозяев дома. Селия открыла дверь в солнечную комнату с кроватью под голубым балдахином, с голубыми бархатными шторами, двумя креслами и диваном с обивкой в тон.

— Итак, где ваши наброски? — подыграла я Селии.

— Не волнуйтесь, здесь нас никто не услышит. Фанни, мою горничную, я отослала в прачечную. Письмо готово. — Селия вынула его из ящика бюро. Письмо было пухлым, надушенным и предназначалось для Филипа Медлара, эсквайра, находящегося, судя по адресу, в Суррее. Вместе с письмом Селия вложила мне в руки небольшой сверток. — А вот деньги, которых хватит на любые почтовые расходы. Когда вы сможете отправить его? Завтра?

— Да. Если я выйду из дома на рассвете, то успею вернуться к тому времени, как проснутся дети.

— О, как я вам признательна! Уверяю, вы спасли мне жизнь.

— Неужели вы настолько боитесь своего отчима?

— Да, я боюсь его, но это еще полбеды. Мисс Локк... о, довольно церемоний! Больше никаких «мисс»! Как вас зовут?

— Либе... Элизабет.

— Элизабет, есть вещи, о которых вам лучше не знать. Но поверьте: мне грозит ужасная опасность, и не по моей вине.

Мне хотелось возразить, что преувеличивать незачем, ведь я в любом случае отправлю ее письмо, однако я прикусила язычок.

— Пожалуй, мне лучше вернуться к детям.

— Как я узнаю, отправили вы письмо или нет?

— Помните скамью в цветнике, на которой мы сидели? Если все пройдет благополучно, я сорву цветок и оставлю его на скамье.

— Да, да! Нельзя допустить, чтобы нас часто видели вместе, особенно теперь, когда Стивен вернулся.

— Ваш брат куда-то уезжал?

— Большую часть времени он проводит в Лондоне. Учится на правоведа.

Я вернулась в классную как раз вовремя, чтобы успеть справиться со своей порцией баранины с зеленым горошком. Днем нам позволили побаловать детей — прокатить их в фаэтоне, запряженном смирным пони, до коттеджа привратника, собака которого месяц назад ощенилась. Миссис Бидл разрешила Чарльзу выбрать себе одного щенка, но лишь при условии, что она останется довольна его успехами в латыни. Было отрадно смотреть, как дети играют со щенками и смеются без удержу.

— Я все равно скажу ей, что Чарльз делает успехи в латыни — не важно, правда это или нет, — шепнула я Бетти.

— И то верно. Видит Бог, малюткам живется несладко.

Казалось бы, чем плоха жизнь троих детей из привилегированного семейства? Но тем же вечером я поняла, что имела в виду Бетти. Как всегда, по звонку колокольчика мы проводили детей вниз. На этот раз в гостиной присутствовали только члены семьи, в том числе и Стивен. Он сидел в кресле подле дивана, на котором устроилась его мать, и показывал ей что-то в книге. Леди Мэндевилл улыбалась. Когда Джеймс бросился к ней, она обняла младшего сына. Селия сидела за фортепиано, миссис Бидл — у окна, а сэр Герберт читал какое-то письмо, стоя у камина. Генриетта подошла к отцу и остановилась, запрокинув голову.

— Папа, а можно и мне щенка?

Не обращая на нее внимания, сэр Герберт продолжал читать.

— Папа, ну можно?

Он жестом велел дочери замолчать. Леди Мэндевилл позвала с дивана:

— Генриетта, иди сюда!

Все присутствующие понимали, что письмо раздражает сэра Герберта: его лицо побагровело. Но девочка ничего не замечала.

— Трусы! Жалкая шайка презренных трусов! — вдруг загремел сэр Герберт во весь голос, скомкал письмо и швырнул его в холодный камин. Резко развернувшись, он с размаху ударил локтем по щеке Генриетты. Возможно, это произошло случайно, однако сэр Герберт даже не попытался помочь дочери, когда та вскрикнула и упала на ковер.

— Герберт, это же дети!.. — взмолилась леди Мэндевилл.

— Черт бы побрал тебя вместе с детьми!

Мы с Бетти бросились к Генриетте. Сэр Герберт, решительным шагом направившийся к двери в холл, столкнулся с Бетти и чуть не сбил ее с ног. К тому времени Генриетта уже рыдала в голос и даже Чарльз кусал губы и казался напуганным.

Первой опомнилась миссис Бидл:

— Генриетта, пожалуйста, прекрати этот шум. Селия, успокой Джеймса. Бетти, у тебя еще осталась та мазь с арникой?

Мы утешили детей, накормили их хлебом с молоком и уложили спать. У Генриетты на скуле расцвел синяк. Мы с Бетти не заговаривали о случившемся, пока не остались вдвоем в классной, за столом с чайной посудой.

— Часто бывают подобные вспышки? — спросила я.

— Нрав у хозяина всегда был не из легких, но в последние несколько месяцев ладить с ним особенно тяжело.

— Как же леди Мэндевилл терпит такое?

— А что ей остается?

— Разве она не может уйти от мужа? Обратиться за помощью к родным?

— И лишиться детей? Не забывайте: дети — собственность отца. Покинув этот дом, леди Мэндевилл больше никогда не увидит их.

— Но неужели ничего нельзя сделать? А что же ее старший сын?

— Мистер Стивен только прибавляет ей забот. Если бы не он, миледи, возможно, сумела бы постоять за себя.

— Как так?

Некоторое время Бетти обдумывала ответ:

— После университета он попал в дурную компанию и влез в долги. Разумеется, своих денег у него не было ни шиллинга. Вот он и... угодил в долговую тюрьму.

Последние слова она произнесла шепотом, испуганно округлив глаза.

— Сэр Герберт и пальцем не шевельнул, пока мистер Стивен не промучился в тюрьме целых три недели. Леди Мэндевилл на коленях умоляла мужа вызволить ее сына. Но сэр Герберт ни в какую — твердил, что прежде пусть Стивен усвоит урок. Миледи до сих пор с ужасом вспоминает об этом. Тогда-то она и начала... ну, вы понимаете. — И она красноречивым жестом поднесла к губам руку с воображаемым стаканом.

Той ночью мне не спалось. Едва рассвело, я на цыпочках прокралась в гостиную и ощупью нашла в камине скомканное письмо, брошенное сэром Гербертом. В конце концов, разве не так полагается поступать шпионам? Я унесла добычу к себе в комнату. Сверху был надписан адрес одного из джентльменских клубов, отправитель писал мелким, убористым почерком.

Я приписала постскриптум к письму, приготовленному для Блэкстоуна, запечатала конверт, затем уложила оба письма, свое и Селии, в ридикюль, и в одних чулках, чтобы не перебудить горничных, спустилась по черной лестнице.

Даже в такую рань о прогулке по главной аллее парка было нечего и думать. По сравнению с ней боковая аллея казалась более надежной, она вела мимо обугленного молнией дуба и уходила вдаль между косогорами, заросшими купырем и луговой геранью.

Когда дом остался далеко позади, я позволила себе задуматься — в частности, о письме из камина. «Не позволяйте ему пересекать Ла-Манш». Автор письма был напуган, и причина его страха — как и причина смерти моего отца — исходила из Франции.

Боковая аллея вывела меня к большаку, по которому я прибыла из Виндзора. На расстоянии полумили от этой развилки находились главные ворота Мэндевилл-Холла. Я же повернула в противоположную сторону, надеясь, что выйду к выгону и конюшням. После нескольких минут пути моему взгляду предстало обширное открытое пространство, издалека донесся дробный перестук копыт. Кавалькада быстро приближалась, я посторонилась, пропуская ее. Всадники даже не поглядели на меня.

Лошадей было пять: три держались вместе, от них немного отстал мирный с виду жеребец, на спине которого восседал дюжий наездник. Замыкала процессию кобыла гнедой масти. Парнишка, который сидел на ней верхом, с трудом сдерживал норовистое животное. Лицо парнишки было белым от страха. Кобыла резко мотнула головой, и от неожиданности юный всадник выронил поводья. Его лошадь взвилась на дыбы, повернувшись мордой ко мне, и я тотчас узнала «звездочку» в форме запятой и огромный, умный, а теперь еще и перепуганный глаз.

— Ранси!

Мальчишка вылетел из седла. Ранси галопом припустила за остальными лошадьми, я побежала за ней и настигла лишь потому, что беглянка остановилась пощипать травку. Покосившись на меня, Ранси вздрогнула, словно ожидая наказания.

— Ранси, детка, не бойся. — Я положила ладонь на ее мокрое от пота плечо. — Ты ни в чем не виновата. Бедняжка Ранси!

Другой рукой я подобрала поводья. К тому времени с нами поравнялись остальные всадники. Наездник, восседающий на смирном жеребце, крикнул мне на ходу:

— Славно сработано, мисс. Я заберу ее.

Эймос Легг, мой великан с соломенной шевелюрой! Он спрыгнул с седла.

— Я так и думал, что это вы, мисс. Пришли, стало быть, проведать лошадку?

Судя по голосу, он даже не удивился. Уверенными движениями он ощупал ноги Ранси, проверяя, целы ли они.

— Может, тогда сами поведете ее, мисс?

Во дворе конюшни было многолюдно. Эймос завел Ранен в денник.

— Подождите-ка пока здесь.

Пол денника был заботливо устлан соломой, в кормушке приготовлено свежее чистое сено. Пристроившись в уголке, я негромко разговаривала с Ранси, пока вернувшийся Эймос не расседлал ее. Едва он укрыл кобылу попоной, кошка с янтарными глазами выпрыгнула откуда-то из-за кормушки и устроилась на привычном месте, на спине своей подружки.

— А я думала, вы уже дома, в Херефордшире.

— Куда мне спешить, мисс? Мне и здесь нашлась работа, дай, думаю, задержусь, посмотрю, не обижают ли тут Ранси.

— Мне надо отправить письма, — перешла я к делу. — Вы не могли бы отослать их следующим почтовым дилижансом?

Согласно распоряжению Блэкстоуна, я должна была отправлять письма через хозяина конюшни, но никак не могла упустить шанс проявить независимость. Эймос кивнул, забрал оба письма, а от денег Селии отказался.

— Я-то пристроился, мисс, а вы как же?

— Служу в Мэндевилл-Холле, только там никто не должен знать, что я была здесь.

Со двора послышался крик:

— Эймос! Где Эймос?

Эймос подхватил седло и уздечку.

— Погодите пока, я скоро вернусь.

— Я не могу ждать, — возразила я, помня, что скоро Бетти разбудит детей и меня хватятся. Однако мне не давало уйти еще одно неотложное дело. — Ранси надо прогуливать как полагается. Здесь есть хоть кто-нибудь, кто способен усидеть на ней верхом?

— Я слишком тяжел, а мальчишки-конюхи боятся ее как огня, мисс. Это уже третий, кого она сбросила.

— Все потому, что у нее нежный рот. Если с ней и впредь будут обращаться так грубо, как сегодня, то рано или поздно сломят ее дух. Вы не могли бы передать им, что хозяин просил впредь никому не садиться на нее верхом?

Эймос кивнул, но встревоженно нахмурился.

— Я что-нибудь придумаю, — пообещала я. — И вернусь в субботу.

— У вас лицо горит, — заметила Бетти. — Плохо спалось?

Я определенно не заслужила ее участия: за время моего отсутствия Бетти успела разбудить детей, одеть их и вывести на прогулку перед завтраком. Возвращаясь из цветника, где я, как и было условлено, положила на скамью цветок гвоздики, я чуть не столкнулась с детьми и няней, но успела спрятаться за буковой изгородью. Взбежав по черной лестнице, я наскоро умылась, привела себя в порядок и к тому времени, как дети вошли в классную, уже сидела за столом и читала «Записки о Галльской войне».

Днем, когда дети легли подремать, я последовала их примеру у себя наверху. Меня разбудил звон посуды, доносящийся из кухни. Одевшись, я разыскала в одной из детских Бетти, раскладывающую для Генриетты белое кисейное платьице с голубым кушаком.

— Неужели нам и сегодня придется вести детей вниз? — изумилась я. — После всего, что случилось вчера?

— Если детей позовут — придется.

Колокольчик прозвенел, как обычно, мы спустились в огромный холл. По дому сновали слуги, смахивая пыль с мебели. По-видимому, кто-то из хозяев решил по-новому расположить картины, украшавшие стены холла. Здесь были и портреты важных предков Мэндевилла в завитых париках, и полотна, изображающие знаменательные эпизоды британской истории. Одну из батальных сцен как раз сняли со стены и заменили портретом. За происходящим наблюдал сам сэр Герберт со свитой, в которую входили миссис Бидл, дворецкий, миссис Киверинг и два лакея. Портрет изображал молодую женщину с глазами навыкате и кудрями, собранными на макушке. К собственному своему удивлению, я узнала ее по другим портретам и, когда Джеймс шепотом спросил: «Кто это?» — так же тихо ответила: «Несчастная принцесса Шарлотта».

Хотя я была еще совсем ребенком, когда принцесса Шарлотта умерла, мне было кое-что известно о ней. Шарлотта приходилась внучкой безумному королю Георгу III и была единственным законным ребенком его сына Георга IV и его супруги, королевы Каролины Брауншвейгской. Шарлотта обещала со временем стать самой выдающейся правительницей Ганноверской династии. Еще не достигнув двадцатилетия, она вышла замуж за немецкого принца; их ребенок мог бы стать ее преемником и королем Англии — если бы Шарлотта не умерла при родах вместе с сыном. Поэтому-то нам и предстояла коронация совсем другой внучки безумного короля Георга — кузины Шарлотты, Крошки Вики. При подобных обстоятельствах стремление почтить память Шарлотты выглядело неуместной причудой.

— Это новая королева? — продолжал допытываться Джеймс.

— Нет. Увы, ее уже нет в живых.

— От чего она умерла?

Щекотливый вопрос. Как объяснить ребенку, да еще при людях, что смерть произошла во время родов? Я зашептала было, что принцесса заболела горячкой, как вдруг рядом прозвенел тонкий голосок:

— Ее отравили!

Эти слова произнесла Генриетта. На мгновение воцарилось ошеломленное молчание, затем отец девочки обернулся к нам. Помня о его вчерашней вспышке, я перепугалась не на шутку. Но он улыбнулся, сделал несколько тяжелых шагов к нам, а затем, удивив меня, наклонился к дочери и приложил палец к губам:

— Тсс!

Похоже, не только я, но и все вокруг были изумлены, никто и не подозревал, что хозяин дома способен на столь мягкий упрек. Потрепав дочь по локонам, сэр Герберт добавил:

— Жаль, что ты не постарше лет на десять!

И он направился в гостиную, а мы последовали за ним.

В тот вечер Бетти удалилась к себе сразу же, как только мы уложили детей. Я одна сидела в классной, готовясь к завтрашнему уроку географии, который планировала посвятить Индии. Список притоков Ганга уже нагонял на меня дремоту, когда дверь вдруг приоткрылась.

— Кто-то из детей проснулся? — встрепенулась я, думая, что пришла Бетти.

— Надеюсь, нет, — отозвалась Селия, приближаясь к столу. Она была в вечернем платье, ее лицо казалось мертвенно-бледным. — Вас видели.

— Кто?

— У одной из прачек есть дружок, который служит на конюшне. Я узнала об этом от Фанни.

— И что она вам рассказала?

— Того конюха прислали сюда с каким-то известием. А он заглянул к прачке и рассказал о даме, которая сумела остановить норовистую лошадь.

— Но как он узнал, что это была я?

— Он не знал. Но когда он описал внешность и одежду неизвестной, прачка сразу сообразила, что по всем приметам эта дама похожа на новую гувернантку.

— Но ведь они не знают наверняка, так?

— Пока не знают. За ужином я сидела как на иголках, гадая, дошла эта история до сэра Герберта или нет.

— А что он? Чем-нибудь выдал себя?

— Нет. Но он, возможно, просто выжидает.

Я отложила карандаш и обнаружила, что у меня дрожит рука.

— Что же нам теперь делать? — произнесла Селия. — Я должна получить ответное письмо. Уверена, Филип пришлет его сразу же, с обратной почтой. Я просила его отправить письмо на адрес конюшни. Оно прибудет самое позднее в субботу.

— Стоит ли мне рисковать репутацией и местом гувернантки ради любовного письма?

Селия тяжело опустилась на синий стул Генриетты.

— Это не просто любовное письмо. — Она смотрела в пол. — Я просила Филипа устроить побег.

— Разве подобные предложения не должны исходить от джентльмена?

— Я уверена, Филип сам предложил бы побег, если бы знал, в чем дело. Но он узнает обо всем только из моего письма. Видите ли, скоро здесь будет один человек, и я хочу, чтобы Филип еще до его приезда увез меня и мы как можно скорее обвенчались.

— Приедет человек, за которого хочет выдать вас отчим?

Она кивнула.

— Когда его ждут?

— Точно не знаю. Со дня на день.

— Так что же нам делать с вашим письмом? — спросила я.

— Если я что-нибудь придумаю, вы поможете мне, Элизабет?

— Если это будет в моих силах — да.

— Умоляю, не подведите. На вас вся моя надежда.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Следующие несколько дней прошли почти безмятежно, вероятно, по причине отъезда сэра Герберта в Лондон. Я говорю «почти», потому что нельзя было не заметить, как загружена работой прислуга, таскающая по всему дому стопки белья, подстригающая и без того ровные газоны.

В пятницу вечером, когда мы с детьми спустились в гостиную, сэр Герберт по-прежнему отсутствовал. Но Стивен был дома и о чем-то беседовал с сестрой у окна. Лица обоих были серьезными, почти хмурыми. Селия оглянулась через плечо и вскоре подошла ко мне.

— Мисс Локк, у меня никак не выходят деревья! Вот, взгляните. Мы склонились над наброском, лежащим на круглом резном столике.

— Мы можем увидеться в классной в полночь? — еле слышно спросила Селия. — К этому времени Бетти уже ложится?

— Обычно — да.

— Я придумала один способ, только... Видите, все они похожи на капусту, а я, поверьте, старалась изо всех сил.

Последние слова предназначались для ушей миссис Бидл, подошедшей взглянуть. Втроем мы обсуждали посредственный пейзажик Селии до самого ужина. За день Бетти так устала, что легла пораньше. Я ждала в классной, с «Записками о Галльской войне» и единственной свечой. Селия явилась вскоре после наступления полуночи и принесла нечто, завернутое в одеяло.

— Что там? — спросила я.

— То, что поможет вам стать невидимкой.

Из свертка вывалилась мятая одежда — темная куртка, фуражка, рубашка, красный шейный платок, плисовые бриджи, гетры и образец странной разновидности обуви, слишком высокой для башмаков, слишком низкой для сапог и потому называемой «полусапожками».

— Мужская одежда. Надеть ее — все равно что стать невидимой.

Я с сомнением осмотрела бриджи.

— Где вы их взяли?

— Моя бабушка собирает по всему дому старую одежду и отдает викарию для бедных. Она даже обрадовалась, когда я предложила ей свою помощь. Полусапожки вам впору?

Я сунула в них ноги и убедилась, что обувь мне почти впору. Внезапно вся эта затея перестала казаться мне немыслимой.

— Хорошо, — кивнула я. — Попробую.

Селия порывисто обняла меня:

— О, дорогая, какая вы смелая! Знайте: вы спасаете мне жизнь! Так вы сходите на конюшню завтра же, рано утром? Я точно знаю, письмо уже ждет меня там.

Я проснулась в четыре часа и ухитрилась одеться, не запутавшись в непривычных вещах. Заколов волосы на макушке, я спрятала их под фуражкой, накинула на плечи куртку и сунула в карман очередное донесение для Блэкстоуна.

К тому времени, как я добралась до «Серебряной подковы», уже совсем рассвело. Я остановилась у ворот и дождалась, когда из конюшни вышел Эймос Легг.

— Доброе утро, сэр, — подала я голос. — Лошадей подержать не надо?

Всю дорогу я старательно училась говорить грубоватым мальчишеским тенорком. Эймос обернулся:

— Спроси лучше у... Лопни мои глаза! Неужто май наступил?

— Май? Почему?

— Да ведь это на майский праздник девчонки ради шутки рядятся парнями, — объяснил он. — Только вам ни одна и в подметки не годится. Сейчас пойду оседлаю лошадку.

Я собиралась только отдать ему письмо для Блэкстоуна, забрать ответ для Селии и поспешить обратно. Но прежде, чем я успела объясниться, к нам подошел краснолицый здоровяк.

— Это еще кто такой, Легг?

— Да вот, парнишка пришел прогулять новую кобылу, мистер Коулмен. Его сам хозяин прислал, да еще нахваливал.

Здоровяк окинул меня быстрым взглядом, кивнул и удалился.

— Прогулять Ранси? — растерянно переспросила я.

— А разве вы не за этим пришли?

Вместе с Эймосом я прошла в денник и помогла оседлать Ранси. Эймос вывел ее во двор, где уже собралось несколько конюхов с лошадьми. Когда пришла моя очередь сесть верхом, Эймос помог мне вдеть ногу в стремя, сам вложил мне в руки поводья и долго смотрел вслед удаляющейся кавалькаде.

Вскоре мы перешли сначала на легкий, а затем и на быстрый галоп. Ранси летела вперед, почти не касаясь копытами земли. Я прильнула к ее шее, перед глазами все слилось, превратилось в размытые синевато-зеленые полосы.

Когда мы вернулись к конюшне, Эймос уже ждал нас у ворот. Он увидел, что я собираюсь спешиться, и поддержал меня.

— Надо бы поскорее увести ее в денник, — сказал он.

Только тут я заметила, что возле конюшни царит суматоха. Посреди двора стояла, накренившись, большая карета, вместо левого переднего колеса под нее был подсунут край корыта.

— Что случилось? — спросила я Эймоса.

— Ударились о дерево в миле отсюда, сбили колесо. Лошадей погоняли, не жалея, вот и...

Продолжения я не слушала, потому что заметила на дверце кареты пустой медальон, обрамленный венком из позолоченных листьев.

Должно быть, я застыла как вкопанная, потому что Эймос легонько подтолкнул меня вперед. В деннике, захлопнув дверцу, он озабоченно уставился на меня:

— Вы прямо остолбенели, мисс. Может, худо вам?

— Мистер Легг, кому принадлежит та карета?

— Двум джентльменам из Лондона, они в поместье спешат. Толстый рвет и мечет — чинить-то колесо некому. Старший уже мальчишку послал за каретником.

— Этот толстый... он похож на жабу?

— Ежели обрядить жабу в штаны, да выучить ругаться почем зря — точно он и выйдет. Вы что же, с ним знакомы, мисс?

— Кажется, да. И не хочу, чтобы он меня увидел. Где он?

— Вроде бы у хозяина был. Уговаривал его снять колесо с какой-нибудь из здешних карет. Хозяин уж и так, и сяк, и свое лучшее ландо им предлагал, но все напрасно. Подавай ему колесо, и все тут!

— Значит, он может застрять здесь на несколько часов.

Эймос расседлывал Ранси.

— Вот управлюсь — и схожу погляжу, как он там. Если еще сидит у хозяина, проведу вас как-нибудь через двор. Прошмыгнете тихонько, никто и не заметит.

Эймос ушел, унося седло и уздечку, а я затаилась в самом темном углу денника, у кормушки. Он упоминал о двух джентльменах, и я предположила, что второй — Трампер.

Шум и суета во дворе продолжались. Эймос, похоже, ушел надолго. Я уже почти решилась броситься вон из конюшни, когда свет, льющийся через верхнюю, открытую половину дверцы, вдруг заслонила чья-то фигура.

— Мистер Легг, слава богу... — и тут я осеклась: в дверь заглядывал вовсе не Эймос.

— Так-так... — сказал незнакомец. — А ты что тут прячешься, мальчуган?

Он произносил слова нараспев, почти манерно. Когда он повернулся так, что свет упал на лицо, я поняла, что вижу этого человека впервые. Однако он, несомненно, был одним из тех двух джентльменов, прибывших из Лондона. Брезгливо ступая, он прошелся по шуршащей соломе. На нем был сюртук сливового цвета, жилет в сливовую и серебряную полоску, бриджи из тончайшей оленьей замши и великолепные сапоги из кожи оттенка спелого каштана. Изнеженный, полнотелый, с виду он казался моим ровесником. Взгляд тускло-голубых выпученных глаз был пустым и равнодушным. В ожидании моего ответа незнакомец сунул руку в карман и извлек круглую золотую коробочку. Он неторопливо открыл ее, снял перчатку, окунул в содержимое коробочки оттопыренный мизинец и нежным движением провел им по пухлым губам. Губная помада! Коробочка вернулась на прежнее место, в карман под полой сюртука.

— Ну, в чем дело? Голоса лишился?

Ранси повернула голову, проверяя, нет ли у гостя лакомства для нее. Незнакомец не сводил глаз с меня.

— Чего ты прячешься? Набедокурил? Небось пригрозили тебе всыпать розгами по мягкому месту?

Он так картавил, что у него вышло «пвигвозили возгами». Его голос звучал злорадно, и я уж было подумала, что он разгадал мою тайну, понял, что я вовсе не мальчишка. В его тусклых глазах вспыхнул странный, алчный огонек. Я отвернулась, стараясь втиснуться поглубже в темный угол, но незнакомец подступал все ближе. Его ладонь скользнула по моим бедрам, прошлась по животу. Я увернулась и укрылась за Ранси. Он двинулся следом, пытаясь обойти лошадь кругом.

— Да не смущайся ты, мальчуган! К чему эти церемонии!

Он преграждал мне путь к двери. Я схватилась за гриву Ранси, гадая, сумею ли быстро запрыгнуть ей на спину, когда свет вновь заслонила массивная фигура.

— Как дела, парень? Ничего? — спросил Эймос Легг, сжимая в руках вилы.

Я ответила: «Плохо», постаравшись, чтобы голос прозвучал сипло, по-мужски, но франтоватый незнакомец перебил меня, жеманно обратившись к Эймосу:

— Он провинился, но я сам его накажу. А ты ступай себе.

Эймос шагнул в денник и смерил франта внимательным взглядом. Ни угрожающих жестов, ни слов не понадобилось: хватило уверенности и гигантского роста Эймоса. Франт попятился, открыл было рот, снова взглянул на моего спасителя и ничего не сказал. Протиснувшись мимо нас, он выскочил вон, хлопнув дверцей.

— Уходить вам отсюда надобно, мисс. Просто шагайте рядом, и никому до вас не будет дела.

Бок о бок мы вышли во двор и направились к воротам. Возле конюшни уже собралась целая толпа, но все хлопотали вокруг кареты и на нас даже не взглянули.

— Ну, бегите, — напутствовал меня Эймос. — А ежели что, только кликните — я вас в обиду не дам. Держите письма. — Он вынул из кармана тонкий сверток и отдал мне.

Только тут я спохватилась: от страха и отчаяния я чуть не забыла, зачем приходила сюда.

— Вот еще одно, его надо отправить поскорее, — пробормотала я, сунула письмо Эймосу так неловко, что чуть не выронила его, и бросилась прочь.

Первые полмили я преодолела быстрым шагом, то и дело переходя на бег и каждую минуту боясь услышать за спиной крики или топот копыт. Франт наверняка расскажет толстяку о девушке в мужской одежде, и если толстяк догадается, о ком речь...

Как обычно, я пробралась в дом через задний двор и кухню и буквально взлетела по четырем маршам деревянной лестницы. Снимая куртку, я слышала, как шуршат у меня в кармане письма. Одно, адресованное мне, было надписано рукой мистера Блэкстоуна, второе, потолще, предназначалось для мисс Мэндевилл. Но знакомиться с содержанием моего письма или думать, как отдать письмо Селии, было некогда. Часы на конюшне пробили семь, я опаздывала в классную на молитву. Сунув письма в баул, я переоделась и побежала вниз.

После молитвы я, чтобы загладить вину за опоздание, сама вызвалась сводить детей на прогулку перед завтраком. На самом же деле мне требовалось попасть в цветник и оставить тайный знак для Селии. Пока дети гонялись друг за другом вокруг клумб, я сорвала веточку белого душистого горошка и оплела ею завиток на спинке садовой скамьи.

Во время завтрака и утренних занятий я то и дело позевывала. К счастью, по субботам строгости ослабевали, допускалось отступление от этикета, детей одевали в переднички и позволяли лепить или рисовать красками. Поглядывая на них, увлеченных и счастливых, я гадала, когда мне наконец удастся улизнуть наверх и прочесть письмо от мистера Блэкстоуна, как вдруг постучали в дверь. На пороге возник лакей Патрик.

— Миссис Киверинг желает вам доброго дня и спрашивает, не могла бы мисс Локк спуститься к ней.

Бетти обернулась ко мне с выражением лица, изумленно вопрошающим: «Ох, голубушка, что вы такого натворили?» — а я молча последовала за Патриком, уже не сомневаясь, что через несколько минут получу расчет.

Миссис Киверинг сидела за письменным столом перед грудой бумаг. Вид у нее был усталый, но не враждебный.

— Как хорошо, что у вас нашлось время заглянуть ко мне, мисс Локк! Простите, что отрываю вас от учеников. Вы, вероятно, уже слышали, что в конце следующей недели у нас намечен многолюдный прием. В пятницу ужин на сорок персон, а в субботу на бал соберется более ста приглашенных.

Я кивнула.

— Помимо прочих дел, предстоит немало писанины: надо подготовить именные карточки для мест за столом, план рассаживания гостей, меню и тому подобное. Миссис Бидл предложила привлечь к этой работе вас.

Почти обессилев от своей нежданной удачи, я заверила экономку, что буду только рада взять на себя эти обязанности.

— Спасибо, мисс Локк. Предлагаю вам начать сегодня же. Первым делом предстоит сделать копии вот этих списков гостей. — И она выложила на стол несколько исписанных листов бумаги, скрепленных вместе. — Эти копии вам понадобятся, чтобы надписать именные карточки для стола.

К полудню я сидела у окна в комнате экономки, разложив перед собой столь ценные для меня списки. Их было три, в самом длинном были перечислены сто двадцать фамилий приглашенных на субботний бал. В списке покороче значилось сорок гостей, званных на ужин в пятницу. А двадцать человек из третьего списка требовалось разместить в Мэндевилл-Холле.

— Вам что-нибудь нужно, мисс Локк?

В комнату вошла миссис Киверинг в сопровождении помощницы, нагруженной покрывалами для кроватей.

— Нет, благодарю, миссис Киверинг.

Я принялась разводить чернила. Миссис Киверинг взяла одно покрывало из стопки и расстелила его на столе. Я сидела довольно далеко от них и потому слышала лишь обрывки разговора, но до меня донеслись слова «соскочило колесо» и «прибыл лишь в полдень». Не желая что-нибудь пропустить, я перестала размешивать чернила и прислушалась.

— ...Синюю спальню готовили для него, но придется все поменять: слуга его должен спать по соседству. Поэтому синяя спальня будет предложена мистеру Брайтону, а дубовая — лорду Кил-килу, значит... — Миссис Киверинг развернула еще одно покрывало, и шорох ткани заглушил конец фразы.

Я просмотрела списки, которые собиралась скопировать. Некий мистер Г. Брайтон значился в первой строке списка гостей, которых предстояло разместить в Мэндевилл-Холле, следующим был вписан лорд Килкил. Кто из них толстяк, а кто — франт?

Вскоре миссис Киверинг и ее помощница вышли, оставив меня со списками. К тому времени мне уже было ясно, что придется снять не одну, а две копии — для миссис Киверинг и для мистера Блэкстоуна. Экономка вернулась ближе к вечеру и осталась довольна плодами моих трудов.

— Мисс Локк, идите, не то пропустите ужин.

— Думаю, мне все-таки следует закончить списки сегодня же, миссис Киверинг.

Но на самом деле мне вовсе не хотелось оказаться в классной в тот момент, когда детей позовут вниз. Толстяк и франт, скорее всего, уже прибыли, а если сейчас они находятся под крышей

Мэндевилл-Холла, то перед ужином их пригласят в гостиную. И даже если франт не узнает в гувернантке мальчишку из конюшни, то уж толстяк наверняка вспомнит строптивую пассажирку, которая боднула его в живот. Непонятно было, как мне удастся избегать встреч с ним в течение целой недели.

Обрадованная моим усердием, миссис Киверинг прислала мне чаю и сэндвичей с холодной телятиной. Я уже заканчивала копировать список приглашенных на бал, когда дверь распахнулась и в комнату, шурша розовым шелком, ворвалась Селия.

— Бетти сказала, что вы здесь. Вы получили письмо для меня?

Письмо я принесла с собой и спрятала под пресс-папье. Селия схватила его, отошла к окну и прочла, держа листок дрожащей рукой.

— О, слава богу! — простонала она, поникла и рухнула бы на пол ворохом шелка и кисеи, если бы я не поддержала ее.

— Что случилось? — спросила я.

— Ничего страшного — наоборот, все разрешилось. Филип приедет за мной! Он прибудет в Аскот и станет ждать от меня известий... Ох, у меня голова идет кругом!

— Когда он рассчитывает быть в Аскоте?

— В среду. Но как же мне улизнуть? Даже если я просто выйду прогуляться в сад, меня кто-нибудь да заметит. А теперь, когда мистер Брайтон здесь... — Произнося эту фамилию, она передернулась, словно ощутила тошнотворный привкус.

— Мистер Брайтон?

— Вы его еще не видели? Ах да, вы же не выходили в гостиную вместе с детьми. — Она состроила гримаску, сложила губы бантиком и притворилась, будто что-то размазывает по ним мизинцем. Вылитый франт с губной помадой!

— Стало быть, толстяк — это лорд Килкил, — заключила я.

— Да. Не правда ли, он на редкость омерзителен? Близкий друг моего отчима! Элизабет, вы же умница — подскажите, как бы мне выбраться из дому незамеченной?

— Если на бал соберутся сто двадцать человек, вас хватятся не сразу, — рассудила я.

— Но ведь тогда придется ждать всю неделю, до субботы!

— Что же в этом ужасного?

— За неделю может случиться немало. — Она поднялась. — Филип просит писать ему в Аскот, до востребования. Завтра я приму решение, так что в понедельник утром попрошу вас доставить письмо.

Селия направилась к двери.

— Если меня кто-нибудь увидит и спросит, что я здесь делала, скажу, что заходила к вам по просьбе бабушки. По-моему, она к вам благосклонна — то и дело расспрашивает меня о вас.

— Расспрашивает? О чем именно?

Селия вышла, не ответив.

Я переписала список и, поскольку за окном было еще светло, достала из-под пресс-папье письмо мистера Блэкстоуна и прочла его.

В воскресенье днем я написала ответ:

В тот же день Селия вышла в цветник, когда мы с Бетти как раз вывели туда на прогулку детей. Селия несла в руках корзинку и ножницы, чтобы нарезать душистого горошка и украсить свой туалетный столик. Улучив минуту, Селия сунула мне в руку письмо.

— Я решила последовать вашему совету и написала, чтобы он приехал за мной в субботу.

В понедельник я проснулась разбитая и усталая после беспокойной ночи. С трудом справляясь в полутьме с застежками и пряжками мужской одежды, я с отвращением вспоминала гадкие прикосновения мистера Брайтона, затем прокралась по лестнице и перебежала через двор. Когда я вышла к главной аллее и свернула на боковую, на небе вдруг сгустились тучи. Прямо впереди высился огромный, обугленный ударом молнии дуб. Я добежала до него, прислонилась спиной к стволу и услышала из-за него голос:

— Доброе утро, мисс Локк.

Голос был женским. Я узнала его еще до того, как обернулась, несмотря на всю невероятность происходящего. Особа, поздоровавшаяся со мной, вышла из-за дерева — неизменное черное платье, трость.

— Может быть, вы все-таки снимете передо мной головной убор?

Смутившись, я стащила мальчишескую фуражку. Под пристальным взглядом ледяных старческих глаз покраснело, казалось, не только мое лицо, но и все тело.

— А я-то думала, куда подевалась одежда, — продолжала она. — Позвольте узнать, куда это вы собрались в такую рань?

Я не ответила, помня о двух письмах в кармане.

— Собирается дождь, — заметила она. — Вы насквозь промокнете к тому времени, как доберетесь до «Серебряной подковы». Надеюсь, вы тщательно завернули бумаги. Обидно будет, если пострадает список, который вы так старательно скопировали.

Я оцепенела, уверенная, что меня немедленно выгонят, а может, даже возьмут под стражу.

— Следовательно, вам лучше поторопиться, не так ли? — Она вгляделась в мое ошеломленное лицо и позволила себе намек на улыбку. — Можно узнать, чья вы шпионка? Премьер-министра? Я писала и ему, и министру внутренних дел и уже опасалась, что мои письма остались без внимания, но, похоже, кто-то все же придал им значение. — Не дождавшись ответа и на этот раз, она продолжала: — Впрочем, не важно, к тому же долг предписывает вам молчать. Не знала, что они прибегают к помощи женщин. Весьма разумно с их стороны.

— Вы хотите сказать...

— Только чтобы убедить вас передать тому, на кого вы работаете: меры надлежит принять немедленно. Все это безумие необходимо прекратить, пока кто-нибудь не расстался с жизнью.

— Кое-кто уже расстался, — сообщила я.

— Тем больше оснований положить этому конец. Ну, чего же вы ждете? Живее!

В понедельник утром на конюшне меня ждало письмо для Селии, а от мистера Блэкстоуна — ни словечка. Во вторник, явившись проверять, как дети выучили уроки, миссис Бидл вела себя так, словно считает меня всего-навсего гувернанткой.

— Я заметила, что вы больше не выходите в гостиную с детьми, мисс Локк.

— Прошу прощения, мэм, но я помогаю миссис Киверинг.

На самом деле все именные карточки были уже надписаны, и миссис Бидл, скорее всего, знала это. Однако она просто кивнула мне и исправила на грифельной доске Джеймса орфографическую ошибку, которую я проглядела.

В среду утром я, как всегда, предприняла прогулку до конюшни. В тот день я получила два письма: одно для Селии, второе — для меня. Последнее я вскрыла па обратном пути.

В бешенстве я скомкала письмо. Блэкстоун считает, что меня можно отправить прочь, словно наскучившую болонку!

Только одна фраза из его письма насторожила меня — «после того, как это дело будет закончено». Она подтверждала мои догадки, что драма движется к развязке. Особенно отчетливо я ощутила это в конце недели, когда начали съезжаться гости. Не проходило и часа, чтобы по аллее к дому не подкатил очередной экипаж; взбудораженные дети то и дело подбегали к окну посмотреть, кто приехал. Когда миссис Киверинг вновь позвала меня вниз, я вздохнула с облегчением.

— Мисс Локк, вы разбираетесь в музыке? — На столе экономки лежала очередная кипа бумаг.

— Можно сказать и так, а в чем дело?

— Завтра прибывают музыканты, которым потребуются ноты.

— А разве они не привезут их с собой?

— Это ноты нового, только что написанного произведения. Сэр Герберт заказал его известному лондонскому композитору и теперь рвет и... то есть оказался в затруднительном положении: мало того, что композитор прислал ноты с опозданием, так еще и в единственном экземпляре.

— Я с радостью перепишу их, — пообещала я, ничуть не покривив душой.

Экономка переложила партитуру на мой стол и ушла, предоставив мне возможность просмотреть ее. Мне не понадобилось много времени, чтобы понять, что «известный композитор», нанятый сэром Гербертом, — в лучшем случае мастеровитый ремесленник. Пьеса была озаглавлена «Добро пожаловать домой» и состояла из трех частей: продолжительной инструментальной интродукции, вокальной части с напыщенными фразами о былой славе и будущем триумфе и, наконец, инструментальной коды.

К полудню мне надоело чертить нотный стан по занозистой линейке миссис Киверинг, я отправилась в классную за другой и застала там азартно спорящих Чарльза и Джеймса и надувшуюся Генриетту. Обнаружив, что Бетти изнемогает от усталости, не справляясь с детьми в одиночку, я сделала самое меньшее, что могла: дала ей отдохнуть часок, уведя всю троицу на прогулку. Поскольку дети были в повседневной одежде, мы вышли через боковую дверь. Помня, что мои подопечные выглядят не лучшим образом, я быстро провела их в цветник, под прикрытие высоких буковых изгородей.

— Селия! Селия, где ты? — послышался по другую сторону изгороди голос Стивена.

Генриетта заглянула в просвет между ветками.

— Он там с мистером Брайтоном, — громким шепотом сообщила девочка.

Взяв Генриетту за руку, я решительно повела ее в садик за цветником, мальчики последовали за нами. Садик был засажен старыми яблонями и грушами, окружающими беседку с соломенной крышей. Благополучно добравшись до этого убежища, я затеяла с детьми игру в прятки. Вскоре они увлеклись, а я присела передохнуть на скамейку в беседке, встревоженная соседством мистера Брайтона, но еще больше — мыслью, что и Килкил может оказаться где-то поблизости.

— Элизабет! — послышался за моей спиной шепот Селии.

Я резко обернулась. В щели между планками, образующими заднюю стенку беседки, виднелась лишь рыжеватая прядь волос.

— Мисс Мэндевилл, что вы там делаете? Вас ищет брат.

— Знаю. Отчим хочет, чтобы я любезничала с мистером Брайтоном.

— Но с какой стати вам...

— Неужели вы до сих пор не поняли? Именно из-за него Филип намерен увезти меня отсюда.

— Вы хотите сказать, отчим собирается выдать вас за...

— Тсс! Да, да.

От неожиданности я повысила голос. К счастью, мои слова заглушил торжествующий вопль Генриетты, которая нашла Джеймса за старой грушей.

— Теперь я прячусь! Моя очередь!

— Я уже целый день прячусь от него, — шепотом призналась Селия. — Надеюсь, скоро ему надоест меня разыскивать.

Генриетта металась среди деревьев, выискивая укромное место, а затем вдруг забежала за беседку.

Я вскочила, но перехватить девочку не успела.

— Я нашла Селию, я нашла Селию!

— Отстань от меня сейчас же! — потребовала Селия.

Но голосок Генриетты уже разнесся по всему саду. Стивен из-за живой изгороди снова позвал: «Селия!»

— Идите к ним, — взмолилась Селия, — скажите, что меня здесь нет.

Но меня саму уже охватила паника.

— Не могу! Мистер Брайтон видел меня в конюшне, в мужской одежде. А если он меня узнает?

В этот момент из-за изгороди показался Стивен. Я отпрянула в самый темный угол беседки и затаилась.

— Селия, ты здесь? — снова спросил Стивен.

Его сестра вышла из-за беседки — на удивление невозмутимая.

— Где же ты была? Мы всюду искали тебя.

— Здесь, с детьми, — объяснила Селия. — Но Генриетта так набегалась, что переутомилась, ее пора отвести домой.

Она решительно взяла сводную сестру за руку. Но ей навстречу уже шагал мистер Брайтон, багровый от натуги, но разодетый в пух и прах — в бледно-зеленом сюртуке и жилете в зеленую и розовую полоску. Он застыл, глядя на Селию, словно актер, забывший очередную реплику.

— Чарльз, Джеймс, за мной, — позвала Селия, даже не взглянув на гостя.

После чего прошествовала со всеми детьми мимо мистера Брайтона так равнодушно, словно он был какой-нибудь яблоней. Когда дети и Селия скрылись из виду, мистер Брайтон с отсутствующим видом принялся ворошить тростью траву. Он казался растерянным. В конце концов Стивен увел его.

На следующее утро в шесть я уже взялась за работу. В знак благодарности миссис Киверинг принесла мне на завтрак чашку шоколаду с теплыми сладкими булочками.

— Мы сумеем подготовить ноты вовремя? Музыканты прибудут сегодня к полудню.

В первом часу дня экономка заглянула в комнату:

— Они уже здесь, им предложили перекусить с дороги. А затем они начнут репетировать в дамастовой гостиной.

— Я уже заканчиваю, скоро принесу готовые партитуры.

Справившись с работой, я понесла кипу нот в гостиную, прозванную дамастовой. Это была одна из самых просторных и уютных комнат во всем доме — с портьерами из синего дамаста, мебелью, обитой той же тканью, и плафоном, на котором были изображены сцены музицирования. Заглянув в нее, я увидела, что музыканты уже расставляют пюпитры и достают из футляров инструменты. Я спросила у флейтиста, где мне найти дирижера.

— Он сейчас подойдет, мэм. — Обернувшись, флейтист высмотрел в дверях худощавого человека с порывистыми движениями и темными блестящими волосами. — Мистер Сутер! — окликнул его музыкант. — Вас спрашивает дама...

Договорить он не успел: мы с Дэниелом Сутером обнялись, словно брат и сестра, встретившиеся после долгой разлуки, и мои тщательно переписанные партитуры разлетелись по ковру.

— Вот так чудо! — повторяла я, когда ко мне вернулся дар речи. — Удивительное совпадение!

— Дитя мое, считаться чудом я согласен, но против совпадения решительно возражаю. Два дня назад Кеннеди передал мне весточку от тебя.

— Но как вам удалось прибыть сюда, да еще с целым оркестром?

— Дирижировать должен был один из моих знакомых, однако он охотно уступил мне эту честь, а я взамен обеспечил ему три дня более отрадного труда.

— Я должна так много вам рассказать!

— А я — тебе, дитя мое. Но что ты здесь делаешь?

Я принялась собирать рассыпанные ноты.

— Я гувернантка. Почему — пока не могу объяснить. Мы можем встретиться позднее?

— Позднее? После того как я проделал такой путь, чтобы найти тебя? Ни в коем случае!

— А как же репетиция? — Я протянула ему партитуры.

Просмотрев первую страницу, Дэниел вскинул брови, демонстрируя муки истинного артиста, и наконец, пролистав партитуру до конца, усмехнулся:

— Дитя, ты даже не представляешь, на какие жертвы я иду ради тебя!

Он бросил партитуру другому музыканту, который с готовностью подхватил ноты.

— Просмотрите пока, — попросил он. — Сэр Герберт предупредил, что он не поклонник пианиссимо, не говоря уже о других заморских причудах, прошу не забывать об этом.

Дэниел забрал у меня оставшиеся партитуры и небрежно положил их на крышку рояля.

— А теперь, дражайшая леди, предлагаю пройтись по саду.

— Нас кто-нибудь увидит.

— Неужели появиться со мной в саду — это позор?

— Меня уволят, если заметят, что я разгуливаю по саду с вами.

— Ну хорошо, мы спрячемся где-нибудь среди грядок.

Полдюжины садовников трудились в огороде, за кирпичной оградой, но ни один не повернул головы в нашу сторону.

Дэниел Сутер предложил мне взять его под руку:

— Дорогая, зачем же ты сбежала из дома? Все друзья твоего отца готовы оказать тебе помощь. Тебе вовсе незачем было поступать в услужение.

— Я хочу знать, кто убил моего отца.

— А как тебе это объяснили?

— Мне никто ничего не объяснял — за исключением одного человека, а я не знаю, можно ли ему верить.

— Что это за человек?

— Он называет себя мистером Блэкстоуном.

Я почувствовала, как рука Дэниела дрогнула и застыла.

— Итак, что вам известно? — спросила я.

— Дитя мое, умоляю, не спрашивай. Я с радостью отдал бы жизнь, если бы мог вернуть тебе отца. Но поскольку...

— Поскольку моего отца уже не вернешь, сделайте для него хоть что-нибудь. Вы ведь знаете, что его убили вовсе не на дуэли, верно?

Его кивок был почти незаметным.

— Что еще? — продолжала расспросы я.

— Почти ничего. Я узнал о его смерти спустя две недели. Через несколько дней после того, как он покинул Париж, я отправился в Лион. Там меня и застало письмо с печальным известием.

— Кто его написал?

— Один мой знакомый. — Дэниел назвал фамилию, которая мне ничего не говорила. — Он был краток — сообщил, что твоего отца застрелили, и все.

Мы продолжили путь и возле грядок с латуком повернули налево. Я рассказала Дэниелу обо всем, что со мной случилось. Услышав, что лорд Килкил и мистер Трампер чуть не увезли меня неизвестно куда, он в сердцах выпалил: «Черт бы их побрал!»

— Вы знаете этих людей?

— Трампера, кажется, знаю. Но продолжай.

Нам понадобилось обойти весь огород кругом целых три раза, прежде чем я закончила свою историю. О прибытии мистера Брайтона и досадном знакомстве с ним в деннике я умолчала — мне было неприятно даже вспоминать об этом.

— Стало быть, сюда тебя прислал Блэкстоун? — спросил Дэниел, выслушав меня.

— Да.

— Он не имел никакого права.

— У него было папино кольцо. — Я извлекла кольцо из-за корсажа и, отвязав ленту, положила на ладонь Дэниела. Некоторое время он разглядывал кольцо, затем вернул мне. — Сам Блэкстоун носит такое же. Кто он?

— Блэкстоун — человек, замешанный во множество невероятных махинаций. Думаю, твоего отца втянули в какую-то интригу.

— В какую?

— Дитя мое, если бы я имел хоть малейшее представление! Происходящее казалось нам всего лишь невинной шуткой.

— Отец и в письме упоминал о каком-то смешном случае и цитировал Шелли. Поначалу я вообще не поняла, о чем речь, а теперь, кажется, начинаю догадываться. Тот, над кем вы смеялись, находился в Париже, ведь так?

— Да, — нехотя подтвердил Дэниел, глядя в землю.

— Сдается мне, сейчас этот человек здесь, в этом доме.

— Что?! — Он мгновенно вскинул голову.

— Именно поэтому мистер Блэкстоун прислал меня сюда шпионить. Теперь-то я, кажется, понимаю, почему убили моего отца. Я вчера догадалась.

Днем раньше, увидев мистера Брайтона в саду, обратив внимание на выражение его лица, позу, манеру держаться, я вдруг почувствовала, что мне удалось связать сразу несколько разрозненных обрывков нити.

Дэниел сжал мою руку в ладонях:

— Дитя мое, ты сейчас же вернешься в Лондон вместе со мной.

— Насколько мне известно, в опасности не я, а другой человек.

— Зачем же ты меня разыскивала, если теперь не даешь позаботиться о тебе?

— Мне хотелось узнать, что случилось за время пребывания отца в Париже. Но похоже, я уже во всем разобралась. И теперь прошу вас сделать всего два одолжения: взглянуть на одну картину, а потом — на одну персону.

— Что? — Его брови взлетели вверх.

— Картина висит слева от двери в большой гостиной, — объяснила я. — Персона, о которой идет речь, — особый гость, за ужином он наверняка сядет рядом с сэром Гербертом. Если я права, этого человека вы уже видели раньше.

— Сегодня после ужина мы будем играть в большой гостиной квартеты. Если я выполню твою просьбу, ты вернешься со мной в Лондон?

— На следующей неделе — да. Встретимся здесь вечером, после вашего выступления.

В классной комнате я застала Бетти, зашивающую детский передник.

— Где же вы пропадали? Вас спрашивала мисс Мэндевилл. Сказала, что будет ждать вас на террасе.

Селия в одиночестве сидела на скамье у статуи Дианы.

— Вы хотели меня видеть? — спросила я.

— Филип приедет за мной вечером в субботу, около девяти. Его экипаж будет ждать у боковой аллеи. Пожалуйста, проводите меня к нему. Я не знаю дороги, к тому же при мне будут вещи, которые понадобится нести... — Она беспокойно теребила оборку платья.

— Решиться порвать с родными непросто, — заметила я.

— Думаете, я этого не понимаю? Вероятно, больше я никогда не увижусь с мамой, со Стивеном и Бетти...

— Быть может, если вы доверитесь матери...

— Что толку? Отчим уже давно запугал ее.

— Вы хорошо знаете Филипа?

— Разумеется. Год назад мы едва не обручились.

— Но ваш отчим отверг Филипа?

— Не сразу, в том-то и дело. Мы с Филипом познакомились прошлым летом. Мне казалось, отчим одобряет это знакомство. Семья Филипа занимает в обществе завидное положение, Филипу предстоит унаследовать титул баронета, так что... — Она умолкла.

— Так что эту партию можно счесть блестящей, — докончила я. — Тем не менее ваш отчим передумал. Когда это случилось?

— Всего месяц назад.

— Когда на сцене появился мистер Брайтон?

Она кивнула:

— У меня нет выбора, понимаете? Осталось продержаться еще два дня и семь часов, и все будет кончено. Но прежде надо пережить этот кошмарный ужин. Я знаю, его посадят рядом со мной. Хорошо еще, что вы будете рядом.

— Я? За ужином?

— Разве миссис Киверинг вам не говорила? За столом остается свободное место, которое необходимо заполнить. Бабушка считает, что у вас манеры истинной леди, поэтому вас позовут на ужин, только посадят в дальнем конце стола... Но что вас так напугало?

— Он меня узнает, как только мы окажемся за одним столом!

Я боялась лорда Килкила, но моя собеседница, конечно, решила, что речь идет о мистере Брайтоне.

— Что вы, где ему узнать! Не забывайте, за этим же столом соберется сорок человек, вы сядете далеко друг от друга.

Мысленно я выразила надежду, что она права. Миссис Бидл поступила умно, предоставив своей шпионке шанс поприсутствовать на званом ужине.

В комнате миссис Киверинг меня ждала ее помощница.

— Вам письмо, мисс Локк. — И она протянула мне конверт из грубой серой бумаги.

В коридоре я вскрыла его.

Будь у меня возможность, я сразу бросилась бы в «Серебряную подкову» к Эймосу, но пришлось возвращаться в классную, следить за детьми во время обеда, а потом вести их на прогулку. По крайней мере от вечернего выхода в гостиную нас избавили.

— У леди Мэндевилл разыгралась мигрень, — объяснила Бетти.

В половине девятого мы уложили детей, затем навели порядок в классной, и тут я спохватилась: близилось назначенное время встречи с Дэниелом. Вечер угасал, от кирпичной стены вокруг огорода исходило накопившееся за день тепло. Садовники давно закончили работу. Присев на край желоба, подводящего к грядкам воду, я стала ждать.

— Либерти! — послышался со стороны калитки голос Дэниела Сутера. Он почти бегом приблизился ко мне, оступаясь на остром гравии.

— Что скажете?

— Дитя, ты была права. Боже, вот так переплет! — Он присел рядом, тяжело дыша.

— Вы узнали человека, которого видели в Париже?

— Ты не ошиблась, это он. Здесь его называют мистером Брайтоном.

— А картину видели?

— Да. Ты опять-таки права. Сходство несомненное.

— И отец его заметил. Потому и вспомнил «этой семейки срам» — мне следовало сразу догадаться!

— На него обратил внимание не только твой отец. Еще бы, ведь этим сходством он прямо-таки кичился. А парижане открыто потешались, даже официанты усердно кланялись, изображая раболепие, которое он принимал за чистую монету.

— Прошу вас, расскажите обо всем, что произошло в Париже!

Он тяжело вздохнул:

— Мы с твоим отцом встретились в Париже совершенно случайно. Так вышло, что в то же время в столице собралось человек шесть наших общих знакомых. Мы поужинали вместе, твой отец спросил, нельзя ли где-нибудь поблизости сыграть пару партий в карты.

— Охотно верю. Деньги у него в карманах не задерживались.

— Я предложил заглянуть в одно местечко недалеко от Елисейских Полей. Он не собирался повышать ставки, но...

— Выиграл лошадь.

— Верно, у какого-то престарелого маркиза. Но как ты узнала?

— Услышала от того же человека, который сообщил, что вы виделись с моим отцом в Париже. А когда на сцене появился мистер Брайтон?

— За соседним столом вели игру по-крупному. Там собралось с полдюжины игроков, все англичане. Они пили не переставая. Мистер Брайтон уже порядком нагрузился и всех смешил своими картавыми возгласами. Было тесно, столы стояли чуть ли не вплотную. Резко отодвинувшись от стола, мистер Брайтон толкнул твоего отца, и его фишки раскатились по всему полу.

— Отец рассердился?

— Нет. Ему хватило здравомыслия не связываться с человеком, который еле ворочает языком. Мы все помогли ему собрать фишки и продолжили игру. И когда все повторилось, мы сделали то же самое. В третий раз никто уже не сомневался, что этот болван толкается умышленно. Я попросил его быть поосторожнее. Мистер Брайтон надулся как индюк и вскричал: «Да вы знаете, с кем говорите, сэр?» — «Очевидно, с неуклюжим паяцем, сэр», — ответил я. Не самый учтивый ответ, но я был взбешен. Тогда человек, которого они называли Трампером, вдруг сообразил, что его приятель выставил себя на посмешище, и увел его. Мы доиграли партию и ушли.

— И ни слова не было сказано о дуэли?

— Нет, конечно, боже упаси! Нам доставили несколько неприятных минут, только и всего. Никто и не подумал о дуэли. Мы отправились ужинать, а потом засиделись допоздна. О происшествии за ломберным столом мы и думать забыли бы, если бы к нам не присоединились французы, знакомые твоего отца. Они чем-то рассмешили его, и мы попросили его перевести их слова...

Он нерешительно умолк.

— Твой отец повернулся ко мне, изображая уныние. «Дэниел, тебе грозят большие неприятности, — похоронным голосом объявил он. — Не будь ты таким удачливым, давно бы расстался с головой. Знаешь, кто наш юный друг? Тот самый, кому ты нанес непростительное оскорбление? Человек, известный нам как мистер Брайтон, завсегдатай всех ломбардов и игорных притонов сей славной столицы, сей юный Брайтон не кто иной, как...» Не выдержав, он расхохотался. «Не томи, — попросил я. — Кто этот джентльмен, из-за которого я рискую лишиться головы?» И твой отец, не переставая смеяться, изрек: «Единственный законный наследник английского престола, только и всего».

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Но тебе это уже известно, — продолжал Дэниел. — Одного не пойму: как ты догадалась.

— Сэру Герберту не терпится заполучить мнимого наследника в семью, — объяснила я. — Его родная дочь еще слишком мала для замужества — не беда, сгодится и падчерица. Едва увидев Брайтона, я поняла, что он мне кого-то напоминает. Но почему выбор пал на бедную принцессу Шарлотту?

— Я тоже долго думал об этом. Помнишь, как она умерла?

— Откуда? В то время мне было всего два года.

Он вздохнул.

— Я совсем забыл, насколько ты молода. Но я-то помню, в то время я заканчивал учебу. Принцессу любили, ее искренне оплакивали, сразу же поползли гнусные слухи.

— Малышка Генриетта сказала, что принцессу отравили.

— Да, поговаривали и об этом. Шарлотта была здорова, за ее состоянием следили лучшие врачи.

— Но при родах, случается, умирают даже здоровые женщины, — напомнила я.

— Да, и такое бывает. И все же через несколько лет пошли слухи, что Шарлотту с ребенком отравили.

— Но кому и зачем могло понадобиться такое злодеяние?

— Шарлотта была дочерью королевы Каролины. Кое-кто считал Каролину если не безумной, то уж распутной наверняка. Известно, что некоторые особы, приближенные ко двору, поклялись, что ни дочь Каролины, ни ее внук никогда не взойдут на престол.

— Слухам верили?

— Их упорно повторяли и передавали из уст в уста, чему немало способствовал еще один печальный факт: через несколько месяцев после смерти Шарлотты и младенца джентльмен, в обязанности которого входило принять у принцессы роды, ее акушер, застрелился. Он был человеком чести и, как уверяла молва, винил себя в том, что не предвидел заговора и не сумел предотвратить гибель матери и ребенка.

— Дэниел, неужели и вы верите в это?

— Нет. Я убежден, что эти две смерти были роковой случайностью. Но, по-видимому, некоторые, в том числе и сэр Герберт, намерены возродить все те же слухи — с одной существенной разницей. Понимаешь, с какой?

— Шарлотта умерла — в отличие от ее младенца.

— Друзья и сторонники Шарлотты сумели спрятать его и благополучно увезти на континент, где он и скрывался, пока не пришло время потребовать то, что принадлежит ему по праву. Это просто-напросто сказка. Тем не менее сэр Герберт, Трампер и прочие алчные болваны считают, что народ поверит в нее.

— Но зачем им это?! — воскликнула я.

— Они жаждут власти. Сэр Герберт и ему подобные правили страной со времен Вильгельма Завоевателя. А теперь они начинают понимать, что власть уплывает из их рук. Увидев, что этот шут гороховый, Вильгельм IV, при смерти, а трон может унаследовать почти ребенок, к тому же девочка, они решили воспользоваться случаем. Посадить на трон другого короля, обязанного им всем, — и конец реформам и прочему вздору.

— Значит, в гибели моего отца отчасти виновен мистер Брайтон?

— Да. Должно быть, из-за твоего отца некий план оказался под угрозой срыва. Вероятно, твой отец что-то узнал, иначе зачем бы им понадобилось похищать тебя?

— Они расспрашивали о какой-то женщине. Отец писал, что познакомился с ней в последние дни в Париже. Не знаю, кто она — может быть, англичанка, переживающая не лучшие времена. Он мог пообещать отвезти ее на родину, к близким.

— Да, это в его характере. Но твой отец ничего не умел скрывать. Если бы он решил вызволить голубку из сточной канавы, уверен, мы бы узнали об этом в тот вечер, когда собрались все вместе.

— В тот самый, когда Эймосу Леггу были отданы распоряжения насчет Эсперансы?

— Кому?.. А-а-а, тому славному малому, конюху! Да. Словом, когда на следующее утро мы прощались с твоим отцом, он был в полном здравии и на хандру не жаловался. Больше я его не видел.

Расплакавшись, я взяла его за руку.

— Как вы думаете, кто его убил — Брайтон или Трампер?

— Представить себе не могу. Говоришь, он погиб в субботу?

— Да.

Он помолчал, что-то припоминая.

— В то утро я уехал в Лион. Накануне вечером я видел на улице Брайтона вместе с Трампсром. Точнее, Трампер преградил мне путь с таким видом, словно искал ссоры, и потребовал сию же минуту сообщить, где мой друг. Я понял, что он имеет в виду твоего отца, и ответил, что тот уже наверняка дома, в Англии. Мой ответ сто не обрадовал.

— Видимо, они знали, что он уехал вместе с той женщиной.

— Да. Но даже на самых быстрых лошадях Трампер никак не сумел бы добраться до Кале к субботе.

— А где был толстяк, то есть лорд Килкил? — спросила я.

— В Париже я его не встречал.

— Значит, в субботу он вполне мог быть в Кале. Ведь застала же я его там три дня спустя. — От усталости у меня начинали путаться мысли. — Если вы считаете, что ребенок Шарлотты умер двадцать лет назад... — принялась рассуждать я.

— Да, я в этом уверен.

— ...тогда кто же такой мистер Брайтон?

— Один из более чем двадцати — выбирай любого. Понимаешь, кого я имею в виду?

— Незаконнорожденных отпрысков Ганноверской династии хоть пруд пруди, — откликнулась я, поскольку это знали все.

— Судя по внешности, его принадлежность к той же семейке несомненна.

— А завтра сэр Герберт намерен представить его всем своим друзьям и сторонникам как законного наследника престола. Иначе к чему столько приготовлений? К чему этот нелепый опус «Добро пожаловать домой»?

— Кстати, сам по себе оскорбительный.

— Что же нам делать? — продолжала я. — Известить представителей власти?

— Думаешь, если я сейчас же отправлюсь прямиком в Лондон, к министру внутренних дел, мне поверят? — горько усмехнулся Дэниел. — И потом, еще неизвестно, какую роль играет во всем этом Блэкстоун. — Поколебавшись, он добавил: — Либерти, кольцо, которое носил твой отец... ты что-нибудь знаешь о нем?

— Только то, что это было любимое кольцо отца.

— Он был франкмасоном. Вот что означают символы на кольце. Я тоже масон. И Блэкстоун.

— Но ведь Гайдн и Моцарт тоже были масонами.

— Да, были. В сущности, мы обычные люди, предпочитающие интеллектуальный круг общения и стремящиеся творить скорее благо, чем зло. Но кое-кто дал бы тебе совсем иное объяснение.

— Что вы кому-то желаете зла?

— Что мы — революционеры. Мы верим в равенство людей и не питаем излишнего почтения к королям или принцам.

— Но я так и не поняла, при чем тут мистер Блэкстоун.

— При том, что Блэкстоун революционер. В юности он побывал в тюрьме — за памфлет в поддержку французской революции. Он из знатной семьи, у него был солидный доход, однако он посвятил избранной стезе всю жизнь и пожертвовал все состояние. Сейчас он уже немолод и болен. Однако он по-прежнему убежден, что несправедливости придет конец лишь после того, как в Англии разразится революция и страна станет республикой. Думаю, его нынешние действия — последняя отчаянная попытка предпринять что-либо прежде, чем у него иссякнут силы.

— Но к чему столь пристальное внимание к мистеру Брайтону? Зачем Блэкстоуну понадобилось поручать мне шпионить за ним?

— Я зол на него за это, но чем вызван его интерес, не могу даже предположить. Либерти, я повторяю свое предложение. Прошу тебя, выходи из игры, позволь увезти тебя.

— Нет. Не раньше, чем поздним вечером в субботу.

Мне хотелось рассказать ему о Селии, я знала, что ему можно доверять, но осталась верна клятве, которую дала ей.

— Остается еще решить, как быть с лошадью.

— С какой лошадью?

— С той, которую выиграл мой отец, с Эсперансой. Сейчас она в платной конюшне, с Эймосом Леггом. И при ней еще кошка. Я не могу просто бросить их на произвол судьбы.

Дэниел рассмеялся и обнял меня:

— В таком случае возьмем с собой всех троих. Ты сможешь послать весточку Леггу?

— Да.

— Тогда пусть приведет лошадь в субботу вечером. Мы сыграем этот тошнотворный приветственный опус, и если сэр Герберт намерен поднять знамена во славу незаконного наследника — вольному воля. А мы отправимся в Лондон, не медля ни минуты.

Пятница, 14 июля. Le Quatorze Juillet. Как ни странно, я проснулась с мыслью о том, какой сегодня день. Сорок восемь лет назад парижане штурмом взяли Бастилию, и мир изменился раз и навсегда. Я поднялась около шести. Все мои надежды спозаранку прогуляться до конюшни и повидаться с Эймосом Леггом невольно разрушила Бетти накануне вечером, в классной комнате.

— Вы уж простите, мисс Локк, но завтра вам самой придется будить детей. Две дамы из числа гостей не привезли с собой горничных, вот миссис Киверинг и велела мне прислуживать им.

Теперь, когда в доме было полно гостей, а на кухне сбивались с ног, готовя торжественный ужин, каждый из слуг трудился за двоих, а то и за троих. Я подняла детей в половине седьмого, как всегда, но умывались и одевались они гораздо дольше, чем под присмотром Бетти. Едва мы успели наскоро помолиться, как нам подали завтрак. Мы уже доедали его, когда вернулась Бетти, которую буквально распирало от сплетен, собранных внизу.

— Оказывается, вас позвали на ужин, мисс Локк! Что вы наденете?

— Пожалуй, платье цвета лаванды и кружевную косынку.

Бетти с сомнением взглянула на меня:

— А это уместно?

— Вполне. И потом, я все равно буду сидеть за дальним концом стола, где меня никто не увидит, — объяснила я.

В половине третьего, в час детского обеда, я объявила, что не голодна и лучше прогуляюсь, чтобы освежиться. Я никак не могла найти способ связаться с Эймосом Леггом и была почти в отчаянии. Мне пришло в голову отправить к нему с запиской какого-нибудь мальчишку, посулив ему шестипенсовик. Поскольку найти ничем не занятого мальчишку было проще всего на конюшне, я прошла через двор к арке. Булыжный двор оказался пустым. Лишь какой-то верзила сидел на тумбе, покуривая трубку.

— Эймос Легг!

— День добрый, мисс. — Он поднялся. — Я просил горничную сказать вам, что я здесь, а поняла она меня или нет — не знаю.

— Вы-то мне и нужны! Мистер Легг, вы не могли бы привести Ранси сюда, на конюшенный двор, завтра вечером, как стемнеет?

— Стало быть, снова в дорогу?

— Похоже на то. Но куда и как, сама пока не знаю...

— Да вы не волнуйтесь, мисс, Ранси я приведу. Вы получили мое письмо?

— О тех двух джентльменах из кареты без герба? Да.

— Потому-то я и пришел.

— Когда я уходила, они все еще ждали каретного мастера, — вспомнила я.— А что было потом?

— Мастера наконец нашли. Хозяин все предлагал им свои кареты, но напрасно — оба твердили, что без своего экипажа никуда не уедут. А на конюшне есть один парень, говорят, он горазд только языком трепать, а по-моему, он малый не промах. Так вот, он божится, что там была женщина.

— Где?

— Да в карете. Знаете, в дорожных экипажах под полом есть такой сундук для всякой всячины, которая может пригодиться в пути? Места там хватит для женщины, ежели ноги поджать.

— Значит, тот юноша видел под полом кареты женщину?

— Не видел, слыхал только. И теперь твердит, что слышал, как женский голос звал на помощь и умолял принести воды.

— Вы ему верите?

— Уж и не знаю, верить или нет. Но сдается мне, недурно было бы расспросить здешних гостей, они-то наверняка все знают.

Проходящий по двору конюх с любопытством посмотрел на нас.

— Мне пора, — решила я. — Спасибо вам за сведения.

Он ушел, а я задумалась: может, именно об этой женщине упоминал в письме мой отец?

Я окинула взглядом задний фасад Мэндевилл-Холла — гигантский кирпичный утес с сотнями окон. Возможно, незнакомка где-то здесь, среди десятков приглашенных и сотни слуг. В доме столько комнат, что понадобится несколько месяцев, чтобы осмотреть их одну за другой. С таким же успехом я могла бы обыскивать целый город.

Едва я вошла в дом, один из лакеев доложил, что обо мне спрашивает миссис Киверинг. Я нашла экономку у нее в комнате.

— Вам записка от мисс Мэндевилл.

Мне протянули листок сиреневой бумаги.

Внизу стояла затейливая подпись Селии с росчерками, напоминающими усики душистого горошка.

— Мисс Мэндевилл так добра ко мне! — воскликнула я.

Я вернулась в классную предупредить Бетти, что мне надо отлучиться. Услышав о моей удаче, она всплеснула руками:

— Может, вас даже посадят рядом с лордом, а он увидит вас и влюбится с первого взгляда! И не такое случается!

— Только не в жизни, а в сказках. Нет, ничего подобного не будет. По левую руку от меня сядет каноник, а по правую — мистер Дизраэли.

— Кто он такой?

— Писатель. Кажется, я читала один из его романов.

Бетти была явно разочарована. Я спустилась по лестнице и повернула в коридор, в который выходили двери хозяйских спален.

Селия сидела у туалетного столика, одетая только в нижнюю юбку и сорочку, в небрежно наброшенной на плечи шелковой шали, а горничная причесывала ее. Возле столика возвышался портновский манекен, укрытый куском ткани. Увидев меня в зеркале, Селия сказала горничной не оборачиваясь:

— Можете идти, Фанни.

Горничная отложила щетку и вышла. Селия обернулась и протянула мне руки:

— О Элизабет, как я вам рада! До чего же мне страшно! Прямо дрожь бьет...

Я взяла ее за руки. Они и впрямь были ледяными и подрагивали.

— Расскажите мне все, — потребовала я. Разговор с Дэниелом настроил меня решительно. Селии я сочувствовала, но события, происходящие вокруг нее, вызывали у меня негодование.

— О чем?

— Кому пришло в голову объявить этого женоподобного фигляра его величеством Георгом V?

— Скорее, Гарольдом III — ведь его зовут Гарольдом, — поправила она. — Не знаю, чья это затея, но, во всяком случае, не моя.

— И давно вы узнали?

— О том, что это ничтожество — законный наследник престола? Месяц назад. Отчим объяснил мне это, когда стало известно, что король Вильгельм при смерти.

— Мисс Мэндевилл, никакой он не наследник. Все эти басни о том, что принцессу Шарлотту отравили, а ее младенец выжил, сущий вздор. И даже будь он наследником, вы только подумайте, что творит ваш отчим! Если он попытается посадить этого Гарольда на престол, нам не миновать еще одной гражданской войны.

— Но война неизбежна. Отчим говорит: если на престол никто не взойдет, в Англии разразится такая же гражданская война, как во Франции.

— Неужели вы и вправду считаете, что ваш красавчик принц Гарольд способен предотвратить революцию?

— Вы прекрасно знаете, что этот красавчик вовсе не мой. Через два дня я обвенчаюсь с Филипом. Садитесь, я покажу вам его письмо.

— Не знаю, стоит ли...

Но она уже вскочила, подбежала к бюро и принялась рыться в ящике. Я устроилась в кресле, Селия с улыбкой наблюдала, как я читаю. Письмо было прекрасным: помимо нежности, в нем чувствовался здравый смысл — каждая женщина была бы счастлива получить в своей жизни хотя бы одно такое письмо. Возвращая его, я, к своей досаде, не сдержала завистливого вздоха.

— Да, думаю, Филип и вправду любит вас.

— Разумеется, как же иначе! Итак, где мы с вами встретимся завтра вечером? Филип будет ждать в экипаже на боковой аллее начиная с девяти часов.

— В таком случае встретимся в девять во дворе конюшни. Незаметно пройдите через кухню на задний двор и под арку.

— Через кухню — в этом? — Она рассмеялась и сдернула с манекена покрывало. Под ним обнаружилось сверкающее облако белого шелка и серебряного шитья. — Мой отчим лично выбрал этот туалет в Париже и настоял, чтобы я надела именно его.

— Как на свадьбе...

— Или на заклании, — добавила она. — Сначала мне придется подняться сюда и переодеться. Значит, здесь и встретимся. А теперь выберем наряд для вас.

Она принялась вынимать из шкафа одно платье за другим и прикладывать ко мне, подыскивая цвет, который будет к лицу. Немного погодя она отложила в сторону туалет из темно-розового дамаста с серебристо-серой шелковой отделкой, а к нему — атласные туфельки.

— Вы непременно должны примерить это. Ростом вы повыше меня.

Я скрылась за кожаной ширмой, а когда вышла, чувствуя себя неловко в этом роскошном наряде, Селия захлопала в ладоши.

— Вам оно идет больше, чем мне. — Селия окинула меня придирчивым взглядом. — Только, пожалуй, оно вам великовато, особенно в талии. Сейчас мы его подколем. — Она действовала с уверенностью опытной портнихи. — И подол коротковат, а туфли пришлись точно впору.

Она заставила меня присесть к ее туалетному столику и сама уложила мне волосы, заколов их сбоку перламутровым гребнем. Потом заглянула в шкатулку с украшениями, нашла в ней ожерелье из опалов и гранатов и сама застегнула его на моей шее.

— Вот, полюбуйтесь! Да вы просто красавица!

Собравшись с духом, я опасливо взглянула на себя в зеркало и невольно ахнула. Из зеркальных глубин на меня смотрела похожая на испанку брюнетка с темными глазами и бледной кожей, оттененной глубоким розовым оттенком лифа.

Селия сама вынула булавки, которыми подколола на мне платье, и посоветовала попросить Бетти, чтобы та сузила его в талии. Переодеваясь, я кое-что вспомнила:

— Мисс Мэндевилл...

— Пожалуйста, зовите меня Селией.

— Селия, вы случайно не знаете, мистер Брайтон и лорд Кил-кил не привезли с собой горничную?

— Горничную? Зачем она им? Кажется, у них камердинер, француз. Кстати, вот вам еще розовые шелковые чулки, наденьте их.

Прежде чем я ушла, Селия поцеловала меня в щеку.

В классной мне вновь пришлось надеть розовое платье, чтобы Бетти наметала его. Затем она поручила мне ушить лиф, а сама повела детей вниз, показаться гостям. Когда они вернулись, я взбежала по скрипучей лестнице в свою комнату переодеваться. Мне пришлось заглянуть в классную, где было большое зеркало, чтобы заколоть волосы перламутровым гребнем и застегнуть ожерелье. При виде меня Бетти воскликнула:

— Ах, мисс Локк, да вы же вылитая леди!

Я поспешила по коридору к большой лестнице. На площадке первого этажа я помедлила, потом решительно шагнула к двери и открыла ее.

Люстра сияла десятками свечей. В великолепном зале то тут, то там ответно вспыхивали искры — драгоценности в прическах дам, булавки на груди джентльменов, бокалы с шампанским. Разговоры и смех издалека сливались в ровный гул. На помосте у подножия лестницы несколько музыкантов играли Моцарта, Дэниел вел партию первой скрипки и успевал дирижировать. В исполинском готическом камине пылал огонь. Мистер Брайтон затмевал пламя яркостью пурпурного сюртука и блеском золотых цепочек и колец — на нем их было больше, чем в витрине ювелира. По сравнению с ним сэр Герберт Мэндевилл во всем черном и белом выглядел чопорно и официально. Леди Мэндевилл стояла подле мужа. Селия в абрикосовом шелку, с ниткой жемчуга, обвивающей высокую прическу, беседовала с пожилой дамой в черном бархате, демонстративно повернувшейся спиной к отчиму Селии и мистеру Брайтону. А потом я заметила в углу Килкила, и нервы едва не подвели меня.

В развернувшейся передо мной сцене наметились перемены. Шум утих. Сэр Герберт предложил руку даме в пурпурно-розовом полосатом платье, один из кавалеров ордена Подвязки обратился к леди Мэндевилл. Мистер Брайтон остался в одиночестве, с бессмысленной усмешкой, застывшей на лице. Сэр Герберт многозначительно обернулся к нему, мистер Брайтон кивнул и без особого энтузиазма направился к Селии. Она притворилась, будто не заметила его маневр.

— Селия!

Голос сэра Герберта прозвучал резко, повелительно и так громко, что я услышала его с лестницы. Селия нехотя обернулась, но не сделала ни малейшего шага навстречу мистеру Брайтону. Ему пришлось пересечь чуть ли не весь зал, брови сэра Герберта сошлись, образовав черную сплошную черту. Когда же наконец пальцы Селии, обтянутые белой тканью перчатки, коснулись руки мистера Брайтона, по всему залу словно пронесся вздох облегчения, и сэр Герберт повел в столовую свою даму в полосатом платье.

Я поспешила спуститься с лестницы, чувствуя себя неловко в крахмальных нижних юбках, путающихся в ногах, и на последней ступеньке споткнулась. Чья-то рука поддержала меня. Вскинув голову, я увидела перед собой миссис Бидл — как обычно, в черных шелках. Единственной уступкой торжественности момента стал черный бархатный тюрбан, отделанный белым кружевом и гагатовыми бусинами, сменивший ее привычный вдовий чепец. Миссис Бидл хмурилась. Предположив, что она сердится на меня за опоздание, я принялась сбивчиво извиняться, но она, не слушая меня, крепко взяла за руку и увлекла в сторону, за апельсиновое дерево в вазоне, стоящее у подножия лестницы.

— Мисс Локк, здесь кое-что произошло, — объявила она. — На ужине вы будете присутствовать, как было условлено, но после первых же двух блюд прошу вас извиниться, покинуть столовую и подняться в классную. Под любым предлогом.

— Но что...

— Надеюсь, вы не обманете мои ожидания. — И она скрылась за дверью позади апельсинового деревца. Эту дверь я заметила впервые — она словно сливалась со стеной ниши.

К тому времени почти все присутствующие перешли в столовую. Только один джентльмен ждал, стоя спиной ко мне и нетерпеливо постукивая ногой. Я бросилась к нему, сообразив, что он, вероятно, должен был вести в столовую меня. Он обернулся, и я, к своему стыду, застыла, глядя на него во все глаза. Он был поразительно красив в сюртуке оттенка старого кларета и черных бархатных брюках с широкими лампасами. Черные кудри ниспадали на высокий воротник, обрамляя бледное лицо с полными чувственными губами.

— Мисс Локк? Если не ошибаюсь, мне выпала честь сопровождать вас к ужину.

— Мистер Дизраэли?

Как и следовало ожидать, своим опозданием я рассердила его. К вспышке недовольства я была готова. Врасплох меня застало другое: одобрение, промелькнувшее в глазах мистера Дизраэли, когда он выпрямлялся после поклона. Таким взглядом мужчинам свойственно награждать привлекательных дам.

Едва мы нашли свои места в конце стола, как епископ поднялся, чтобы прочесть благодарственную молитву. Стол с белоснежной скатертью казался бесконечным. Вдоль стен навытяжку стояли лакеи в черных ливреях с золотым шитьем и пудреных париках. В серебряных канделябрах, выстроившихся посередине стола, ярко горели свечи.

Каноник слева от меня вполголоса повторял каждое слово молитвы. Стоящий по правую руку мистер Дизраэли осматривался.

— «...Смиренную благодарность за Твои щедрые дары. Аминь».

Лакеи придвинули стулья дамам, помогая им сесть; я тоже удостоилась этой помощи. Завязались оживленные разговоры.

— Вы не знаете, по какому поводу мы здесь собрались? — обратился ко мне мистер Дизраэли.

Я улыбнулась, пытаясь придать лицу недоуменное выражение:

— А вы?

— Одна моя знакомая настоятельно посоветовала мне принять приглашение. — Он указал взглядом на сидящую поодаль хозяйку модного салона, где собирались видные политики. — Она объяснила, что раннее знакомство с новым правителем королевства благоприятно отразится на моей карьере.

— Так вы ожидали увидеть здесь ее величество?

— Именно так я и понял этот намек. И даже выкроил время, несмотря на напряженную предвыборную кампанию.

— Так вы не входите в число близких друзей сэра Герберта?

— Мне известна только его репутация. — Судя по тону, особого восхищения предмет разговора у мистера Дизраэли не вызывал. — Позвольте узнать, вы друг этой семьи?

Я кивнула, иначе объяснить мое присутствие за столом было бы нелегко.

— Зачем вы так срочно понадобились той пожилой даме?

— Это миссис Бидл, — сообщила я. — Мать хозяйки дома.

Перед нами поставили тарелки с черепаховым супом.

— Значит, вы пишете романы, — произнесла я заготовленную фразу, надеясь завести светскую беседу.

— Да. — Мой сосед смотрел куда-то в сторону.

— И вдобавок участвуете в предвыборной кампании?

— Через несколько недель я стану членом парламента от Мейдстона.

Вскоре лакеи убрали суповые тарелки и подали тюрбо. Этикет предписывал мне с переменой блюд сменить и собеседника, но каноник, занятый рыбой, не проявлял ни малейшего желания заговорить со мной. Я заметила, что место напротив него пустует. После всех усилий, предпринятых, чтобы заполнить все места за столом, это обстоятельство показалось мне странным.

— Ваши отношения с сэром Гербертом можно назвать доверительными?

В этом вопросе мистера Дизраэли прозвучала нескрываемая настойчивость.

— Нет, — по крайней мере па этот раз я могла ответить честно.

— Вы не знаете, на дружеской ли он ноге с Килкилом?

По моей спине пробежал холодок.

— А почему это вас интересует?

— Мне известна репутация и этого человека.

— И какова же она, репутация лорда Килкила?

— Говорят, такого мерзавца в адвокатской коллегии еще не видывали. Он знаток конституционного права. И кроме того, он печально известен умением менять политические взгляды, как перчатки. Какая бы партия ни одержала верх, всякий раз оказывается, что Килкил имеет влияние на тех, кто ее возглавляет. Все дело в умении прятать концы в воду.

— Концы?..

— Напрасно вы тревожитесь — разумеется, я выразился образно. Любому вновь сформированному правительству предстоит немало грязной работы, за которую никому не хочется браться, и зачастую ее поручают именно Килкилу. Если уж Килкил появился где-либо, здравомыслящему человеку стоит задаться вопросом, зачем он здесь. Мисс Локк, у меня есть основания полагать, что обо всем этом вы осведомлены лучше, чем может показаться на первый взгляд.

По любым меркам его манеры были возмутительны. В конце концов, меня представили ему как друга семьи! Когда я поднялась и попросила извинить меня, он, должно быть, решил, что причина моего внезапного исчезновения — его неучтивость. Он начал оправдываться, но я не стала слушать, тем более что условленное время моей встречи с миссис Бидл уже наступило.

В холле было безлюдно. Я юркнула за апельсиновое деревце и скрылась за той же дверью, что и миссис Бидл. Дверь привела меня в коридор, соединяющий людскую с черной лестницей. Одолев несколько лестничных маршей, я свернула к классной.

Дверь в классную была закрыта. Я постучалась, не дождалась ответа и приоткрыла дверь. Шторы были задернуты, но неплотно, и слабого света, проникающего между ними, хватало, чтобы различить силуэт лошадки-качалки. Я осторожно прошла к столу, чтобы зажечь лампу, споткнулась обо что-то и упала на колено. Наверное, ковер сбился, мелькнуло у меня. Но, едва подумав это, я поняла, что дело в другом.

Моя нога уткнулась в нечто, напоминающее тяжелую подушку. В испуге я отпрянула и повалила лошадку. В конце концов мне удалось подняться, и я попятилась к двери. В момент падения я машинально подхватила с пола какой-то предмет и сжала его в кулаке. Им оказался черный бархатный тюрбан, отделанный белым кружевом и бусинами из гагата.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Она была уже немолода, — сказала миссис Киверинг. — Сердце не выдержало.

В комнате экономки не было никого, кроме нас двоих. Только что пробило час ночи.

— Она, должно быть, поднялась проведать детей.

Я кивнула. О том, что в классную миссис Бидл явилась ради встречи со мной, я распространяться не собиралась.

— А может, ей стало дурно, и она зашла в классную, чтобы посидеть и перевести дух, но оступилась, упала и ударилась головой — вероятно, о качалку.

В таком виде объяснение казалось гораздо более правдоподобным. Но мы обе прекрасно понимали, что все это вздор. Миссис Киверинг уже распорядилась, чтобы два лакея перенесли тело из классной в спальню миссис Бидл. На седых волосах над левым ухом пожилой дамы запеклась кровь, платье сбоку насквозь пропиталось ею. Экономка велела слугам снести тело по черной лестнице, а мне — посветить им лампой. Затем она ненадолго исчезла.

Я не сомневалась, что она отправилась с докладом к сэру Герберту. Мне представилось, как он, отвлекшись от портвейна и бесед с гостями, спешит в холл. Так или иначе, его совещание с экономкой было недолгим, потому что миссис Киверинг встретила нас у дверей спальни миссис Бидл. По ее приказу лакеи положили тело на кровать и вышли, а меня отправили на кухню за горячей водой. Вернувшись, я обнаружила, что миссис Бидл уже переодета в длинную ночную рубашку.

Миссис Киверинг велела мне подойти и подержать таз, пока она попробует смыть хотя бы самые страшные кровавые пятна. Покончив с этим делом, мы прикрыли рану на голове ночным чепцом. Покидая спальню, экономка велела одному из лакеев остаться у закрытой двери.

— Пожалуй, вам не стоит обсуждать случившееся со слугами, — заключила миссис Киверинг.

— Леди Мэндевилл знает? — спросила я.

— Она удалилась к себе сразу после того, как дамы встали из-за стола. Уверена, сейчас она спит. С известием придется повременить.

По тону экономки было ясно, что леди Мэндевилл уложил в кровать хмель.

— А мисс Мэндевилл? — продолжала расспросы я. — Она была так привязана к бабушке...

— Да, надо сейчас же сообщить ей. — Миссис Киверинг едва стояла на ногах от усталости.

— Если хотите, я сама схожу к ней, — вызвалась я.

— Спасибо, мисс Локк.

Свернув в длинный коридор, я постучала в дверь Селии.

Селия, в голубом кашемировом капоте, сидела в кресле. Ее лицо было белым от ужаса, в глазах стояли слезы.

— Фанни говорит, бабушка умерла.

— Увы, это правда.

Решив, что в этом доме и без того довольно лжи, я рассказала Селии, как нашла миссис Бидл.

— Вы хотите сказать, ее убили?

— Думаю, да.

— Но кто и почему?

— Не знаю.

— Это сделал мой отчим. Он терпеть ее не мог.

— Но когда она погибла, он был в столовой.

— Значит, он кого-то нанял. — Селия погрузилась в раздумья.

— Полагаю, теперь бал отменят.

— Вряд ли. Отчим потратил на приготовления много времени и сил. Он не допустит, чтобы смерть старушки разрушила его планы.

— А как же коронерское расследование? Неужели и коронеру ничего не сообщат?

— Сэр Герберт — помощник лорда-наместника нашего графства и глава магистратского суда. Если он скажет, что у бабушки не выдержало сердце, таким и будет вердикт. Мне надо к маме.

Мы вышли, я постояла, глядя вслед уходящей Селии. Мне предстояло еще несколько дел, прежде всего переодеться, сменить одолженное вечернее платье на что-нибудь попроще. Я поднялась к себе. Открыв дверь, я услышала в комнате шорох.

— Что вам нужно? — спросила я, вглядываясь в темноту.

Тишина. Вероятно, просто под крышей возятся голуби.

В комнате было пусто. Я зажгла свечу.

С трудом выбравшись из чужого нарядного платья, я с облегчением повернулась к кровати, на которой несколько часов назад оставила собственную аккуратно сложенную одежду. И сердце у меня ушло в пятки: одежды на постели не было. Она обнаружилась на стуле. А шаль, которую мне одолжила Бетти, исчезла.

Умывальный таз тоже выглядел странно: я совершенно точно помнила, что опустошила его после умывания, а теперь на дне плескалась грязная вода. Кто-то пробрался ко мне в комнату и умылся. Тот, кому понадобилось смыть с рук кровь? Я присмотрелась, но вода в тазу была не розовой, а серой от мыльной пены. Оглушенная ужасом, я упала на колени. В этом доме нельзя чувствовать себя в безопасности даже в собственной комнате!

Вспыхнувший гнев заставил меня вскочить. Я уже не сомневалась: тот, кто застрелил моего отца, и убийца миссис Бидл — одно и то же лицо. Торопливо одевшись, я бросилась к лестнице. Только что пробило пять. Мне не пришло в голову ничего другого, как разыскать Дэниела и поговорить с ним. Вдоль стены, которой был обнесен огород, я добрела до тропинки, ведущей к павильону в греческом стиле, где поселили музыкантов. Стояло чудесное утро, небо было чистым и безоблачным. Музыканты закончили играть далеко за полночь, поэтому я не надеялась застать кого-либо бодрствующим, но когда вышла из-за последнего поворота извилистой тропинки, то увидела, что возле павильона на скамье кто-то сидит. Услышав хруст гравия под моими ногами, музыкант обернулся.

— О, Дэниел, это вы!

— Что случилось, дитя? — Он все еще был во фраке. Бросившись к нему, я выпалила свою историю на одном дыхании.

Выслушав ее, Дэниел сжал мою руку:

— Как ты думаешь, о чем хотела поговорить с тобой миссис Бидл?

— Скорее всего, о мистере Брайтоне.

— После ужина я искал тебя, но безуспешно. А потом прошел слух, что в доме кто-то умер, и я извелся от беспокойства. Вскоре стало известно, что от сердечного приступа скоропостижно скончалась престарелая мать хозяйки дома. Я обратился к хозяину с вопросом, не прекратить ли нам игру из уважения к памяти покойной.

— А что он?

— Повторю его ответ слово в слово, хоть он и не предназначен для ушей дамы: «Черт вас подери, сэр, это всего лишь моя теща! Я плачу вам, так будьте любезны пиликать хоть до посинения!»

Дэниел ненадолго умолк.

— Либерти, я должен сказать тебе кое-что... Мое известие не имеет прямого отношения к смерти миссис Бидл, но... — Его лицо стало несчастным. — Дитя мое, прошу тебя, только не спеши с выводами. Словом, Блэкстоун здесь.

Я воззрилась на него:

— Что он здесь делает?

— Должно быть, пробрался в дом вместе с официантами, нанятыми на время празднества. Вечером, когда подавали ужин, ему стало плохо.

Я высвободила руку:

— И где же он теперь?

— Здесь. Спит в моей постели.

Я отшатнулась:

— Но что ему здесь нужно?

— Еще не успел разузнать. Либерти, он тяжело болен. Когда мы принесли его сюда, он то и дело впадал в беспамятство, так что ему было не до разговоров.

— Еще бы! После того как он прикончил бедную старую даму!

— Дитя, не надо...

— Хватит считать меня ребенком! Миссис Бидл должна была что-то сообщить мне, потому мы и условились встретиться в классной. Если она узнала, что Блэкстоун проник в дом под видом официанта...

— Это всего лишь догадки.

— Тогда объясните, зачем он здесь.

— Как только проснется, я у него спрошу — конечно, если он не слишком слаб.

— Хватило же ему сил убить миссис Бидл! И не только ее, но и моего отца. — Я вскочила.

— Либерти, прошу тебя! Ты же ничего не знаешь...

— Я знаю, что Блэкстоун был в Кале, когда погиб мой отец. А теперь Блэкстоун здесь, и миссис Бидл тоже мертва. Какие еще доказательства вам нужны?

Я решительно направилась прочь от павильона. К тому времени, как впереди показался дом, я овладела собой настолько, что могла без опасений встретиться с Бетти и детьми. В классной еще не успели убрать, поэтому детей привели в маленькую гостиную в дальнем конце того же коридора, куда выходили двери детских. Мальчики сидели за столом, лениво болтая ложками в мисках с молоком и хлебом. На рукавах их курточек я сразу заметила широкие траурные повязки. Всхлипывающая Генриетта в нижней кофточке и юбке забилась в угол дивана, а Бетти на скорую руку подшивала подол платьица из черного крепа.

Когда завтрак был окончен, а Генриетта одета, детей сводили попрощаться с бабушкой.

Бетти предложила мне прилечь хоть на пару часов. Мне не хотелось оставлять ее одну с детьми, но после бессонной ночи меня одолевала дремота, а я знала, что не смогу помочь Селии, если не отдохну.

Возле своей двери я помедлила, опасаясь вновь увидеть в комнате следы незваных гостей. Застыв в нерешительности, я огляделась и заметила неподалеку приставную лестницу, прибитую к стене. Через люк, к которому вела лестница, в коридор вливались солнечный свет и свежий воздух. Я подняла голову и увидела квадрат голубого неба. Но небо я могла увидеть лишь в одном случае: если лаз на крышу остался открытым.

Шаткая лестница представляла собой две жерди с перекладинами. Хватаясь обеими руками за жерди, я поднималась все выше, пока голова не очутилась на свету, а руки не коснулись прохладной кровли. Мне удалось подтянуться на руках, затем осторожно сползти по скату крыши к широкому желобу, проходящему вдоль края крыши. Я огляделась по сторонам.

Сначала мне показалось, что на крыше никого нет. Но когда глаза привыкли к яркому свету, я приметила цветное пятнышко у основания правой дымовой трубы. Это был кончик шали, которую дала мне на время Бетти. Я сделала несколько шагов по крыше и наклонилась, чтобы поднять шаль. Она не поддалась, я посмотрела за трубу и обнаружила, что в шаль кутается незнакомая женщина, сидя у трубы и прижавшись спиной к кирпичной кладке. Вцепившись в шаль одной рукой, другую она вскинула, словно защищаясь от удара. В ее волосах блестела обильная седина, платье было сшито из дешевой шерстяной ткани бурого цвета.

— Не бойтесь! — поспешила воскликнуть я. — Я вас не обижу.

Незнакомка растерянно заморгала, глядя на меня. У нее было морщинистое лицо, серые глаза смотрели затравленно.

— Вы здесь служите? — спросила я.

Она нервно засмеялась:

— Здесь? На крыше ворон пугаю? О да.

— Как вас зовут?

Она поплотнее запахнулась в шаль.

— Больше никаких вопросов. Довольно с меня.

— Но не можете же вы провести здесь весь день.

— Если я проторчала на крыше всю ночь, что мне помешает сделать то же самое днем?

— Всю ночь! Вы, должно быть, проголодались и хотите пить.

— Пить — да.

— Если вы спуститесь вместе со мной, я принесу вам воды.

Она задумалась, потом спросила:

— Вас прислала старая дама?

— Да, — в сущности я не обманула ее.

Я помогла незнакомке пройти вдоль желоба по краю крыши, затем первой нырнула в лаз и помогла ей спуститься по хлипкой лестнице.

Едва за нами закрылась дверь моей комнаты, незнакомка рухнула на стул. Я попросила ее подождать, сбегала на кухню и вернулась с кувшином воды и стаканом. Неизвестная залпом выпила два стакана подряд.

— Выгляжу я как пугало, верно? Вы уж извините, не удержалась и вымылась вашим душистым мылом.

— Так это вы побывали здесь вчера?

Она кивнула. По крайней мере одна загадка разрешилась.

— Что вы здесь делали?

— Старая дама велела мне ждать, пока она не позовет.

— Дама в черном?

Моя собеседница кивнула, потом глотнула еще воды.

— Вы отведете меня к ней? — наконец спросила она.

— А вы хотите ее повидать? — О смерти миссис Бидл я решила пока умалчивать. Еще неизвестно, не приложила ли к этому руку незнакомка.

— Да какая разница, хочу я или нет! Меня передают, как посылку, из рук в руки, то везут за море, то тащат обратно...

— За море и обратно?

— Туда — хитростью, обратно — силой. Я уже рассказывала об этом той старой даме. Она обещала позаботиться обо мне, когда все будет кончено. Как вы думаете, она сдержит обещание? Один джентльмен тоже обещал позаботиться обо мне, но так и не вернулся.

Я невольно вздрогнула:

— Джентльмен? Где это было?

— Во Франции.

Мне понадобилось приложить немало усилий, чтобы голос по-прежнему звучал ровно.

— Говорите, он не вернулся? Что же с ним стало?

— Мне сказали, что его застрелили. Но я уже не знаю, кому и чему верить.

— Как звали того джентльмена?

— Он назвался мистером Лейном, а как его настоящая фамилия, мне неизвестно.

— Она и есть настоящая. Это был мой отец.

Поиски женщины, упомянутой в письме отца, завершились.

— Ту старую даму, миссис Бидл, минувшей ночью убили, — сообщила я.

Незнакомка изумленно приоткрыла рот:

— Где?

— Внизу, в классной.

— В комнате с детской лошадкой и большим глобусом?

— Да. А вы откуда знаете?

— Она привела меня сначала туда, а потом сюда, наверх. И велела спуститься, когда она подаст знак — постучит по перилам тростью. Вот я и ждала. Сначала умылась, потом завернулась в шаль и все ждала, ждала. А потом услышала снизу шум.

— Это она стучала тростью?

— Я не разобрала. На всякий случай я решила спуститься. Дверь была закрыта, но изнутри слышались голоса — старая дама с кем-то говорила обо мне.

— И что же она говорила?

— Вроде бы что никто не имел права привозить меня сюда. Потом она громко заявила: «Нет, я нс скажу, где она теперь». Больше я ничего не слышала: я догадалась, что тот, кто с ней внутри, прислуживает жирному дьяволу, и побежала наверх. Но в комнату не зашла — на всякий случай, вдруг она все-таки проговорится. Так что я сразу влезла на крышу.

Я присела на кровать. Некоторое время мы смотрели друг на друга молча.

— Я даже не знаю, как вас зовут.

— Мартли. Моди Мартли.

— Миссис Мартли, расскажите, что вам известно о моем отце.

Она открыла рот, но не издала ни звука. На ее лице отразился ужас. Кто-то поднимался по лестнице.

В коридоре послышался голос Бетти:

— Мисс Локк, будьте добры, сойдите в классную.

— Мне надо идти. Побудьте здесь. Я постараюсь вернуться как можно скорее.

Я догнала Бетти еще на лестнице.

— Какой-то джентльмен говорит, что ему необходимо повидаться с вами. Я попросила его подождать в спальне мальчиков.

Заглянув в спальню, я увидела Дэниела.

Несмотря на все желание броситься к нему с новостями, я удержалась, помня о Блэкстоуне и не зная, можно ли доверять ему.

— Блэкстоун проснулся. Думаю, ты должна поговорить с ним.

На извилистой дорожке, ведущей к павильону, Дэниел попросил меня подождать, скрылся за дверью, спустя некоторое время выглянул и позвал меня. Я вошла в большую полутемную комнату со складными койками вдоль стен. На одной из них лежал Блэкстоун. Глаза у него были закрыты.

— Мисс Лейн здесь, — известил его Дэниел.

Блэкстоун открыл глаза и медленно, неуклюже спустил ноги на пол. Поднявшись, он добрел до двери, опираясь на руку Дэниела. Оба дождались, когда я усядусь на каменную скамью у стены, затем Дэниел помог Блэкстоуну устроиться поудобнее, а сам сел рядом. Блэкстоун молчал, подставив лицо солнцу, закрыв глаза и тяжело, натужно дыша.

— Я не убивал вашего отца, — неожиданно произнес он, не открывая глаз. — То же самое я говорил вам в Дувре, но вы не поверили.

— Но вы же не попытались спасти его, хотя могли бы, — возразила я.

Его веки разом поднялись.

— Неправда. Он погиб еще до того, как я узнал о его приезде в Кале. Поверьте, если бы я ймел хоть малейшее представление о том, на что они способны, я предупредил бы его.

— И все-таки вы знали, что его убили не на дуэли. Если вы и вправду были его другом, почему не возбудили расследование?

— Что толку? Я ничего не добился бы, только поднял бы шум, и Килкил сразу понял бы, что я за ним слежу. Жака уже не вернуть. Если я и подвел его, пренебрег дружеским долгом, то по причине, которую ваш отец наверняка счел бы достойной.

— Что это за причина?

— Избавление мира от монархов.

— Только не такими методами, — вмешался Дэниел.

Блэкстоун выпрямился, его глаза яростно сверкнули

— Тогда какими же? Прикажете вежливо просить их: «Не будете ли вы так любезны покинуть престол, сэр?», «Не могли бы вы впредь не наживаться на страданиях рабочего люда, не жиреть вместе со своим отродьем?». Вы думаете, можно таким способом основать республику? — Его голос набирал силу.

— Ничего не понимаю, — призналась я. — Почему ради спасения людей, которые пытаются заменить королеву королем, надо порочить память моего отца? Не знаю, какой королевой будет Крошка Вики, но чем она хуже этого ничтожества, Брайтона?

— В том-то и дело! — подхватил мистер Блэкстоун. — Как вы уже заметили, Брайтон безобразно глуп — даже по меркам Ганноверской династии. При этом он алчен, тщеславен и всецело зависит от интриганов, которые его окружают, он марионетка в их руках. Вдобавок претендовать на престол он может лишь как внук Георга IV — одного из наименее достойных монархов, какие когда-либо узурпировали корону. Если этот пресловутый мистер Брайтон и вправду законный наследник, тогда монарх из него получится настолько чудовищный, что даже ленивый и чрезмерно терпимый народ Англии восстанет и воскликнет: «Довольно!»

Дэниел изумленно воззрился на него:

— Значит, вы знали про заговор, но скрывали это, чтобы никто не помешал стране обрести из рук вон скверного короля?

Мистер Блэкстоун кивнул:

— Признаться, надежда слаба, почти призрачна. Но она не единственная. Даже если притязаний мнимого наследника окажется недостаточно, у него найдутся влиятельные сторонники, такие, как Мэндевилл и Килкил, так что волнений по всей стране не избежать. Улицы наших городов и без того кишат голодающими, повсюду люди теряют работу. А наши политики рассчитывают, что широкие массы забудут о пустых желудках и начнут самозабвенно кричать: «Боже, храни королеву!» Если народ увидит, что политики препираются друг с другом, решая, кому сидеть на троне — королеве Александрине-Виктории или королю Гарольду, — неужели этой искры не хватит, чтобы запылали сердца и люди сбросили наконец цепи рабства?

— Даже ради этого не стоило приносить в жертву моего отца, — возразила я.

Блэкстоун не ответил. Его била дрожь.

— Но ради бога, объясните, зачем вам понадобилось приезжать сюда? — спросил Дэниел. — Вам следовало лежать в постели дома.

— Я должен был узнать, каким станет следующий шаг. Как оказалось, шпионы ненадежны. За исключением вас, мисс Лейн. О, если бы все были так же честны и преданы делу, как вы!

— Никакой преданности делу у меня нет. Я просто хочу узнать, кто убил моего отца.

— Я убежден, что в этом убийстве замешан Килкил, — высказался Блэкстоун. — Это не значит, что он сам нажал на курок, но та женщина...

Я отвернулась, чтобы он случайно не заподозрил что-нибудь, взглянув мне в глаза. Несмотря на рассказ Блэкстоуна, я по-прежнему не доверяла ему.

— Кто она такая и что с ней случилось? — спросил Дэниел.

— Этого я до сих пор не знаю. Кажется, она должна была о чем-то свидетельствовать, но о чем — не представляю. Вчера что-то разладилось в планах заговорщиков, в этом я убежден. Мэндевилл не пошел бы на такие хлопоты, только чтобы угостить друзей ужином. Он и Килкил по-прежнему тянут время, чтобы сделать следующий шаг, а я не знаю почему. Мы должны выяснить это.

— Вам известно, что вчера ночью миссис Бидл была убита? — спросила я.

— Я не знаю даже, кто такая эта миссис Бидл.

— Теща Мэндевилла. Это вы ее убили?

— За всю свою жизнь я не убил ни единого человека, — объявил Блэкстоун. — Сожалею, что у вас сложилось превратное мнение обо мне, мисс Лейн.

Он закрыл глаза и начал крениться в сторону Дэниела. Тот подозвал пару молодых музыкантов, беседовавших в дальнем конце террасы. Они втроем отвели Блэкстоуна в павильон. В дверях он обернулся ко мне:

— Вы верите мне?

— Да, верю.

Я осталась сидеть на скамье, спустя некоторое время Дэниел вышел ко мне. Он не поднимал головы.

— Спасибо за эти слова, Либерти.

— Он упомянул о том, чему я уже нашла подтверждение. Потому я и сочла правдой все остальное. Мой отец погиб из-за той женщины. Не говорите Блэкстоуну и никому другому, но сейчас она прячется в моей комнате.

— В твоей комнате! Господи, из-за нее погибли уже двое, а ты преспокойно заявляешь, что помогла ей спрятаться!

— Вы должны поговорить с ней.

— Умоляю, брось все, уедем со мной немедленно. Либерти...

Пока жив человек, убивший моего отца, — нет, я не согласна.

Он вздохнул и подал мне руку, помогая встать.

Если ты не хочешь уезжать, значит, придется тебе помочь.

По дороге к дому я успела рассказать Дэниелу все, что услышала от своей новой знакомой. Мы поднялись по черной лестнице. К счастью, миссис Мартли никуда не делась: она мирно уснула на жестком стуле. Скрип двери разбудил ее, она вздрогнула и открыла глаза.

Дэниел учтиво поклонился ей и представился.

— Миссис Мартли, Жак Лейн был моим лучшим другом, поэтому я буду признателен, если вы расскажете мне о своем знакомстве с ним во всех подробностях.

— Что вы хотите узнать?

— Как вы с ним познакомились? Это случилось в Париже?

— Да, в Париже, когда я пыталась удрать от того жирного дьявола. До сих пор не знаю, как его звать. Он держал меня взаперти в своем парижском доме, слуги караулили под дверью день и ночь. Но один из них любил хлебнуть лишнего, и однажды я выглянула за дверь — смотрю, а меня никто не сторожит. И я выскочила на улицу. Но путь до Англии казался мне таким же далеким, как путь до Луны, вдобавок я не знаю ни слова по-французски.

— И тут вам подвернулся мистер Лейн? — спросил Дэниел.

— Я знала, что по соседству есть конюшня, а при ней — постоялый двор, там я слышала английскую речь. Вот я и подумала: найду тот постоялый двор, встречу какую-нибудь английскую семью, да и упрошу взять меня с собой. Ожидая, не приедет ли кто, я услышала, как какой-то джентльмен разговаривает со своей лошадью. С виду он был обходительный, поэтому я набралась духу и заговорила с ним. Сказала, что я англичанка, из приличной семьи, но сейчас для меня наступили тяжелые времена, мне бы вернуться на родину. Я и договорить не успела, как он полез в карман. «Спасибо вам, сэр, только деньги мне не помогут, — объяснила я. — Не представляю, как добраться до дому, да еще когда враги гонятся за мной по пятам». Он повел меня в заведение вроде паба — в Париже их повсюду полно, — заказал нам по стакану бренди, а я выложила все как на духу. Говорила и думала, что он нипочем мне не поверит. Но он поверил сразу.

— Да, — кивнула я. — Мой отец всегда верил людям.

— И не просто поверил! Оказалось, многое он уже знает. Когда я дошла до того, как жирный дьявол допрашивал меня, словно я уже сижу на скамье подсудимых, мистер Лейн вдруг расхохотался. «Ничего смешного, — обиделась я. — Этот мерзавец не отставал, пока я не заучила свои ответы назубок, а речь шла о том, что случилось двадцать лет назад. Он повторял, что я твердо должна знать, что и когда говорить, потому что рано или поздно мне придется отвечать на те же вопросы в палате лордов, перед судьями в мантиях и париках».

Она перевела дыхание. Дэниел налил ей стакан воды.

— А что сказал на это мистер Лейн?

— Извинился за смех, но добавил, что все это глупости: мол, он уверен, что мне никогда не придется отвечать на эти вопросы пи в палате лордов, ни где-нибудь еще. А еще сказал, что со мной поступили скверно и он, конечно, отвезет меня обратно в Англию.

Он объяснил, что через день уезжает и возьмет меня с собой, потом потолковал с трактирщиком, и мне нашли ночлег. А через день утром он, как и обещал, заехал за мной. До Кале мы добирались на дилижансе почти три дня. Мистер Лейн снял для нас две комнаты на окраине города и пошел покупать билеты на пакетбот. Только в тот день все билеты уже распродали, пришлось повременить с отъездом до завтра.

— И что же было дальше? — спросила я.

— Мистер Лейн решил прогуляться по городу, и больше я его не видела. Мне нездоровилось, поэтому я почти не поднималась с постели. Вечером он не вернулся. Утром я постучалась к нему, но мне никто не ответил. Тогда я подумала: может, я чего напутала и он ждет меня на пристани. Мне все еще было худо, но я потащилась через весь город в порт, где народ кишмя кишел, а мистера Лейна так и не нашла. Пришлось возвращаться на постоялый двор. Прошло еще несколько дней, и я решила: будь что будет, дойду до пристани и попрошу кого-нибудь купить мне билет из христианского милосердия. Но не успела я спуститься вниз, как хозяин схватил меня за руку и залопотал что-то по-своему. Оказалось, ваш отец не оплатил счет. Тут вдруг кто-то спрашивает по-английски, в чем, мол, дело. Оборачиваюсь — сам жирный дьявол. «Вы доставили нам немало хлопот, — говорит. — Мы всюду вас искали».

Как выяснилось, толстяк нашел ее совершенно случайно, по злой иронии судьбы.

— Вы не спросили его о моем отце?

— Я так перепугалась, что и рта раскрыть не могла. Слуги потащили меня в его карету, мы сразу укатили. «У вас будут серьезные неприятности, — втолковывал он мне. — Вы пытались улизнуть с постоялого двора, не заплатив, вдобавок обокрали меня, когда сбежали...» Я уверяла, что ни пенни у него не взяла, но он твердил одно и то же, словно пономарь — мол, я обманула его и обворовала, и, стоит ему обратиться во французскую полицию, меня тут же отправят за решетку. В конце концов он пообещал, что не сдаст меня в полицию, но только если я буду делать все, что он скажет. Он написал длинную бумагу, а мне велел поставить подпись, чтобы я потом не вздумала отказываться от своих слов. Пришлось пообещать ему, что я вернусь с ним в Англию и не сбегу по дороге. Я и пообещала. А что было делать?

— Поверьте, на вашем месте любой поступил бы точно так же, — сказал Дэниел. — Значит, о мистере Лейне толстяк не упоминал?

Она потупилась, глядя на свои руки.

— Когда со мной говорил — нет. Ни разу.

— А в разговоре с другими?

— Было такое. Жирный дьявол говорил о мистере Лейне с другим джентльменом — я слышала, пока сидела под полом.

— Под полом?

— Ну да, в карете. Жирный дьявол сказал, что я должна вернуться в Англию, но так, чтобы меня никто не увидел, а не то меня упрячут в тюрьму.

— Он путешествовал один?

— Поначалу — да. А потом, когда мы сошли в Дувре, кто-то еще сел в карету. И сказал жирному: «Эту Мартли я так и не нашел». А жирный ему — не утруждайтесь, нашлась и без вашей помощи. «И где же она?» Жирный ударил каблуком в пол прямо у меня над головой и, должно быть, указал вниз, потому что второй джентльмен спросил: «Хотите сказать, что и она мертва?» А тот ему в ответ: «Ну уж нет, хватит с нас и одного трупа. Что на вас нашло, зачем было стрелять в беднягу Лейна?»

Дэниел подался вперед:

— Так и сказал? «Стрелять в беднягу Лейна»?

— Да. Второй отвечает: «Я не виноват. Вы же в письме из Парижа требовали найти его и ее любой ценой». Жирный дьявол возразил: «Но убивать их я не приказывал». — «Я и не собирался, — объяснил второй. — Просто припугнул его, чтобы выведать, где он ее прячет. Но он попытался выхватить у меня пистолет, и тот выстрелил». Жирный сказал: «Я слышал, как полдюжины подсудимых прибегли к такому же оправданию в суде, и присутствовал при казни всех шестерых». Второй словно поперхнулся, а жирный добавил, что можно представить дело так, будто Лейна убили на дуэли, хотя его собеседник и не заслужил никакой помощи. «Так что на этот раз вас не повесят, — добавил жирный, — но на всякий случай затаитесь где-нибудь — не желаю вас видеть после всего, что произошло». Потом карета тронулась с места, и вскоре мы были уже за городом.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Вокруг меня сгустилась темнота. Я отвернулась, не в силах смотреть на Моди Мартли.

— А этот второй — вы его видели? — спросил Дэниел.

— Не разглядела хорошенько. Видела его только сквозь щели в полу кареты.

— Вы узнаете его, если увидите снова?

— Пожалуй, да.

— А сможете узнать его голос?

— Да, наверняка.

— И второго, которого вы зовете «жирным дьяволом»?

— Сэр, вы же видели его. Он здесь, в доме.

— Его фамилия Килкил, — подала голос я. — Лорд Килкил. Вы хотя бы раз слышали, как его называют по фамилии?

Миссис Мартли покачала головой.

— Значит, он привез вас сюда и запер в своей гардеробной?

— Да.

— Зачем вы ему здесь понадобились? — допытывался Дэниел. — Я должна была поговорить с какими-то джентльменами. Лично повторить им все, что он вытянул из меня и записал еще во Франции.

— Но этот разговор пока не состоялся?

— Нет, потому что меня нашла та старая дама. Вчера она просто зашла в гардеробную жирного дьявола и велела слуге, который меня стерег, убираться. Мол, она знает, что это государственная измена, и не допустит ничего подобного. Потом она увела меня и спрятала здесь.

— Как же вы очутились в Париже? — спросил Дэниел.

— Меня заманили туда хитростью, сэр. Видите ли, я повитуха, ремесло свое знаю, вот меня и приглашают к знатным дамам. Спросите в любом богатом лондонском доме, никто о Моди Март-ли и худого слова не скажет.

— Охотно верю. Но как же вы попали в Париж?

— Однажды мне принесли записку, где был адрес в Берлингтон-Гарденс и просьба встретиться с одним джентльменом. Я нашла по этому адресу очень приличный дом. Какой-то человек встретил меня, объяснил, что одна дама, англичанка, вот-вот разрешится от бремени в Париже, так что ей могут понадобиться мои услуги. Я спросила, как имя той дамы, но тот человек ответил, что не вправе разглашать его. В случае согласия мне обещали уплатить вперед десять гиней, а если роды пройдут благополучно, дать еще двадцать пять гиней.

— И эта таинственность не насторожила вас? — полюбопытствовал Дэниел.

— В нашем деле всякое случается, сэр. У дамы могли быть разные причины скрывать свое положение.

— И вы согласились?

— Я сказала, что я к услугам той дамы. Через несколько дней в карете с ливрейным лакеем меня доставили в Дувр. Правда, в Париже меня сразу удивил дом — вовсе не такой роскошный, как я ожидала. Слуга провел меня наверх, я сказала, что вот только вымою руки и буду готова идти к роженице. Я сняла плащ и шляпу, умылась и стала ждать. Ждала-ждала, и все без толку. Потом наконец решилась толкнуть дверь — а она заперта. Я принялась стучать в дверь и звать на помощь. Послышались шаги, лязгнул засов, и вошел жирный дьявол. «Что такое? — спросила я. — Может, бедняжка уже рожает, а меня заперли тут!» Жирный дьявол только головой покачал. «Торопиться некуда, миссис Мартли, — сказал он. — Ребенок, о котором идет речь, появился на свет двадцать лет назад».

— Вы поняли, что он имел в виду? — спросил Дэниел.

— Еще бы не понять. Он говорил о принцессе Шарлотте.

— Так вы были повитухой принцессы?! — воскликнула я.

— Не повитухой — помощницей повитухи. Мне в то время едва минуло двадцать два года. Моя тетка была повитухой, да такой, каких еще поискать, она меня и обучила всему, что знала. Конечно, к принцессе и врачей позвали, сразу троих. Нас привезли и Суррей, в загородный дом принцессы.

— Как вы, должно быть, волновались! — заметил Дэниел.

— О, на первых порах — само собой. Верите ли, в соседней комнате собрались сам архиепископ Кентерберийский, лорд-канцлер Англии, и других важных господ без счета! Все мы понимали, что ребенок, который родится, когда-нибудь станет монархом. Я чуть в обморок не падала от страха, но тетка сразу сказала: роды — всегда роды, чьи бы они ни были. Из комнатки при спальне, где развели огонь и грели воду, я старалась лишний раз не высовываться, но слышала все до последнего слова. Ох и намучилась она, бедняжка! Схватки у нее длились с ночи понедельника до вечера среды. По звукам я поняла, что ребеночек наконец-то появился, а тут и тетка велела мне принести теплые полотенца. Когда я вбежала, ребенка держал один из врачей. Они с теткой закутали его в теплое полотенце, но было сразу ясно, что ему уже не помочь. Жаль, славный был мальчонка, крупненький, только синюшный. И не дышал.

— И бедная,принцесса тоже умерла, — тихо добавила я.

— Но не сразу. Мы думали, что уж ее-то выходим. А через несколько часов она скончалась. Прошло несколько лет, и поползли тревожные слухи — ну, вы наверняка знаете, о чем.

Дэниел печально подтвердил:

— Что принцессу и младенца отравили.

— Но мало-помалу слухи утихли, мы уж думали, что о них залили, пока тот дьявол не вошел ко мне в комнату в Париже.

— Он тоже говорил об отравлении? — уточнил Дэниел.

— Да, и кое о чем похуже. Говорил, что принцессу отравили, а ребенок выжил. Мол, увезли его тайком и спасли.

— А что отвечали вы?

— Правду — что все это выдумки. Я своими глазами видела малы! па мертвым. Один из врачей даже носил его показать архиепископу Кентерберийскому и другим джентльменам. «Хотите сказать, что архиепископ солгал?» — спросила я. А он ответил: «Нет, конечно, ведь архиепископу показали мертвого младенца мужского пола, а таких младенцев найти проще простого, особенно повитухе». Господи помилуй, я чуть было не набросилась на него с кулаками.

— Что же было дальше? — спросил Дэниел.

— Я потребовала отвезти меня обратно в Лондон — нет, говорю, такого закона, чтобы людей под замком держать. А он засмеялся и сказал, что во Франции все по-другому. Потом он ушел, а слуга принес поднос с сэндвичами и чаем. Я так проголодалась, что все выпила и съела, но они, должно быть, что-то подмешали в чай, потому что сон сразу сморил меня, а когда я проснулась, то не сразу вспомнила, где я и какой сегодня день. В другой раз жирный дьявол пришел с клерком, чтобы тот записывал мои слова, и все расспрашивал меня об одном и том же. Хорошо ли я помню, что случилось той ночью? Может, мне кто-нибудь заплатил, чтобы я рассказала всем, что ребенок умер? Он совсем меня запутал, я помнила только, что надо как-нибудь исхитриться и сбежать от него.

Дэниел переглянулся со мной и кивком указал на дверь.

— Вы отважная женщина, миссис Мартли. Надеюсь, вы нас извините? Мы оставим вас ненадолго, но мисс Лейн скоро вернется.

Мы спустились на площадку лестницы.

— Вы верите ей? — спросила я Дэниела.

— Верю. И понимаю, почему твой отец согласился помочь ей.

— Лорд Килкил виновен в преступлении, верно? Он знает, кто убил моего отца, но не предает его в руки правосудия.

— Думаю, из слов Мартли совершенно ясно, что он был сообщником убийцы.

— Так что же нам делать?

— Не знаю. Не уверен даже, что подслушанный ею разговор может служить доказательством в суде.

— Но должен же быть какой-то способ!..

— Пожалуй, мы могли бы восполнить один пробел — попросить миссис Мартли опознать лорда Килкила. Можно ли устроить так, чтобы она увидела его, а он ее не заметил?

— Но зачем? Я знаю, что именно он пытался похитить меня в Кале, я видела его самого и его карету во дворе конюшни, когда миссис Мартли, видимо, находилась в тайнике под полом.

— Либби, наберись терпения. Я просто пытаюсь рассуждать как юрист. Если мы покажем миссис Мартли лорда Килкила и услышим, что это и есть «жирный дьявол», одна лазейка будет закрыта.

Я задумалась:

— Все гости, оставшиеся в доме, соберутся на ужин перед балом.

— Ты, кажется, уже освоилась в этом доме, знаешь здешние ходы и выходы. Сможешь показать Килкила миссис Мартли?

— Пожалуй, смогу. — Я вспомнила про дверь за апельсиновым деревцем.

— Мне пора возвращаться к музыкантам. Когда встретимся?

— В шесть возле двери в людскую.

Распрощавшись с Дэниелом, я заглянула на кухню, заварила чаю, подогрев немного воды на спиртовке, и отыскала черствый кусок пирога. Миссис Мартли так проголодалась, что обрадовалась даже этому небогатому угощению.

Часы уже показывали половину десятого. После завтрака мы с детьми приступили к урокам, насколько это было возможно в атмосфере общей суматохи. Дважды я оставляла моих подопечных с книгами и бегала наверх, убедиться, что миссис Мартли на прежнем месте. В первый раз я застала ее тихо посапывающей в постели. Во второй она уже не спала, с жадностью выпила чашку чая и выслушала план опознания лорда Килкила.

— Ох, боюсь я показываться ему на глаза.

— Но ведь на этот раз рядом будем мы с мистером Сутером.

Наконец мы договорились, что я зайду за ней в половине шестого.

После обеда Бетти решила, что детям не повредит подышать свежим воздухом в саду. Все мы прогуливались между подстриженных самшитовых изгородей и клумб, когда навстречу нам вышли Селия с братом. Она была во всем черном и выглядела так, словно всю ночь не сомкнула глаз. Стивен тоже надел траур и казался таким же опечаленным и взволнованным, как сестра. Он быстро подошел к нам:

— Здравствуй, Бетти. Добрый день, мисс Локк. Если не ошибаюсь, это вы нашли мою бабушку. Представляю, как тяжело вам пришлось. Искренне сочувствую.

В ответ я пробормотала слова соболезнования по поводу тяжкой утраты.

— Да, нам будет недоставать ее, — подтвердил он. — Особенно Селии. Теперь дружба с вами нужна ей, как никогда, мисс Локк. Мы оба благодарны вам.

Он отошел, а ко мне сразу приблизилась Селия:

— О чем вы говорили?

— О вашей бабушке.

— Слава богу! Лица у вас обоих были такие серьезные, что я перепугалась — думала, вы посвятили Стивена в наши планы на сегодня. О, Элизабет, как мне страшно!

Она сжала в руках мою ладонь.

— Я уйду с бала после первого отделения, поднимусь к себе и переоденусь в дорожный костюм. Фанни я заранее отпущу на весь вечер. Подождете меня в моей комнате?

— Да.

И она поспешно отошла. Я обернулась и увидела спускающегося с террасы в сад джентльмена. Он направлялся ко мне.

— Добрый день, мистер Дизраэли, — поприветствовала я его. — Увы, мисс Мэндевилл только что ушла.

— Я искал не мисс Мэндевилл, а вас, мисс Локк. — Его глаза смотрели испытующе и холодно.

— И наконец нашли. Что дальше?

— Теперь, надеюсь, мы сможем продолжить беседу, начатую вчера за ужином. Мисс Локк, я спрашивал, не знаете ли вы, почему всех нас пригласили сюда. Вы не ответили. По-моему, вы совсем не глупы, и уверяю вас, я тоже.

— Благодарю за лестное мнение.

Он придвинулся ближе:

— Но если вы и вправду друг семьи, то не можете не знать, почему наш хозяин взял на себя столько хлопот, дабы ввести в общество незаконного отпрыска Ганноверской династии. Кстати, на какой из многочисленных ветвей генеалогического древа нашего плодовитого правящего дома вырос этот сучок? Бог свидетель, выбор в данном случае настолько богат, что можно было бы подыскать и более совершенного представителя породы.

— Значит, этот визит бесполезен для вашей политической карьеры? — парировала я, решив перейти в наступление.

— Того, что здесь творится, достаточно, чтобы погубить любую политическую карьеру в зародыше. Мисс Локк, я заподозрил неладное еще вчера. Что случилось с миссис Бидл?

Я отчаянно нуждалась в слушателе, который мог бы не только поверить моему рассказу, но и принять меры. Однако я понимала: человек, облеченный властью, вряд ли согласится выслушать даже Дэниела, а меня и подавно. В отличие от нас с Дэниелом, мистер Дизраэли обладал прочным положением в обществе.

— Перед самым обедом вы о чем-то говорили с миссис Бидл. О чем бы ни шла речь, вы потребовались ей срочно. И должно быть, вскоре после этого с ней случился... сердечный приступ?

— Это был не приступ, — возразила я. — Ее ударили по голове. Моего отца тоже убили — за то, что он узнал о планах, касающихся мистера Брайтона...

И я рассказала мистеру Дизраэли все, что сочла нужным. Рассказ вышел длинным, но две фамилии в нем так и не прозвучали — мистера Блэкстоуна и миссис Мартли. Я просто пояснила, что друг, знающий, в каком положении я очутилась, помог мне получить место гувернантки в семье Мэндевилл.

— Гувернантки? — переспросил мистер Дизраэли.

— Да, учительницы и наставницы в розовом дамасте и опаловом ожерелье. Вороны в павлиньих перьях. Локк — не настоящая моя фамилия. На самом деле меня зовут Либерти Лейн.

И я продолжала свою историю. Когда я умолкла, некоторое время мистер Дизраэли молчал.

— Эта особа... та самая предполагаемая свидетельница, имени которой вы не назвали... Вы говорите, что миссис Бидл увела ее из комнат Килкила. Где же эта свидетельница теперь?

— Миссис Бидл отослала ее в надежное место.

— Вы верите ей?

— Да. А вы мне?

Он ответил не сразу:

— Да, мисс Лейн. Я склонен вам верить. Ваш рассказ проясняет одно обстоятельство, которое озадачило меня еще вчера вечером и с тех пор не дает покоя.

— Какое же?

— Почему Килкил и Мэндевилл так и не выложили свой козырь. Думаю, на минувшую ночь планировалось некое важное событие. Декорации подготовили, но фанфары так и не прозвучали. Нам осталось лишь удивленно переглядываться и посматривать на мистера Брайтона, гадая, зачем нас сюда пригласили.

— Как думаете, что будет дальше?

— Могу предполагать лишь одно: если Мэндевилл и сегодня не предпримет никаких шагов, момент будет упущен. Мэндевиллу останется зализывать раны, а этому Брайтону — отправляться обратно на континент, на какие-нибудь захолустные воды или в меблированные комнаты, где его разыскали.

— Но погибли по меньшей мере два человека. Заговорщики замышляли государственную измену. Нужно же сделать хоть что-нибудь!

— Что именно — предать их суду? Для этого необходимы свидетели, одних слухов мало. Что же касается измены... разве Мэндевилл заявлял прилюдно, что считает Брайтона законным наследником английского престола?

— Насколько мне известно, нет, но я убеждена: если правительство займется расследованием, доказательства его вины непременно появятся.

— Очень может быть. А потом эти доказательства будут представлены в суде, вся история получит огласку, и можете не сомневаться: вечно недовольные в очередной раз выйдут на улицы, отстаивать права обездоленного короля Гарольда.

— Значит, заговорщики так и не будут наказаны?

Мистер Дизраэли с расстановкой ответил:

— Если мне удастся найти верный способ представить суть этой истории в определенных кругах, заговорщиков наверняка поднимут на смех.

— Поднимут на смех? И все?!

— Не стоит недооценивать такое оружие, как осмеяние, мисс Лейн. Для честолюбивого человека оно может оказаться опаснее пули.

— Но вряд ли станет справедливым отмщением за смерть моего отца или миссис Бидл.

— Справедливость — другое дело. Поверьте, мисс Лейн, если бы в моих силах было восстановить справедливость, я с готовностью сделал бы это.

— Хотя бы попытайтесь. Умоляю вас!

— Сделаю, что смогу.

Медленно и устало я поднялась в классную, некоторое время побыла с детьми, затем отправилась будить миссис Мартли. Она уже проснулась и от волнения не находила себе места. Мне удалось успокоить ее и провести вниз по черной лестнице. Приготовления к балу были в самом разгаре. Дэниел встретил нас, предложил миссис Мартли руку, и она вцепилась в нее, отправляясь в путешествие по неизведанному лабиринту коридоров, куда редко заглядывали даже слуги. Время от времени до нас доносились обрывки оживленных светских бесед, взрывы приглушенного смеха, фрагменты музыкальных фраз — где-то играли квартет Гайдна.

Наконец мы свернули в короткий коридор, ведущий к двери, спрятанной за апельсиновым деревцем. Здесь музыка и разговоры слышались так отчетливо, словно мы уже находились в зале. Я знаком попросила Дэниела и миссис Мартли обождать, обогнала их и приоткрыла потайную дверь. Первым, что я увидела, был огромный камин. Стоящий возле него сэр Герберт потягивал вино и хмурился, рядом переминался с ноги на ногу мистер Брайтон. Килкил отсутствовал.

Я уже думала, что сегодня он решил не выходить к ужину, когда заметила его по другую сторону от апельсинового деревца: повернувшись в профиль ко мне, он стоял так близко, что я могла бы дотянуться до его руки. С ним беседовали два джентльмена, одного я видела только со спины. Вторым был брат Селии.

Притворив дверь, я вернулась к миссис Мартли и Дэниелу.

— Он совсем близко. Одного взгляда будет достаточно.

Мы бесшумно приблизились к двери и остановились перед ней. До нас доносился приглушенный голос Стивена:

— ...Выспрашивать, откуда я узнал. Но ведь любому ясно, что...

Миссис Мартли задрожала и стала жаться к Дэниелу. Сейчас или никогда! Я приоткрыла дверь на несколько дюймов. Не разглядеть лицо Килкила, повернутое к нам в три четверти, было невозможно. К тому, что случилось дальше, я оказалась не готова. Едва взглянув в щель, миссис Мартли в голос воскликнула: «Это он!» Ее громкий возглас прозвучал почти как крик. Если бы не шум в гостиной, она наверняка привлекла бы к нам внимание. Миссис Мартли попятилась и без чувств повалилась в объятия Дэниела.

Под тяжестью ее тела он пошатнулся, я бросилась ему на помощь. Через минуту-другую миссис Мартли очнулась.

— Это был он...

— Не тревожьтесь более, — успокоил ее Дэниел. — Мы сумеем защитить вас.

Нам удалось довести несчастную женщину до моей комнаты. Я дала миссис Мартли воды, уложила ее в постель, а Дэниел тем временем ждал на площадке лестницы. Когда моя гостья немного успокоилась, я укрыла ее одеялом и вышла.

— Это моя вина, — прошептал он. — Я даже не предполагал, что встреча с Килкилом станет для нее таким потрясением.

— Дэниел, дело не в слабости нервов миссис Мартли. От одного вида Килкила она вряд ли упала бы в обморок. Ведь она знала, что он здесь, в доме. Вспомните, это он привез ее сюда.

— Тогда в чем же дело?

— В том, что она имела в виду вовсе не Килкила, — ответила я.

— Либби, я уже ничего не понимаю.

— Я все объясню, но позже. Кому-то из нас надо безотлучно находиться при ней. Вы не могли бы вернуться сюда — скажем, после первого отделения бала?

— Но зачем? Ты куда-то уходишь?

— Да, помогу Селии Мэндевилл бежать из дома. Я обещала ей. — Если бы я могла обойтись без помощи Дэниела, то не стала бы раскрывать чужую тайну. Но другого выхода у меня не было.

Он застонал:

— Оставь, пусть справляются сами!

— Селия была добра ко мне. Уже за одно это я перед ней в долгу. Вы должны побыть здесь, с миссис Мартли. Потом решим, как незаметно вывести ее из дома и переправить в безопасное место.

— Ты, кажется, говорила, что у тебя есть лошадь?

— Вряд ли миссис Мартли умеет ездить верхом. Нам нужен экипаж. Может быть, Эймос Легг что-нибудь придумает.

Мы условились, что Дэниел присоединится к своему оркестру и будет играть вместе со всеми за ужином. После ужина музыкантам предстояло первое и, как надеялся Дэниел, единственное исполнение шедевра «Добро пожаловать домой». Дэниел пообещал, что будет управлять оркестром во время первого отделения бала, а затем уступит дирижерский пульт своему помощнику.

Когда я вернулась в комнату, миссис Мартли спала. Дэниел заглянул в дверь, едва часы во дворе конюшни пробили девять. Мы вышли поговорить на площадку.

— Я знаю, как вывезти ее отсюда! — объявил Дэниел. — Наш тенор намерен сегодня же уехать в Виндзор. Он утверждает, что еще одна ночь в холодном павильоне на складной койке погубит его голос. Он уже сговорился с кем-то из конюхов, так что поздно вечером экипаж для него будет готов. Как думаешь, миссис Мартли сумеет сама дойти до конюшни?

— Да. А к тому времени и Эймос Легг подоспеет и приведет Ранси. Мы сможем покинуть этот дом все вместе.

Оставив Дэниела охранять миссис Мартли, я бросилась в коридор, куда выходили двери хозяйских комнат, и тихо постучала в дверь Селии.

— Войдите! — отозвалась она и, едва я переступила порог, взволнованно заговорила: — Где же вы были? Я думала, что вы уже не придете. Кажется, отчим что-то заподозрил. Он весь вечер глаз с меня не спускал.

На стуле висели заранее приготовленные серое платье и простая нижняя юбка, с моей помощью Селия переоделась.

— Мой плащ и багаж в гардеробной.

Она уложила вещи в два баула. Один взяла я, второй Селия. Я приоткрыла дверь и выглянула в коридор: там никого не было. Прокладывая путь, я первой вышла на задний двор. Селия набросила на голову капюшон.

Быстрым шагом мы миновали старый дуб, где недавно поджидала меня миссис Бидл. Его ветви чернели на фоне неба. Наконец по обе стороны дороги потянулись живые изгороди, а хрустящий гравий под ногами сменился утоптанной землей. Селия с непривычки запыхалась от быстрой ходьбы.

В эту минуту со стороны дома донесся голос:

— Селия! Где ты, Селия?

Она застыла как вкопанная.

— Это Стивен!

— Он далеко, на террасе, — успокаивала я ее.

Но Селия уже бросилась бежать прочь от дома, позабыв про баул. Я подхватила его и поспешила за ней.

— Селия!

Судя по всему, Стивен приближался, но нас по-прежнему отделяло от него значительное расстояние. В темноте передо мной едва угадывался силуэт Селии. Внезапно он дрогнул и исчез. Послышался сдавленный крик:

— Элизабет!

Селия сидела на земле, обхватив руками щиколотку.

— Что случилось?

— Не могу подняться.

Я встала на колени, подставила ей плечо, и она с трудом поднялась, но охнула, едва попробовала встать на левую ногу.

— Придется вам попрыгать на одной ноге, — решила я, закидывая руку Селии к себе на плечи.

— А как же баулы?

— Оставим их здесь.

Таким манером мы сумели преодолеть еще ярдов пятьдесят. Брат больше не звал Селию, но мы понимали, что охота началась: как только выяснится, что ни в бальном зале, ни на террасе ее нет, за нами отправят погоню. Внезапно земля задрожала под ногами, в темноте глухо застучали копыта.

— Слава богу! — воскликнула Селия. — Это Филип!

Но я не спешила радоваться: Филип обещал прибыть в экипаже, а звука колес я не слышала. Мы присмотрелись и различили всадника. Пальцы Селии впились в мою руку.

— Это не он!

В этот момент на фоне неба показалась голова второй лошади. Обе остановились внезапно, услышав нас.

— Не бойся, детка. Тебя никто не обидит, — ободряюще произнес кто-то. Голос Эймоса Легга!

— Ранси! — ахнула я.

— Мисс Лейн, это вы?

Легг сидел верхом на первой лошади.

— Да. Вы никого не встретили по пути?

— Какой-то джентльмен с фаэтоном ждет у ворот.

— Это Филип! — воскликнула Селия.

— Далеко отсюда до ворот? — спросила я.

— С полмили будет.

Я поняла, что пешком такое расстояние Селии не пройти.

— Мою подругу надо доставить к тому фаэтону, — объяснила я. — Вы можете посадить ее в седло перед собой?

Эймос наклонился и поднял Селию, как мешок яблок, а затем усадил в седло.

— Может, поведете Ранси сами, мисс? Вас она послушается.

Он отдал мне поводья, и я двинулась следом за Эймосом и Селией по аллее. Ранси шла, настороженно принюхиваясь. После нескольких минут ходьбы впереди показался кружок света от фонаря и человек, вглядывающийся в темноту.

— Филип! — В голосе Селии зазвенела радость.

— Селия! — послышался в ответ низкий мужской голос.

При свете фонаря я сумела рассмотреть Филипа — стройного мужчину с бледным лицом. Селия спрыгнула с седла прямо к нему в объятия, а он ловко подхватил ее, поставив на землю фонарь. Какое-то время мы слышали только взволнованное «так перепугалась!», «милая» и «теперь все будет хорошо».

— Успокаиваться рано, — вмешалась я и наклонилась за потухшим фонарем. — В безопасности вы будете, когда окажетесь за много миль отсюда и поженитесь.

Фаэтон стоял у ворот, освещенный вторым фонарем. Филип усадил Селию в экипаж, обнял. Кучер вскочил на козлы. Фаэтон уже трогался с места, когда Селия обернулась ко мне:

— Элизабет, я до конца своих дней буду вам признательна. Как только у нас появится свой дом, я пришлю за вами! Честное слово!

— Сомневаюсь, — отозвалась я. — И в том и в другом.

Но моих слов Селия не услышала: они прозвучали вслед стремительно удаляющемуся фаэтону.

Эймос Легг спрыгнул с седла и подошел ко мне:

— Куда нам теперь, мисс?

— К дому.

Пешком, ведя в поводу лошадей, мы медленно побрели по аллее, Эймос прокладывал путь. Вдруг Ранси остановилась, вскинула голову и всхрапнула, раздувая ноздри. Второй наш конь тоже остановился и заржал. Впереди замелькали фонари и темные фигуры людей. Затем раздался смутно знакомый голос:

— Кто вы? Ни с места!

Второй голос был резче и громче:

— Селия, это ты?

Мы остановились, глядя на приближающиеся фонари. Преследователей было пятеро. Я разглядела, что трое — конюхи. С ними был человек, назвавшийся Трампером, и брат Селии Стивен, с искаженным яростью лицом.

— Светите на них! — рявкнул он конюхам, но при виде Эймоса Легга опешил: — А ты кто такой, черт возьми?

Эймос Легг молчал.

Стивен Мэндевилл шагнул к нему, Легг не пошевелился.

— Ты что, не слышал?

Легг и на этот раз не ответил, и Мэндевилл вскинул руку, намереваясь отвесить ему оплеуху. Легг легко перехватил его за запястье и отвел руку в сторону.

— Взять его! — приказал Мэндевилл конюхам.

— Не трогайте! — вмешалась я. — Он тут ни при чем.

До этого момента на меня почти не обращали внимания, но теперь меня осветили лучи всех фонарей сразу.

— Я видел ее... — начал Трампер.

— Это ее подруга, гувернантка, — перебил Стивен.

— Она не гувернантка, а...

— Не важно, кто она такая. Она только что помогла моей сестре сбежать.

Трампер приказал одному из конюхов привести со двора пару лошадей. Стивен шагнул ко мне. Его лица я не видела, но понимала, что его обуревает гнев.

— Хотите убить и меня? — осведомилась я.

Ах, как бы мне пригодился в эту минуту пистолет, кинжал, хоть какое-нибудь оружие! Стивен оттолкнул меня так, что я ударилась о бок Ранси. Не успела я опомниться, как он вскочил в седло.

— А вы хватайте второго коня! — крикнул он Трамперу, видимо собираясь в погоню.

Он затеребил поводья, разворачивая лошадь. Мгновение она стояла неподвижно, ошеломленная болью. Стивен выругался и снова дернул поводья. Ранси запрокинула голову, ее передние копыта оторвались от земли, она вздыбилась на фоне ночного неба, словно мифический крылатый конь. Стивена подбросило высоко в воздух, он описал короткую дугу и рухнул, как подстреленный гусь. Удар о землю сломал ему шею быстрее, чем самый умелый палач.

Еще мгновение Ранси возвышалась надо мной, а затем ее передние копыта коснулись земли. Воцарилась полная тишина, потом Трампер и конюхи кинулись к темной неподвижной фигуре. Стивен лежал, неестественно вывернув шею. Эймос Легг склонился к моему уху:

— Садитесь на нее верхом, мисс. Вас здесь не было, вы ничего не видели.

— Он мертв... — выговорила я.

Рука Эймоса коснулась моего плеча.

— Что ж, невелика потеря.

Он подсадил меня на спину Ранси ловко и бережно.

— Поезжайте, она сама вывезет вас, куда надо.

— А как же вы?

— Я догоню вас. Ну, пошла!

Он легонько хлопнул Ранси по крупу, и она сорвалась с места.

— Держите ее! Треклятая лошадь его убила!

Крики Трампера раздавались за моей спиной, но топота копыт я не слышала — вероятно, он пытался догнать нас пешком. Должно быть, он метнулся наперерез и уже почти настиг нас у моста через ров. Я ударила Ранси пятками по бокам, умоляя ее прибавить ходу. За спиной раздался вопль Трампера: он провалился в ров, про который совсем забыл.

Мы вывернули из-за поворота аллеи, я подобрала поводья, пуская Ранси рысью. Внезапно лошадь прянула в сторону и замерла. Я увидела, что стало препятствием на ее пути: чей-то экипаж.

Откуда-то из темноты послышался голос:

— Либерти, это ты?

— Да, я здесь!

— Хвала богам! Куда же ты пропала? Я думал, что уже не дождусь. — Дэниел помог мне спешиться и повел к экипажу. Я все еще сжимала в руке поводья.

— Надо взять Ранси с собой! — воскликнула я. — И дождаться Эймоса Легга!

— Легг отобьется и догонит нас.

Дэниел взял у меня поводья и привязал их сзади к экипажу. Я не сопротивлялась. Он втолкнул меня в карету, ландо с поднятым верхом, я села рядом с миссис Мартли. Место напротив занимал незнакомец — вероятно, тот самый тенор, который торопился в Виндзор. Экипаж тронулся.

Уже светало, наша карета катила не спеша по ухабам зеленого проселка, меж бесконечных рядов живых изгородей. Я успела рассказать Дэниелу все, что произошло с нами.

— Дитя мое, я отдал бы все, лишь бы избавить тебя от подобных зрелищ...

Кажется, мой рассказ о бесславном конце Стивена Мэндевил-ла его потряс. Но куда сильнее Дэниел был бы потрясен, если бы я призналась, что смерть Стивена вызвала у меня прилив неистовой радости. Правда, эта радость уже померкла, оставив после себя безмерную усталость.

— Неужели вы до сих пор не догадались, кто убил моего отца? — спросила я. — После обморока миссис Мартли это было ясно как день. Она увидела его, услышала голос и поняла, кто ехал в карете вместе с Килкилом.

Дэниел кивнул:

— Значит, ты догадалась сразу. Почему же промолчала?

— Побоялась ваших необдуманных поступков. Мне казалось, стоит мне приехать в Лондон, обратиться к властям...

— ...Которые ровным счетом ничего не сделают, и ты сама это знаешь.

Моя жажда справедливости была утолена, но я понимала, что даже теперь нечего и надеяться, что дело будет предано огласке. Если мир и узнает о нем, то из уст сэра Герберта и Килкила: миссис Бидл умерла от сердечного приступа, причиной гибели ее внука стала роковая случайность — норовистая лошадь сбросила его, когда он благородно пытался вырвать сестру из когтей похитителя. О дальнейшей судьбе Селии я, вероятно, никогда не узнаю. И больше не увижусь с ней.

— Ты уверена, что это он убил миссис Бидл? — спросил Дэниел.

— Абсолютно. Все его будущее и даже его свобода зависели от того, сумеет ли он угодить отчиму и способствовать успеху заговора — того самого, который пыталась разоблачить миссис Бидл. Вот почему место за столом напротив меня пустовало!

Место во главе стола следовало заполнить во что бы то ни стало. Когда тот, кто должен был занимать его, отлучился в последнюю минуту, именные карточки переложили так, чтобы пустое место осталось в дальнем конце стола, где на него никто не обратит внимание. У пасынка хозяина дома нашлись дела поважнее званого ужина.

Солнце всходило, на дороге за нами послышался мерный топот копыт. Обернувшись, я увидела приближающегося всадника. Я привстала с места и помахала рукой.

Эймос Легг поравнялся с нами и наклонился в седле, чтобы отвязать Ранси от ландо.

— Доброе утро, мисс.

— Ну что там?

— Где — возле дома? Чего не знаю, того не знаю. Всем было не до меня, вот я и поехал себе потихоньку. А вас нагнал не сразу потому, что не знал, в какую сторону вы уехали, — усмехнулся он.

— Мистер Легг, что же будет дальше, когда мы доберемся до Виндзора?

При мысли о предстоящем расставании мне на сердце словно лег камень.

— Сначала я посажу вас на лондонский дилижанс, а потом и сам пойду следом и Ранси поведу. А моего гнедого отведет обратно в конюшню мальчишка с постоялого двора.

— А потом? Домой, в Херефорд?

— К чему такая спешка, мисс? Херефорд никуда не убежит. Пожалуй, поживу в Лондоне недельку-другую, погляжу, что к чему.

Эти слова согрели мне душу. Внезапно я спохватилась:

— А про кошку мы совсем забыли! Как же Ранси без нее?

Эймос улыбнулся и расстегнул пряжку седельной сумки. Черная когтистая лапа уцепилась за край, на свету блеснули янтарные глаза. Я перевела взгляд на улыбающегося Эймоса Легга, потом на озадаченного Дэниела и поняла, что на этом свете я не одинока. Да, у меня нет крыши над головой, в кошельке пусто, мой единственный близкий родственник — за семью морями. Зато у меня есть лошадь, кошка и двое друзей. А что касается отмщения... Может быть, мистер Дизраэли все-таки сдержит обещание, хотя бы наполовину? Что ж, будем надеяться. Вдалеке показались стены Виндзорского замка, посеребренные восходящим солнцем. Если Крошка Вики сейчас у себя в резиденции, думала я, значит, скоро она проснется на мягких перинах, в окружении угодливых слуг. Но несмотря на все это, я ей не завидовала.

КЭРО ПИКОК

РОДИЛАСЬ: в Йоркшире, Англия, 27 сентября.

ОКОНЧИЛА: Оксфордский университет.

ЖИВЕТ: Леоминстер, Англия. семья: муж, две кошки бирманской породы.

РАНЬШЕ РАБОТАЛА: журналистом-экскурсоводом.

ЛЮБИМАЯ МУЗЫКА: оперы, особенно любит Моцарта и Вагнера.

ВЕБ-САЙТ: www.CaroPeacock.com

— Сколько себя помню, меня всегда завораживала викторианская эпоха, — говорит Кэро Пикок. — Вероятно, интерес к ней мне привил двоюродный дедушка: он видел похороны королевы Виктории и прожил так долго, что успел рассказать об этом событии внучатой племяннице, которая в то время уже была достаточно взрослой, чтобы не только читать книги, но и писать их.

Кэро Пикок обожает лошадей, увлекается садоводством, пешим туризмом, а также изучением истории. На вопрос о том, как ей пришла в голову идея романа «Смерть на рассвете», она отвечает:

— Два туристических сезона я отработала гидом Национального общества охраны памятников в замке Крофт-Касл в Северном Херефордшире. Один из прежних владельцев замка, сэр Ричард Крофт, был акушером принцессы Шарлотты, единственной законной дочери короля Георга IV. Ребенок принцессы, мальчик, родился мертвым, спустя несколько часов умерла и сама Шарлотта. Бедный сэр Ричард, который винил в случившемся себя — скорее всего, напрасно, — застрелился. После этих трагических событий поползли слухи, будто принцессу и ее младенца отравили враги правящей династии.

С исторической точки зрения любопытно отметить один момент: если бы ребенок выжил, он унаследовал бы престол после смерти Вильгельма IV, следовательно, не было бы никакой викторианской эпохи.

Я дополнила эту мысль еще одним, полностью вымышленным предположением: что, если бы кто-нибудь представил дело так, будто выживший ребенок был спрятан в надежном месте, а по прошествии двадцати лет приготовился заявить о своих правах на престол?

«Смерть на рассвете» — первый из цикла исторических детективов Кэро Пикок, действие которых происходит в викторианскую эпоху, а главной героиней становится изобретательная юная сыщица со странным именем.

— Я выбрала имя Либерти с умыслом, — объясняет писательница, — потому что мне хотелось показать сильную и независимую женщину. Женщин викторианской эпохи почему-то принято считать хрупкими и робкими,покорными воле мужчин. Но это ошибочное мнение. В те времена многие женщины занимались бизнесом и самостоятельно путешествовали.

В свободное время Кэро Пикок тоже путешествует.

— Мое любимое место — Альпы в июне: обожаю альпийские цветы, воздух, тропинки, по которым можно проходить по двадцать миль в день. Пешая ходьба — моя страсть.

Не меньший энтузиазм внушает ей новая карьера.

— О, это самый чудесный мир, какой только можно себе представить! — с пылом восклицает она. — Мне безумно нравится быть писательницей и пускаться во всевозможные авантюры и приключения вместе с Либерти Лейн!

Она молода, у нее нет ни родителей, ни состояния — зато ей не занимать бесстрашия в борьбе с несправедливостью. Такова героиня цикла исторических детективных романов Кэро Пикок.

дата и место рождения: 21 марта 1815 года, Кентербери, Англия,

цвет волос: темно-каштановый,

рост: 5 футов 6 дюймов (165 см),

цвет глаз: светло-карие,

брачный статус: достойная партия,

род занятий: учительница музыки, частная сыщица,

знание иностранных языков: французский, немецкий,

любимое занятие: езда верхом на Ранси — породистой гнедой кобыле.