Никому ни слова. Смерть на рассвете. Зависть ночи. Ради Ханны

1

У Сэмсона Брауна было две большие любви: его жена и его слониха. Конечно же, он любил родителей и своего брата-близнеца Джимми, которых уже не было на этом свете, и старого унылого пса, который когда-то жил у него, но настоящей его любовью были Коринна и Ханна.

К сожалению, эта крепкая любовь не могла заменить того, что Сэм не в состоянии был дать своим любимым — а существовала масса вещей, которых он не мог им дать, — но ее вполне хватало. Для такого человека, как Сэм, реалистичного человека, это было важно.

Жестокую истину о том, что может и чего не может любовь, Брауны узнали, когда умерла их дочка, родившаяся сорок три года назад. Прелестный ребенок, с маленькими точеными ручками. Они едва не сошли с ума от горя, тяжкого и неподъемного, как наковальня, и долго были неутешны. Доктор объяснил им, что ничего нельзя было сделать, чтобы ребенок выжил, такие вещи иногда случаются. Но какова бы ни была причина, потеря ребенка навсегда изменила их, особенно Коринну, женщину, которая никогда от жизни ничего не просила — ей нужны были только Сэм, ребенок и Бог. Все эти годы Сэм был с ней. И Бог не оставлял ее.

В свои шестьдесят пять Коринна была крепка, как старое дерево, такое, что удержится даже при сильном ветре, на него всегда можно опереться. Сколько раз Коринна служила поддержкой Сэму! И у этой большой красивой женщины с кожей цвета молочного шоколада всегда находилось время для людей, приходивших поговорить с ней или узнать ее мнение по тому или иному поводу. А уж свое мнение у нее было. «У меня есть кое-какие свои соображения, и я готова делиться ими бесплатно с каждым, кто захочет их узнать, — любила повторять она. — Сэм знает их наизусть, а Бог уже давно перестал к ним прислушиваться». И она смеялась — так, словно из кувшина лился теплый сироп.

Сэм свернул с улицы Пауэрс на Льюк и подъехал к окошку кафе «Данкин донатс».

— Привет, — кивнул он Райетте, появившейся в окне.

— Привет, дорогой, — откликнулась она.

Райетта была хорошенькой молодой женщиной с тысячей маленьких косичек на голове, которые раз в месяц она заплетала у Кориппы.

— Хочешь с баварским кремом? Только что готовы.

— Нет. Она их не очень любит. Как насчет заварного крема и джема?

— Да, конечно. — Райетта скрылась внутри.

Она уже давно продавала Сэму пончики. Когда она снова появилась в окошке, держа пакет с пончиками и кофе, он опросил:

— Ведь ты работаешь здесь лет десять, наверное?

— Больше четырнадцати, дорогой. Ты как будто потерял счет времени. — Райетта сдвинула брови. — Мы стареем.

— Я не замечаю, — сказал Сэм, качая головой.

Райетта отдала ему пакет с пончиками и стаканчик с кофе, до того горячим, что им можно было бы ошпарить носорога. Сэм вдохнул аромат пончиков. Около года назад ему пришлось отказаться от них из-за диабета.

Коринна сказала, ты снова думаешь о том, чтобы уйти на пенсию, — заметила Райетта, высунувшись из окошка и опираясь на локти.

— Когда будет на кого оставить Ханну, я уйду.

Райетта только покачала головой:

— Она переживет, дорогой, будь спокоен. Господь придаст ей сил. Я уверена, она справится, ведь ты столько сделал для нее за эти годы.

— Ну да. Ладно, мне пора, — сказал Сэм. Такие разговоры он не любил. — Увидимся.

— Надеюсь, — отозвалась Райетта.

Сэм осторожно, чтобы не пролить, поставил на сиденье своего «додж-дарта» кофе и пакет с пончиками и выехал на шоссе. Он был аккуратным человеком, и это себя оправдывало. В свои шестьдесят восемь даже при ярком свете он выглядел на редкость хорошо. При взгляде со спины Сэму можно было дать лет двадцать, но лицо выдавало возраст. Оно было изрезано глубокими морщинами, словно дорожная карта, начало которой лежало где-то далеко, может быть, в Цинциннати, где он родился, или в Якиме, штат Вашингтон, где у его отца была овощная ферма, или в Корее, где он воевал, а конец был прямо здесь, в городе Блейденхеме, штат Вашингтон.

Последнюю милю до зоопарка Биделман Сэм изо всех сил боролся с желанием откусить кусок пончика. Он никогда не пил, не курил, но ему было страшно жаль, что теперь нельзя съесть пончик.

На северо-западе тихоокеанского побережья оригиналов было пруд пруди, но даже там никто не мог сравниться с Макс Л. Биделман. Начать с того, что Макс была женщиной. Единственная дочь лесного магната Артура Биделмана и его жены Руби, Максина Лиона Биделман родилась в 1873 году в Сиэтле, штат Вашингтон. И Руби и Артур происходили из респектабельных семей Сан-Франциско, только Артуру это было совершенно безразлично, а Руби — жизненно важно. К тому времени, как родилась Макс, Артур уже нажил состояние и мог позволить себе предаваться своей страсти к путешествиям. Когда девочке исполнилось шесть, они всей семьей отправились на их первое совместное сафари в Кению. Руби, мягко говоря, не отличалась большой смелостью. Впоследствии она утверждала, что ее роскошные золотисто-каштановые волосы поседели именно в Африке. Там ее пугало все: что двигалось и что не двигалось — носороги, еда, насекомые, гора Килиманджаро, масаи, гром. Нечего удивляться, что к концу путешествия ее нервы были в плачевном состоянии. Как только ни вернулись домой, она тут же слегла и не вставала с постели следующие девятнадцать лет, хотя у Макс были подозрения, что мать выскакивает из дома и посещает все светские мероприятия, как только они с отцом уезжают в новое путешествие.

Сама Макс была гораздо крепче. Ей нравилось сафари, она не боялась. В четырнадцать она познакомилась с погонщиками слонов, махутами, зарабатывавшими себе на жизнь рубкой тиковых деревьев в лесах Бирмы. Макс была настолько потрясена увиденным, что сделала слона своим тотемом. Впоследствии она неоднократно возвращалась в Бирму, где ее всегда радушно принимали махуты и их животные.

В 1898 году Артур неожиданно умер от лихорадки. Руби вернулась к родным в Сан-Франциско, оставив в распоряжение двадцатипятилетней Макс значительное наследство, в том числе и Хайвенсайд, трехсотакровое земельное владение в небольшом сельскохозяйственном городке Блейденхеме, штат Вашингтон. Здесь были холмы и леса. Летом здесь пахло сеном и яблоками, а зимой ветер, дувший с залива Пьюджет-Саунд, приносил запах морской коды.

Артур выстроил на своих землях пятидесятикомнатный особняк в традициях роскошных домов Атлантического побережья. После смерти отца Макс раз в год обязательно открывала Хейвенсайд для публики. Стоя у кованых железных ворот, она лично приветствовала каждого. Рослая, длинноногая седая женщина с крупными зубами, одетая в мужской костюм или ниспадающие турецкие одежды, с непременной тростью-сиденьем или крюком для слонов, она нередко шокировала посетителей. Соседи считали се странноватой, но очень эффектной.

К середине 1950-х годов она превратила почти половину земель Хейвенсайда в загоны для диких экзотических животных. Хижины с тростниковыми крышами, стойла и павильоны давали убежище животным, которые в нем нуждались. Самыми дорогими сердцу Макс были две слонихи из Бирмы, отработавшие свое в тиковых лесах и подаренные ей друзьями-махутами. Она любила рассказывать о «своих девочках» и каждый вечер во время чая приносила им печенье.

В 1953 году одна слониха умерла от старости, и, чтобы заменить ее, Макс приобрела Ханну, небольшую двухлетнюю слониху, слепую на один глаз. В восемьдесят лет Макс начала переговоры с муниципалитетом Блейденхема о том, чтобы завещать городу свою собственность и всех своих животных с одним условием — животные никогда не будут ни в чем нуждаться.

Данные тогда обещания были совершенно искренни.

Осенью 1995 года слоновий павильон представлял собой довольно ветхое здание, несмотря на свежевыкрашенные желтые стены. Он недостаточно защищал от дождей, а сеновал на крыше придавал ему вид пещеры. В павильоне располагались маленькая кухонька и служебная комната, обставленная как гостиная: несколько дешевых стульев и телевизор с большим экраном. Но основное пространство павильона занимало стойло Ханны.

— Привет, детка, — тихонько сказал Сэм, заходя в павильон с заднего входа. — Как ты, моя радость?

Ханна подняла хобот и громко протрубила. Так она встречала его почти каждый день вот уже сорок одни год.

— Как ты спала? Слышала, какая была гроза? Мама так испугалась, что чуть не выпрыгнула из кровати. Ну-ка, посмотри, что папа тебе принес.

Сэм вынул пончики из фирменного пакета «Данкин донатс» и любовно разложил их на подоконнике. Ханна осмотрела каждый и обнюхала, при выдохе поднимая маленькое облачко сахарной пудры.

— Давай, моя радость. Они с заварным кремом, как ты любишь. И с клубничным джемом. Клянусь, я держал руки подальше от пакета. Может быть, я бы тоже попробовал, если бы не знал, что мама меня поймает. — Сэм хмыкнул. — Она всегда меня ловит. Когда Господь создавал эту женщину, он наделил ее сверхъестественными способностями.

Пока Ханна ела пончики, Сэм присел рядом с ее левой передней ногой и отстегнул тяжелую цепь. Ножной браслет натирал ногу, и иногда там бывали открытые раны.

— Дай папе посмотреть ногу, детка.

Ханна подняла ногу. Макс Биделман объясняла Сэму когда-то, что слоновьи ногти должны быть гладкими, а кутикула мягкой и плотно прилегающей к ногтю. Два ногтя у Ханны были вздуты и скверно пахли из-за нарывов под ними, еще на одном была трещина, из-за которой Сэм уже давно беспокоился. Лет десять назад или даже больше у Ханны начался артрит, потому что она никогда не стояла на мягком грунте. И чем сильнее становился артрит, тем смешнее была ее походка, и чем смешнее она шла, тем более неровно наступала на подошвы, давление на ногти было неодинаковым, и они ломались. Сэм подолгу занимался ногами Ханны и не раз говорил Коринне, что мог бы работать педикюрщиком в ее салоне.

Он порылся в кармане и вытащил оттуда небольшую баночку с мазью.

— Давай-ка попробуем вот это, радость моя.

У Сэма тоже была больная нога, с диабетической язвой на пятке, поэтому Коринна всегда готовила ему разные лечебные средства. Если какое-нибудь давало хоть малейшее улучшение, Сэм на следующий же день брал его с собой в зоопарк и толстым слоем намазывал больную ногу Ханны.

Он похлопал ее по спине:

— Все, дружок, готово, можешь опустить ногу. Не хочешь прогуляться в такой чудесный солнечный денек? — Было начало сентября, когда в Блейденхеме пахло яблоками и созревшим на полях урожаем. — Возьмешь с собой покрышку?

Ханна подняла старую дырявую автомобильную покрышку, которую любила держать поблизости. Коринна говорила, что дети так же иногда крепко прижимают к себе одеяльце, когда боятся. Сэм смотрел, как Хайна неторопливо выходит наружу, помаргивая от солнечного света после полутемного павильона, потом влез на сеновал и сбросил вилами несколько охапок свежего сена во двор. Ханна неуклюже прошлась, прислонила, как всегда, покрышку к стене павильона и принялась есть. Ему нравилось наблюдать, как она берет хоботом сено, кладет его в рот и жует так неторопливо, будто мыслями находится за тысячу миль отсюда. Может быть, в Бирме, в тиковых лесах, о которых ему любила рассказывать Макс Биделман.

Макс Биделман взяла Сэма на работу в 1955 году. Черный ветеран, только что вернувшийся из Кореи, он ничего не приобрел за время службы, кроме сложного случая опоясывающего лишая и отвращения к походной кухне. Сначала он убирал территорию зоопарка и считал, что не задержится здесь — не так уж ему нравилось косить траву и сгребать опавшие листья. Сэма нанял прораб, и, хотя он был наслышан о Макс Биделман, за первую неделю работы он ни разу ее не встретил.

На восьмой день он подрезал яблони в саду и услышал, как Макс зовет его. Она была в твидовой шляпе, клетчатом пиджаке и высоких кожаных сапогах.

— Мистер Браун, — произнесла она, протягивая ему руку, — мне кажется, мы незнакомы. Я Макс Биделман.

Лишившись дара речи, Сэм пожал ей руку. На ощупь она оказалась сухой и легкой, как скорлупа ореха.

— Я знаю, вы проработали у меня уже несколько дней. Прошу извинить меня за то, что я не познакомилась с вами раньше. Мне нездоровилось.

— Да, мэм.

Она сдвинула брови.

— Прошу вас, не называйте меня «мэм», мистер Браун. Зовите меня «Макс» или «мисс Биделман».

— Да, мэм, — машинально произнес Сэм, но Макс только хмыкнула и потрепала его по руке.

— Ничего, — сказала она. — Я заставила вас понервничать. Наверное, я произвожу на людей такое впечатление. — Она собралась уходить, но вдруг повернулась к нему и сказала: — Если вы так дорожите своими манерами, мистер Браун, можете обращаться ко мне «сэр».

Вторая старая слониха Хейвенсайда, Рейна, умерла меньше чем через год после этого разговора. Сэм слышал, что Макс Биделман оставалась со слонихой, пока та не уснула навеки, положив хобот на колени хозяйки. Сэм высматривал Макс два дня и наконец увидел ее далеко в полях, где росли полевые цветы.

Он подошел к ней с колотящимся от волнения сердцем:

— Я и моя жена, мы хотим выразить вам соболезнования, сэр.

— Спасибо, мистер Браун. Это было тяжело. — Она заставила себя улыбнуться. — У вас ведь есть время? Пройдитесь со мной.

Сэм пошел с ней рядом. Она без труда шагала с ним в ногу.

— Я знаю, что вы с женой потеряли ребенка.

— Да, сэр.

— Значит, вам известно, как тяжело расставаться с тем, кого любишь.

— Да, сэр, известно.

Она пристально посмотрела на него, словно решая что-то:

— Вы ведь ребенком росли на ферме, мистер Браун?

— Да, сэр. Мой отец выращивал овощи для семьи и хмель, пшеницу и люцерну на продажу. У него были молочные коровы, козы и пара овец. — Сэм вытер вспотевшую ладонь о брюки.

— Скажите, мистер Браун, что выдумаете о моей Ханне?

— О Ханне?

— Ханна — моя слониха. Моя последняя слониха. Если я не ошибаюсь, вы часто наблюдаете за ней в обеденный перерыв.

Сэм весь взмок, пытаясь понять, к чему она клонит.

— Я никогда раньше не видел никого похожего на нее, — отважился сказать он.

— Хорошо, тогда давайте я расскажу вам о ней. Ханна невелика для своего возраста, возможно, из-за недостатка питания в детстве, в Бирме. Жизнь в дикой природе сложна, мистер Браун. В 1952 году ее нашли на каучуковой плантации рядом с матерью, которую застрелили. Ханне было тогда, наверное, года два, она была ранена, но ей повезло. У рабочего па плантации, который ее нашел, брат был махутом, погонщиком слонов. Он сказал, что Ханна не годится для работы из-за своей частичной слепоты. Но он понимал, что, не допуская слониху к работе, он подписывает ой смертный приговор, и поэтому согласился позаботиться о ней, пока не найдется покупатель. К тому времени махуты хорошо знали меня. ()пи спросили, не нужна ли мне эта слониха. Разумеется, я ответила «да». Ничего себе история, правда?

— Да, сэр.

— -Ханна сейчас совершенно здорова, мистер Браун, и впереди у нее долгая жизнь. Она может дожить ле г до шестидесяти. 11о здесь нет других слонов и, похоже, не будет. — Макс остановилась и повернулась к пому. — Я собираюсь кос о чем вас попросить, мистер Браун. Мне бы хотелось, чтобы вы стали смотрителем Ханны.

— Смотрителем?

— Я бы хотела, чтобы вы позаботились о ней.

— Разве этим никто не занимается, сэр?

— Не тот, кому я доверяла бы, мистер Браун, а доверие для меня очень важно. Имейте в виду, вам будут хорошо платить.

Сэм потерял дар речи. Эта женщина просит его взять на себя ответственность за животное, которое он до приезда в Хейвенсайд в жизни не видывал, разве что на картинках. И все же, наблюдая за Ханной, он всякий раз восхищался ее острым умом и нежным сердцем. Не раздумывая он сказал:

— Мне кажется, я мог бы заниматься этим, сэр, но кто меня научит?

Макс Биделман хлопнула его по спине и воскликнула:

— Ханна, мистер Браун. Ханна-научит вас.

Так оно и оказалось.

На кухне Сэм разрезал на четыре части яблоки, порезал пополам бананы, ямс, морковь и дыни. Коринна любила дразнить его, называя личным поваром Ханны, и, черт побери, это была правда. Но он не обижался. Еда много значила для слонихи.

Он прикрепил к поясу полотняный мешочек с фруктами и овощами и вышел во двор.

— Не хочешь ли пойти погулять, детка? — спросил он слониху, когда она потянулась хоботом к мешочку.

Сэм полагал, что Господь, создавая индийского слона, пребывал в странном расположении духа. Когда Сэм впервые увидел Ханну, она, на его взгляд, походила на усталую и неухоженную девчушку в стоптанных туфлях. А что уж говорить о хвосте — тоненьком, с небольшим пучком волос на конце — бросовая вещь, купленная в последний день церковной распродажи. Но при этом ее душа, полная чистой красоты, отражалась в ее глазах. Теперь Сэмсон Браун привык к этим глазам, он видел их сияние каждый день.

— Пошли, радость моя, — сказал он, протянув Ханне половинку банана, когда она вышла за ограду павильона.

Ханна была без упряжи, она никогда не носила никакой упряжи. Сэм брал с собой палку с крюком, доставшуюся ему от Макс Биделман, но скорее по привычке, чем по какой другой причине. Ханна, словно большой добродушный пес, топталась рядом с ним на своих бедных больных ногах. Они выходили гулять по крайней мере раз в день в хорошую погоду и чаще в плохую, когда было мало посетителей. Сэм считал, что ей полезно походить по траве или даже по асфальтовым дорожкам — по покрытию мягче бетона. Кроме того, это давало ей возможность поменять обстановку.

Посетители зоопарка сторонились этой пары и нередко разбегались, завидя их, а они поднимались на холм, проходили мимо носорога, тапиров, обезьян и мартышек и потом поворачивали назад к слоновьему павильону, расположенному в небольшой низине у подножия холма. Сэм все время держался у правого бока Ханны — с ее зрячей стороны, — чтобы она знала, что он рядом. Она стала взрослой, но осталась пугливой.

Однажды Сэм услышал, как кто-то обращается к нему:

— Зачем вы гуляете со слоном, мистер? — Около его локтя появился симпатичный мальчик лет одиннадцати.

— А зачем ты гуляешь по зоопарку? — спросил Сэм.

Мальчик пожал плечами и пошел рядом с Сэмом.

— Чтобы посмотреть зверей.

— Ну, видишь, ты и ответил на свой вопрос, — сказал Сэм и протянул Ханне ямс. — Как тебя зовут? — спросил он мальчика.

— Реджинальд.

— Реджинальд. Довольно длинное имя для такого малыша.

— Я не маленький, — возразил мальчик, слегка обидевшись.

— А папа у тебя высокий? — спросил Сэм.

— Высокий. — Мальчик потупил взгляд. Нет у него никакого папы.

— Ты хотел что-то спросить о Ханне?

Мальчик посмотрел на Ханну, жевавшую дыню.

— Почему у нее все время дрожит подбородок?

— Это не подбородок, это нижняя губа, — ответил Сэм, дав Ханне два куска яблока. — Она может сделать так, чтобы губа служила как воронка. Ты когда-нибудь видел, как в автомобильный мотор заливают масло через воронку? Тут то же самое — она не теряет ни крошки еды, пи капли питья. Когда растешь в жарких джунглях, не хочется терять даже капельку из прохладного ручья.

— Дайте ей дыню, — попросил Реджинальд.

— Хочешь сам дать?

— Я бы дал, — отозвался мальчик слегка дрогнувшим голосом.

Сэм достал из мешочка половинку дыни.

— Теперь подойди поближе к ней, но двигайся медленно. Детка может испугаться.

Мальчик встал рядом с Сэмом.

— Давай, — подбодрил Сэм. — Тебе нужно протянуть ей дыню, иначе она ее не возьмет. Так будет по-настоящему вежливо.

Реджинальд вытянул вперед руку, и слониха очень аккуратно взяла дыню с его ладони.

— Вы видели? — воскликнул Реджинальд. — Видели, она взяла у меня кусок прямо с руки! Могу поклясться, я ей понравился.

— Реджинальд! — раздался резкий женский голос позади них на дорожке. — Боже, ты напугал меня до полусмерти.

— Твоя мама? — спросил Сэм.

— Нет, это моя тетя. Я с ней живу.

— Ладно, иди. Не заставляй ее волноваться.

Сделав несколько шагов, Реджинальд обернулся:

— До свидания, надеюсь, мы еще увидимся, мистер.

— Да, я думаю, увидимся. Когда в следующий раз придешь сюда, спроси Сэма Брауна.

Сэм и Ханна пошли дальше. И Сэм слышал, как мальчик восторженно рассказывал своей тете:

— Знаешь, я кормил эту слониху. Кормил ее прямо с руки!

Сэм похлопал Ханну по спине:

— Ты была очень мила с этим мальчуганом, детка. И сделала для него доброе дело.

2

Если вы Макс Биделман увидела сейчас свой зоопарк, она бы ужаснулась. Большую часть изумительных полей залили асфальтом и бетоном. Когда в зоопарке умирали животные, новых не заводили. На освобождающейся территории один за другим возникали киоски с едой и сувенирами. Там, где жили зебры, теперь обитали козы, овцы и огромная, с дурным нравом, свиноматка по имени Хильда. Некогда известная на всю страну частная коллекция экзотических животных к 1995 году превратилась в убогий третьесортный зоопарк.

Харриет Сол назначили директором пять месяцев назад, чтобы изменить ситуацию. Пятидесятидвухлетняя некрасивая приземистая женщина работала четко, она трезво мыслила и могла быстро сосредоточиться. Жизнь закалила ее. Она сознавала, что ее удел — любовь к работе, а не к мужчинам. Героями ее предыдущих романов стали районный музей естественной истории и молочный кооператив. Теперь по ночам она грезила о зоопарке Макс Л. Биделман.

Офис зоопарка располагался на первом этаже старинного особняка Биделманов, давно пережившего свой расцвет. После смерти Макс средств на содержание дома и зоопарка катастрофически стало не хватать. Второй этаж дома закрыли, а на первом, где когда-то была большая библиотека, теперь находился кабинет Харриет Сол и еще полдюжины маленьких комнаток для сотрудников.

— Джелива Уилсон еще не появилась? — крикнула Харриет из своего кабинета.

Трумен Леви, заместитель Харриет, сидел у себя в комнатке по соседству с боссом. Он поднял взгляд от бумаг.

— Всего пять минут девятого, — заметил он.

— Да, по я же здесь, — возразила она. — И ты здесь.

Трумен прошел к Харриет:

— Сегодня у нее первый рабочий день, она еще не знает этих мест. Могла попасть в пробку или перепутать дорогу.

— Это не имеет значения, — отчеканила Харриет.

Трумен поскорее вернулся к себе, как в убежище, и принял первую па сегодня дозу антацида, мрачно размышляя, что никогда не принимал лекарство так рано — на десять минут он перебил свой последний рекорд. С тех пор как он начал работать с Харриет Сол, он покупал «Тамс» в киосках сети «Костко». А ведь когда-то он готов был доказывать, что внешность — особенно такая непривлекательная, как у нее, — не влияет па отношение к человеку. Бывшая жена Трумена, Ронда, скульптор по профессии и по призванию, заставила его изменить это мнение. Она говорила: «Знаешь, Трумен, кто действительно верит, что внешность не имеет значения? Только некрасивые».

Она, конечно, была права в этом, да и во многом другом. Около года назад, перед тем как оставить их с сыном Уинслоу, она заявила Трумену, что он слишком неприметен. «И не только я так считаю, — доказывала она. — Спроси любого, тебя никто никогда не может вспомнить».

Это было правдой. Люди, сидевшие прямо напротив него за обеденным столом, не узнавали Трумена при следующей встрече. И так было не один раз, а все время. Казалось, его лицо просто стиралось из людской памяти.

Однажды Ронда спросила, как он думает, создана ли она для великих деяний. Трумен ответил, что, вероятно, нет. Он имел в виду лишь то, что статистика в данном случае не на ее стороне, но она швырнула в него композицию из сухих цветов, стоившую больших денег, и ушла из дома. Как оказалось, это было прелюдией к тому, чтобы уйти насовсем. Трумен умолял ее остаться хотя бы ради Уинслоу. «Мальчику всего десять, ему нужна мать». Ронда только вздохнула: «Он твой сын, Трумен. Он похож на тебя. Ты сообразишь, как с ним управиться».

Действительно, Уинслоу был сыном своего отца. Он мог часами сидеть, погруженный в свои мысли. В его комнате не было ни пылинки, носки он складывал попарно в предназначенный для этого ящик комода, одежду всегда подбирал по цвету. Он бесил Ронду своим педантизмом. Она кричала на него: «Ведь ты мальчишка! Ты должен все разбрасывать!»

С тех пор как Ронда ушла, Уинслоу ни разу не заговорил о матери, вспоминая ее лишь иногда, мимоходом. Казалось, он вполне доволен положением дел. За это, как и за все другое, Трумен горячо любил его.

Опоздав на сорок две минуты, наконец появилась Нива Уилсон. Она была худощавой, рыжеволосой и веснушчатой, с живым узким лицом, напоминавшим мордочку лисы. Трумен вздрогнул, когда она ступила на минное поле, которым он считал кабинет Харриет.

— Я опоздала? — услышал он вопрос Нивы.

Мертвая тишина. Харриет многозначительно посмотрела на часы.

— Мне очень жаль. — Трумен услышал, что Нива, откашлявшись, продолжает: — Я неправильно свернула и, когда поняла это, оказалась уже в десяти милях от города.

— Ладно, — сказала Харриет. После того как она подчеркнула значимость момента, ее голос стал мягче. — Когда вы приехали в город? Вы уже устроились?

— Вчера. А устроиться не проблема. Все, что у меня есть, помещается в машину.

Трумен почти подкрался к кабинету Харриет, неся с собой стопку рабочей одежды для Нивы и документы.

— Извините, — произнес он и вручил одежду и бумаги Ниве. — Заполните их сегодня и отдайте мне до пяти. У вас будет свое место в слоновьем павильоне. Проводить вас туда?

— Я сама найду дорогу.

— Мне нетрудно. — Трумен не обратил внимания на неодобрительный взгляд Харриет. Была бы ее воля, она вычитала бы у сотрудников стоимость каждой минуты, проведенной вне рабочего места.

— Простите, кажется, мы незнакомы, — сказала Нива, когда они вышли на солнце, и протянула ему руку. Трумен пожал ее.

— Я присутствовал на собеседовании с вами, — ответил он.

— Ох, простите, — хлопнула себя по лбу Нива.

Трумен грустно улыбнулся:

— В моем случае так происходит постоянно.

— Нет, дело во мне. Странно, я помню морду любого зверя, с которым когда-либо работала. Но совершенно не помню человеческих лиц. Это своего рода мой недостаток.

Трумен снова улыбнулся, услышав, как Нива сюсюкается с павлином, распустившим свой видавший виды хвост.

— Расскажите мне о Харриет Сол, — попросила она.

— Она может обидеть, — начал Трумен, — но голова у нее на нужном месте. Ее назначил муниципалитет, чтобы привести зоопарк в порядок. У нас финансовые трудности.

— Хотя у вас есть слон. Киты, дельфины и слоны приносят деньги. Именно на них ходят смотреть люди. Хотя всего одна слониха, и та не в лучшем состоянии...

— Вы говорите о проблемах с ногами?

— Для начала. — Нива взглянула на него и улыбнулась. — Вы, наверное, думаете, что в этом нет ничего страшного. Но именно проблемы с ногами — одна из первых причин смерти слонов в зоопарках.

— Смерти?

Нива кивнула:

— Природа, когда создавала слонов, не учитывала бетон. Животное весом три-четыре тонны разбивает ноги, если не стоит на мягком грунте. А если оно еще всю ночь находится в помещении, как Ханна, ему приходится стоять в испражнениях, что ведет к инфекциям и заражению крови. Поэтому они и умирают.

— Боже мой.

Дальше они шли в молчании. Трумен подумал, что идти рука об руку с Нивой Уилсон все равно что бродить рядом с высоковольтным трансформатором. Он почти что ощущал энергию, скрытую у нее внутри.

Как только Трумен открыл дверь в слоновий павильон, в служебной комнате раздался телефонный звонок. Он взял трубку.

— Тебе пора возвращаться, — строго сказала Харриет.

— Да, я уже иду.

— Она могла и сама справиться, Трумен.

Он вздохнул. Было всего две минуты десятого, и рабочая неделя только началась.

Сэм осматривал больную ногу Ханны при солнечном свете. Даже под толстым слоем мази было видно, что нога стала хуже.

— Ладно, детка, — сказал он, легонько похлопав ее по ноге. — Значит, папа должен придумать и попробовать что-нибудь другое.

Он стоял рядом со слонихой, поглаживая ее по огромному уху. Ханна касалась хоботом его лица и тихонько дула на него.

— Доброе утро. — Нива Уилсон вышла из павильона в новой рабочей футболке, на которой еще виднелись фабричные складки.

— Доброе утро, мисс. Я не слышал, как вы пришли. Эй, детка, — тихо сказал он Ханне, — посмотри-ка, кто здесь.

— Пожалуйста, не называйте меня «мисс», — краснея, сказала Нива. — Я терпеть не могу официальности.

— Хорошо, мисс.

Нива вздохнула.

— Стало хуже? — кивнула она на ногу Ханны.

— Да, немножко. Но ничего особенного.

Нива посмотрела на сломанные ногти и нарывы под ними.

— Какие лекарства она принимает?

— Сейчас никаких. Мы пробовали все, что рекомендовал врач зоопарка, но, кажется, ни одно из них не подействовало. Поэтому мы с мамой, то есть с моей женой Коринной, стали давать ей гомеопатические средства. Хотя сейчас и они не очень помогают.

— Гомеопатические средства? Какие?

— Знаете, мама вам лучше скажет, но я попробую. — Сэм прислонился к Ханне и задумался. Слониха нежно обвила хоботом его голову. — Так, сразу могу назвать ведьмин орех, подорожник, календулу и окопник. Это, пожалуй, все, что я помню.

— А ветеринар делал ей ножные ванны с перекисью водорода, бетадином и хлоргексидином?

Сэм, чесавший бок слонихи, нахмурился. Ханна довольно протрубила и, засунув хобот в полотняный мешок с фруктами, вытащила два куска яблока.

— Эти нет, мисс, но мы делали с эпсомской солью, — сказал Сэм, отодвигая хобот Ханны. — Теплая вода и соль несколько раз в день. Никакого результата, только она становилась сонной. У меня сердце болит, когда я вижу, как она страдает.

— Она хромает?

— Не сильно. Мне кажется, у нее ревматизм. Хотя, по-моему, сейчас она стоит больше, чем обычно. Если не считать наших прогулок, конечно.

— Вы прогуливаете ее?

— Конечно, — ответил Сэм. — Это ей на пользу, дает ей возможность увидеть что-то, кроме стен павильона, а ее бедные ноги могут пройтись по траве. К тому же мы встречаем разных людей. Вчера вот познакомились с очень хорошим мальчиком, который живет со своей теткой. Столько детей вынуждены сейчас расти сами по себе. У моих родителей никогда не было много денег, но они любили нас. Мама обычно говорила нам: «Никогда не стесняйтесь, если вам хочется, дорогие, чтобы вас обняли. Объятия теплые, и они не стоят денег».

Нива улыбнулась.

— А как Ханна показывает, что ей больно?

— Она не показывает, она просто подходит и говорит об этом. Она очень разговорчива. — Голос его стал тише. — Я люблю свою детку, мисс. Я и Ханна, мы вместе уже сорок один год. Мисс Биделман доверила мне заботиться о ней, и я делаю все, что могу. Мне уже пора па пенсию, уже года два, как пора, но я не могу уйти, пока не буду уверен, что моя детка в хороших руках. Дай бог, чтобы у вас оказались хорошие руки.

Нива пристально посмотрела на Сэма.

— А что, как вы думаете, необходимо Ханне в первую очередь?

— На этот вопрос легко ответить. Место для жилья и кого-нибудь, кто ее никогда не покинет.

— Но она легко проживет еще лет двадцать. Вряд ли я или кто-нибудь еще будет работать здесь так долго.

— Я говорю не о смотрителях, мисс. Я имею в виду слонов.

Нива вздохнула:

— Ну, судя по тому, что я уже знаю о зоопарке Биделман, это невозможно.

— А мне иногда снится Ханна с другими слонами, — сказал Сэм.

— Конечно, все мы спим и видим, чтобы было больше денег, чтобы условия для жизни наших животных были лучше.

Сэм согласно кивнул, но он имел в виду нечто другое.

В отличие от многих претендентов на место смотрителя, которых за эти годы перевидал Сэм Браун, Нива Уилсон не была выброшена обстоятельствами на неприветливые берега зоопарка Макс Л. Биделман. Она работала в лучших зоопарках страны и овладела навыками профессии под руководством прекрасных специалистов. Но в последнее время ей стало казаться, что она нуждается в некой высокой цели. Она решила понести свои знания по уходу за слонами в самые бедные зоопарки. Про зоопарк Биделман Нива ничего не слышала, пока не наткнулась на объявление о том, что они ищут смотрителя слонов. Состоявшееся через неделю собеседование с Харриет Сол и ее помощником убедило Ниву в том, что руководство зоопарка невежественно, самонадеянно и недальновидно. Это было прекрасно. Когда ей предложили зарплату вдвое меньше той, что она получала, Нива немедленно согласилась.

Закончив первый рабочий день, Нива на машине, похожей на побитую консервную банку, подъехала к своему новому жилищу. Вместо квартиры она сняла оборудованный для жилья гараж в исторической части Блейденхема. Получилось как раз в ее стиле: ковер прямо на бетонном полу, маленькая кухонька, ванная еще меньше. Сдавалось помещение за гроши. Она подъехала как раз, когда хозяин, Джонсон Джонсон, вышел из задней двери своего дома — бунгало постройки 1920-х годов с большим крыльцом и освинцованными окнами — и двинулся ей навстречу по узкой тропинке среди газонов. Хозяину было около сорока, с пробивающейся лысиной, высокий и тощий, он тем не менее производил приятное впечатление.

Джонсон Джонсон неуверенно махнул рукой:

— Привет.

Нива вытащила из машины стопку фирменной одежды зоопарка Биделман.

— Вы работаете в зоопарке?

— Сегодня первый день.

— Мне нравится зоопарк. Там звери.

Она подождала, но Джонсон Джонсон не стал продолжать.

— Ну, а вы чем занимаетесь? — спросила она.

Джонсон Джонсон опустил глаза:

— Я делаю вещи.

— Какие вещи?

Он пожал плечами.

Нива начала терять терпение, особой сдержанностью она никогда не отличалась.

— Вас и в самом деле зовут Джонсон Джонсон?

— Да.

— Представить себе не могу, чтобы сейчас кого-то назвали Джонсон Джонсон. — Она ногой захлопнула дверцу автомобиля.

Джонсон Джонсон зарделся от гордости.

— Ладно, мне пора, — объяснила Нива.

— О-о-о.

Она ушла, а Джонсон Джонсон, поднявший руку в прощальном жесте, еще долго стоял на том же месте.

Интерьер ее крошечного домика выглядел весело: ярко-желтые двери, оранжевые стены и огненно-красные плинтусы. Нива не глядя бросила вещи, опрокинула в кастрюлю банку консервированной куриной лапши и попыталась вдохнуть жизнь в переднюю горелку небольшой пульмановской плиты. Как обычно, она собиралась съесть лапшу прямо из кастрюли, стоя у плиты. Годами она сопротивлялась попыткам матери научить ее готовить. «Как ты можешь все время питаться консервами, Нива? Когда-нибудь организм восстанет против тебя».

Но восстал не организм, а муж, и не из-за консервов, а из-за отказа Нивы выбрать другую профессию. Он не понимал, как можно с такой страстью отдаваться работе, основная обязанность которой — выгребать навоз.

Справившись с супом, Нива задумалась о Сэмсоне Брауне. Она никогда не видела смотрителя-самоучки. Он не знал основополагающих правил содержания животных. Тем не менее его работа с Ханной была по-своему грамотной. Он чувствовал, что надо делать. Выводя ее на прогулку, он давал ногам слонихи отдохнуть от бетона. Он думал о перемене обстановки для нее. Ее рацион, похоже, соответствовал нормам. Этим и объясняется покладистый нрав Ханны, при всей бедности ее окружения и почти пожизненной изоляции от других слонов.

Что же касается ног Ханны, Ниве доводилось видеть и похуже. Возможно, здесь дело в гомеопатических средствах жены Сэма. Несомненно, они не причинили животному вреда.

— Трумен, зайди ко мне на минутку, — позвала Харриет, когда он пытался проскользнуть мимо ее двери и уйти домой.

Вздохнув, он остановился. Похоже, ей доставляет извращенное удовольствие не дать ему уйти вовремя. Тем не менее он вошел к ней, чуть прикрыв дверь и подняв брови, тем самым спрашивая, нужно ли закрыть дверь совсем. Харриет кивнула, хотя секретарши Бренды, всегда готовой навострить ушки, уже и след простыл.

Трумен стоял перед столом Харриет, вернее, перед тем, что считалось столом — это была груда бумаг на ножках. Несмотря на беспорядок, босс, казалось, точно знала местонахождение и содержание каждой докладной записки, отчета или таблицы на своем столе.

Харриет указала Трумену на стул для посетителей, единственное свободное место в этом хаосе.

— Я просмотрела финансовый отчет, — сказала она, взяв документ, который он подготовил сегодня. — Ты уверен в цифрах?

— Абсолютно, — ответил он. — За последний месяц несколько школьных групп отказались от экскурсий.

— Почему?

— Очевидно, потому, что в «Пампкин Пэтч» устроили кукурузный лабиринт.

— То есть мы уступили ферме?

— Выходит, так.

Харриет в гневе отбросила отчет, который лег прямо на сэндвич с сыром.

— Знаешь, — сказал Трумен, — я хочу попросить отца пересмотреть архивные папки, имеющие отношение к зоопарку. — Мэтью Леви был федеральным судьей на пенсии и всю жизнь прожил в Блейденхеме. — Возможно, существуют какие-то деньги, на которые мы имеем право, но об этом никто не помнит. Какие-нибудь особые фонды или, может быть, пожертвования. Шансов на успех немного, но, мне кажется, этим стоит заняться.

— Я могу ему заплатить, — предложила Харриет.

— Не стоит, он будет рад нам помочь.

— Скажи ему, чтобы приступал.

Трумен встал:

— Харриет, мне нужно забрать Уинслоу с фортепиано. Надеюсь, ты тоже скоро пойдешь.

— Разумеется, — отозвалась она, погружаясь в изучение очередного документа.

Харриет явно никуда не торопилась. Трумен слышал, что живет она одна и держит зябликов, насколько он помнил.

Уинслоу уже закончил заниматься и высматривал отца в окно. Трумен заметил бледное круглое лицо мальчика в обрамлении занавесок, оно осветилось радостью, когда он увидел знакомую машину на подъездной аллее.

Уинслоу забрался в машину.

— Как поживает миссис Лихи? Как прошел урок? — спросил Трумен.

— Все в порядке. Она дала мне новое задание.

— Опять Моцарт?

— Да, — кивнул Уинслоу. — Трудно.

— Что ж, она нас предупреждала, — сказал Трумен.

Вскоре после того, как Ронда оставила их, миссис Лихи позвонила Трумену и сказала: «Мальчик очень музыкален, мистер Леви. С вашего разрешения, я бы хотела помочь ему. Посмотрим, что из итого получится». Трумен, разумеется, согласился, и на крыльях Моцарта Уинслоу буквально воспарил. Он, может быть, чересчур занудлив, но у него душа артиста. Трумен любил сидеть в своей комнате и слушать, как сын занимается. Играя, Уинслоу словно внутренне расцветал. Иногда Трумен раздумывал, что, если бы они с сыном были более эмоциональными. Может быть, Ронда осталась бы с ними. Но пет, ни его, ни Уинслоу не назовешь яркой личностью. Их богатства были скрытыми.

Дома Трумен отправил Уинслоу делать уроки, а сам поставил разогреваться замороженные спагетти с соусом, которые он приготовил в выходные. Морозильник у него всегда был забит до отказа. Там стояло тушеное мясо, спагетти, бефстроганов — все аккуратнейшим образом подписанное и датированное. Он любил готовить и получал удовольствие от того, что поддерживал порядок в хозяйстве. Если бы он жил в каменном веке, то, наверное, просыпался бы среди ночи в пещере, чтобы пересчитать наконечники своих копий и топоры.

«Порядок нужен посредственности, Трумен», — часто повторяла Ронда. Она высмеивала Трумена и Уинслоу, которые расставляли книги по алфавиту, компакт-диски — по жанрам и композиторам. Ронда была женщиной, с которой нелегко жить.

Когда паста разогрелась, Трумен позвал Уинслоу, и, пока они ели в дружеском молчании, Уинслоу нажимал ногой воображаемую педаль фортепиано в такт музыке, звучавшей у него в голове.

Прошлой ночью Сэму снова приснился уже знакомый сон. Он оказался на лугу с высокой травой и покатыми холмами, с неглубоким прудом, куда слон мог зайди по брюхо. Пахло летом. У него было отличное настроение. Ню он не был собой. Он двигался как-то неровно, покачиваясь из стороны в сторону. Он будто ехал на возу с сеном, но во сне не было ни телеги, ни сена. Глядя вниз, он видел нормальные, здоровые ноги. Слоновьи ноги.

Он неторопливо обошел луг, обнюхивая все, чувствуя, как солнце греет голову, ощущая под ногами прохладную землю. Потом он полез в пруд и, подобрав куски вязкой грязи, набросал их себе на спину. А затем он услышал, как трубят слоны, сначала один, за ним другой, третий. Когда они стали приближаться к нему, он почувствовал, как дрожит земля. Его сердце радостно забилось, и каждый удар был благодарственной молитвой.

Наутро, как всегда после таких снов, Сэм чувствовал себя разбитым. Он с тоской ощущал, сколько всего не может сделать в жизни, сколько не может дать любимым. Но Сэма неизменно поддерживала мысль, что вот-вот он снова окажется в зоопарке и увидит Ханну. Его радость, прикованная к стене, терпеливо дожидается папочку. В такие дни, чувствуя, что не может прийти к Ханне с пустыми руками, он покупал своей детке пончики.

3

Приехав на работу, Сэм увидел, что Нива Уилсон опередила его. Она весело помахала ему рукой со двора слоновьего павильона. Но его детки не было рядом с ней. Поспешив внутрь, Сэм обнаружил, что она все еще стоит в накопившемся за целую ночь навозе, прикованная к стене, и в волнении раскачивается взад и вперед. Ее покрышка исчезла.

Он погладил Ханну, тихо приговаривая:

— Привет, радость моя. Как папина детка поживает в такое прекрасное утро?

Он наклонился и отстегнул тяжелую цепь от ножного браслета, а Ханна продолжала раскачиваться, будто сломанная игрушка. Она снова натерла ногу. И это после того, как в последний раз ее пришлось лечить целый месяц. Сэм разозлился. Что, черт побери, думает эта женщина, если она оставила Ханну здесь на цепи, а сама стоит там на улице, вся светящаяся и солнечная, как какой-нибудь чертов рекламный апельсиновый сок из Флориды? — Доброе утро! — пропела Нива, появившись в дверях.

— Нет, не доброе, — огрызнулся Сэм. — О чем, во имя Господа, вы думали, мисс, оставив здесь Ханну в ее собственном дерьме? Детка здесь одна с шести часов вечера.

Нива подмигнула ему. Подмигнула!

— Вы сумеете занять ее еще минут пять? Я почти готова. — И черт побери, она выбежала снова во двор.

Сэм пробормотал себе под нос слова, которые, к счастью, слышала только Ханна, достал вилами охапку сена и уже собрался было готовить Ханне ежедневные фрукты и овощи, когда Нива крикнула:

— Все в порядке. Выводите ее!

— Пойдем, детка. Давай уведем тебя из этой грязи на свежий воздух, — сказал Сэм Ханне, и, чтобы подбодрить ее, немного пофыркал.

На улице они оба заморгали от солнечного света. Нива стояла у входа, сложив руки на груди, и улыбалась во весь рот как дурочка. Сэм уже хотел высказать ей все, что думает по этому поводу, но оглянулся и застыл на месте.

Ханна медленно пошла вдоль ограды. Он удивленно посмотрел на Ниву, которая только улыбнулась и тихонько сказала:

— Наблюдайте. Просто наблюдайте. Она уже все вычислила. Она умная, ваша девочка.

Сэм увидел, как Ханна неуклюже подходит к дереву и находит свою покрышку на самой высокой развилке между веток. Она ощупывает ее хоботом сначала снаружи, а затем внутри и вытаскивает банан, который с аппетитом съедает. Потом она снова обнюхивает внешнюю сторону покрышки, но Сэм не понимает, что там.

— Арахисовое масло, — поясняет Нива, хлопая в ладоши. — Она нашла арахисовое масло. Погодите, сейчас она начнет находить тыквы. Их одиннадцать, я набила их изюмом и мармеладками.

— Вот это игра, — удивленно протянул Сэм.

Нива засмеялась:

— Я обожаю такие игры. Животные сияют, как дети в Рождество.

Ханна топталась вокруг дерева, срывая с веток бананы, доставая дыни из дупла, отрывая тыквы из небольших ям.

— Когда же вы приехали сюда, чтобы успеть все это сделать?

Нива пожала плечами:

— В шесть, в шесть тридцать.

— Господи, я должен извиниться перед вами, мисс.

— Нет, не должны, — сказала Нива. — Откуда вам было знать?

Во второй половине дня сытая и полная впечатлений Ханна мирно дремала на солнышке, а Нива и Сэм пошли передохнуть к себе в комнатку. Нива, усевшись на подоконник, разглядывала комнату, думая, что размерами помещение больше напоминает шкаф. Старый письменный стол и вращающиеся стулья очень подошли бы к той мебели, которая когда-то была у нее. Большинство хороших вещей Ховард забрал при разводе — умывальник с подставкой из дельфтских изразцов, кресло-качалку с резными подлокотниками — все остальное Нива выбросила.

Она развернула шоколадку и протянула батончик Сэму:

— Хотите? Давайте отломлю.

— Не могу, мисс, — диабет. Обнаружили в прошлом году. Такая досада, мне так не хватает сладкого. Мы с Ханной бывало съедали пакетик конфет или шоколадку с орехами. — В глазах Сэма появилось мечтательное выражение. — Я давно не видел Ханну такой игривой, как котенок.

Нива улыбнулась.

— Но если кто-то приходит сюда утром и не снимает с нее цепь, она беспокоится. Она начинает раскачиваться, и ей трудно бывает остановиться. Она может так раскачиваться целыми днями. Браслет тогда ужасно врезается ей в ногу. Один раз ее пришлось лечить три месяца.

— Она всегда себя так ведет?

— С тех пор, как я ее знаю. Первое время, когда она только прибыла из Бирмы, ее успокаивала Рейна, слониха, которой Ханна должна была составить компанию. Ханна была еще крошкой, а Рейна — большой старой слонихой. Они прижимались друг к другу так крепко — между ними и муха бы не пролетела. Это придавало Ханне уверенности. Постепенно она привыкла и перестала качаться. Для нее было ужасным потрясением, когда Рейна умерла. Она качалась не переставая две недели.

Нива вздохнула.

— Как же Ханна живет, когда вас не бывает несколько дней? Кто-нибудь еще присматривает за ней?

— Здесь никто не работал так долго, чтобы она могла привыкнуть. К тому же я редко отсутствую. Вот только в прошлом году лежал в больнице почти месяц, когда у меня нашли диабет. Иногда сюда кто-то заходил, но она оставалась на цепи по три дня. И теперь детка пугается, когда слишком долго находится там, особенно если кто-то ходит рядом и не снимает с нее цепь.

— И поэтому она раскачивалась сегодня утром?

— Угу.

— Черт.

— Если в следующий раз вы придумаете еще какую-нибудь игру, дайте мне знать заранее, я приду пораньше и побуду с Ханной.

— Вы очень хорошо с ней обращаетесь, — сказала Нива.

— Да, — отозвался Сэм. — У меня был хороший учитель.

— Мистер Биделман?

Сэм улыбнулся:

— Не было никакого мистера Биделмана. Полное имя хозяйки зоопарка — Максина Лиона Биделман. От Лионы она оставила лишь инициал и приходила в ярость, когда кто-нибудь называл ее Максиной. Правда, в ярость. Она была замечательной и слегка экстравагантной.

— Вам никогда не хотелось поработать с другими слонами, кроме Ханны?

— Нет. Мисс Биделман попросила меня позаботиться о Ханне, я это и делаю.

— А вам не хочется разнообразия? Не хочется увидеть что-то за пределами зоопарка?

— Я видел, мисс. Когда вы еще не родились, я был в Корее. И видел. Больше ничего видеть не хочу.

Нива легонько коснулась его плеча.

— Вы очень хороший человек, — искренне сказала она.

Еще сегодня утром Нива была так самонадеянна и собиралась научить Сэма всему, что знала об уходе за слонами. Теперь она поняла, что все складывается совсем иначе.

Трумкн Леви согласился подарить Уинслоу на одиннадцатилетие поросенка. У него не было разумной причины отказать сыну, поэтому он согласился, несмотря на то что не знал ничего о свиньях вообще и о вьетнамских вислобрюхих свинках в частности и несмотря на уверенность, что ему непременно придется пожалеть о своем решении.

В воскресенье днем шел мелкий дождик. Трумен с сыном пробирались к захудалой ферме, хлюпая по грязи и слыша пронзительный визг поросят. Трумен заплатил сто двадцать пять долларов хрустящими новыми банкнотами, и они стали обладателями двадцатифунтового вислобрюхого поросенка по имени Майлс. Майлс был черно-белого окраса, с крохотными злобными глазками и пятачком, похожим на раздавленную автомобилем консервную банку. Шерстка его представляла собой нечто среднее между мужскими усами и щетиной зубной щетки. Домой Майлс ехал рядом с Уинслоу в кошачьей переноске.

Рядом на сиденье лежали необходимые для питомца вещи, которые обошлись Трумену не дешевле самого поросенка. Им выдали пакет с кормом, принадлежности для обрезки копыт, миски для еды и воды, корзинку для сна с флисовой подстилкой, ошейник и поводок, контейнер-туалет, набор резиновых мячей разных размеров, кусочки сыромятной кожи для жевания, комплект мягких игрушек и книгу под названием «Вьетнамские вислоухие свинки и вы: руководство для нового владельца по любви и счастью».

Накануне Леви соорудили клетку, в которой Майлс мог бы жить на улице. Сейчас, пока Уинслоу занимался с поросенком, Трумен внимательно прочел соответствующие разделы в «Руководстве» и устроил уютный уголок для Майлса в доме. Он старательно разложил старые полотенца, чтобы Майлсу было что рыть. Рытье для свинки — так же важно, как и еда. Если свинке будет скучно, прочитал Трумен, она начнет рвать ковры, грызть плинтусы, выворачивать цветочные горшки и вообще ломать и портить все, что видит. И — в книге это было изложено совершенно недвусмысленно — большая ошибка владельца полагать, что высокий интеллект свинки можно будет использовать более продуктивно.

Все еще в ужасе от прочитанного, Трумен открыл раздвижную стеклянную дверь, выходящую во двор, и позвал мальчиков. Уинслоу прибежал первым, поросенок следовал за ним по пятам, похрюкивая и пофыркивая.

— Мне кажется, я ему нравлюсь, — улыбался Уинслоу.

Поросенок потопал к полотенцам, сунул в них нос и принялся их расшвыривать.

— Что он делает? — спросил Уинслоу.

— Роет. Либо роет, либо валяется. — Трумен провел пальцем по странице руководства. — Да. Должно быть, роет.

— А что значит «валяется»?

— Теоретически это означает, что он катается в грязи и навозе. Как сказано в книге, поросенок, которого держат дома, может удовлетвориться тем, что будет валяться в одеялах и полотенцах.

— Может быть, нам стоило взять собаку? — осторожно спросил Уинслоу.

— Давай дадим ему время. Еще немного времени.

Харриет Сол заказала маркетинговое исследование, которое должно было помочь ей сделать зоопарк конкурентоспособным. За два года она планировала удвоить посещаемость и утроить доход зоопарка. Ее план требовал огромных усилий, но прежде Харриет удавалось изменить гораздо менее обещающие организации. А животные, надо учесть, всегда привлекали людей.

В воскресенье утром она'снова просматривала предварительный отчет маркетинговой фирмы. В нем говорилось то, что она знала и без маркетологов: самой большой ценностью зоопарка была Ханна. Родители приводили детей в зоопарк, а дети вели родителей смотреть Ханну. Невероятно, но каждый третий ребенок в возрасте до двенадцати лет в Блейденхеме и его окрестностях видел Ханну, и все до единого помнили, как зовут слониху, при этом совсем не зная кличек других животных. Двадцать восемь процентов денежных пожертвований зоопарку Биделман были прямо или косвенно адресованы Ханне. Суть одна: зоопарком Макс Л. Биделман была слониха.

Харриет собиралась везде, где только можно, разместить изображение Ханны — на афишах, кружках, шляпах, футболках, постерах, воздушных шарах. Она намеревалась прославить Ханну на все западное побережье. Уже нашлось и подходящее рекламное агентство в Сиэтле.

Отложив отчет, Харриет надела мешковатую фирменную куртку и вышла из офиса — прогулка пойдет ей на пользу. Был чудесный октябрьский день. С детства для Харриет убывающие дни осени стали временем надежд и обновления. Новый учебный год сулил перемены, а под зимней одеждой наконец-то можно было спрятать округлое тело. Тетушка Мод, с которой Харриет прожила с девяти до восемнадцати лет, обычно велела ей «прикрыться, ради бога», как будто грузная фигура, унаследованная от отца, была ее виной. Харриет часто замечала, что тетушка Мод разглядывает содержимое корзин для мусора в доме — ищет фантики от конфет. Тетушка была уверена в том, что ее воспитанница тайно ест сладости и от этого еще больше полнеет. Да, Харриет ела конфеты, но Мод ее ни разу так и не поймала. Смышленая девочка аккуратно вкладывала обертки между страницами учебников и выбрасывала их в школе.

Тетушка Мод никогда не скрывала своего недовольства тем, что ей пришлось воспитывать племянницу после смерти сестры, которая умерла от аневризмы. Мод не любила детей, особенно таких крупных, нескладных девочек. Учась в старших классах, Харриет начала откладывать карманные деньги, чтобы в один прекрасный день изменить свой имидж в салоне Нордстромов.

И вот однажды она провела в салоне красоты целый час. Сто тридцать два доллара ушло на прическу, макияж, а также на тональный крем, сужающий поры, тени для глаз шести разных оттенков и две губные помады. Когда она вернулась домой, тетушка сказала ей только: «О боже! Немедленно потребуй с них деньги обратно».

Харриет, проходя мимо слоновьего павильона, увидела эту новую девушку, мисс Уилсон, орудовавшую лопатой. Нива разравнивала песок на бетонной площадке. Заметив Харриет, она поприветствовала директрису.

— Как поживает сегодня Ханна? — спросила Харриет.

— Получше, — ответила Нива. — К тому же на песке ей мягче стоять.

— Превосходно. Все, что угодно, лишь бы наша звезда была счастлива!

— Как насчет второго слона?

Харриет сделала вид, будто Нива удачно пошутила, и зашагала дальше. Эта девушка была слишком волевой, по ее мнению. Нива пришла сюда с богатым опытом и блестящими рекомендациями, но Харриет не торопилась с выводами. Если окажется, что Дженина Уилсон склонна к алкоголю или к чему похуже, она быстренько выгонит ее. Она уже объяснила свою позицию Трумену, который уделял Ниве слишком много внимания, причем в рабочее время. Харриет платила своим служащим хорошую зарплату и ждала, что они будут ее отрабатывать.

Вернувшись к себе, разрумянившаяся Харриет постояла у окна, чувствуя прилив сил и энергии. Повинуясь внезапному порыву, она взяла связку ключей, в том числе и тяжелую старую отмычку, которой, как считалось, можно было открыть любую дверь в этом доме, и направилась по широкой лестнице на второй этаж. Она давно уже откладывала экскурсию по дому.

Три первые комнаты оказались спальнями, а четвертая дверь вела в комнату, где стояло огромное старинное дубовое бюро и большой футляр для хранения карт. Харриет бросила взгляд на старые карты — Индия, Таиланд, Бирма, Индонезия, Южная Африка. В ящиках бюро она обнаружила сотни фотографий Максины Биделман — и уже выцветшие, старые, и великолепные черно-белые, студийные, и обычные современные, цветные.

Она пододвинула ближе тяжелый дубовый стул и стала рассматривать фотографии. На самых старых изображалась крепенькая маленькая девочка рядом с палаткой или с походным столом. На некоторых снимках она была в школьной форме, но на самых потрясающих, как подумала Харриет, она была в пробковом шлеме и костюме-сафари: мешковатые шорты, низкие крепкие ботинки, рубашка-хаки, — волосы ее были небрежно завязаны совершенно неуместными в данном случае лентами.

Девочка напряженно, даже с вызовом смотрела в объектив, ее глаза светились, как дождевые капли. На многих фотографиях рядом с ней был мужчина, по всей видимости отец, отметила про себя Харриет, — широкоплечий, всегда в непринужденной позе, с такими же яркими глазами. Харриет долго рассматривала фотографии отца Максины, и сердце у нее сжималось при виде такого красавца. Ее собственный отец погиб в автомобильной катастрофе за два дня до того, как ей исполнилось семь лет.

Харриет отложила в сторону первую пачку фотографий и взяла другой ящик. Максина выросла, стала высокой сильной молодой женщиной. Светлоглазой, радостной, энергичной. Фотографии были сделаны в джунглях или на плантациях Бирмы, Индии, Индонезии и Таиланда. Максина часто изображалась верхом на лошади, или рядом с индийским слоном, или в компании темнокожих мужчин, у которых в руках были короткие палки с металлическими наконечниками.

В следующем ящике лежали фотографии нового века. Максина стала носить мужские твидовые костюмы. Во всей красе здесь изображался зоопарк и много разных животных. Слонов Максина, очевидно, особенно любила. На фотографиях она часто бросала им сено или сама убирала навоз. Ее поместье с каждой фотографией буквально обрастало новыми загонами и павильонами для животных. Многие помещения были знакомы Харриет, хотя теперь они находились в плачевном состоянии. Впервые Харриет Сол в полной мере осознала, чего достигла Максина Биделман.

Харриет с растущим волнением рассматривала фотографии. Уникальная жизнь. Она должна это использовать.

Рано утром в понедельник Трумен дремал в неудобной позе в кресле, а Майлс ворочался и сопел у его ног, разбрасывая в разные стороны полотенца. Трумен понимал абсурдность ситуации, но не мог оставаться в постели, прислушиваясь к звукам ломающейся мебели или к поросячьим стонам. В конце концов, легче было дремать в кресле, чем лежать в постели без сна, зная, что рядом страдает от одиночества живое существо. «Руководство» настоятельно рекомендовало «не уделять свинке больше внимания в первые дни, чем вы сможете уделять ей потом; свинка никогда не поймет, что она сделала не так». Трумен воспитывал Майлса менее суток и уже совершил ошибку.

Неутомимый поросенок перебрался под кресло и продолжал раскидывать полотенца. Майлс. Трумен представлял себе, как Ронда повела бы себя, услышав имя, которое они с Уинслоу так долго выбирали. «Это же поросенок, а не банкир. Назвали бы его сэром Френсисом Бэконом, было бы умнее». Но Трумен и Уинслоу не были умны, во всяком случае настолько, насколько хотелось Ронде.

Трумен коснулся бока поросенка. Тот немедленно распластался на полу в полном блаженстве. Трумен рассеянно почесывал поросшее редкими волосами брюшко, а Майлс сначала тихонько похрюкивал, а затем в голос захрапел. Снаружи все еще царила темнота, приют покинутых и нелюбимых.

Сэм по дороги в слоновий павильон проходил мимо особняка Биделманов. Фасад, несомненно, нуждался в покраске, а подъездную аллею нужно было заново засыпать гравием. Макс Биделман умерла бы, увидев свой дом в таком виде. Она гордилась им. Она показывала Сэму картины, скульптуры и мебель, которые привозила из самых разных мест. Раньше дом выглядел как музей.

Время от времени их с Коринной приглашали на ужин. В первый раз это случилось спустя несколько месяцев после того, как Сэму доверили заботу о Ханне. Мисс Биделман накрыла огромный стол темного дерева тонкой белой скатертью, поставила фарфор, хрусталь, серебро — все это выглядело как в кино. Они сидели на одном конце стола. За этот стол можно было бы усадить целую бейсбольную команду и еще осталось бы место.

Сэм стеснялся своих манер, но Коринна держалась как принцесса. Она рассказывала мисс Биделман о своих прабабушке и прадедушке, переехавших в Блейденхем из Чикаго. Они были так бедны, что поначалу шили себе одежду из шкур, как индейцы. Они очень стеснялись показываться в таком виде на людях и долго жили особняком. Потом прабабушка спряла и соткала достаточно материи и сшила прадедушке подходящую одежду.

Коринна говорила, сидя прямо и непринужденно, лицо ее сияло, как гладкий каштан. У нее был приятный, с богатыми интонациями голос, и она, как никто, умела рассказывать истории. Сэм очень гордился ею. Даже сейчас, много лет спустя, эти воспоминания вызывали у него улыбку.

Подходя к павильону, Сэм почувствовал, как кто-то потянул его сзади за рубашку.

— Мистер! Эй, мистер!

Сэм обернулся и увидел Реджинальда Пула, мальчика, который недавно гулял с ним и с Ханной.

— Я пришел снова, как вы меня и приглашали. Вы меня помните?

— Конечно, помню. Ты не ссоришься со своей тетей?

— Нет, мы с ней друзья.

— Я рад это слышать, сынок. Хорошо относиться к женщине — одна из самых важных задач мужчины. Они дают нам жизнь, да и все прочее. Это самое меньшее, что мы можем дать им взамен.

— Ага. А вы собираетесь снова пойти гулять с вашей слонихой? — Реджинальд шагал по-взрослому, походкой спортсмена-баскетболиста.

— Думаю, да. Возьмешь для нее фрукты, парочку бананов или яблок?

— Возьму.

— Тогда пойдем со мной в павильон, тебе нужно будет порезать их. Твоя тетя знает, что ты здесь?

— Знает. Она зайдет за мной часа через два.

— Ну, у нас куча времени. Только сначала я должен прибраться здесь, а ты сможешь помочь мне, если не будешь путаться под ногами и не будешь беспокоить Ханну. Повтори.

— Я смогу помочь вам, если не буду путаться под ногами и не буду беспокоить Ханну. То есть не буду действовать ей на нервы, да, мистер?

— Что-то вроде этого. — Сэм отпер двери павильона и пропустил Реджинальда вперед. Пусть мальчик узнает побольше, подумал он, но лучше не говорить об этом Харриет Сол.

— Чертов холод, — буркнул Реджинальд, когда они оказались на кухне. — Как на Северном полюсе.

Сэм с укором посмотрел на него: «Что же ты так выражаешься, сынок?» — и Реджинальд отвел глаза.

— Здесь не так холодно, — сказал Сэм. — Конечно, я не могу ручаться, потому что никогда не был на Северном полюсе. А ты был там, ты много путешествуешь?

— He-а. Я просто воображаю, какой там мороз.

— Воображение — это хорошо. Знаешь, много взрослых людей живут, не имея никакого воображения. Пустая жизнь, так я это называю. — Сэм разложил на столе бананы, яблоки и морковь. — Теперь, сынок, разрежь яблоки на четыре части, а бананы пополам. Морковь маленькая, поэтому ее резать не надо. Думаешь, сумеешь? Нож очень острый, будь осторожен.

— Ага, я сумею. Это нетрудно.

— Значит, у тебя большой опыт. Мне сначала было нелегко, все время зевал по сторонам. Мои мысли — раз, и улетали куда-то как большая ленивая птица. Я однажды чуть не оттяпал себе палец. Видишь, какой шрам?

— Ого!

— Это я резал дыню и на минуту забылся. Смотрю, а все кругом залито кровью. Пришлось шесть швов наложить.

— Мне один раз накладывали швы на голове.

— Правда? У тебя есть шрам?

— Вот, смотрите.

— О, вижу. Тебе повезло, что твой мозг не вытек через дырку и ее успели зашить. Иногда мозги такое вытворяют. У моего дяди была рана не больше, чем у тебя, а он из-за нее потом говорить толком не мог. Это было самое ужасное, что я видел в жизни. С тех пор у него получается только лущить зерно. Он в этом чемпион. Понимаешь?

Реджинальд пожал плечами.

— Видишь, — Сэм покрутил ножом перед мальчиком, — ты должен уже сейчас уметь беречь себя и свою голову. Никто не знает, что потеряет в жизни, но всегда надо стараться что-то приобрести, если получится. Вот Ханна, она понимала это с детства, и не потому, что родилась такая большая. Она смышленая детка. И ты, я готов поспорить, очень сообразительный. И думаю, твоя тетя тоже.

— Она здорово умеет кричать. Она действительно так громко кричит, если чего-нибудь хочет от меня.

— Что ж, громко кричать тоже важное умение. Вдруг прямо на тебя поедет поезд, она закричит, и ты отступишь от рельсов. Все же если ей приходится на тебя кричать, значит, ты простофиля, а знаешь, нет никого хуже мальчика-простофили.

Реджинальд засмеялся:

— Здорово вы рассказываете, мистер.

— Да нет. Я просто старик, который многое повидал. Когда-нибудь ты станешь таким же.

Нива Уилсон почти целый час после работы потратила на поиски самых необходимых вещей: бумажных полотенец, туалетной бумаги, средства для мытья посуды, губок, консервов, шампуня, мыла. С этой стороны переезды ей нравились меньше всего. Собираешься сделать сэндвич, и, черт возьми, оказывается, что горчица позабыта в Нью-Йорке. Или ты прекрасно знаешь, в каком шкафчике стоит мед, но этот шкафчик остался в Сан-Диего. К вечеру настроение у нее окончательно испортилось. Схватив бейсболку с телевизора, она заправила под нее не совсем чистые волосы, села в машину и поехала в зоопарк.

Подъезжая к слоновьему павильону, Нива удивилась, заметив свет. Заглянув в окно, она первым делом увидела Ханну. Слониха смотрела «Звездные войны» по телевизору, который обычно стоял в служебной комнате. Сэм сидел на стуле, положив одну ногу на перевернутое ведро, а большая красивая женщина разматывала повязку на его ноге. Увидев Ниву, они оба чуть не подпрыгнули от неожиданности.

— Простите, я вам помешала? — спросила она.

Болячка на ноге Сэма явно была серьезной. Женщина, встав так, чтобы Нива не видела ногу, быстро наложила мазь и новую повязку.

— Мама как раз перевязывала мне ногу, которую я недавно порезал, — объяснил Сэм, натягивая носок на повязку. — Я бываю неуклюж. А почему вы приехали сюда так поздно?

— Мне не захотелось сидеть дома, и я подумала, что могу на какое-то время составить Ханне компанию.

— Тогда берите стул, — предложил Сэм. — Это моя жена, Ко-ринна. Дорогая, это мисс Уилсон.

Коринна протянула Ниве теплую мягкую руку.

— Сэм рассказывал мне, какую чудесную игру вы придумали для нашей детки.

— Это только начало, — заверила ее Нива.

Ханна неторопливо подошла к Коринне, встала у нее за спиной и, положив хобот ей на плечо, подышала в ухо. Коринна подняла руку, и Ханна тихонько дунула ей в ладонь.

— Ну-у, разве ты не милочка? — нараспев произнесла Коринна.

Нива улыбнулась.

— Вы часто так развлекаетесь? — показала она на телевизор.

— Два-три раза в неделю, — ответил Сэм. — Уже несколько лет. Рядом в магазине, где продается видео, есть даже отдельный стенд «Выбор Ханны». Ей дают фильмы бесплатно. Она любит стрелялки. — Ханна потопталась на месте и издала тихий трубный звук. — Мы будем рады, если вы составите нам компанию.

Нива принесла себе стул и уселась. Коринна держала Сэма за руку, а Ханна, глядя одним глазом па экран, время от времени пыхтела Коринне в ухо. Нива удивлялась столь необычной семейной идиллии.

— У моего отца тоже был диабет, —- сказала Нива, когда закончился фильм. — Он потерял ногу из-за такой же язвы.

Сэм и Коринна переглянулись.

— Во всяком случае, она не болит, — насупился Сэм.

— Он вообще не чувствует эту ногу, — сказала Коринна. — Потому она и не болит.

— Невропатия, — произнесла Нива.

— Она самая, — подтвердила Коринна. — Доктор тоже говорил, что он может потерять ногу, если она не станет лучше. А она не станет лучше, пока он натирает ее ботинком. Мужчины упрямы, как мулы.

— Найдите мне кого-нибудь для Ханны, и я уйду завтра же, — мрачно сказал Сэм и кивнул в сторону Коринны. — Ты знаешь.

Больше сказать по этому поводу было нечего. Нива помогла Коринне отвезти телевизор на место в служебную комнату, а Сэм повел Ханну в дальнее стойло без окон, где она ночевала. Нива слышала звяканье цепи, слышала, как Сэм включает ночник и радио с легкой музыкой, как в последний раз дает слонихе ямс.

— Все будет хорошо, радость моя, — прошептал Сэм в темноте. — Скоро утро.

Это был единственный случай, когда Ханна услышала от него неправду.

4

Ко вторнику Харриет почти закончила свою экипировку. Она .заказала пробковый шлем, купила высокие ботинки на шнуровке, четыре пары брюк цвета хаки, четыре мужские рубашки и свисток на шнурке. В огромном платяном шкафу одной из спален она нашла слоновий крюк и трость-сиденье. Харриет так взволновали предстоящие перемены, что ее била дрожь. Услышав, что пришел Трумен, она вскочила с места и потащила его за руку в свой кабинет.

— Трумен, у меня блестящая идея! — воскликнула она, переложив стопку бумаг со стула на пол, чтобы освободить ему место.

Трумен слабо кивнул. Он провел еще одну бессонную ночь с Майлсом, а утром Уинслоу проснулся с сильным кашлем.

Дрожа от возбуждения, Харриет протянула ему пачку фотографий Максины Биделман, которые он без энтузиазма проглядел.

— Очень интересно. Спасибо, что дала их посмотреть. — Трумен поднялся.

— Нет, нет! — крикнула она. — Я еще даже не начала. Садись! Трумен сел.

— В выходные я смотрела предварительный маркетинговый отчет, и, конечно, гвоздь программы — Ханна! Здесь нет ничего удивительного. И я уже поручила одному рекламному агентству провести широкую кампанию с ее участием. Но... я придумала и кое-что другое. — Она сделала выразительную паузу. — Я буду Максиной Биделман.

— Что-что?

Харриет изложила свой план. Она организует в зоопарке курс живой истории и будет изображать Макс Биделман в общении с животными, особенно с Ханной. Также она будет рассказывать что-нибудь интересное из жизни Макс. В основу программы лягут фотографии и карты, найденные наверху.

— Фрагменты фотографий мы напечатаем на чашках, магнитах, открытках — на чем угодно! Разве не блестящая идея?

— Идея, несомненно, заслуживает внимания...

— Тебе не понравилось, — без всякого выражения констатировала Харриет.

— Понравилось, Харриет, понравилось.

В кабинет постучалась Бренда:

— Трумен, только что звонил Уинслоу. Он говорит, что заболел, и просит забрать его; он у школьной медсестры.

— Иди, — холодно произнесла Харриет.

Подъезжая к школе Уинслоу, Трумен размышлял, действительно ли существует полоса невезения. Похоже, так оно и есть, потому что его преследовали неудачи. И дело не только в том, что Харриет собиралась развернуть безумную маркетинговую кампанию, построив ее на спине больной слонихи. Прошлая ночь была третьей, когда Трумен выступил в роли няньки для поросенка. «Поросята, у которых не устанавливается тесная связь с хозяевами, превращаются в свиней, — наставляло “Руководство”. — Кто в этом виноват? Конечно, не поросенок». Трумен утешался мыслью, что поросенок пребывает в отличном расположении духа, весел, энергичен и деятелен, но сам страдал. Майлс вырыл в газоне ямку по форме своего тела, где любил иногда вздремнуть, ел он больше Уинслоу и всякий раз, завидев Трумена, мчался к нему с поросячьими проявлениями любви. В редкие минуты Майлс засыпал у Трумена в ногах, тяжело навалившись на икры, и храпел, как извозчик.

Уинслоу с несчастным видом сидел на койке в кабинете медсестры, сухо кашлял и смотрел на свои ботинки.

— Привет, приятель, — сказал Трумен. — Тебе нездоровится?

— Что-то вроде.

Трумен забрал его из школы и привез в зоопарк. Час он продержал его у себя в кабинете и, когда Уинслоу выразил желание пойти погулять, не стал ему возражать. Свежий воздух полезен мальчику, и кашляет он не так уж сильно.

— Хорошо, — сказал Трумен. — Но надень мою толстовку с капюшоном и, пожалуйста, возвращайся через час.

Уинслоу направился к слоновьему павильону. Многие ребята завидовали ему, что его отец работает в зоопарке: здесь можно было делать потрясающие вещи, например кормить жуками муравьеда. Еще ребята думали, что круто иметь поросенка. Правда, до сих пор Майлс сделал всего одну крутую вещь — прилепил салфетку на рыльце, да и то случайно, был уверен Уинслоу.

Он подошел к павильону и встал за оградой, наблюдая, как Ханна швыряет себе на спину комья грязи. Рядом с ней незнакомая женщина подливала в яму воду из шланга, чтобы грязь оставалась вязкой. Уинслоу с восторгом следил, как слониха сначала формирует хоботом аккуратный ком из грязи, а затем подхватывает его. Казалось, это невозможно сделать — как если бы человек вязал на спицах локтями.

Женщина заметила его.

— Привет. Интересно?

— Еще бы, — ответил Уинслоу. — Мне нравится на нее смотреть. Нравится ее хобот.

— Сто тысяч превосходно скоординированных мышц. Она может очистить от скорлупы арахис. Один крошечный орешек.

— Вот это да, — восхитился Уинслоу.

Женщина посмотрела на него.

— Ты здесь работаешь? — И показала на толстовку с эмблемой зоопарка.

— Нет, здесь работает мой отец. Его зовут Трумен Леви.

Женщина выключила воду, подошла к ограде и протянула мальчику руку.

— Я Нива.

Уинслоу с важным видом поздоровался:

— Меня зовут Уинслоу. Мама назвала меня в честь художника Уинслоу Хомера.

— Ты художник?

— Нет, — ответил Уинслоу. — Она хотела, чтобы я им стал.

— Ну, мы не всегда становимся такими, какими нас хотят видеть другие. — Нива опять открыла воду, обошла вокруг Ханны и пустила струю воды прямо ей в рот. — А почему ты не в школе?

— Я заболел, и меня отпустили пораньше.

— Что ж, — сказала Нива, подтаскивая шланг, чтобы смыть грязь с боков Ханны, — получились каникулы.

— Да, но мне придется пропустить урок музыки.

— И тебя это огорчает?

Уинслоу пожал плечами:

— Я хотел сыграть кое-что для своей учительницы.

— Что же?

— «Фантазию ре минор» Моцарта.

— Здорово, — сказала Нива. — А давно ты учишься?

— Я начал заниматься с шести лет. Значит, всего пять.

Ханна шла к ограде, неся с собой покрышку. Подойдя поближе, она положила покрышку на землю, протянула хобот через ограду прямо к Уинслоу и дунула ему в лицо. Он попятился.

Нива потрепала Ханну по ноге.

— Она просто хочет привлечь твое внимание. Вот, держи. — Нива порылась в кармане брюк. — Давай руку.

Уинслоу послушно вытянул руку. Нива положила ему в ладонь разноцветные мармеладки и четыре изюминки.

— Приготовься, — сказала она.

Ханна уже унюхала угощение. Уинслоу вздрогнул, но не убрал ладонь. Слониха изящно взяла с руки сначала мармеладки, а потом изюминки и отправила их в рот одну за другой. Полакомившись, слониха подняла с земли покрышку и пошла, разбрасывая вокруг себя семо.

— Молодец, — сказала Нива Уинслоу. Она свернула шланг и повесила его па крюк, вбитый в стену павильона. — Похоже, твой отец хорошо заботится о тебе.

— Да, — ответил Уинслоу. — Он очень беспокоится.

— Из-за тебя?

— Угу. Он хочет, чтобы у меня были другие интересы, кроме музыки. На день рожденья он мне подарил поросенка. Его зовут Майлс.

Нива усмехнулась:

— Майлс? Неужели?

— Ему дал имя мой отец. Это вьетнамский вислобрюхий поросенок. Он не спит.

— Никогда?

Уинслоу пожал плечами:

— Почти никогда. Но он у нас всего три дня.

— Тебе он нравится?

Уинслоу снова пожал плечами:

— Он забавный, любит слушать, когда я играю на пианино. А ребята говорят, что им скучно, или зажимают уши.

— Что ж, они об этом пожалеют, когда ты будешь выступать в Карнеги-Холл.

— Да.

— Твоя мама должна тобой гордиться.

Уинслоу пожал плечами:

— Она сердилась на меня за то, что у меня нет друзей. Говорила, что, если в целом мире останусь только я и кто-нибудь еще, я все равно не приглашу его в гости.

Нива рассмеялась:

— Что ж, благословенны самодостаточные. Она больше не говорит такого?

— Нет. Теперь она живет в Колорадо. В поселке художников. Она делает скульптуры из гвоздей, ржавых консервных банок, колючей проволоки и всего прочего.

Уинслоу посмотрел через двор на Ханну. Слониха пыталась расколоть тыкву, бросая ее на камни.

— Слушай, — сказала Нива, — ты умеешь хранить секреты?

— В общем, да.

— Если сможешь, приходи сюда завтра с отцом в половине четвертого. Мы попробуем поиграть с Ханной. Но это большой секрет. — Нива понизила голос. — Мы будем учить ее работать с красками.

— Вы имеете в виду, красить что-нибудь?

— Нет, рисовать картины.

— Зачем?

— Потому что это что-то новое. А мы стараемся сделать так, чтобы она не скучала.

— И как вы будете ее учить?

— Приходи и сам все увидишь. Можешь рассказать об этом папе, но только ему. И он не должен никому об этом говорить. Поклянись.

— Клянусь. А теперь я пойду. Приятно было познакомиться.

— И мне было приятно. Уинслоу, послушай, свиньи очень умные, так что не позволяй своему поросенку командовать тобой.

— Не позволю, — сказал Уинслоу и зашагал по дорожке к особняку Биделман.

На следующий день, при ярком солнечном свете, Нива установила рядом с павильоном прочный деревянный мольберт, прикрепила к нему холст, выдавила на огромную палитру акриловые краски разных цветов и вынула из целлофанового пакета большую новую кисть. Уинслоу и Трумен стояли за оградой, наблюдая за приготовлениями. Сэм привел Ханну. Слониха принесла с собой покрышку и осторожно положила у своих ног. Нива тем временем окунула кисть в красную краску, сделала размашистый мазок на холсте и протянула кисть Ханне.

Ханна взяла хоботом кисть и помахала ею в воздухе.

— Опусти ее на холст, детка! — подсказал ей Сэм.

Ханна мазнула кистью по холсту, перечеркнув линию, сделанную Нивой,

— Молодец! — хором выкрикнули Нива с Сэмом.

Нива взяла у Ханны кисть и макнула ее в желтую краску. Слониха прочертила полосу из верхнего левого угла холста к правому нижнему углу, а затем поставила несколько клякс и провела пару линий.

— Черт побери, — тихо сказал Трумен.

— Только посмотрите на нее! — воскликнул Сэм.

— Как это пришло тебе в голову? — спросил Трумен Ниву.

— Так уже делали в других зоопарках. Слонов это развлекает, а зоопарки зарабатывают деньги продажей картин.

— Я бы никогда не подумал, что она такая ловкая, — заметил Трумен.

— В слоновьем хоботе сто тысяч мышц, — сказал Уинслоу. — Она может очистить от скорлупы арахис.

Нива улыбнулась. Холст заполнялся цветными линиями и пятнами, слонихе явно нравилось рисовать.

Уинслоу чихнул.

— Пятьдесят девять, — подытожил он.

— Что пятьдесят девять? — спросила Нива.

— Он столько раз сегодня чихнул, — ответил Трумен.

— Папа купил мне носовые платки со специальным лосьоном или чем-то вроде, чтобы не раздражать кожу. Но от них только хуже. К тому же у меня лихорадка. — Уинслоу открыл рот и вывернул щеку, чтобы показать Ниве. — Видите?

Нива перегнулась через ограду:

— О-о-о. Выходит, ты сегодня снова пропускаешь школу?

— Точно. Я пропускаю контрольную по социологии.

— Думаю, завтра он поправится, — сказал Трумен. — Пошли, Уинни. Нам пора.

— Берегите себя, — сказала Нива и добавила, обращаясь к Уинслоу: — Спорим, что к концу дня ты чихнешь восемьдесят шесть раз. Нет. Восемьдесят два.

— Сто семь раз! — крикнул Уинслоу на ходу. — Ставлю доллар!

— По рукам!

Нива слышала, как Трумен сказал сыну:

— Я вижу, вы подружились.

— Да, — ответил Уинслоу. — Она хорошая.

Нива промыла кисти под шлангом. Сэм снял холст и сложил мольберт.

— Почему бы вам не взять картину домой? — предложила Нива. — Вы можете вставить ее в рамку и повесить. Она эффектно смотрится. Но главное — ее нарисовала Ханна.

— Я не могу. Это собственность зоопарка.

— Если вы этого не сделаете, ее заберет Харриет. Вы знаете, что я права.

— Что ж, картина будет прекрасно смотреться в кухне. Представьте себе, у меня на стене оригинал шедевра, похищенный из зоопарка.

Теперь Нива была довольна, и не только из-за Ханны. Она проснулась сегодня в плохом настроении. Сначала не поняла причины, но потом, увидев на стене слоновьего павильона календарь, все прояснилось. Сегодня ее мальчику исполнилось двенадцать. Нива не сомневалась, что у него темно-рыжие густые волосы, как у нее. Они были такими, когда он родился.

Когда она забеременела, ей было двадцать четыре. Они с Ховардом ругались по любому поводу: из-за ее профессии, бесперспективности его работы по продаже кроссовок, из-за их нищеты и их тесной квартирки над каким-то дешевым баром. «У нас нет денег», — повторял Ховард снова и снова. В конце концов бесплатная больница направила ее к юристу, который занимался усыновлением и представлял интересы одной бездетной пары. Эти люди предлагали оплатить все расходы по вынашиванию ребенка и родам в обмен на усыновление — при условии, что никаких контактов между биологической матерью и ребенком никогда не будет. Мальчика унесли через несколько минут после того, как он родился. Еще два года Нива с Ховардом официально не разводились, но исход их отношений был предрешен.

Пятьдесят девять чихов. Нива взяла трубку служебного телефона, набрала номер Трумена и спросила Уинслоу.

— Шестьдесят восемь, — сказала она, когда он подошел.

— Семьдесят один. Но папа дал мне капли, поэтому теперь я не сумею выиграть, — печально проговорил Уинслоу. — Я уже полчаса не чихаю.

— Облом, — сказала Нива. — Хотя, наверное, так тебе гораздо лучше.

— Да.

— Смотри, давай, когда ты поправишься, мы поспорим на что-нибудь еще.

— Например?

— Ну, я не знаю. Например, кто сколько пукнет.

— Ничего не выйдет! — сказал он деловым тоном. — В день?

— В день. Сколько пукнет поросенок.

— Потрясающе!

Пока он клал трубку, Нива успела услышать, как он рассказывал о новой игре Трумену.

Салон красоты располагался в полуподвале маленького дома, обшитого досками, который принадлежал Сэму и Коринне Браун. Коринна украсила салон полосатыми занавесками, приобрела розовое кресло и большие зеркала с матовым узором по углам. Накидки для клиентов были черными с рисунком из розовых нотных знаков, как будто кто-то рассыпал по ним мелодию.

По телефону новая клиентка Коринны назвалась Максимой. Коринна не обратила на это никакого внимания, пока в дверях салона не появилась Харриет Сол.

— Миссис Сол, — сказала Коринна. — Кажется, по телефону вы сказали «Максина».

— Верно. — Харриет порылась в набитом кожаном портфеле, вынула пачку фотографий Макс Биделман и протянула их Коринне. — Я хочу, чтобы вы сделали меня похожей на нее, — сказала она. — Это возможно?

Коринна нахмурилась.

— Что ж, сначала мы должны сделать ваши волосы седыми, потребуется много химикатов.

— Делайте что хотите, — сказала Харриет.

Коринна встряхнула накидку. Будь она чуть поменьше, полностью накрыть плечи и грудь Харриет не удалось бы.

— Из меня получится Максина Биделман?

— Ну, она была единственной в своем роде, — с сомнением произнесла Коринна. — Ноя сделаю все, что смогу.

Полтора часа спустя Харриет Сол бросила на себя в зеркало салона красоты последний оценивающий взгляд. Ее новая стрижка в точности повторяла прическу Максины Биделман. К тому же ей шли седые волосы — они придавали ей достоинство.

Вооружившись подобным образом, она позвонила Ховарду Болтону, мэру Блейденхема, и договорилась о встрече. Настало время действовать.

5

Утром Харриет часа два готовилась к своему дебюту в роли Максины Биделман. У нее не было зеркала во весь рост — последнее она разбила несколько месяцев назад, когда, увидев свое отражение, хлопнула дверью. Харриет не нужно было зеркало, чтобы знать, как она выглядит. Она была толстой. И с каждым годом становилась толще почти на двадцать фунтов. Она точно знала: будь у нее большое зеркало, она увидела бы там огромный живот, мощные руки, отсутствие талии и ноги, которым больше подошли бы мужские брюки, чем ненавистные колготки, всегда слишком короткие и слишком тесные.

Харриет надела новый костюм-сафари и уложила волосы так же, как укладывала Максина, судя по фотографиям. Разглядывая себя в маленькое зеркальце, Харриет с удивлением обнаружила, что новый наряд ей к лицу: седые волосы смягчали темный цвет глаз и резкую линию губ, а свободная мужская рубашка скрывала слишком большую грудь. Она выглядела довольно эффектно. Из зеркала на нее смотрела уверенная, властная и сильная женщина.

В зоопарке Трумен с интересом посмотрел на нее.

— О-о-о, — протянул он, — ты похожа на...

Она была к этому готова:

— ...на Макс Биделман.

Трумену ничего не оставалось, как повторить эти слова.

Затем они отправились в мэрию. Мэр Ховард Болтон уже ждал их. Это был крупный румяный мужчина с чересчур любезными манерами провинциального чиновника. Пожав руку Харриет, он сказал:

— Рад тебя видеть, Харриет. И вас, простите?..

Трумен протянул руку:

— Трумен Леви.

— Господи, Ховард! — воскликнула Харриет. — Вы виделись много раз. Это мой коммерческий директор.

Трумен смущенно улыбнулся.

Бросив на Харриет быстрый взгляд, мэр спросил:

— По какому случаю костюм, Харриет?

— Я собираюсь спасти зоопарк.

— Перевезешь его в Африку? — рассмеялся мэр, толкнув Трумена в плечо, чтобы тот оценил его шутку.

Харриет метнула в него испепеляющий взгляд.

— Каков наш рекламный бюджет, Ховард?

— Насколько я помню... десять тысяч. Вероятно.

— В квартал?

— В год.

Харриет и Трумен переглянулись.

— Найди больше, — сказала она.

— Что?

— Найди больше. Минимум десять тысяч в квартал, — сказала Харриет. — Если хочешь, чтобы я спасла зоопарк, дай мне деньги. — Она вытащила из портфеля пачку фотографий и распечатку своей программы действий. — Теперь слушай. Все будет построено на слонихе.

Это было в 1956 году. Незадолго до Дня благодарения Сэм решился спросить мисс Биделман о том, что давно волновало их с Коринной. Поздним холодным утром над кукурузной стерней еще висели клочки ночного тумана, пахло навозом и глиной. Сэм заметил хозяйку, бредущую вдоль поля. В последнее время она сильно страдала от артрита — это было видно и по походке, и по ее лицу. Глубоко вздохнув, Сэм подошел к ней:

— Извините, сэр.

— Доброе утро, мистер Браун, — сказала она.

— Можно задать вам один вопрос?

— Конечно. Давай пройдемся. Дай мне руку.

Сэм подставил локоть, и она взяла его под руку. Хотя она крепко ухватилась за него, его поразило, какая она легкая — словно сухой табак.

— Сэр, помните, вы рассказывали мне о реинкарнации?

— Помню, — кивнула Макс Биделман.

— Мы говорили об этом с Коринной, и нам хотелось бы знать, может ли человек перевоплотиться в животное.

— Согласно индуистским верованиям, это происходит постоянно. А почему ты спрашиваешь?

Несмотря на холод, Сэм покрылся испариной. Чтобы набраться смелости и продолжить разговор, он сделал несколько глубоких вдохов.

— Мы думаем, что Ханна — наша малышка.

Макс Биделман сжала руку Сэма. Они приостановились и снова зашагали вперед.

— Да? — спросила она. — А почему ты так думаешь?

— Как только я ее увидел, сэр, я подумал, что в ней есть что-то знакомое. Вот почему я часто наблюдал за ней. А Коринна, она только взглянула ей в глаза и сразу заплакала. Ханна обвила хоботом ее голову и стала издавать такой тихий звук, вроде жужжания, ну вы знаете, как она это делает. И Коринна мне шепчет: «Она говорит с нами, милый». Она имела в виду нашу малышку — что она живет, но как Ханна. Мы думаем, ее душа, должно быть, перешла к ней, как пламя от одной свечи переходит к другой. Зовите нас глупцами, но мы оба видим это так ясно, как если бы Сам Господь спустился вниз и осветил все Своим небесным светом.

— Что ж, мистер Браун, — сказала Макс Биделман. — Я уверена, что вы сами уже ответили на свой вопрос.

— Да, сэр, по-моему, так оно и есть.

Они подошли к дому. Макс Биделман отпустила его руку и сердечно пожала ее:

— Мистер Браун, сказать по правде, я вам завидую. Я побывала во многих странах, но редко что для меня было настоящим открытием. Подумать только, чудо было здесь, совсем рядом.

Харриет разгребла часть своего стола и кинула туда полдюжины квитанций.

— Она швыряет деньги на ветер, — возмущалась она. — Посмотри-ка! Художественные принадлежности. Художественные принадлежности за сорок семь долларов и тринадцать центов.

— Я разрешил. Она хотела сделать тебе сюрприз.

— Что ж, ей это удалось, — сказала Харриет. — И честно говоря, ты тоже меня удивил.

— Позволь мне закончить, — спокойно продолжал Трумен, — она хотела сделать тебе сюрприз, когда они с Ханной будут готовы.

— Готовы для чего? Для открытия какой-нибудь фрески?

— Она научила Ханну рисовать.

— Что ты имеешь в виду?

Трумен слегка улыбнулся:

— Ханна рисует картины.

— Это смешно. Позвони ей.

— Я попытаюсь, но утром они обычно работают на улице.

— Трумен!

Трумен вздохнул и поднял трубку. В слоновьем павильоне не отвечали. Он повернул трубку так, чтобы Харриет тоже слышала гудки. Три гудка, четыре, потом включилась голосовая почта. Харриет выхватила трубку и бросила ее на рычаг.

— Трумен, — она сложила руки на груди, — я работаю с людьми гораздо дольше тебя, и я усвоила одну вещь: отношения на службе сулят неприятности.

— Отношения?

— Кажется, ты знаешь о ней довольно много.

— Я ничего о ней не знаю. Она задала мне несколько разумных вопросов, и я на них ответил. Точка.

— Конечно, я не утверждаю.

— Ты хочешь посмотреть, как рисует Ханна?

— По-моему, я должна на это посмотреть, — сказала Харриет, расправив плечи. — Тебе не кажется?

Нива установила мольберт на солнечной стороне площадки. Сэм достал из кармана мятные конфеты и стал разворачивать фантики, заманивая Ханну на другой конец двора, чтобы слониха не видела приготовлений. Когда она съела конфеты, Сэм почесал ей язык, и Ханна блаженно зажмурилась.

На площадку вошли Харриет и Трумен.

— Похоже, настало время показать себя, малышка, — прошептал Сэм.

— Встаньте у стены павильона, — попросила Нива Харриет. — Ханна очень волнуется, лучше ее не отвлекать.

— Но отсюда ничего не видно, — возразила директриса.

— Вы все увидите. Пожалуйста, встаньте там.

Сэм заметил, как Харриет помрачнела. Две сильные женщины сцепились в борьбе за власть.

Сэм подвел Ханну к Ниве.

— Ты помнишь, что это? — Нива протянула слонихе кисть с краской.

Ханна взяла ее в хобот и провела по холсту косую голубую линию. Трумен невольно подался вперед, чтобы лучше видеть, Харриет же решительным шагом направилась к слонихе. В зрячем глазу Ханны появилась тревога.

— Вам лучше отойти в сторону, — тихо сказала Нива. — Она очень волнуется.

Харриет вызывающе встала и скрестила руки на груди.

Сэм увидел, как Трумен перехватил взгляд Нивы и едва заметно кивнул: «Если это не опасно для жизни, пусть стоит». Нива взяла себя в руки и повернулась к Ханне:

— Молодец, молодец, ты здорово рисуешь. Хочешь еще?

Она протянула слонихе палитру, и Ханна, макнув кисть в краску, изобразила красный вихор внизу холста.

Посетители зоопарка выстроились вдоль изгороди и следили за представлением, один молодой человек даже что-то записывал в блокнот.

Ханна взяла оранжевую краску и покрыла холст яркими пятнами. Молодой человек с блокнотом живо достал фотоаппарат и сделал несколько фотографий. А потом Ханна протянула кисть Ниве и не спеша направилась к яме с грязью.

Посетители зааплодировали.

Нива сняла холст с мольберта и молча вручила его Харриет.

Харриет, не проронив ни слова, ушла с площадки. Она была в ярости. Она этого не потерпит. Эти двое совсем отбились от рук. Харриет так увлеклась своими планами, что дала им слишком много свободы, и вот к чему это привело: к неповиновению. Она ожидала — нет, она требовала — уважения, если не к себе, то к своей должности. Без этого ей никогда не превратить зоопарк в бриллиант в туристической короне штата Вашингтон.

Вернувшись к себе, она увидела энергичного молодого человека с блокнотом, беседовавшего с Брендой.

— Здравствуйте, — холодно произнесла Харриет, обрывая Бренду на полуслове. — Я директор. Что вы хотели?

Молодой человек выпрямился.

— О, простите. Меня зовут Мартин Чой. — Он протянул руку. — Репортер «Блейденхем ньюс газетт».

Харриет пожала его руку и улыбнулась:

— Рада вас видеть.

Репортер смущенно посмотрел на табличку на груди Харриет:

— Максина Биделман?

— Мое настоящее имя Харриет Сол.

— А кто такая Максина Биделман? Она его дочь?

— Чья дочь?

— Макса Биделмана.

— Макс — это и есть Максина, — объяснила Харриет. — Так она себя называла.

— Вы серьезно? Я думал, это парень. — Мартин нацарапал что-то в блокноте.

— Смотрите. — Харриет вынула из кармана несколько фотографий. — Вот Максина Биделман.

Мартин просмотрел фотографии:

— Не слишком симпатичная старушка. Понятно, почему она называла себя Максом.

Харриет вырвала фотографии из рук журналиста.

— Пройдемте в мой кабинет, — деловито произнесла она и двинулась вперед.

Мартин, остановившись на пороге, оглядывался по сторонам.

— Ого! Да у вас такой же беспорядок, как у меня дома.

Харриет промолчала. На виске у нее нервно запульсировала венка. Освободив стул для посетителя, она села за стол, глубоко вздохнула и начала излагать репортеру историю зоопарка Макс Л. Биделман в мельчайших, даже утомительных деталях. Когда она наконец остановилась, Мартин Чой, взглянув на нее, произнес:

— Что ж, вы дали мне кучу потрясающей информации. Я еще посоветуюсь с редактором, но думаю, нам стоит поговорить и о будущем. И мне хотелось бы сфотографировать вас со слонихой. То, что она рисует картины, просто потрясающе. Мы могли бы вернуться в слоновий павильон?

— Конечно, — ответила Харриет.

По дороге она продолжала рассказывать о своих задумках. Ее выступления будут проходить дважды в день, в десять утра и в три часа дня, и будут называться «Прогулки на дикой природе». Она надеется, что выступления получатся достаточно интересными и будут собирать хотя бы человек двадцать около импровизированной сцены на мраморном крыльце Хейвенсайда. Она построит представления на путешествиях Макс в Бирму, а реквизитом послужат личные вещи Макс: особый крюк для управления слонами, трость-сиденье и старый фотоаппарат «Хаселблад». Хотя она не профессиональная актриса, но надеется, что посетителей зоопарка тронет ее рассказ.

Когда они подошли к слоновьей площадке, там было тихо. Ханна дремала, прислонясь к ограде. Изредка ее хобот двигался — она проверяла, на месте ли покрышка, лежавшая у ее ног. Сэма с Нивой нигде не было видно.

Попрощавшись с Мартином Чоем, Харриет села за компьютер составлять приказ.

Покончив с формальностями, Харриет надела пробковый шлем, лихо сдвинув его чуть набок, и вышла из офиса. Встретив на дорожке посетителей — семью из четырех человек, — она широко улыбнулась и протянула им руку.

— Добрый день! — громко сказала она. — Я Максина Бидел-ман. Добро пожаловать в мой зоопарк.

Вечером, когда Нива вышла из машины у своего дома, она почувствовала в воздухе волшебный аромат. Шоколадное печенье. Джонсон Джонсон пек печенье.

На крыльце, перед входом в ее квартиру-гараж, стояла накрытая фольгой тарелка. Как неловко: уже в третий раз Нива получала от Джонсона Джонсона печенье. Она подошла к двери хозяйского дома и постучала. Он открыл как раз в тот момент, когда она уже собралась бежать, передумав общаться с хозяином. Невероятно худой, в поношенных джинсах и футболке, он появился в дверях с лопаточкой в руках.

— Привет! — сказал он. — Ты уже попробовала печенье?

— Нет, я только что пришла, но хотела тебя поблагодарить.

— А-а-а.

Запищал таймер, и Джонсон Джонсон, устремившись на кухню, замахал руками-лопастями:

— Входи.

— Нет, нет...

Но он уже был на кухне. Последовав за ним, Нива в изумлении оглядывалась по сторонам. Все в доме было раскрашено в яркие цвета: желтый, красный, оранжевый, зеленый. По периметру кухни вместо плинтусов тянулась семидюймовая лента в черно-белую клетку, а выше шли стихи. Нива узнала первые строки из «Бармаглота» Льюиса Кэрролла. Деревянный пол был кирпичнокрасным, а под столом лежал компас.

— Так я знаю, где север, — пояснил Джонсон Джонсон, перекладывая печенье с противня на решетку, чтобы остудить.

— Зачем тебе это знать?

Он посмотрел на нее:

— Ну, вроде бы так положено.

Нива решила, что в бедламе, каким была голова Джонсона Джонсона, лучше не разбираться.

— Ты сам все здесь устроил?

— Сам, — скромно ответил он. — Я не люблю белый цвет. — Он выкладывал куски теста на разделочную доску. — Хочешь молока с печеньем? — спросил он. — У меня есть даже... — он сделал многозначительную паузу, — клубничное молоко.

— Нет-нет. Я просто хотела тебя поблагодарить.

— Если ты проголодалась, можно сделать пиццу.

Нива уже взялась за дверную ручку.

— Спасибо. Все, о чем я могу сейчас думать, это душ и постель. Я смертельно устала.

— От тебя чем-то пахнет.

— Слоном. — Разговор становился слишком личным. — Еще раз спасибо. Пока.

— Пока, — отозвался Джонсон Джонсон.

6

Майлс не разлучался с Труменом, и это было совсем не то, на что Трумен рассчитывал.

Поросенок следовал за ним по пятам, а когда Трумен уходил в кабинет, где Майлсу запрещено было появляться, поросенок начинал тихонько всхлипывать, разрывая Трумену сердце. К Уинслоу поросенок не испытывал такой привязанности, а Уинслоу в свою очередь не проявлял почти никакого интереса к поросенку, о котором еще недавно так страстно мечтал.

Трумен поднялся с глубокого мягкого дивана, купленного по настоянию Ронды. Она, конечно, знала, что он терпеть такие не может. Почему так мало женщин, похожих на Ниву Уилсон? Уравновешенная, разумная. У нее даже есть чувство юмора. Интересно, что она думает о новой программе Харриет?

Сегодня Харриет показывала макет плаката. Крупным планом Ханна и Харриет чуть позади, в образе Максины Биделман, в гуще джунглей, представленных несколькими пальмовыми листьями. Трумен воздержался от комментариев, сославшись на то, что ему надо подумать. Он, разумеется, дал слабину: надо было сразу посоветовать Харриет использовать фотографию настоящей Макс. Но сколько он протянет без работы, если его вдруг выгонят за такие слова?

Трумен выложил в миску мясной фарш, добавил яйцо, покрошил хлеба и налил туда немного кетчупа. Он с содроганием погрузил руки в холодную склизкую массу. На кухню приплелся Уинслоу.

— Подай мне вон ту кастрюлю, Уинни.

Уинслоу протянул отцу прозрачную кастрюлю.

— Хочешь гам слепить буханку?

— Нет.

Трумен переложил фарш в кастрюлю, сформировал из фарша что-то похожее на брусок, сверху еще полил кетчупом и сунул кастрюлю в духовку. Миску он поставил на пол, чтобы Майлс ее вылизал. Поросенок резво стал гонять миску по полу.

— Ну, расскажи, как прошел день.

Уинслоу пожал плечами:

— Хорошо.

— Хорошо, но ты ждал, когда он закончится?

— Не знаю. Мы рисовали. Мистер Уорнер дал нам папоротник и две мраморные скульптуры. Нужно было нарисовать это.

— Это называется натюрморт. Ты нарисовал?

— Да, но никто больше не рисовал. Джереми Айрленд назвал меня подлизой.

— Наверняка одноклассники Ван Гога тоже дразнили его.

Трумен сбрызнул половинки молодого картофеля ароматным оливковым маслом, посыпал розмарином и уложил их рядом с мясным хлебом. Потом достал из холодильника салат, морковь и редиску. Трумен полагал, что Уинслоу ест недостаточно овощей, и поэтому решил каждый вечер резать салат, хотя терпеть не мог чистить овощи.

— Ты говорил по телефону с мамой?

— Не-е.

— Позвонишь ей, пока я готовлю ужин?

— Может быть, позвоню.

Трумен не настаивал. Сам он приравнивал разговоры с бывшей женой к рыцарскому турниру, в котором копье было только у одного из соперников. Не у него.

— Или пойди пока поиграй на пианино. — Трумен споткнулся о Майлса. — И возьми с собой Майлса.

— Он не хочет.

— Хочет, но не знает об этом.

Однажды утром, в начале осени 1956 года, Сэм обнаружил на двери слоновьего павильона записку: его приглашали зайти к мисс Биделман. Он быстро вывел Ханну во двор, а сам направился к холму. Мисс Биделман была слаба и сильно мучилась от ревматизма. Он обрадовался, когда Максина сама открыла ему дверь, ее глаза сияли от возбуждения.

— Мистер Браун! Я очень рада вас видеть. Зайдите на минутку, пока я надену пальто. — Она исчезла из прихожей и вернулась в тяжелом мужском брезентовом пальто и с палкой. — Пойдемте, мистер Браун, — подтолкнула она его к выходу. — Я объясню все по дороге. — Прихрамывая, она необычно быстрым шагом направилась к павильону.

— Похоже, вам сегодня лучше, — заметил Сэм.

— Да, да, я в норме, мистер Браун. Конечно, я тащусь чертовски медленно, но это ничего. В моем возрасте следует умерить требования. — Она хмыкнула себе под нос. — А теперь мой план: мы возьмем Ханну на прогулку.

Сэм нахмурился:

— У нас нет упряжи.

— Она нам не нужна, мистер Браун! Разве вы могли бы удержать ее, даже если бы она у нас была? Нет, погонщики слонов не используют никакой упряжи, и мы обойдемся. У вас есть слоновий крюк? Помнится, он где-то был. Пойдите и поищите, мистер Браун.

Сэм зашел в павильон и порылся в шкафу. Наконец за старыми мешками от корма он нашел палку около полутора футов в длину с тупым металлическим крюком на конце.

— Да, это он! — крикнула Макс, когда Сэм вышел к ней. — Да, да! Что ж, пошли. — Взяв у него крюк, она зажала его локтем.

Сэм с сомнением покосился на него.

— Не нравится мне эта штуковина, сэр, с этим крюком.

— Нет, нет. Она не для того, чтобы наказывать, мистер Браун, она служит, чтобы направлять. Я вам покажу. Подведите ее, пожалуйста, к воротам.

Ханна задумчиво жевала сено, когда Сэм подошел к ней и сказал:

— Знаешь что, детка? Мы с мисс Биделман хотим вывести тебя на прогулку, показать тебе кое-что.

Ханна опасливо втянула хоботом воздух. Сэм посмотрел на Макс.

— У меня сердце разрывается, когда я вижу, что такая большая девочка боится.

Макс похлопала Ханну по плечу.

— С ней все будет в порядке, мистер Браун. Вот увидите. Наберите с собой побольше фруктов и овощей. И сюда тоже. — Вынув из брючного кармана полотняную сумку, она протянула ее Сэму.

— Хорошо, сэр, подождите минуту. У меня уже все готово. Вчера вечером, прежде чем уйти домой, я нарезал еду. — Сэм поспешил в павильон, наполнил свой брезентовый мешок, а потом сумку Макс Биделман ямсом, тыквой, кабачками и яблоками. Когда он вернулся, Макс Биделман похлопывала Ханну и тихо разговаривала с ней.

— Все готово, сэр.

— Хорошо, хороню. — Макс Биделман прикрепила полотняную сумку к прочному кожаному ремню, а Сэм перебросил мешок через плечо.

— Пошли, Хаппа, — сказала она.

Ханна осторожно вышла за пределы двора, но там остановилась и нервно подняла голову.

— Мы просто немного погуляем, — успокаивал ее Сэм. — Покажем тебе разные места, где ты раньше не бывала. — Он протянул ей ямс, и, видимо смирившись, Ханна двинулась вперед.

— Скоро перед ней откроются новые миры, — сказала Макс Биделман. — Маленькие миры, могу вас заверить, но все равно новые.

— Вы думаете, она помнит, как гуляла на свободе?

— Очень вероятно.

— Мне грустно об этом думать.

— Да, я понимаю, но вы не должны забывать, что на свободе она голодала. Никто не резал для нее мускусных дынь, мистер Браун. Природа не так проста, как мы привыкли думать.

Они прошли через луг и вышли на неприметную тропинку, ведущую в лес. Ханна тревожно оглядывалась. Макс Биделман слегка коснулась крюком правой ноги Ханны.

— Иди, Ханна. Хорошая девочка.

Ханна медленно вошла в лес. Макс направляла ее крюком, а Сэм похлопывал Ханну по спине, подбадривая. Раза два она вздернула голову и один раз протрубила, но не от страха, а скорее от растущего возбуждения. А потом начала рыться в траве и листьях.

— Ханна ведет себя очень хорошо, — сказала Макс. — Я полагаю, дальше мы не пойдем, мистер Браун. Пускай пороется в земле и почувствует себя на свободе.

Сложив руки на груди, Сэм наблюдал, как Ханна хоботом наклонила несколько молоденьких ольховых деревьев, ободрала с них листья и попробовала на вкус. Когда он отошел от нее на пару шагов, она сразу подняла голову.

— Я здесь, детка, — успокоил ее Сэм.

— Можно я задам вам один вопрос, мистер Браун? — спросила Макс Биделман.

— Я слушаю.

— О чем вы мечтали, когда были маленьким мальчиком?

— Трудный вопрос. Не знаю, были ли у меня мечты. Я всегда думал о том, что нужно помочь отцу на ферме.

— Я спрашиваю вот о чем: если бы вы могли стать кем угодно, что бы вы предпочли?

Сэм подошел поближе к Ханне и погладил ее.

— Понимаете, сэр, у людей вроде меня не всегда есть мечты, то есть те мечты, о которых вы думаете. Иногда лучше, когда их нет.

Макс Биделман посмотрела на него своими проницательными глазами.

— Почему? Человек всегда должен мечтать, мистер Браун.

— Что ж, возможно, вы правы, сэр, но я ценю то, что у меня есть. У меня есть Коринна, моя детка, есть вы, чтобы иногда перекинуться словцом, есть это красивое место, куда я прихожу каждый день.

Макс Биделман еле заметно улыбнулась:

— Вы счастливый человек, мистер Браун. Вам нужно очень мало.

— Нет, сэр. Это вовсе не мало.

— Наверное, вы правы.

— Коринна, она совсем другая. Она хочет поквитаться с Богом. Но с Богом нельзя поквитаться. А Коринна все упрекает Его и сокрушается, что Он не отвечает. — Сэм печально покачал головой. — Тяжело мечтать о том, чего не можешь получить.

— Люди не выбирают мечты, мистер Браун. По-моему, они просто приходят, как простуда или дурные привычки.

— Может быть, — ответил Сэм. — Может быть. У меня был брат Эммануэль, он всегда хотел быть белым. Грустно сказать, но он был самым темным из нас. Все лето он носил шляпы и рубашки с длинным рукавом, чтобы не стать еще темнее. Чуть не отправился на тот свет от солнечных ударов.

Макс Биделман улыбнулась:

— Он остался на ферме?

— Нет. Его убили в баре в Якиме. Он пытался разнять двух белых, которые дрались. Встал между ними, а они накинулись на него быстрее, чем священник попадает в рай. Выстрелили ему три раза в грудь. У него не было никаких шансов.

— Страшная история.

Сэм пожал плечами:

— Да, сэр. Но даже если бы этих белых по было в баре, Эммануэль все равно бы в скором времени погиб. Мама говорила: «Он странный. Мы потеряем его молодым». Так оно и вышло.

— Но вы не ожесточились, мистер Браун, — сказала Максина. — Почему вы не ожесточились?

— Не ожесточился? Но в этом нет смысла. Эммануэль погиб по собственной глупости. Господь призвал его к себе из жалости, чтобы с ним больше не случилось ничего дурного.

Макс Биделман рассмеялась. Подул ветерок, и она подняла воротник пальто.

— По-моему, наш маленький эксперимент удался. Согласны?

— Да, сэр, но, по-моему, пора возвращаться домой.

Сэм сидел в гостиной и слушал, как Коринна моет посуду. Откинувшись на спинку кресла, он вытянул ноги вперед. Больная нога пылала изнутри, словно по жилам у него тек огонь. Невропатия. Он читал о ней. Заболевание нервов. Настанет день, когда он не сможет ходить, не сможет стоять рядом с Ханной и говорить ей приятные слова. Он знал, что этот день неизбежно настанет, как темнота.

В последнее время перед его глазами все чаще вставали картины прошлого. Сходят ли от диабета с ума? Почти каждую ночь ему снился один и тот же сон. Когда он просыпался утром, ему казалось, что он лазал по горам или что его колотили молотком, которым мать отбивала мясо.

Коринна права: надо что-то делать. Возможно, надо поговорить с Нивой Уилсон или пройти курс гипноза, чтобы бросить курить. Надо передохнуть.

Утром Трумен опять обнаружил у сына небольшую температуру. Он не стал оставлять Уинслоу с Майлсом, а, захватив яблочный сок, бумажные носовые платки, капли от насморка и несколько книжек, взял его с собой на работу.

Уинслоу любил ходить с Труменом на работу. Дойдя до зоопарка, он сразу же попросился погулять, и Трумен отпустил его.

Около вольера с восточноафриканской антилопой Уинслоу встретил мальчика своего возраста,

— Ты здесь работаешь? — спросил его мальчик, покосившись на толстовку.

— Не-е. Я болею, поэтому отец взял меня с собой на работу.

Мальчик окинул его взглядом:

— Ты не выглядишь больным.

— Я же не смертельно болею, а просто болею. А ты как здесь оказался? Почему ты не в школе?

Мальчик пожал плечами:

— Я написал записку, что мне надо к зубному. Здесь у меня друг, и я иногда захожу к нему. — Он слегка заважничал. — Его зовут Сэмсон Браун. Он присматривает за Ханной. Это слониха.

— Знаю.

— Да? Ну, мы иногда ходим с ней на прогулку. Хочешь тоже пойти?

— Конечно.

Они спустились с холма к павильону.

— Как тебя зовут? — спросил Уинслоу.

— Реджинальд Пул. А тебя?

— Уинслоу Леви.

Сэм во дворе павильона закреплял шланг на дереве.

— Ми-истер! — позвал Реджинальд из-за ограды.

Сэм обернулся:

— Что ты здесь делаешь, парень?

— Меня отпустили из школы.

— Почему?

Реджинальд пожал плечами:

— Я все сделал быстрее всех.

Сэм нахмурился:

— Я не люблю, когда мне врут.

Реджинальд потупился.

— А ты почему здесь, Уинслоу? — спросил Сэм. — Ты тоже слишком умный, чтобы ходить в школу?

— Нет, сэр, я болею.

— Ты не выглядишь больным.

— Я не смертельно болею, я просто болею, — пробормотал Уинслоу.

— А зачем вам шланг, мистер? — спросил Реджинальд. — Вы будете мыть Ханну?

— Кто там жужжит у меня над ухом? — прищурился Сэм. — Какой-то жучок?

— Спроси ты, — шепнул Реджинальд, подталкивая Уинслоу.

— Для чего шланг? — спросил Уинслоу.

— Сейчас увидишь.

Сэм подошел к степе павильона и повернул кран. Из шланга вырвалась струя воды. Ханна подняла голову и затрубила.

— Иди сюда, девочка. Покажи этой воде, кто здесь главный.

Сэм поправил шланг, чтобы струя воды попадала на Ханну. Потом взял швабру, намочил ее под шлангом, коснулся бока Ханны мокрой щетиной и понемногу, соблазняя мятными конфетами, подвел прямо под искрящуюся струю.

— Молодец, детка! — крикнул Сэм, наблюдая за тем, как Ханна поворачивается к воде то одним боком, то другим, а потом набирает хоботом побольше грязи и швыряет себе на спину. — Посмотрите на нее, настоящий поросенок в раю.

— У нас с папой есть поросенок, — сказал Уинслоу через ограду. — Его зовут Майлс.

— Прекрасное имя для поросенка, — сказал Сэм.

— Вы будете гулять сегодня с, Ханной, мистер? — спросил Реджинальд.

— С вами я в любом случае гулять не буду, — ответил Сэм. — Дети, которые пропускают школу, не гуляют с нами. Я не допущу, чтобы Ханна общалась с теми, кто не понимает, как важно ходить в школу. Это может оказать на нее дурное влияние.

— Ну, пожалуйста, мистер.

— Нет, даже видеть тебя не хочу. Принеси мне контрольную с хорошей оценкой, тогда поговорим.

Реджинальд побрел прочь, и Уинслоу пошел за ним.

— Он строгий, — заметил Уинслоу.

— Да, — согласился Реджинальд. — Давай придем к мистеру Брауну в субботу, — предложил Реджинальд.

— Хорошо, — ответил Уинслоу.

Нивл, скрестив руки на груди, стояла в дверях слоновьего павильона и с улыбкой наблюдала за Ханной и Сэмом.

— Она и вправду хорошая девочка.

Сэм просиял:

— Видите? Вы тоже стали к ней неравнодушны. Клянусь, вы уже разговариваете с ней, болтаете о том о сем.

— Да, — подтвердила Нива. Она внимательно посмотрела на Сэма. — Что вы думаете насчет Харриет Сол, которая разыгрывает из себя Макс Биделман?

— Я думаю, это глупо. И к тому же неуважительно.

— Как, по-вашему, отнеслась бы к этому сама Максина?

— Она ругалась бы на чем свет стоит, вот что она бы сделала. Мисс Биделман умела ругаться, когда хотела.

Ханна слегка подтолкнула Сэма.

— Ханна тоже не в восторге от этой Харриет Сол, верно, детка? — Ханна обвила голову Сэма хоботом. — Похоже, ты сегодня в хорошем настроении, — сказал ей Сэм.

— Послушайте, если она в хорошем настроении, давайте поглядим на ее ногу поближе, — предложила Нива.

— Давайте. — Сэм повернулся к Ханне. — Ногу, малышка.

Ханна подняла ногу. Нива осторожно дотронулась до ее ступни, и Ханна вздрогнула.

— Видите? Черт побери.

— Да, — тихо подтвердил Сэм. — Стало хуже. Вы можете что-то предложить?

— Да, могу, — ответила Нива. — Она похлопала Ханну по ноге. — Моя подруга, она работает в заповеднике «Пахидерм» близ Реддинга, посоветовала делать ванночки из яблочного уксуса.

— Из яблочного уксуса?

— Бактерии не любят уксусной кислоты.

Сэм кивнул:

— Что это за заповедник, мисс?

— Заповедник «Пахидерм». Замечательное место, семьсот акров земли. Когда Элис Макнири основала его, там был всего один старый цирковой слон. Затем она приобрела еще трех цирковых слонов и парочку слоних, оказавшихся в сложной ситуации.

— На что он похож? Какая там природа и все остальное?

— Там красиво. В основном поля и леса. Слоны могут ходить где им вздумается.

— Мне кажется, я был там, мисс, — прошептал Сэм.

Нива посмотрела на него:

— Не понимаю.

— Вы сказали, что две слонихи оказались в сложной ситуации. В какой именно?

Нива нахмурилась, стараясь вспомнить:

— Гм, одна слониха была из какого-то техасского агентства по продаже шип. Агентство закрылось, и никто не хотел ее покупать из-за возраста. Вторая двадцать восемь лет жила в каком-то богом забытом зоопарке в Алабаме.

— Ее взяли туда, потому что она была... одна?

Нива нахмурилась:

— Сколько времени Ханна здесь одна?

— Сорок один год, мисс, — тихо ответил Сэм.

Нива в упор посмотрела на Сэма.

— Пора называть меня Нивой.

7

Как только Нива начала доставать из холодильника всякую всячину: холодную индейку, виноград, цельнозерновой хлеб, — зазвонил телефон. Из автоответчика донеслось взволнованное дыхание, а потом нервное покашливание.

— Нива? Это Трумен Леви. Мне нужен твой совет. Это касается поросенка Уинслоу...

Нива сняла трубку:

— Трумен? С тобой все в порядке?

— Ох, слава богу. Со мной — да, но с Майлсом творится что-то неладное. У него отек и жар.

— Ты мерил ему температуру?

— Это необходимо?

— Лечение животных не для робких людей, Трумен. Смажь термометр вазелином и вставь в прямую кишку на две минуты. Хочешь, я подожду у телефона?

— Да, да, пожалуйста, — произнес Трумен дрожавшим голосом. — Какая у свиней нормальная температура?

— Пока ты будешь мерить, я выясню. — Нива отложила в сторону трубку и достала из коробки ветеринарный справочник. Она взяла трубку как раз в тот момент, когда запыхавшийся Трумен снова схватился за телефон.

— Сорок и один.

— Хм, температура должна быть от тридцати восьми и восьми до тридцати девяти с половиной.

— Он чихает и хрипит. Послушай. Это невыносимо. — В трубке раздалось сдавленное сопение.

— Твой сын недавно болел?

— Уинслоу? Да, как и все дети в классе. Гуляет какой-то вирус. Каждую осень болеет.

— Ты знаешь, что такое зооноз?

— Какая-нибудь страшная болезнь?

Нива улыбнулась:

— Нет, нет, это слово означает передачу болезни от животного человеку и наоборот. Скорее всего, Майлс заразился от Уинслоу. — У поросят бывает простуда?

— Ну, во всяком случае, что-то похожее. Его надо отвезти к ветеринару. А пока накрой его одеялом, если он позволит.

В трубке молчали.

— Трумен?

Она услышала тяжелый вздох.

— Мои родители адвокаты. У меня степень по бизнесу и по английской литературе. Я никогда не хотел быть свинопасом.

— Возможно, в области лечения животных тебя ждет успех, — подбодрила его Нива.

— Лучше я съем жабу.

Ночью Трумен почти не спал, прислушиваясь к дыханию поросенка и поправляя па Майлсе одеяльце. В конце концов он решил перебраться поближе к проклятому поросенку и спать в спальном мешке.

То ли вследствие природной устойчивости, то ли вследствие паллиативного эффекта присутствия Трумена, но Майлс дышал все более легко и к пяти часам утра погрузился в мирный сон, уткнувшись Трумену в плечо. К семи часам у поросенка температура спала, а Трумен ощутил ломоту во всем теле. Он позвонил Харриет, сообщил, что останется дома, дождался, пока Уинслоу отправится в школу, а потом лег на диване в кабинете. В девять зазвонил телефон, и Трумен напрягся, ожидая услышать голос Харриет, но это была Нива.

— Ну что? — спросила она. — Какая у него температура?

— Тридцать восемь и восемь, такая же, как у меня.

Нива фыркнула в трубку.

— Послушай, давай я загляну к вам в обед? Принести тебе суп из «Оут мейден».

Кафе «Оут мейден», в нескольких кварталах от зоопарка, специализировалось на блюдах из шелухи, стеблей, кожуры, коры и листьев разных растений. Трумен был слишком слаб, чтобы возражать. Он дал Ниве адрес и повесил трубку, размышляя о своих новых непривычных ощущениях — кому-то до него есть дело.

Трумен выпустил Майлса во двор, проглотил ацетаминофен и налил в кружку кипятку, чтобы подышать над паром. Потом он плотно завернулся в плед и провалился в тяжелый сон. Очнулся он, когда в дверном проеме кабинета появилась Нива.

— Суп из шести сортов фасоли с вегетарианской чесночной сосиской, — объявила она, вынимая из пакета контейнер.

— Почему это называется здоровой пищей? — раздраженно спросил Трумен. — Ни один здоровый человек не станет это есть.

— Это полезно. А где Майлс?

— Во дворе.

Майлс стоял на крыльце, трогательно прижавшись пятачком к стеклянной двери. Нива впустила его, и, как только наклонилась к нему, он испустил неприлично-призывные звуки и рухнул как подкошенный у ее ног. Она прислушалась к его дыханию и провела рукой по редкой шерстке.

— Жара у него нет, глаза ясные. Как он ел?

— Я его еще не кормил, — признался Трумен.

Он объяснил Ниве, где находится поросячий корм и сколько нужно положить. Майлс набросился на еду, будто его не кормили много дней, а насытившись, сделал два круга по комнате и тяжело рухнул в корзинку рядом с пианино.

— Какой милый, — промурлыкала Нива.

— К тому же он очень музыкален, — сообщил Трумен. — Особенно любит Моцарта.

— Бесспорно, поросенок обладает тонким вкусом. — Нива погладила его по голове.

Поросенок засопел от удовольствия.

— Честно говоря, — сказал Трумен, — я не подозревал, что поросята...

— Такие восприимчивые?

— Так часто пукают.

Нива только рассмеялась в ответ.

— Жаль, что меня никто не предупредил об этом, — недовольно пробурчал Трумен и посильнее закутался в плед.

Теперь Харриет, направляясь на работу, проезжала лишние девять миль, чтобы полюбоваться новым рекламным щитом с броскими фотографиями Ханны и ее самой в виде Максины Биделман. С тех пор как появился этот щит, посещаемость зоопарка увеличилась на двадцать процентов — и это в начале ноября! Ее театр одного актера с каждым днем привлекал все больше посетителей.

Харриет нравился ее новый образ. В роли Максины она была отважна и изысканна одновременно, она не ходила, а шествовала.

Каждый глоток воздуха теперь наполнял ее энергией. Разумеется, не обошлось без неловких моментов, когда кое-кто из служащих по привычке обратился к ней «Харриет», но она была великодушна: она просто улыбнулась и напомнила о своем замысле.

Из надписей на обороте детских фотографий она узнала, что Макс иногда называли Храбрецом, и это прозвище казалось Харриет прекрасным. Саму Харриет в детстве нередко звали Ведром. Но все это в прошлом. Харриет Сол — неуклюжая, непривлекательная, нелюбимая — исчезла. Появилась Максина — сильная, успешная, обожаемая.

Репортер «Блейденхем ньюс газетт» Мартин Чой прибыл на встречу, обвешанный аппаратурой. Харриет вышла из своего кабинета и протянула ему руку:

— Рада вас видеть, Мартин. Вы написали прекрасную статью о зоопарке. О чем бы вы хотели написать еще?

— Я думаю, я смог бы написать... — Он показал па ее костюм-сафари. — Вы понимаете, об этом, о вас.

— Вы имеете в виду Максину Биделман?

— Да. Женщину, за которую вы себя выдаете.

Улыбка на лице Харриет стала немного натянутой.

— Живая история — это распространенный, опробованный прием.

— Ну да, а как насчет того, чтобы взять у вас интервью, а потом сделать несколько фотографий в этом костюме?

— Прекрасно.

Она провела его к себе и минимум полчаса с жаром рассказывала о необыкновенной женщине Максине Биделман: о ее путешествиях, ее семье, ее жизни в Таиланде и Бирме, на Борнео и Суматре.

Ровно в десять они вышли во двор. У крыльца, поеживаясь от осенней прохлады, стояло несколько групп школьников. Харриет, сняв пробковый шлем, сердечно их поприветствовала. Мартин Чой начал фотосъемку.

— Доброе утро, — обратилась Харриет к собравшимся. — Я Максина Биделман. Добро пожаловать в мой зоопарк!

Ее выступление длилось сорок пять минут. Затем она ответила на вопросы и наконец попрощалась с посетителями, помахав им рукой, Мартин Чой непрерывно щелкал фотоаппаратом.

— То, что вы делаете, просто потрясающе! — восхищенно воскликнул он, когда представление закончилось. — Вы великолепны, я серьезно.

Харриет внимательно посмотрела на него, потом сказала:

— Вы мне нравитесь, Мартин. Вы многообещающий молодой журналист. У меня к вам предложение.

— Я слушаю.

— Я могу вам первому сообщать самые интересные новости о зоопарке. Все зависит от вашей будущей статьи.

— Но я обязан писать правду, как я ее вижу, черное и белое.

— Разумеется, — сказала Харриет. — Вы принципиальный человек, который предан своей профессии. Я сразу поняла это.

Мартин Чой раздулся от гордости.

— Что ж, хорошо.

— Вскоре мы с вами побеседуем, — сказала Харриет.

Вскоре они побеседовали, и беседовали еще не раз. Не каждый день жизнь преподносит подарки вроде Мартина Чоя. Искушенная Харриет прекрасно это знала.

— Ну как ты, девочка? — воскликнула Коринна, придерживая дверь салона красоты для Нивы Уилсон. — Заходи. Дождь идет? Когда он начался? — Она быстро, одной рукой прижала Ниву к своей пышной груди.

— Пару часов назад.

— В самом деле? Должно быть, я сегодня в облаках витаю. — Коринна усадила Ниву в кресло и набросила накидку ей на плечи. — Надеюсь, ты знаешь, что можешь зайти сюда просто поболтать, не обязательно что-то делать с волосами.

Нива кивнула, помотала головой, и ее волосы красиво рассыпались по плечам.

— Кому еще я могу доверить свою самую большую ценность?

Коринна не могла не согласиться с этим. У Нивы были густые, блестящие темно-рыжие волосы, за которые большинство афро-американок отдали бы правую руку. Коринна выпрямляла, увлажняла, питала и завивала волосы, но никогда не смогла бы сделать того, что досталось Ниве Уилсон от природы.

— Что желаешь, моя радость? — спросила Коринна.

— Просто подровняйте их, пожалуйста. Я пробовала сама, но, как видите, это была неудачная идея.

Коринна хмыкнула и начала расчесывать волосы Нивы.

— Ты уверена, что не хочешь что-нибудь новенького?

— Давайте сделаем африканские косички, — предложила Нива. — И много бусин на концах.

— У тебя есть лишних четыре часа?

Нива вздохнула.

— Наверно, лучше как-нибудь потом.

— А пока я просто приведу тебя в порядок. Прибережем модные прически до следующего раза. — Коринна принялась за работу. — Ну, как сегодня Ханна? Малышка в хорошем настроении?

— В великолепном. Мы разрезали пополам двадцать четыре дыни, наполнили их малиной, снова соединили и спрятали в ветвях деревьев по всему зоопарку. Сум пошел с ней гулять, и все что было похоже на поиски пасхальных яиц, только в ноябре.

Коринна широко улыбнулась:

— Ты творишь чудеса, девочка. В ее глазах опять загорелись искорки, которых мы давно не видели. Очень давно. — Коринна принялась подравнивать волосы Нивы. — Как, по-твоему, она еще ждет мисс Биделман? В хорошую погоду Ханна с Сэмом часто подходили к ее дому, а потом вместе гуляли. Пока у бедной мисс Биделман не заболели ноги. — Коринна грустно улыбнулась. — Сэм все время беспокоился за мисс Биделман.

— Он рассказывал мне, как они гуляли в лесу, — сказала Нива. — Жаль, что городские власти построили вокруг зоопарка ограду. Мы не можем больше туда ходить.

— Детка шла рядом с мисс Биделман, — улыбнулась Коринна, вспоминая, — послушная, точно собака, и такая же преданная. Знаете, как собака смотрит на своего хозяина? С обожанием.

— Она теперь так же смотрит на Сэма, — сказала Нива. — Он для нее бог и царь.

— Сэм рассказывал вам о сне Ханны? — спросила Коринна.

— Каком сне?

— Ему снится сон, уже много лет... Закрой глаза, — сказала Коринна, подравнивая Ниве челку. — Ему снится, что он слон и что он бродит на просторе вместе с другими слонами. Теперь можешь открыть.

— Там есть пруд? — спросила Нива.

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Он что-то говорил про луг и пруд.

— Да. Обычно он видел этот сон пару раз в месяц, но в последнее время он снится ему четыре-пять раз в неделю. Он говорит, что это сон Ханны.

Нива посмотрела на Коринну в зеркало.

— Самое странное, — сказала она, — что место, которое Сэм мне описывал, очень похоже на заповедник «Пахидерм» в Калифорнии. Туда принимают бывших цирковых слонов и старых животных из зоопарков. Слоны живут там в огороженном пространстве, с минимальным участием человека.

— Ах, милая, ты думаешь, они возьмут Ханну?

— Не знаю. Честно, не знаю.

— Девочка, я много лет жду от Господа извинений за то, что Он сделал с нами, забрав у нас дочурку, — сказала Коринна. — Но если Он поможет Ханне, клянусь, я прощу Ему все. Я буду петь Ему хвалу так громко, что на Небесах Ему придется прикрутить звук.

— Это не так просто, — сказала Нива. — Для каждого слона нужно сначала собрать пожертвования. Если они вообще согласятся брать Ханну.

— Я не верю, что они не примут мою детку, когда ее увидят! — воскликнула Коринна.

Нива вздохнула:

— Посмотрим. Может быть, я отправлюсь прямо в ад за то, что сейчас скажу вам, но я знакома с тамошним директором. Я подумаю, как с ней поговорить. А вы пообещайте держать все в тайне.

Коринна схватила Ниву за руки и сжала их до боли.

— Девочка, даю тебе слово. Ты можешь также рассчитывать на Сэма.

Нива кивнула.

— Сделай это, и до конца моих дней я буду стричь тебя бесплатно. Это немного, но это все, что я могу предложить.

— И косички заплетете? — спросила Нива.

— По рукам. — Коринна усмехнулась. — И косички.

Джонсон Джонсон лежал в темноте в своей кровати, любуясь звездами. Он сам нарисовал их на потолке, фосфоресцирующей краской и тонюсенькой кисточкой. Руководствуясь картой звездного неба, которую он нашел в «Нэшнл джиографик», Джонсон Джонсон нарисовал уже около десяти тысяч звезд. На это у него ушло семь лет. И еще ему потребуется два года, чтобы закончить рисовать небо.

Совсем недавно он задумал новое дело. Ему захотелось соорудить для Нивиной слонихи музыкальный инструмент. Можно купить несколько подержанных барабанов и педаль и настроить их на разную высоту: низкие и высокие. Слониха будет играть на установке с помощью резинового молотка.

Джонсон Джонсон подтянул одеяло к подбородку и лежал наслаждаясь мерцанием звезд над головой и размышляя с бесконечным изумлением о том, как прекрасен мир.

Когда Трумен с Уинслоу подходили к павильону, Нива поливала слониху из шланга. Нива улыбнулась, выключила воду и помахала им шлангом. Трумен в восхищении смотрел, как пламенеют ее волосы в солнечном свете — словно японский клен осенью.

— Ты не видела Реджинальда? — спросил Трумен. — Они с Уинслоу договорились здесь встретиться.

— Он с Сэмом в павильоне.

Она открыла им калитку. Ханна, с которой стекала вода, стояла, жмурясь от удовольствия. Нива снова включила воду и, сделав струю посильнее, направила ее прямо слонихе в рот. Ханна ворочала языком туда-сюда, а струя била ей в глотку.

— Ей нравится, — сказала Нива. — Входите. Я уже заканчиваю.

Сэм с Реджинальдом резали яблоки на кухне. Увидев Уинслоу, Реджинальд просиял:

— Привет! Ты не забыл!

— Конечно, — ответил Уинслоу.

— Скоро пойдем гулять с Ханной, — объявил Реджинальд.

— Как только она закончит купаться. — Сэм протянул Уинслоу второй нож. — Если хочешь составить нам компанию, работай. Ханна не любит лентяев.

Уинслоу встал у стола рядом с Реджинальдом и взял из миски пару яблок.

— Спасибо, что разрешаете мальчикам здесь возиться, — поблагодарил Трумен Сэма.

Сэм пожал ему руку:

— Они хорошие ребята, к тому же детка всегда рада видеть новые лица, и особенно она любит детей.

— Уинслоу, слушайся мистера Брауна, — сказал Трумен. — Я вернусь через полтора часа.

Когда Трумен вышел из павильона, Нива складывала шланг. Она улыбнулась.

— Как Майлс?

Трумен понурился. Как раз этим утром поросенок сгрыз пластиковое ведро. Но зачем вдаваться в подробности?

— Слушай, можно я задам тебе один вопрос? — спросила Нива, направляясь вместе с ним к калитке.

— Конечно.

— Сколько стоит содержание Ханны в год?

Трумен нахмурился.

— Я должен посмотреть бюджет, но приблизительно сто — сто двадцать пять тысяч долларов, включая зарплату персонала. Возможно, немного больше. На самом деле существует фонд, учрежденный Макс Биделман специально для Ханны. До недавнего времени я ничего не знал о нем. Мой отец раскопал эти сведения пару дней назад. Эти средства можно тратить по усмотрению попечителей.

Нива прищурилась от солнца.

— А если Ханна покинет зоопарк, этот фонд останется при ней?

Трумен удивленно посмотрел на нее:

— Не знаю. А почему ты спрашиваешь?

Нива пожала плечами:

— Да просто так.

— А-а-а.

— Послушай, давай как-нибудь пообедаем вместе.

— С удовольствием. Только не в «Оут мейден». — Трумена передернуло.

Нива улыбнулась:

— Хорошо. Выбери место сам. Как насчет понедельника?

— Чудесно. Но Харриет против отношений на службе. Пусть это останется нашим маленьким секретом.

Гуляя по зоопарку, Ханна то и дело просовывала хобот Сэму под мышку.

— Почему она так делает, мистер? — спросил Реджинальд.

— Считай, что она берет меня за руку.

— Что вы хотите сказать?

— Она всегда так делает, когда нервничает, — сказал Сэм. — Вокруг слишком много людей и много непонятного ей шума.

— Она боится? — засмеялся Реджинальд. — Она может бояться? Черт, да она больше всех, кого я видел!

— Придержи язык, парень, — строго сказал Сэм. — Не то отправишься домой.

Реджинальд опустил голову:

— Простите, мистер. Я не имел в виду ничего плохого.

— А нас она боится, я хотел сказать, меня и Реджинальда? — спросил Уинслоу.

— Нет, во всяком случае, не сейчас. Вы просто идете, а она любит, когда знакомые люди идут рядом с ней. Вон видите того человека? — Какой-то мужчина очень быстро приближался к ним с незрячей стороны Ханны. Слониха тут же сунула хобот Сэму под мышку. — Детка не любит, когда к ней быстро подходят и она не видит кто, — объяснил он.

Мальчики задумчиво шли рядом.

— А ты чего боишься? — спросил Сэм Реджинальда.

— Ничего.

— Неправда, каждый чего-нибудь боится.

— Я боюсь свою тетю, когда она злится, — признался Реджинальд.

— А что она делает? — спросил Уинслоу.

— Говорит, что я кончу дни в канаве, если не буду стараться изо всех сил, что это у меня в крови.

— Она просто беспокоится о тебе, сынок, — сказал Сэм, вынул из мешка маленькую тыкву и протянул ее Ханне.

— Кто-нибудь из вас сосал палец, когда был маленьким?

— Я, — признался Уинслоу.

— Вот и Ханна сосет свой хобот, когда ей страшно, особенно ночью. Девочки не любят темноты.

Услышав это, мальчишки улыбнулись.

Нива решила позвонить Элис Макнири из дома. Директор заповедника «Пахидерм» была крепкой женщиной с хриплым голосом. Двадцать пять лет Элис проработала дрессировщицей в цирке, а потом перешла в заповедник. Нива рассказала ей о Ханне.

— Что это за зоопарк? — спросила Элис.

— Зоопарк Биделман. В Блейденхеме, штат Вашингтон.

— С какой радости ты там оказалась?

— Это длинная история.

— Я и не знала, что у них есть слониха.

— Через пару недель об этом узнают все. Наша начальница развернула широкую рекламную кампанию.

— Говоришь, основательница уже умерла?

— Да, — вздохнула Нива. — Теперь директриса выдает себя за хозяйку. Ходит в похожей одежде, читает лекции.

— И как она относится к тому, чтобы стать главной достопримечательностью зоопарка?

— В этом вся и загвоздка. Она ничего не знает о наших планах. Мы надеемся, что, когда она обо всем пронюхает, дороги назад уже не будет. Но в любом случае разразится скандал. Ты должна знать об этом с самого начала.

Элис улыбнулась:

— Ты же знаешь, я люблю хорошую драку. Но, дорогая, в одиночку тебе не справиться. Ты сильная, но все же не настолько.

— Нет, я не одна. Нас уже несколько человек. Главное — держать все в тайне, пока мы не будем готовы дать делу огласку.

— Вот что. Я вкратце изложу проблему исполнительному комитету, а потом внесу слониху в список ожидания. На очереди у нас, честно, уже четыре слона, а мест всего два. К тому же каждое животное, которое к нам поступает, должно принести с собой двести пятьдесят тысяч долларов. Таковы правила.

— Я поняла, — сказала Нива. — Мне лучше поскорее найти спонсоров.

В понедельник Трумен с Нивой отправились в ресторан «Терияки тайм». Уинслоу очень нравился этот ресторанчик, и Трумен водил сына сюда всякий раз, когда его не посещало кулинарное вдохновение. Хозяин радостно приветствовал их.

— Трумен, как жизнь? — Пожимая руку Трумену, он бросил восторженный взгляд на Ниву.

— Нива, это Томас Кубота, хозяин ресторана. Это Дженива Уилсон, смотритель слонихи.

— Черт побери. — Томас восхищенно пожал руку Ниве. — Вы слишком миниатюрны, чтобы управлять таким животным.

— Все дело в твердой руке.

Томас протянул Ниве меню:

— Возьмите. Ему оно не нужно.

— Вы часто здесь бываете? — спросила Нива Трумена, когда они сели за столик в глубине ресторана.

— Часто. Уинслоу, конечно, ест мою стряпню, но временами ни один из нас не проявляет должного терпения.

Пока Нива изучала меню, Трумен мучился, но не мог заставить себя отвести от нее взгляд. У него возникло почти непреодолимое желание до нее дотронуться. Ему казалось, коснуться ее все равно что коснуться оголенного провода под слабым током. Он вдруг заметил, что она краснеет.

— Это потому, что я на тебя уставился?

— Да.

— Прости. Непривычно сидеть здесь с кем-то старше одиннадцати. К тому же очень симпатичным.

— Уинслоу тоже очень симпатичный.

— Не спорю.

Сделав заказ, Нива, посерьезнев, сказала:

— Я хотела с тобой поговорить.

— Слушаю.

— Запомни, это нужно держать в секрете. — Нива набрала в легкие побольше воздуха. — Может ли зоопарк приобрести еще одного индийского слона, чтобы у Ханны была компания?

Трумен озадачился:

— Не думаю. Доходы зоопарка давно не превышают расходов. А почему ты об этом спрашиваешь?

Сложив руки на груди, Нива тихо сказала:

— Хорошо, и еще кое-что. Я хочу попытаться устроить Ханну в заповедник для слонов на севере Калифорнии. Черт, не могу поверить, что я тебе это говорю.

— Что такое? Почему?

— Потому что она умрет, если Сэм Браун уйдет на пенсию.

— Что? Что-нибудь случилось? Он уходит?

Нива помешала лед в стакане с водой.

— Нет, ничего не случилось. Но Сэму шестьдесят восемь, и у него диабет. Он недолго продержится, а как только он уйдет, можно смело приставлять к виску Ханны пистолет.

— Не понимаю.

— Дело в том, что слоны в высшей степени социальные животные. Они живут стадами, в которых доминирует вожак — обычно самка, но в случае с Ханной это Сэм. Если его не будет, у нее останется маленький двор, тесный павильон, хронически больная нога и прогрессирующий артрит. Ее мир превратится в три тысячи квадратных футов бетона и в двадцать четыре часа на цепи.

— Господи боже!

— Я вовсе не против содержания зверей в неволе, и я не слишком сентиментальна. Но нужно правильно содержать животных. Ханна не должна здесь оставаться. И я хочу, чтобы ты мне помог.

Вечером, пока Майлс и Уинслоу гоняли по полу шайбу, Трумен стоял у плиты и помешивал соус для спагетти. Трудно было сказать, кому из детей это занятие больше нравилось: поросенку или мальчику.

Приготовив соус, Трумен поставил на круглый дубовый стол две тарелки со спагетти. Майлс тоже получил свою миску с пастой, которую он тут же проглотил. Трумен стал находить в поросенке некоторое очарование. Не зря, наверное, еще древние люди начали заботиться о свиньях. Может быть, Трумен слишком усердствовал в воспитании свинки. Однако Майлс теперь ел на завтрак овсянку, как и Уинслоу. После еды их миски и тарелки были вымыты и уложены в шкаф. И у Майлса даже появилось свое шерстяное одеяльце в кабинете.

— Уинслоу, я хотел бы узнать твое мнение кое о чем.

Мальчик поднял голову, изо рта у него свисали спагетти.

Трумен улыбнулся.

— Расскажи мне о Ханне. Что ты о ней думаешь?

Мальчик пожал плечами:

— Не знаю. Она большая, но иногда даже она боится.

— Неужели?

Уинслоу торжественно кивнул:

— Сэм говорит, когда они гуляли в лесу, она огорчалась, если он далеко отходил. Она очень любит Сэма. Она обнимает его за голову хоботом, а он всегда держит руку у нее на боку.

— Не думаю, что это помешает ей убежать.

— Она никогда не убежит, папа. Сэм так ее успокаивает. Мы спрашивали, можно ли нам погулять с ней самим, но он сказал, что она пойдет только с ним.

— Хм.

— Она очень умная. Например, Сэм говорит, что она знает, когда у него болит голова, и тогда стоит над ним, будто охраняет, пока ему не станет лучше. — Уинслоу взял вилкой побольше спагетти и продолжал говорить с набитым ртом. — А когда у него по-настоящему плохой день, она приносит ему свою покрышку. Знаешь, ту, с которой она спит.

— Она спит с покрышкой?

— Сэм говорит, она коротает с ней время в одиночестве.

Трумен решил, что с него довольно рассказов.

— Что, по-твоему, будет, если Сэм не сможет о ней заботиться?

— Этого никогда не случится, папа.

— Но если вдруг?

— Она умрет.

Трумен удивленно посмотрел на него:

— С чего ты это решил?

— Потому что так и будет, — пожал плечами Уинслоу.

После ужина Трумен убрал со стола. Потом взял трубку и позвонил Пиве Уилсон.

8

Хлрриет обожала своих зябликов. Интересно, замечают ли другие их красоту, думала она. Эти птички совсем невесомые, словно летящий по ветру пух одуванчиков, и трудно поверить, что из крошечного тельца могут литься такие густые звуки. Страдая от своей грузности, она часто размышляла о том, каково это — иметь крылья и парить. Дома она устроила большой вольер, уступив птичкам две комнаты, чтобы те чувствовали себя свободно. Последнее время она часто сидела с ними, ощущая легкое дуновение ветерка на лице, когда птицы пролетали мимо. В четверг вечером она оказалась лицом к лицу перед фактом — Трумен Леви ее бросил.

Несколько месяцев он разделял ее глубокую преданность зоопарку. Они с ним долго и откровенно беседовали. Иногда он элегантно закидывал одну ногу на соседний стул, его коричневые кожаные мокасины были так же безупречны, как и он сам. Пару раз они обедали вместе. Он был всего на пять-шесть лет моложе ее, и, возможно, между ними могли возникнуть близкие отношения.

Но с появлением Нивы Уилсон все переменилось.

Харриет давно поняла, что никогда не выйдет замуж. К тридцати годам перечень удовольствий, которых она так и не испытала, стал таким длинным, что она перестала обращать на них внимание. Вместо танцев, поездок на автомобилях в больших компаниях, клубов и вечеринок была бесконечная вереница свадеб родственников, коллег и соседей. Свои с трудом сэкономленные деньги она тратила на серебряные подносы и дешевый хрусталь для подарков. Сменившие свадьбы смотрины младенцев стали совсем невыносимы. Она замкнулась в себе. Последние сбережения были пущены на покупку зябликов и оборудование вольера.

Конечно, в ее жизни были мужчины. Они звонили, приглашали в кино или в недорогие рестораны. С каждым годом звонков становилось все меньше, и в какой-то момент они прекратились совсем. Харриет надеялась, что Трумен другой, но она ошиблась.

В это же время Нива у себя в гараже находилась в менее философичном расположении духа. С залива Пьюджет-Саунд на город налетела очередная буря, третья за неделю, град забарабанил по стеклам. Сэм говорил, что они с Коринной в такие вечера всегда в павильоне, потому что Ханна боится бурь. Иногда преданность Браунов Ханне пугала Ниву. У них, как и у нее, тоже не было детей. Кажется, много лет назад что-то случилось с их ребенком, какая-то трагедия. И Нива погрузилась в тяжелые размышления об утратах.

Полгода назад она сидела в приемной дантиста в Ионкере, штат Нью-Йорк. Внезапно ее внимание привлек один мальчик. У него было узкое лицо и волосы цвета осенней листвы.

Он мог бы быть ее сыном.

Она вышла от врача с гулко бившимся сердцем. Отдавая своего ребенка на усыновление, она обещала себе никогда не пытаться разыскать его. Она зашла в ближайший книжный магазин и купила книжку о драконах, затем вернулась к дантисту.

— Я только что нашла эту книгу у себя в рюкзаке, — солгала она в приемной. — Должно быть, я случайно прихватила ее. Это книга мальчика, который был здесь утром, и я хотела бы ее вернуть. Подскажите мне его адрес.

— Оставьте нам книгу, мы позвоним его родителям, — с улыбкой ответила девушка.

Нива упаковала книжку в конверт и вложила туда записку: «Говорят, это замечательная книжка». Ни подписи, ни телефона. Ничего. Как будто ей было видение.

Харриет, весь вечер просидевшая в вольере с бутылкой вина, налила себе последний бокал. На ней был костюм-сафари, хотя она никого не ждала. В нем она чувствовала себя лучше, гораздо лучше. Максина Биделман была горда и независима. Никто не отважился бы назвать ее Ведром. Максина была силой, с которой приходилось считаться.

Харриет протянула руку к маленькому индонезийскому тиковому столику, недавно купленному, и взяла оттуда желтый блокнот. Из нагрудного кармана она вынула ручку и, водрузив на нос пенсне, найденное у Максины на чердаке, стала просматривать свои записи.

Последней ее идеей была реставрация особняка. Дом когда-то поражал великолепием — лепниной и готическими стрельчатыми окнами, ваннами на ножках и кранами в виде голов грифонов. Чтобы вернуть особняку былое великолепие, нужно было около миллиона долларов, а чтобы восстановить сады и парки, надо было добавить еще тысяч двенадцать.

Не так уж и много. С серьезной рекламной поддержкой Харриет рассчитывала собрать деньги меньше чем за два года. Мартин Чой будет писать в газете, агитируя жителей Блейденхема помочь возродить городскую достопримечательность, а Харриет будет продолжать устраивать представления в зоопарке. Она готова выступить в роли Максины даже по телевидению. В планах было также привлечь радио и выбрать какую-нибудь звучную, запоминающуюся мелодию в качестве музыкальной темы для рекламы зоопарка.

И вдруг, потягивая вино и неторопливо перебирая снимки Максины, Харриет Сол прозрела. Она завороженно смотрела на одну из фотографий: Максина на равнинах Серенгети, в Африке. Загорелая, с ясными глазами и прямой спиной, она уверенно стояла в своих тяжелых коричневых ботинках и, чуть улыбаясь, смотрела прямо в объектив. С фотографии буквально била мощная струя энергии. «Я живу, я живу, я живу!» — пульсировало у Харриет в голове.

Впервые в жизни Харриет ощутила это чувство: она влюбилась.

Сэм сидел на маленькой скамеечке в гостиной, осторожно поглаживая плоские ступни и распухшие лодыжки Коринны.

— Ты слишком стара, чтобы весь день стоять на ногах, мама, — сказал он.

Коринна только отмахнулась от него:

— Ванночки из яблочного уксуса помогают нашей детке?

— Пока нет, но надеюсь, со временем помогут, — ответил Сэм.

— Думаешь, переезд Ханны действительно случится?

— Не знаю, мама, но это правильно: отправить туда малышку.

— Я никогда не думала о том, что она будет жить со слонами.

— Хочешь сказать, что я много лет вижу этот сон, а ты не можешь себе этого даже представить?

— Сама не знаю. Просто никогда не думала, что слоны для нее свои. Как по-твоему, она знает, что им сказать? — спросила Коринна.

— В Бирме она умела с ними общаться.

— Это было давно.

— Ты права, мама, — тихо сказал Сэм. — Но с ней все будет в порядке. Я это чувствую. — Он перестал массировать ступни Коринны и осторожно взял их в свои ладони.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Не знаю, как я буду без нашей детки.

— Я тоже об этом думала, — тихо призналась Коринна.

— Наверно, со временем мы привыкнем, — сказал Сэм.

Он надел Коринне тапочки, поправил юбку на ее пышных бедрах и поцеловал ей руку.

— Что ж, — Коринна, поднявшись с кресла, потрепала его по щеке, — пойду приготовлю ужин.

— Тебе помочь?

— Нет, лучше посиди и подержи свою ногу повыше.

Пока она не вышла, Сэм стоял, потом с облегчением опустился в свое кресло. Его ноги пылали, а на одной ноге язва выступила на подошве. Он не знал, сколько еще протянет.

Джонсон Джонсон расхаживал по кухне в томительном ожидании. Наконец раздался стук в дверь.

Какой сюрприз? — спросила Нива, держа в руках записку, которую он прикрепил к ее двери.

Он вдохнул запах навоза, фруктов и сена, окружавший ее, подобно дорогим духам.

— Я тут соорудил одну штуковину, — сказал он. — Пошли.

Джонсон Джонсон, поднимаясь по лестнице, слышал, как Нива нерешительно следует за ним. Но он был уверен, ей понравится его задумка.

— Вот, — объявил он.

Возле ванной, на широкой подставке, стояли три стальных барабана. Над ними светила желтая лампочка. Джонсон Джонсон пользовался желтым светом всегда, когда хотел не только видеть, но и слышать то, что он мастерит. Он сам не знал, как это получается, но с включенным желтым светом он слышал лучше

Проведя рукой по ударной установке, Нива охнула от восторга. Барабаны были разными по высоте и по форме. По внешней их стороне шел орнамент с изображением слонов. С каждого барабана свисал резиновый молоток с деревянной рукояткой, обмотанной изолентой.

— Наверное, ты догадалась. Это для твоей слонихи, — объяснил он.

— Боже мой! Они такие красивые! — прошептала Нива. — Может, ты на них поиграешь?

— Поиграй сама.

Нива осторожно стукнула по одному барабану. Он прозвучал как чистое «до».

— Ты настроил каждый барабан на определенную ноту?

Джонсон Джонсон беспокойно заморгал:

— Но это же музыкальный инструмент.

Ты удивительный. Послушай, давай-ка вместе отвезем их в зоопарк.

— Вместе со мной?

— Ну конечно. Разве ты не хочешь посмотреть, как она играет?

— Ладно. Но сначала взгляни на это, — сказал он и потянул Ниву за руку в спальню.

Нива попыталась было освободиться, но он быстро захлопнул дверь и выключил свет.

— Нет, пусти...

— Смотри, — сказал он, отпуская ее руку. И показал на звезды.

Нива посмотрела вверх и медленно проговорила:

— Ты тоже это сделал сам?

— Я еще не закончил.

Оба стояли неподвижно, закинув головы и приоткрыв рты, любуясь на вечерние звезды. Потом Джонсон Джонсон открыл дверь и снова включил свет — на случай, если она боится темноты.

Нива посмотрела на Джонсона Джонсона, выдержала эффектную паузу и сказала:

— Что ты думаешь о том, чтобы съесть пиццу?

— Пиццу? — прошептал Джонсон Джонсон, растерявшись.

— Да, пиццу, — подтвердила Нива. — Я закажу ее. Я хочу познакомить тебя с одним человеком и, если ты не возражаешь, приглашу его сюда, чтобы он мог взглянуть на твою работу.

— Хорошо.

— Можно я приглашу его прямо сейчас? Не возражаешь?

— Пусть приходит. Мы угостим его пиццей.

Нива спустилась в кухню и позвонила Трумену. Тот обещал прийти, как только они с Уинслоу поужинают. Она попросила его не беспокоиться, здесь их будет ждать еда, и потом заказала самую большую пиццу со всем, что в нее можно было положить.

Через полчаса Трумен с Уинслоу постучали в дверь Джонсона Джонсона. Пиццу уже принесли. Нива познакомила всех и раздала всем бумажные тарелки. Джонсон Джонсон с большим достоинством пододвинул к гостям коробку с пиццей.

— Не могу дождаться момента, чтобы показать тебе барабаны, которые Джонсон Джонсон сделал для Ханны. — Нива поймала взгляд Трумена. — Я знаю. Нет, подожди, пока ты их сам не увидишь. Пойдем посмотрим на них прямо сейчас. Это не займет много времени, а потом поедим. — Она повернулась к Джонсону Джонсону: — Ты не возражаешь?

— Нет, — ответил он.

Нива повела всех наверх. Джонсон Джонсон шел последним. Нива закрыла Трумену глаза.

— Раз, два, три! Смотри! — Она убрала руки.

Трумен посмотрел на барабаны, постучал по ним сначала тихо, потом сильнее.

— Потрясающе! Правда.

Джонсон Джонсон покраснел от удовольствия.

— Послушайте, — сказала Нива, — почему бы нам после ужина не отвезти барабаны Ханне? Я хочу, чтобы Джонсон Джонсон увидел, как она играет. Харриет там не будет?

Трумен посмотрел на часы.

— Скорее всего, нет, — сказал он. — Хотя с ней ни в чем нельзя быть уверенным.

Нива позвонила Сэму и Коринне, но дома никто не ответил. Тогда она позвонила в слоновий павильон. После четвертого гудка Сэм поднял трубку.

— Сэм? Коринна тоже с вами?

— Угу. Мы смотрим Лорела и Харди.

— Никуда не уходите. Мы привезем кое-что для Ханны.

— Кто мы?

— Подождите. Вы никогда не угадаете, — сказала Нива и повесила трубку.

Джонсон Джонсон шел следом за Нивой к павильону. Нива несла один барабан, а Джонсон Джонсон два других. Трумен с Уинслоу направились к особняку, чтобы убедиться, что Харриет нет на рабочем месте.

— Ты уверен, что Ханна их не сломает, если стукнет по ним слишком сильно? — спросила Нива, отпирая калитку.

— Ну, если она их перенастроит, то, может быть, так ей будет удобнее играть. Может, слоновья музыка не похожа на человеческую.

Сэм встретил их у дверей павильона и помог внести барабаны внутрь.

— Рад с вами познакомиться, — сказал Сэм, пожимая руку Джонсону Джонсону, и повернулся, чтобы рассмотреть барабаны. — Только посмотри на них, — сказал он. — Детка, подойди сюда и посмотри, что это для тебя смастерили. Музыку!

Ханна отошла от телевизора, неся в хоботе маленький булыжник. Нива ласково похлопала ее по боку.

— Джонсон, это Ханна. Ханна, это Джонсон Джонсон.

Джонсон Джонсон протянул ей руку, Ханна положила булыжник на землю, вытянула хобот и коснулась его руки.

— Она большая, — сказал Джонсон Джонсон.

— Она же слониха.

Вошли Трумен с Уинслоу.

— Все чисто, — сообщил Трумен.

Познакомившись с Джонсоном Джонсоном, Ханна вытянула хобот, обнюхивая карман Сэма.

— Угощения больше не осталось, детка, — сказал он. — Попробуй-ка теперь вот это.

Сэм дал Ханне деревянный молоток. Взяв его хоботом, она бесцельно начала размахивать им из стороны в сторону.

— Ты должна постараться стукнуть им по барабану мистера Джонсона, вот так. — Сэм стукнул вторым молотком по барабану, издавшему звенящее «соль». Ханна широко открыла глаза и от возбуждения высоко подняла хобот. Сэм ободряюще потрепал ее по спине. — Ты тоже так можешь, детка. Попробуй.

Ханна стукнула по барабану раз, потом другой, и вскоре раздалась череда совершенно отчетливых звуков.

— Вы сделали потрясающую вещь, мистер Джонсон. Детка раньше никогда не занималась музыкой, — улыбнулся Сэм.

— Ну, вам лучше знать. — От смущения и гордости Джонсон Джонсон потупился.

Ханна уже вовсю играла на двух барабанах.

— Я думаю, нам нужно кое о чем поговорить, — сказала Нива.

Все взгляды обратились к ней.

— Нам нужно поговорить о деньгах. Чтобы отправить Ханну в заповедник, нужно двести пятьдесят тысяч долларов. Плюс расходы по перевозке.

Трумен откашлялся:

— Давайте немного подождем. Я попросил своего отца кое-что для нас разведать. В данный момент я не могу сказать ничего определенного.

Наигравшись, Ханна отошла в сторону за покрышкой, а все остальные стали собираться домой. Сэм приковал Ханну на ночь, шепча ей что-то утешительное.

Выходя из павильона, Нива оглянулась. Ханна стояла в темноте, одинокая, прикованная цепью к стене, и медленно раскачивалась из стороны в сторону. Нива знала, что под цепью ее лодыжка уже начала кровоточить.

9

У Мартина Чоя были планы, и эти планы не ограничивались беготней в поисках новостей для «Блейденхем ньюс газетт» до конца жизни. Ему нужны были публикации па первой странице, истории с неожиданными концами, сенсации. Он чувствовал, что близкое знакомство с Харриет Сол поможет ему в этом. Она ясно дала ему понять, что будет держать его в курсе всех горячих событий. Это вовсе не значило, что он собирался продаться ей. Он хотел осмотреться здесь и найти собственные источники информации.

Мартин поменял позу. Он уже целых полчаса просидел на неудобном пластиковом стульчике в приемной и пообещал себе, что просидит еще не больше пятнадцати минут. У всего есть свои пределы.

Эазвонил телефон, Бренда сняла трубку.

— Сейчас вас примут, — объявила она.

Мартин встал, поднял сумку с камерой и аксессуарами, затем фотоаппараты и несколько объективов, и наконец перевязь с кассетами пленки. На это ушла пара минут. Двери кабинета как раз распахнулись, и появилась весьма раздосадованная Харриет.

Рад снова видеть вас, — произнес Мартин, высвобождая и протягивая руку. Я очень признателен, что вы нашли для меня время.

— Не стоит благодарности. — Она показала ему на стул и сама с королевским достоинством уселась за свой стол. — Над каким материалом вы работаете?

— Расскажите мне о барабанах, — попросил он.

— О барабанах?

Ну да. Слониха играла на трех барабанах. Это потрясающе. Собралась толпа и так далее.

— Когда?

— Сейчас. Сегодня утром.

У Харриет дернулось левое веко.

— Почему бы нам не пойти туда и не взглянуть? — мрачно предложила она.

Позвякивая аппаратурой, как привидение цепями, Мартин двинулся за Харриет, которая устремилась вперед с такой скоростью, что Мартин почти сразу потерял ее из виду. Когда он увидел ее, она разговаривала через ограду с сотрудницей зоопарка.

— И когда вы собирались сообщить мне об этом?

— Послушайте, это вышло экспромтом, — нервно объясняла женщина.

— Кто-нибудь еще об этом знает?

— Нет.

— Как же! Вы сейчас на испытательном сроке, если помните. И я выношу вам первое предупреждение.

— Вы шутите!

Харриет отвернулась и пошла прочь.

— Вы дадите какой-нибудь комментарий относительно барабанов? — спросил Мартин, шагая рядом с ней.

Харриет бросила на него убийственный взгляд:

— Мне. кажется, вы сами могли видеть, что Ханна получила три барабана и она их использует. Все это часть нашей программы по обогащению окружающей среды.

Мартин смотрел, как объемистые ляжки Харриет постепенно удаляются от павильона и наконец скрываются за холмом.

Трумен разглядывал докладную, которую Харриет бросила ему на письменный стол с приказанием немедленно подшить ее к личному делу Нивы. Это был выговор, который заканчивался следующим: «Я, Харриет Сол, рекомендую немедленное прекращение службы, если сотрудница и впредь будет действовать без предварительного одобрения руководства».

Трумен положил записку в папку, запер ящик письменного стола и позвонил в слоновий павильон. Трубку взяла Нива.

— Привет, — сказал Трумен.

— Привет, — отозвалась Нива. — Ну как тебе живется в этой тюрьме?

— Ужасно. Ты поужинаешь со мной сегодня?

Нива вздохнула:

— Вряд ли я могу сейчас составить хорошую компанию.

— Пожалуйста, скажи «да».

— Хорошо, если ты не ждешь, что я буду веселой.

— Встретимся в «Терияки тайм» в шесть пятнадцать.

Трумен повесил трубку и прижал ладони к глазам. Было только 10.05, а голова уже раскалывалась.

Сэм снял бейсболку и обратился к секретарше:

— Мисс Сол хотела меня видеть.

Харриет крикнула в открытую дверь кабинета:

— Входите, Сэм.

Сэм медленно вошел и остановился у ее стола, теребя бейсболку в руках.

— Да, мэм.

Вы были здесь вчера вечером, когда Нива Уилсон привезла барабаны?

— Да, мэм.

Значит, она солгала. Она сказала, что больше никто об этом не знал.

— Я и не знал, мэм... Я к тому времени уже был здесь.

— Почему?

Сэм потупился:

— Мы с. миссис Браун иногда приходим по вечерам, чтобы составить компанию Ханне.

Харриет сдвинула брови:

— Я не знала об этом. Часто?

— Не очень, мэм, — с беспокойством ответил Сэм. — Может бы I ь, раз в неделю, иногда два раза, не чаще. Ханне это только на пользу...

Харриет покачала головой:

— Я не могу допустить этого, Сэм.

— Почему? — ошеломленно спросил Сэм.

— У вас почасовая оплата. Я не могу позволить вам работать в то время, которое я не готова оплачивать. Это вопрос обязательств.

— Я делаю это не за плату, мэм. Я провожу время с Ханной. Она чувствует себя одинокой, сидя на цепи.

— Мне очень жаль. — Харриет уже переключилась на другие дела и стала пролистывать какие-то бумаги. — Пожалуйста, сообщите то же самое Джениве. Вам следует находиться на территории зоопарка только в установленные рабочие часы.

— Но, мэм... — попытался возразить Сэм.

— Это все, Сэм. Спасибо.

— Мисс Сол, вы поступаете неправильно, совершенно неправильно по отношению к Ханне, — с горечью сказал Сэм.

— Я не намерена выслушивать обвинения в свой адрес, Сэм.

— И я настаиваю, чтобы вы называли меня Максиной. — Харриет сделала несколько пометок в документах, лежавших перед ней на столе. — Максиной Биделман.

Когда Трумен приехал, в «Терияки тайм» было полно народу, но Томас оставил для них столик. Трумен не садился, пока Нива не прошла мимо него в кабинку. Он отметил, что Нива выглядит усталой. Даже ее волосы, казалось, потускнели.

— Что? — спросила Нива, покраснев.

— Ничего. Ты выглядишь усталой. Усталой и унылой.

— Мне приходилось видеть более тактичных носорогов. А я терпеть не могу носорогов.

Трумен ощутил неловкость.

— А где Уинслоу?

— С матерью. Она приехала вчера вечером. Он проведет с ней День благодарения.

— Давно вы развелись?

— Около года назад.

— Почему?

— Почему мы развелись? — Трумен задумчиво вздохнул. Думаю, можно сказать, что у нас были проблемы с синхронизацией. Знаешь, такую карнавальную карусель, где два сиденья вращаются в противоположных направлениях. Это мы.

— Звучит не слишком утешительно.

— Не слишком.

— А как Уинслоу это переносит?

— По большей части хорошо. Откровенно говоря, мне кажется, он чувствует облегчение от того, что ее нет с нами. Она всегда занимала много места.

Нива долго смотрела на него, словно что-то прикидывая. Потом сказала:

— У меня есть сын, ровесник Уинслоу. Я отдала ребенка на усыновление. Мне было двадцать пять. Он заслуживал того, чтобы жить с кем-то более подходящим, чем я.

— Ты знаешь, где он?

— Нет. Мне кажется, я как-то видела его в Нью-Йорке, но вряд ли это так. Когда он родился, я жила в Сан-Диего.

— Ты была замужем?

— Несколько лет.

Трумен внимательно слушал.

— Ховард мечтал стать аналитиком ценных бумаг. А моей мечтой было выгребать навоз, как он это называл. Навоз и ценные бумаги не сочетаются.

— И ты ушла, — заключил Трумен.

— И я ушла. Мы расстались по-дружески. Несколько лет назад он женился второй раз, и жена ему очень подходит. Думаю, они счастливы.

Трумен встал, чтобы встретить только что приехавших Сэма и Коринну.

— Теперь понятно, почему Томас оставил нам большой стол, — сказала Нива. — Как здорово!

Трумен помог Коринне сесть.

— Спасибо, детка, — сказала она, потом обратилась к Ниве. — Как ты, дорогая? Сэм сказал, что день был очень, очень плохой.

— Да, пожалуй, — подтвердила Нива.

— Ну, а у меня есть неплохие новости, — объявил Трумен.

Все лица как по команде обратились к нему.

— Поделись ими, дорогой, — сказала Коринна. — Мне кажется, нам всем стоит услышать что-нибудь неплохое.

Трумен сложил руки на столе.

— Мой отец — судья на пенсии. Вы, очевидно, знаете, что финансовые обстоятельства зоопарка не самые лучшие. Поэтому я попросил отца просмотреть старые городские архивы, вдруг там найдется какой-нибудь давно забытый фонд или пожертвование, которые помогут зоопарку. И он нашел нечто интересное. Сэм, когда Макс Биделман умерла, вам кто-нибудь говорил что-нибудь о Ханне?

— Нет, сэр. Я ничего такого не помню.

— А должны были сказать. Незадолго до смерти Макс Биделман основала фонд, который должен был расходоваться на содержание Ханны. Осуществлять надзор за ним должен был... должен доверительный собственник, который вправе принимать решения обо всем, что касается Ханны.

— Никогда об этом не слышал, — сказал Сэм.

— А зря. Потому что это вы. Вы и есть доверительный собственник. — Трумен улыбнулся. — Ну, как вам новости?

— Но что это значит? — спросила Коринна.

— Это значит, что Сэм — законный опекун Ханны, — ответил Трумен. — Это значит, что, если он почувствует, что Ханне что-то угрожает, он может попросить зоопарк произвести изменения, которые он считает необходимыми. И зоопарк должен его просьбу выполнить или потерять семьдесят пять тысяч долларов в год. Чего, скажу вам, зоопарк никак не может себе позволить.

— Значит, она принадлежит фонду?

— Нет. Она принадлежит зоопарку. Но — и вот здесь самое интересное — если Сэм сочтет, что зоопарк не предоставляет и не может предоставить того, что нужно Ханне, у него есть законное право перевести ее в заведение, которое может это сделать.

— Типа заповедника «Пахидерм», — сказала Нива.

— Типа заповедника «Пахидерм», — подхватил Трумен.

— Кто сообщит об этом Харриет Сол? — спросил Сэм.

— Отец предложил поговорить с ней. А завтра утром до работы он встретится с вами.

Трумен и Нива сидели в машине, стоявшей рядом с «Терияки тайм», и смотрели, как идет дождь. Сэм и Коринна давно уехали.

— Не понимаю, почему никто не сказал Сэму, что он доверительный собственник, — сказала Нива. — Бессмыслица какая-то.

Трумен улыбнулся и ответил:

— Я даже не подозревал, что ты такая наивная.

— Я? Наивная?

— Ну подумай сама. Сэм черный, Макс Биделман умерла в 1958 году. Городские власти не собирались передавать в его ведение семьдесят пять тысяч долларов в год.

— Семьдесят пять тысяч, столько получает зоопарк? Это меньше трети той суммы, которая нам нужна, чтобы перевести ее в заповедник «Пахидерм».

— Нет, нет. Это только годовое поступление, — сказал Трумен. — В самом фонде больше полумиллиона.

— Господи, как я люблю тебя, — завопила Нива и поцеловала Трумена так, как никогда никто не целовал его.

В семь часов утра Трумен, Сэм и Нива сидели за самым дальним столиком в «Оут мейден». Трумен и Сэм были здесь в первый раз и, скорее всего, в последний, во всяком случае Трумен. Стены кафе были выкрашены в темно-синий цвет, а все столы и стулья, казалось, были позаимствованы из заброшенных учебных заведений. На стенах висели бодрые объявления: «ПОПРОБУЙТЕ НАШ СВЕЖЕВЫЖАТЫЙ ЯБЛОЧНЫЙ СОК!» или «ТОЛЬКО МЫ ИСПОЛЬЗУЕМ В БЛЮДАХ СОЕВОЕ МОЛОКО». Ниву, казалось, нисколько не угнетала эта обстановка.

Появился отец Трумена, Мэтью, широко улыбаясь, с тяжелым портфелем в руках. Мэтью Леви в свои годы сохранил мальчишескую фигуру и живой острый ум, прекрасно умевший получать и перерабатывать информацию. Мэтью пожал руку Ниве и Сэму.

— Рад с вами познакомиться, мистер Браун, — сказал он. — Я много о вас слышал.

— Не знаю, что можно обо мне сказать, сэр. Но я, Ханна и моя жена очень благодарны, что вы нам помогли. Можете называть меня Сэмом.

— Хорошо, Сэм. — Он разложил на столе документы и объяснил, что содержится в каждом, а затем изложил свой план по поводу дискуссии с Харриет Сол. — Сэм, у нас с вами назначена встреча с Харриет Сол на сегодня в десять утра. Я думаю, лучше всего начать с беглого обзора ситуации, в которой мы оказались. Нам нужно показать, что вы как законный опекун Ханны имеете право и даже обязаны обеспечить ей наилучший уход. Пока все правильно, как вы считаете, Сэм?

— Да, сэр, — серьезно подтвердил Сэм.

— После этого вы можете сказать, что считаете нужным, например, чтобы вы и ваша жена и дальше составляли по вечерам компанию Ханне так часто, как сочтете необходимым.

— Я терпеть не могу ссор и выяснений, сэр, — сказал Сэм, — Но детка чувствует себя плохо, когда слишком долго бывает одна.

— Вам не следует оправдываться передо мной, Сэм. Трумен обрисовал мне ситуацию, и я считаю, что у вас есть и моральное, и законное право действовать так, как вы действовали. — Он ободряюще пожал локоть Сэма. — Нам нужно будет получить разрешение властей, чтобы законным образом переместить Ханну в заповедник. Это в лучшем случае займет несколько недель.

Сэм встревожился:

— Вы хотите, чтобы мы сказали ей, что собираемся забрать детку в заповедник?

— Мы думаем, пока лучше не заводить разговора о перемещении Ханны. Нужно проделать еще кое-какую юридическую работу, прежде чем мы во всеоружии приступим к штурму этой стены.

— Да, сэр, — сказал Сэм с заметным облегчением.

— Вы ведь не ждете, что я поверю вам на слово? — спросила Харриет Сол, после того как Мэтью закончил. Сэм сидел за столом, весь сжавшись.

— Разумеется, нет, — успокоил ее Мэтью. — Вам следовало бы поговорить с городским юрисконсультом. Тем не менее мы, надеюсь, выяснили, что на основании упомянутых документов мистер Браун будет приходить, когда сочтет необходимым, днем или ночью, при этом он не собирается требовать за это компенсацию и получать что-либо помимо своей обычной платы.

Харриет глядела на него враждебно. Мэтью продолжал:

— Но позвольте напомнить вам, что зарплату мистеру Брауну выплачивает не сам зоопарк, а фонд. Формально мистер Браун не нуждается в вашей санкции на оплату сверхурочных. Однако не беспокойтесь, мы действуем в духе доброй воли и уверены, что вы будете поступать так же.

Харриет, не говоря ни слова, повернулась и вышла из кабинета, хлопнув дверью.

— Что теперь будет, сэр? — спросил Сэм.

— Насколько я понимаю, предоставление контрдоказательств со стороны зоопарка, оспаривающих юридическую силу фонда. Я хотел бы, чтобы вы звонили мне в случае любых затруднений и с любыми вопросами, Сэм.

— Например? — спросил Сэм.

— О, есть ряд вещей, которые мисс Сол может сделать, чтобы осложнить вам жизнь, — сказал Мэтью. — Забрать ключи. Попытаться вас уволить. Не давать вам доступа к собственности зоопарка. Вы понимаете, о чем идет речь.

Сэм в тревоге спросил:

— Вы думаете, она собирается сделать что-то такое?

— Ну, я не знаю, — ответил Мэтью. — Но я бы сказал, что она на это способна.

10

Вернувшись с работы в канун Дня благодарения, Трумен обнаружил на автоответчике сообщение от Уинслоу. Мальчик говорил, что они с мамой собираются на праздничный ужин в «Ра-мада Инн», и спрашивал, не мог бы он вернуться домой сразу после ужина. Уинслоу шептал, как будто не хотел, чтобы Ронда слышала его. Первоначально предполагалось, что Уинслоу останется с ней до вечера пятницы. Трумен набрал номер ее мобильника.

— Подумать только, он сказал, что хочет домашних пирогов, — мрачно сообщила Ронда Трумену. — Не представляю себе, что он думает. Ведь я не ресторанный шеф.

— Он понимает, что ты не ресторанный шеф.

— Разве я когда-нибудь пекла пироги? Разве я когда-нибудь проявляла интерес к тому, чтобы печь пироги?

— Это я пеку. Он, наверное, просто забыл.

— Этот ребенок никогда ничего не забывает. Мы были в аптеке, и он вспомнил название моего крема. Разве это нормально для ребенка, для мальчика, помнить косметику своей матери?

— Он с тобой? Слышит разговор?

— Нет. Он в ванной, — фыркнула Ронда, — моется.

— Это хорошо.

— Он уже второй раз принимает ванну. Трумен, ему одиннадцать лет. В его возрасте ходят в грязных носках и с немытой головой.

— Ну, он и раньше так не ходил, не знаю, почему бы ему ходить сейчас.

Ронда со вздохом сказала:

— Пусть это будет на твоей совести.

— Что?

— Его изнеженность. Пусть она будет на твоей совести.

— Ладно. Попроси его позвонить мне, когда он выйдет из ванной. Он хотел бы, чтобы я забрал его завтра после ужина. Меня это вполне устраивает, если ты не против.

Тон Ронды стал ледяным:

— Он с каждым днем становится все больше похож на тебя.

Как только Трумен отключился, телефон зазвонил снова. Это была Нива. Она сообщила, что Сэм и Коринна устраивают праздничный ужин в День благодарения в слоновьем павильоне.

— Думаю, они так празднуют каждое Рождество и каждый День благодарения, — сказала Нива. — Ханна получит два тыквенных пирога и один пирог с банановым кремом. Как бы там ни было, они приглашают нас с тобой и твоих родителей. Принеси картофельное пюре, если сможешь.

— От этого невозможно отказаться, — улыбнулся Трумен. — Интересно, как отреагируют мои предки?

— Точно так же.

Коринна в честь праздника надела нарядный фартук и сделала особый маникюр. Сэм был в свитере и светлых брюках хаки. На Мэтью была спортивная куртка, а его элегантная супруга, Лави-ния, надела жемчужное ожерелье, классическую кашемировую двойку и шерстяную юбку от Пендлтона. Нива была в джинсах, потому что она всегда носила джинсы, и в толстом оранжевом свитере из синели. Она распустила волосы, мягко ниспадавшие на плечи. Когда Трумен смотрел на нее, сердце его билось чаще. Сам Трумен выбрал галстук с вышитыми индюками, который Уинслоу подарил ему год назад. Уинслоу, только что извлеченный из любящих материнских объятий, был в вязаном жилете, рубашке и слаксах с заутюженными складками. Трумен представлял себе — со слегка насмешливой улыбкой — ярость, которую, наверное, вызвал у Ронды опрятный вид сына. В итоге все они расселись в павильоне за складными столиками. Ханна стояла посредине, катая хоботом камушки и наблюдая, как Коринна снимает фольгу с пирогов.

— Детке точно нравятся вот такие, — сказала Коринна. — В первый год мы пробовали сделать начинку из изюма с миндалем, но ей не очень понравилось. Взбитые сливки и банановый крем — совсем другое дело.

Лавиния протянула руку к Ханне, но не решилась ее коснуться.

— Можно мне потрогать ее, Сэм? Я ее не испугаю?

— Нет, ей нравится, когда ее трогают. Похлопайте ее как следует, или можно просто положить на нее руку, дать ей знать, что вы дружески к ней относитесь. Это ей тоже нравится.

Лавиния встала и шлепнула Ханну по боку. Ханна, протянув хобот, стала ощупывать ее ожерелье и кашемировую двойку, подбираясь к лицу и шее.

— Она говорит вам, что вы ей нравитесь, когда вот так трогает вас хоботом, — объяснил Сэм. — Детка очень любит пудру и духи, и если вы надушились и напудрились, она к вам просто приклеится.

Мэтью улыбнулся:

— У вашей слонихи хороший вкус, Сэм. Лавиния пользуется только «Шанелью номер пять».

Сэм подошел к Ханне и отвел ее любопытный хобот от Лавинии.

— Нехорошо нюхать даму так долго, детка.

Коринна обходила всех с тыквенным пирогом, как вдруг послышался стук в дверь. Все забеспокоились, но Нива сказала:

— Все в порядке, — и встала, будто ждала кого-то. — Я рада, что ты пришел, — сказала она, распахнув дверь. — Входи.

Вошедший следом за ней Джонсон Джонсон в смущении опустил голову и принялся теребить пальцами край куртки. Его волосы были приглажены с помощью какого-то средства, он был в сшитой из кусочков куртке коричневого цвета и яркой футболке.

— Мэтью, Лавиния, это Джонсон Джонсон, — сказала Нива. — Он потрясающий художник-самоучка. Джонсон, по-моему, со всеми остальными ты знаком.

— Это он сделал барабаны для нашей девочки. Я в жизни не видала ничего красивее. Входи, дорогой, — сказала Коринна, беря Джонсона Джонсона за руку и ведя его к стулу рядом со своим. — Мы едим тыквенный пирог и пирог с банановым кремом. С какого ты хотел бы начать?

Джонсон Джонсон поглядел на нее.

— С тыквенного, — сказал он, затем, покраснев, поправился: — С тыквенного, пожалуйста.

Мэтью встал и взял в руку бумажный стаканчик с сидром.

— Тост, — провозгласил он, и все повернулись к нему. — За Ханну, за ее опекуна и прежде всего за безопасные путешествия.

Никто не произнес ни звука, кажется, никто даже не дышал.

Мэтью улыбнулся и высоко поднял стакан:

— Фонд может быть передан полностью.

Харриет Сол сидела у себя в кабинете, допивая четвертый пластиковый стаканчик вина. Дешевую бутылку аргентинского мерло она прикупила на распродаже в бакалейной лавке. Она смотрела, как мигает красными и зелеными огоньками электрический рождественский венок на стене в комнате секретарши.

По дороге сюда она заметила свет в слоновьем павильоне, а когда выходила с парковки, направляясь к себе, до нее донесся смех. Они предали ее, все предали! Она не могла этого понять и знала, что не поймет никогда. Как же так? В очередной раз она доверилась не тем людям. Конечно, это была ее ошибка. Харриет залпом допила вино, сунула пустую бутылку в кладовку, где их скопилось уже немало, и поставила здание на охрану. Когда она выходила из двери, новый взрыв хохота донесся из слоновьего павильона, словно дразня ее. Ей казалось, что смеются над ней, над ее неудачами.

Для Мартина Чоя утро пятницы наступило поздно и ознаменовалось тяжелым похмельем. Вот что значило отпраздновать День благодарения в «Ноу плейс спешл», любимом баре сотрудников «Блейденхем ньюс газетт». В начале вечера Мартин выиграл почти пятьдесят долларов в дартс, но что было потом, помнил смутно. Он проснулся в собственной кровати, в одном ботинке. На письменном столе зазвонил телефон. Зажмурившись, Мартин взял трубку и неразборчиво пробормотал свое имя.

— Доброе утро, — произнес хорошо поставленный голос. — Скажите, это вы тот репортер, который недавно написал несколько статей о зоопарке Биделман? Если да, то думаю, у меня есть для вас подходящая история.

Мартин выпрямился: да, черт возьми, именно он этот репортер.

Звонивший назвался Мэтью Леви. Мартину было известно это имя — Мэтью Леви был легендой Блейденхема.

— Возможно, вам будет интересно узнать, что в городских архивах Блейденхема обнаружен документ, написанный сорок один год назад. Этот документ свидетельствует, что у Ханны — разумеется, вы знаете Ханну, слониху, — есть доверительный собственник, если хотите, опекун и что именно он, а не зоопарк несет ответственность за заботу о ней и за ее здоровье. Может вас заинтересовать такая история?

— Да, черт возьми!

По дороге к дому Леви Мартин побрился электробритвой и заскочил в «Джава хат» выпить двойной эспрессо. Хорошо, что ему хоть немного удалось привести себя в порядок, потому что на застекленной террасе Леви было нестерпимо много света и все белое: белые стены и белая плетеная мебель.

— Садитесь, пожалуйста, Мартин, — сказал Мэтью, указывая на стул. — Вы, конечно, уже видели мою жену Лавинию.

Действительно, видел: Лавиния открыла Мартину дверь, а сейчас сидела рядом с ним на стуле, и на ней было столько золотых украшений, что, наверное, они стоили раза в два дороже, чем автомобиль Мартина. Лавиния налила кофе в тонкую фарфоровую чашку и подала ему.

Мэтью начал:

— Как выясняется, Мартин, — и это самая свежая новость — мистер Браун, который ухаживает за Ханной, является ее законным опекуном и был им с 1958 года, хотя никто до сих пор не говорил ему этого.

Мэтью объяснил, что фонд ежегодно вкладывает деньги в бюджет зоопарка. И что теперь, с участием опекуна, зоопарк будет тратить деньги фонда по решению опекуна, который может даже переместить деньги, «если сочтет возможности зоопарка недостаточными».

Мартин прищурился:

— Значит, чего-то недостает? С Ханной правильно обращаются? Я хочу сказать, она всегда выглядит подавленной, когда приходишь на нее посмотреть, по крайней мере мне так кажется. Она обычно стоит с этой убогой старой покрышкой. Если не рисует и не играет на барабанах.

— Ваши наблюдения просто великолепны, Мартин. Здесь существует еще одно обстоятельство, но я могу рассказать вам о нем только при полной гарантии анонимности, — сказал Мэтью.

— Ну конечно, никаких проблем, — немедленно согласился Мартин.

Он привык давать такие обещания.

— Тогда я расскажу вам кое-что о Харриет Сол, то, что она сама никогда не расскажет, и даже, услышав это от вас, возможно, станет отрицать. — Мэтью глубоко вздохнул, понизил голос, подался вперед и сказал: — Харриет Сол лично была инициатором перемещения Ханны в заповедник «Пахидерм». Лично, Мартин.

Это акт чистого альтруизма, можно сказать, мужества. Я уверен, вы вполне понимаете, насколько труднее без Ханны будет поддерживать зоопарк.

— Ну да, — сказал Мартин, — конечно! Представьте себе, стоять во главе зоопарка Биделман и сознавать, что именно то единственное животное, в котором ты нуждаешься, нуждается в том, чтобы ты сам отпустил его!

— Значит, вы поняли, — серьезно сказал Мэтью.

— Да, черт возьми.

— Мартин, напишите об этом, мальчик. Напишите.

— Мастерски сделано, — сказала Лавиния, наблюдая, как Мартин садится в машину.

Мэтью пожал плечами:

— Мы называем это «захватить преимущество». Харриет Сол еще сама не подозревает, насколько может быть великодушна.

На первой странице «Блейденхем ньюс газетт», наверху, красовался заголовок: «СКАНДАЛ В ЗООПАРКЕ. У СЛОНИХИ НОВЫЙ БОСС». Статья была подписана Мартином Чоем.

Харриет чуть не лопнула от ярости во время совещания с мэром Ховардом Болтоном и городским юрисконсультом Бобом Медфордом в здании городского совета.

— Я не собираюсь это признавать и не ждите, что я признаю. Это смешно, Ховард. Без слонихи зоопарк всего-навсего сборище парнокопытных со скотного двора и парочка жалких приматов.

Ховард обратился к юрисконсульту:

— Боб, исходя из твоего опыта, если мы оспорим это утверждение, то можем выиграть?

— Скорее всего, нет. Документы об основании фонда и сами положения совершенно недвусмысленны.

— О, мы его опротестуем, — произнесла Харриет низким зловещим голосом.

— Послушай, Харриет, — сказал Ховард. — Мы не хотим затевать дорогостоящие длительные юридические баталии. Особенно такие, которые, скорее всего, проиграем.

— Я полагаю, — с горечью сказала Харриет, — твой соперник был совершенным дураком. Иначе не могу объяснить, почему тебя выбрали.

В субботу утром Сэм пришел на работу пораньше, неся пакет с пончиками с тыквенным кремом. Помахивая своей сумкой, в которой лежал сэндвич с индейкой и майонезная баночка с клюквенным соусом, он нашарил ключи и стал открывать калитку. Не открывается. Сэм посмотрел на ключ, на калитку, вставил ключ снова. Ничего. Пока он пытался понять, что произошло, из павильона вышел дежурный смотритель зоопарка. Они увидели друг друга одновременно. Смотритель, парень лет двадцати с одутловатым лицом, казался смущенным.

— Мой ключ не открывает, — сказал Сэм. — Ты сломал замок?

— Нет. Она привела охранника, который поменял замки сегодня утром.

— Зачем она это сделала? — спросил Сэм.

— Послушай, я не знаю. Она велела мне прийти сюда и накормить слониху, это я и делаю.

Сэм старался сохранять спокойствие.

— Ты еще не снял с нее цепь?

— Я должен оставить ее на цепи. Но я положил ей сена.

— Впусти меня, — сказал Сэм.

— Не могу. Извини, но не могу.

— Хотя бы сними с нее цепь. Это ты можешь сделать.

— Прости, старина, неохота злить начальство.

— Держись, детка! — крикнул Сэм изо всех сил. — Папа скоро вернется, и мы уведем тебя отсюда. Только держись, дорогая.

Он поднялся на холм и пошел прямо к дому. Не успел он войти в прихожую, как услышал громкие голоса Трумена и Харриет.

— Ради бога, Харриет, — говорил Трумен. — Ты не можешь запереть двери и не впускать их.

— Да? А почему?

— У него круглосуточный доступ. По закону.

Сэм остановился у входной двери.

— Я не против, — ответила Харриет. — Но зоопарк — это моя территория. Я могу отказать в доступе каждому, чье присутствие, по моему мнению, деструктивно.

— Да перестань, Харриет, — сказал Трумен. — Чего ты хочешь добиться? У тебя нет законных оснований не подпускать его к слонихе. Или Ниву.

Сэм мог бы поручиться, что Харриет сейчас улыбнулась своей злобной улыбкой.

— На самом деле я могу это сделать. Нива Уилсон больше здесь не работает.

Сэм не выдержал. Он прошел в коридор. Трумен стоял возле двери кабинета Харриет, спиной к Сэму.

— Ты шутишь, — произнес он.

— С самого первого дня от нее здесь одни неприятности.

Сэм видел, как напряглась спина Трумена.

— Харриет, твоя первейшая обязанность как директора зоопарка — заботиться о животных. Ты не можешь держать слониху на цепи.

Голос Харриет сорвался на крик:

— О, я смотрю, ты сделался большим специалистом по животным. Не вздумай лицемерить со мной, Трумен. Ты все время был на ее стороне, и я этого не потерплю.

Трумен повернулся и увидел Сэма.

— Возвращайся к павильону и подожди меня там, — сказал он тихо. — Я позвоню отцу, и что-нибудь придумаем.

— Она ранит себя. Она же не понимает.

— Я знаю, — отозвался Трумен. — Мы все уладим.

Когда Сэм вернулся к павильону, Нива ждала его у ограды. Очевидно, Трумен позвонил ей и предупредил. Она поспешила ему навстречу:

— Сэм, я собираюсь позвонить в заповедник и попросить Элис срочно подготовить все бумаги со своей стороны, чтобы мы могли доставить туда Ханну, как только получим разрешение Министерства сельского хозяйства.

— Сколько времени это займет?

— Не знаю. Неделю. Может быть, немного больше.

— Детка не выдержит неделю.

Подъехали Трумен и Уинслоу, оба выскочили из машины.

— Слышите этот звук, как будто молот бьет по наковальне? — взволнованно говорил Сэм. — Она терзает свою ногу. Она не понимает.

Трумен склонил голову:

— Я знаю, Сэм.

— Все будет хорошо, — сказала Нива со всей уверенностью, на какую была способна. Отойдя к своей машине, она достала мобильник.

Сэм, Трумен и Уинслоу устроились за живой изгородью у ограды павильона, чтобы продумать план и проследить за дежурным. Как только дежурный ушел, заперев калитку, Сэм подал Уинслоу знак, и мальчик, забравшись на сетчатую ограду высотой двадцать футов, спрыгнул во двор павильона. Он отпер калитку изнутри. Сэм кинулся в павильон, к Ханне. По лодыжке у нее текла кровь, нога уже стояла в липкой лужице. Сэм отстегнул цепь и принялся ласкать ее и успокаивать, хотя сердце у него разрывалось.

— Все хорошо, моя радость, папа пришел. Сейчас все будет хорошо.

Подошел Уинслоу.

— С ней все в порядке? Крови натекло много. — Он показал на лужу.

— Ей станет лучше, как то, ль ко мы увезем ее отсюда.

Две минуты оставалось до начала дневного представления Харриет.

Трумен задним ходом подал машину к павильону, Нива припарковалась рядом с ним. Выскочив из машины, она через минуту распахнула двери сеновала и выкатила оттуда четыре тюка прессованного сена. Трумен загрузил два к себе в багажник, а два в машину Нивы. Потом Нива притащила две огромные сумки, набитые свежими фруктами и овощами. Трумен пристроил их на заднее сиденье своего автомобиля.

— Идите, — сказала Нива Сэму. — Идите. Встретимся уже там.

— Пойдем, детка, — тихонько сказал Сэм. — Нам предстоит небольшое приключение.

На вершине холма появился Реджинальд Пул.

— Эй, подождите меня, — закричал он, со всех ног сбегая вниз. — Вы на прогулку?

— Да, но сегодня мы идем по маршруту. Не болтаемся без дела. И не грубим. Я не в настроении слушать грубости.

— Куда мы пойдем? — спросил Реджинальд.

— Ты только давай детке ямс время от времени и наберись терпения, — сказал Сэм. — Ты все увидишь.

Харриет с мрачной решимостью надела свой пробковый шлем. Ее зоопарк напоминал прохудившуюся трубу, через которую утекали деньги, персонал и все ее усилия. Так больше не могло продолжаться. Но представление отменять она не собиралась. Она оправила на себе одежду и вышла на крыльцо. Сотни посетителей уже ждали ее.

Харриет поднесла ко рту микрофон.

— Добрый день, друзья! — воскликнула она. — Я Максина Биделман. Добро пожаловать в мой зоопарк.

Послышались слабые аплодисменты. Мартин Чой, громыхая своей аппаратурой, пробивался сквозь толпу. Он поднялся по ступенькам к Харриет и выхватил у нее микрофон:

— Леди и джентльмены, позвольте мне представить вам Харриет Сол, директора нашего замечательного зоопарка.

Харриет зашипела:

— Мартин, ради бога...

Он продолжал:

— Позвольте мне рассказать вам об этой женщине, — сказал он в микрофон.

— Что? — воскликнула Харриет. Она попыталась отобрать у него микрофон, но Мартин поднял его повыше, а другой рукой крепко держал Харриет.

— Это удивительная женщина, леди и джентльмены. Смелая женщина. Ведь вы все знаете Ханну, нашу слониху?

Толпа дружно зашумела.

— Так вот, эта женщина собирается спасти жизнь Ханны. Да, да. Ханна живет одна в ужасных, невыносимых условиях.

Толпа ахнула и отпрянула от крыльца.

— Постойте, здесь нет ничьей вины, но это правда, и Харриет Сол знает это. Так вот: она работает над тем, чтобы перевести Ханну в другое место, где ей будет лучше, где она будет здорова и сможет жить вместе с другими слонами.

По толпе пронесся дружный вздох облегчения.

— Друзья, — Мартин продолжал: — Вы видите перед собой женщину, которая готова сделать все, чтобы Ханна попала в слоновий заповедник. Ханна должна жить там, а не здесь, и эта женщина, — тут он схватил Харриет за руку, — смогла это понять. Вот твердость характера! Вот смелость! Ребята, вы видите перед собой героиню. Героиню!

Харриет попыталась высвободить руку, но Мартин держал ее железной хваткой.

— Вот женщина, которая действует так, а не иначе не потому, что это легко, не потому, что это популярно, а потому, что это правильно. Правильно, леди и джентльмены! И я со своей стороны горжусь, что стою здесь, рядом с ней!

В заключение он поднял вспотевшую руку Харриет над их головами в победном салюте.

Уинслоу и Сэм шли рядом с Ханной, немного позади шел Реджинальд. Ханна несла свою покрышку и передвигалась быстрее обычного. Одному богу было известно, о чем она думала. Она не гуляла здесь, так далеко от павильона, лет тридцать или около того.

— Ты взял ее овощи? — спросил Сэм Уинслоу.

Уинслоу показал па сумку, набитую ямсом и морковью. Сэм знал, что она у него с собой, но спросил, чтобы хоть что-то сказать и отвлечься от своих мыслей.

— А на мою долю ты взял? Дашь мне? — крикнул сзади Реджинальд. — Я не успел ничего порезать, вы были такие странные.

— Я дам тебе часть, когда мы придем, — ответил Уинслоу.

— Куда придем? Что за дурацкие тайны?

— Э-эй, потише, парень, — осадил его Сэм.

Реджинальд потупился.

— Как вы думаете, Сэм, за нами устроят погоню? — спросил Уинслоу.

— Нет. Они, вероятно, еще даже не знают, что мы ушли. — Сэм надеялся, что его слова звучат уверенно — увереннее, чем он чувствовал себя на самом деле.

Они добрались до забора из сетки-рабицы. Сэм достал из кармана куртки специальные ножницы и стал быстро резать проволоку, делая широкий проход. Теперь они шагали по лесу, там, куда Уинслоу или Реджинальд никогда не заходили.

— По-моему, никто не знает, что мы сюда пошли! — крикнул Реджинальд, идя позади Ханны.

— Сегодня все по-другому, — ответил Сэм.

Ханна теперь шла впереди всех, словно узнала дорогу, по которой часто ходила много лет назад.

— Как тебе живется с папой? — спросил Сэм Уинслоу, чтобы не молчать.

— Хорошо. И мне, и Майлсу тоже.

— Поросенку? Не могу представить твоего папу с поросенком, — улыбнулся Сэм.

— Майлс любит его.

— Свиньи чувствуют людей. Старая Хильда, здешняя свиноматка, не любила детей. Она их боялась, думала, что они будут кидаться в нее чем-нибудь.

— Почему она так думала?

— Однажды кто-то бросил в нее шутихой. Она сильно испугалась и целую неделю не выходила из сарая.

— Это подло, — сказал Уинслоу.

— Люди бывают подлыми.

— Папа сказал мне, что Ханна больше не будет здесь жить.

— Угу. Детка отправится в дом престарелых для слонов.

— Вы думаете, ей там будет лучше?

— Да. Конечно, сначала она будет тосковать по нам, а мы будем тосковать по ней. Но у нее заживет нога, она будет гулять там, где растет трава, где есть пруд, где живут другие слоны. По-моему, она будет думать, что попала в рай.

Подошел Реджинальд.

— Мне скучно там одному, — пробубнил он. — О чем вы тут говорите?

— Давайте, парни, — обратился к ним Сэм, — поменяйтесь местами. Уинслоу, пойди с незрячей стороны детки, а ты, Реджинальд, иди сюда. Уинслоу, помни, что нельзя убирать руку с нее. Она должна знать, что ты рядом.

Уинслоу перешел на другую сторону, а Реджинальд занял его место.

— Ну, расскажи мне о себе что-нибудь, чего я еще не знаю, — попросил Сэм.

— Чего?

— Не знаю. Расскажи мне о своем папе.

Реджинальд еле заметно пожал плечами.

— Я давно его не видел.

— Правда?

Реджинальд, казалось, решился:

— Он в тюрьме. Он влез в винный магазин в Ботелле. Говорил, что не хотел никому причинять вреда, просто ему нужно было избавиться от жуткой головной боли. Зачем тогда полез в винный магазин? Нужно было лезть в аптеку.

— Иногда люди поступают неверно, сынок. Ручаюсь, самые крайние обстоятельства вынудили его так поступить. Наверное, ему очень жаль, что он не с тобой и не видит, как ты растешь.

— Ну-у, да, — не совсем уверенно согласился Реджинальд.

— Люди делают много глупостей. Это не значит, что они плохие. Иногда мы совершаем что-то, чего делать не должны, а потом даже не можем объяснить причину поступка. Такова человеческая природа. Возможно, с твоим отцом было что-то похожее.

Они молча шли вперед, слушая, как под ногами Ханны трещат ветки. Сэм сказал:

— Знаешь, не всегда детей растят родители. Тебя вот тетя. Для Ханны нашлась мисс Биделман, а потом мы с Коринной. И она была счастлива с нами. А сейчас у нее есть еще и ты.

Реджинальд повеселел:

— Вы думаете, она меня знает?

— Конечно, знает, сынок. Совсем слепой ее не назовешь. Ты угощаешь ее, и она тебе доверяет. Ты ей нравишься.

— Правда?

— Конечно.

— А Уинслоу? — спросил Реджинальд.

— Не очень, — сказал Сэм потише, чтобы Уинслоу не услышал. — Во всяком случае, пока еще не очень. К тому же у него есть Майлс, а Ханна не любит делиться.

— Значит, она выбрала меня.

— Ну да.

Мальчик расправил плечи и, казалось, даже стал немного выше.

— Эй! — крикнул Уинслоу. — Тут страшно. Становится темно. Нельзя мне к вам?

— Можно, но скажи детке, куда ты уходишь. Не отпускай руку, чтобы она не испугалась, пока ты будешь обходить ее сзади, — сказал Сэм.

Уинслоу обошел слониху и догнал их.

— Ну, парни, вам снятся страшные сны? — спросил Сэм.

— Мне снятся, — отозвался Уинслоу. — Мне снится, что на меня сердится мама. Она всегда из-за чего-нибудь сердится.

— А тебе? — спросил Сэм у Реджинальда.

— Нет.

— А вот Ханна видит сны, — сказал Сэм.

Реджинальд вытаращил глаза.

— Но вы же не знаете об этом.

— Конечно, знаю, — ответил Сэм. — Если посмотреть ей в глаза, то можно догадаться. Детка видит во сне траву. Траву и слонов.

Харриет закрылась в своем кабинете и велела Бренде не беспокоить ее до четырех. В висках пульсировала боль. Заявление Мартина Чоя на крыльце Хейвенсайда было похуже троянского коня. И теперь из-за него она столько упустила. Она уже отказалась от интервью с «Ассошиэйтед пресс», с «Такома ньюс трибюн», с программой кабельных новостей, с «Сиэтл пост интеллидженсер», с «Сиэтл тайме», с «Рейтер». Боже, и это всего за час! Решено, в ближайшее время она либо умрет от удара, либо заставит себя успокоиться.

Харриет мерила шагами комнату. Впервые в жизни она не знала что делать. Она привыкла сопротивляться, давать отпор, но не принимать похвалы. Всеобщее внимание совершенно лишило ее способности работать.

Вдруг в кабинете раздался треск, через коммутатор поступил вызов с поста охраны:

— Мисс Биделман-Сол, вызывает охрана. Мэм, слонихи нет на месте. Конец связи.

— Что? Как это слонихи нет?

— Не знаю, мэм. Конец связи.

— Она сбежала?

— Нет, мэм. Не вижу никаких признаков бегства. Конец связи.

— О господи.

— Да, мэм. Конец и отключение связи.

Батарейки в фонарике Сэма почти сели, но тут они вышли из леса на луг.

— А! — воскликнул Уинслоу. — Теперь я понял, где мы. Это ферма моего дедушки. — Он увидел сарай, из окошек которого струился золотой свет. — Мы будем держать Ханну здесь?

— Ты догадливый, — сказал Сэм, хлопнув Уинслоу по спине. — Детка побудет на ферме, пока мы не утрясем кое-что. Всего одну ночь.

Из задней двери дома вышел Мэтью, и Уинслоу побежал ему навстречу.

— Смотри, смотри, кого мы привели! — кричал он.

Мэтью обнял мальчика, и все вместе они пошли к сараю. Мэтью открыл дверь. Сарай оказался просторным, чистым и сухим. Пол был застелен соломой. Неяркий золотистый свет давали керосиновые лампы, висевшие под потолком. А в углах сарая таились тени.

— Вы думаете, это подойдет, Сэм? — спросил Мэтью.

— Да, сэр. Думаю, отличное место.

По гравийной дорожке к сараю подъехал автомобиль и остановился.

— А, вот и мой сын, — сказал Мэтью.

Трумен зашел в сарай, по пятам за ним следовал Майлс. Поросенок все время сопел, и Ханна удивленно смотрела на него, нерешительно протягивая к нему хобот. Майлс подергивал хвостиком и храбро ходил вокруг слонихи, пока она его обнюхивала. Трумен взял тачку и привез в сарай два тюка прессованного сена.

Реджинальд ткнул Уинслоу локтем в бок:

— Это твой поросенок?

— Да. Знаешь, как он много пукает.

Реджинальд, одобрительно хмыкнув, огляделся кругом:

— Тут здорово. Везет тебе.

— Да, — ответил Уинслоу. — Иногда мне разрешают ездить на тракторе.

— Да ну? Мне тоже дедушка разрешает делать все, что я хочу. Один раз я съел подряд двадцать два эскимо.

— Врешь, — сказал Уинслоу.

— Вот и нет, — ответил Реджинальд.

— Ну и где он живет?

— Здесь, в Блейденхеме.

— И на какой улице?

— Не помню. Не обращал внимания.

— Спорим, у тебя нет никакого дедушки.

Реджинальд сильно толкнул Уинслоу, и они покатились по полу.

— Мальчики! — крикнул Трумен. — Прекратите.

— Он соврал мне, — пожаловался Уинслоу.

— Значит, у него на это есть причины, — сказал Трумен. — Поговорите о чем-нибудь другом.

Сэм в это время беседовал с Мэтью.

— Детка, наверное, думает, что умерла и попала на небо — тут так красиво и мягкий настил.

— Как ей сегодняшние приключения? — спросил Трумен, беспокойно глядя на ее окровавленную ногу.

— Сейчас она волнуется, но скоро придет в себя, — ответил Сэм.

Трумен вдруг заметил пятна крови на светлых штанах Сэма.

— Сэм! Боже мой! Что случилось?

— Да это у меня такая скверная царапина — иногда кровоточит. Но доктор прописал мне новое лекарство. Должно помочь. Когда детка устроится, и нога заживет.

— Надеюсь, — пробормотал Трумен, и тут в сарай вбежала Нива.

Все резко обернулись.

— Я только что разговаривала с Элис. Они возьмут ее!

Все радостно закричали.

— Подробности! — потребовал Трумен. — Давай подробности!

Нива рассказала:

— Ну, очевидно, ее увольнение стало последней каплей. Когда Элис объявила об этом председателю правления, он собрал исполнительный комитет, и, я думаю, все они сильно переполошились. Очевидно, они выдвинули предложение принять Ханну тут же и все правление проголосовало единогласно. — Нива повернулась к Сэму и тихо произнесла: — Поздравляю, Сэм.

— Не знаю, что и сказать, — покачал головой Сэм.

Ханна обвила хоботом его голову, коснулась уха. Он похлопал ее по боку.

— Все хорошо, куколка. Теперь все хорошо.

Мэтью подозвал к себе Уинслоу и сказал:

— Пойдем со мной, малыш, дело есть.

— Что такое? — обратилась Нива к Трумену, но он только пожал плечами.

— У вас есть телефон? — спросил Трумена Сэм. — Я бы хотел позвонить маме и рассказать ей новости. Она будет счастлива.

Трумен протянул ему сотовый, и Сэм отошел вглубь сарая.

Вернулся Мэтью, с Лавинией и Уинслоу. Уинслоу нес две бутылки содовой, Мэтью — вино и стаканы.

— Мы должны сообщить обо всем Харриет, — сказал Трумен Ниве.

— Думаю, я сам поговорю с ней немного погодя, — выступил Мэтью. — Если, конечно, вы не возражаете.

— Нет, сэр, — ответил Сэм, возвращая Трумену телефон.

— Как Коринна?

— У нее клиентка. Хм, никогда раньше не бывало, чтобы маме не хватило слов.

— Тогда, я думаю, самое время для тоста. — Мэтью откупорил бутылку вина и поручил Уинслоу раздать всем стаканы.

— За Ханну! — провозгласил Мэтью.

— За Ханну! — эхом отозвались остальные.

Сэм отвел Реджинальда в сторону и показал на часы: четверть шестого.

— Я совсем забыл про твою тетю. Во сколько она тебя ждет?

— В пять. Да все в порядке. Она не будет беспокоиться.

— Конечно, будет. Она, наверное, с ума сходит. Спроси у мистера Леви, можно ли ей позвонить. Скажи, что мы отвезем тебя домой.

— Да ну, ерунда, — отмахнулся Реджинальд и отвернулся, но сотовый все-таки попросил.

— Неплохой мальчик, — сказал Мэтью Сэму, глядя, как Реджинальд отходит подальше, набирая номер.

— Да, но ему очень не хватает внимания.

— Да, отец в тюрьме, — покачал головой Мэтью.

— Бедный парень чуть не умер, пока рассказывал мне об этом, — сказал Сэм.

Они оба смотрели на расстроенного мальчика, закончившего разговор.

— Она ужасно сердилась, — сообщил он.

— Конечно, ведь ты пообещал и не сдержал обещание. Твое слово — слово мужчины, не нарушай его. — Сэм положил руку мальчику на плечо. — Я думаю, нам надо будет поговорить с тобой кое о чем.

— Да? О чем это?

— О чем тебе больше захочется.

— Что это значит? — спросил Реджинальд.

— Похоже, у меня скоро появится немного свободного времени, и я все тебе объясню.

Нива вытащила из машины надувной матрас, спальный мешок, подушку, кое-какие личные вещи и занесла все в сарай.

— Я буду дежурить первая, если вы не против, — сказала она Мэтью.

— Пожалуйста, — кивнул Мэтью. — Если вам что-нибудь понадобится, обязательно приходите в дом. Входите без стука. Я уже приготовил чистые полотенца, а Лавиния сделает нам ужин.

— Вы уверены, что мне не стоит остаться? — обратился Сэм к Ниве. — Мама может привезти мне свитер, и одеяла, и все необходимое.

— Нет-нет, ваша очередь еще придет, — заверила его Нива.

— Ой, — сказал Уинслоу, показывая на улицу.

К сараю шли Лавиния и Харриет Сол.

Мэтью шагнул вперед навстречу гостье:

— Привет, Харриет, рад вас видеть.

Харриет коротко кивнула в ответ.

— Мэм, — сказал Сэм, становясь между Харриет и Ханной.

— Мартин Чой публично провозгласил меня святым Франциском Ассизским. Если я уже причислена к лику святых, то должна хотя бы знать почему.

— Я скажу, Сэм, — вышла вперед Нива. — Она меня уже уволила.

— Возможно, это был поспешный шаг.

— Ох, не думаю.

— Послушайте, я должна знать. Ханне совершенно необходимо уехать? — спросила Харриет. — Вы знаете, что это значит для зоопарка?

— Она умрет, если мы ее не увезем, — ответила Нива.

— И вы тоже так думаете? — обратилась Харриет к Сэму.

— Да, мэм.

— Я полагаю, вы уже выбрали место, куда ее отправить.

— Заповедник «Пахидерм» согласился взять ее, — ответила Нива. — Это чудесное место неподалеку от Сакраменто.

— Не сомневаюсь, — сухо заметила Харриет. — А что вы станете делать, Сэм?

— Уйду на пенсию, — ответил Сэм. — У меня диабет, и мне надо заняться своим здоровьем.

— Может быть, вы не поверите, но мне это небезразлично.

— Я не знал, мэм, — сказал Сэм.

— У вас есть план, как ее перевезти?

— Да, мэм, есть, — ответил Сэм

— Хорошо, — произнесла она. — Я слушаю.

Мэтью подал Харриет вина и поставил для нее раскладной стул, остальные устроились на ящиках и на скамейке. Харриет поплотнее закуталась в плащ, и обсуждение началось.

Вечером, часов в десять, Трумен с Нивой сидели на ящиках около деревянной катушки для кабеля, которая до этого послужила отличным столом. Остатки позднего ужина они собрали в черные мешки для мусора, Майлс помаргивал от удовольствия, разлегшись на свежей соломе. Уинслоу уже устроился в своем спальном мешке. Ханна стояла, подремывая и не выпуская покрышку.

— Меня восхищает твоя увлеченность работой, — тихо сказал Трумен.

— Да это чистейшей воды эгоизм, мне просто нравится то, что я делаю. Не могу себе представить, что занимаюсь чем-нибудь другим.

— Ты счастливица. Большинство людей не могут так сказать о себе. Живут в тихом отчаянии, и все.

— Ты в отчаянии?

— Я? Нет. Случались моменты, но я справлялся. Я даже подумывал о том, чтобы пойти на юридический. — Он печально улыбнулся. — Представь себе, снова стать студентом в тридцать шесть лет.

Майлс громко вздохнул. Трумен улыбнулся Ниве, и она улыбнулась в ответ. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь Трумен будет дежурить ночью в сарае, охраняя слониху и сидя рядом с женщиной, в которую влюблен.

— Что ты будешь делать, когда Ханна попадет в заповедник?

— О, есть масса мест, куда я могу поехать, — сказала Нива. — Я работаю давно, и у меня большой опыт. Людей, которые работают со слонами, не так уж много, мы все знаем друг друга. Мне уже предложили кое-что.

— Знаешь, нам с Уинслоу пришла в голову идея, — начал Трумен. — Мы считаем, что Блейденхему необходим первоклассный специалист по разведению и дрессировке вислобрюхих свиней. Нет-нет, погоди, дослушай меня. Свиньи очень милы, пока маленькие. Я знаю это по собственному опыту. Правда, потом они становятся проблемой.

— Мне, разводить свиней? — рассмеялась Нива.

— И дрессировать, — продолжил Трумен. — Мы с Уинслоу научим тебя тому,что знаем.

— У вас есть свои секреты?

— Не очень много, но какие-то есть. Подумай, ты можешь остаться. Пожалуйста.

— Посмотрим, — сказала Нива. — А пока, знаешь, если тебе придет в голову идея залезть сегодня ночью в мой спальник, я не буду против.

— Должен предупредить, что Майлс попытается залезть в спальник вместе со мной.

— Вот уж этого я не допущу, — заявила Нива.

Как только уехала последняя клиентка, Коринна заметила на подъездной дорожке приближавшуюся машину Сэма. Они вместе, как это часто бывало, закрыли салон, Сэм подмел усыпанный волосами пол, а Коринна все протерла дезинфицирующим средством. Сэм казался задумчивым.

— Теперь, когда детка уедет, я не представляю, чем мне заняться, мама.

— Придумаем, — отозвалась Коринна. — Как всегда придумывали.

— Не знаю, хочу ли я что-нибудь придумывать.

— Конечно, хочешь, дорогой. Наверное, сначала мы будем как бы в трауре, но когда-нибудь он кончится, а мы по-прежнему будем вместе.

Сэм убрал щетку в кладовку, подошел к Коринне и крепко обнял ее.

— Мы отличная пара, — тихо сказал он.

Коринна подняла на него взгляд, в глазах у нее стояли слезы.

— Да, это правда. — Она дотронулась до его лица, провела рукой по его щеке, знакомой, как своя собственная. — Ах, милый мой, — прошептала она, — мы стареем.

Харриет раздумывала, почему существует выражение «полупустой стакан», когда стаканы бывают гораздо более пустыми. Она-то это знала. Вот, например, ее бутылка с мерло явно была пуста больше чем наполовину.

Она вышла из вольера, не выпуская бутылку из рук, и пошла бродить из комнаты в комнату, рассматривая фотографии в рамках, которые висели повсюду, — фотографии Храбреца и Артура, фотографии Максины в компании махутов в джунглях Бирмы. Максина теперь будто смеялась над ней: ты видишь все это, но не имеешь. Харриет предали ее сотрудники, ее семья, ее любовь, а теперь — самое горькое — ее предала сама Максина Биделман, ее ангел-спаситель. Слониха уходит из зоопарка.

Харриет взяла с ночного столика толстую пачку фотографий и стала перебирать их, как четки. Ей попался снимок молодой слонихи крупным планом: искалеченный левый глаз заплыл, распухшее веко кровоточило. Внизу фотографии была надпись карандашом: «НАША ДОРОГАЯ ДЕВОЧКА». Это была только что осиротевшая Ханна, главное приобретение Максины и ее последняя люоовь. Большое, нескладное существо, которому выпало счастье — его полюбила женщина, видевшая красоту там, где ее по сути не было.

Харриет стала рассматривать следующую фотографию. Максина в костюме-сафари шагала по дорожке в Хейвенсайде. С одной стороны аккуратные хижины, покрытые пальмовыми листьями (сейчас там киоски, где продаются фигурные воздушные шары), с другой — загон с антилопами и зеброй.

Вспомнив вдруг зоопарк сегодня, именно в нем, в этом лежащем повсюду пепле, Харриет увидела свое спасение. Она никогда не была и не будет Максиной Биделман. Но она станет ее душеприказчицей. Она восстановит Хейвенсайд и будет поддерживать жизнь в том, что осталось после Макс. Причудливые бельведеры и просторные павильоны, зеленые луга и густые леса, старинный особняк и его роскошная обстановка. И конечно, постепенно животные. Все обретет жизнь. Она будет рассказывать историю Макс каждому, кто станет ее слушать, а с деньгами, которые сумеет собрать, заново отстроит зоопарк. Целиком.

И возможно, здесь когда-нибудь вновь появятся слоны.

11

Несмотря на дождь, на улицах Блейденхема в два-три ряда стояли люди. Сэм видел, как их приветствуют и машут шарами и самодельными плакатами. Весь город прощался с Ханной. Его слониху любили.

Однако Сэм страшно беспокоился, что Ханна едет в клетке, прикованная цепями. Она даже не может повернуться. К тому же его дорогая малышка не преступник и не дикое, опасное существо. Что она там думает, одна-одинешенька, не зная о том, куда ее везут? Почему ему не позволили ехать с ней рядом?

Машины телевизионщиков, вещавших о событии в прямом эфире, не отставали. Харриет Сол непрерывно давала интервью, начиная с трех часов утра, когда включилась программа «Доброе утро, Америка». Сейчас было девять. Нива в своем маленьком автомобиле ехала где-то впереди. Они с Сэмом заранее условились остановиться два раза в Орегоне и три-четыре раза в Калифорнии. Скорее всего, путь до заповедника займет часов двенадцать.

Шофер не был склонен к разговорам, и это слегка успокоило Сэма. У него слишком ныло сердце, чтобы болтать по пустякам, а от сдерживаемых слез ком стоял в горле. Если Макс Биделман смотрит на них, он надеялся, она гордится Ханной и им тоже. Сэм подумал о Коринне, о последнем вечере, когда она пришла проститься с Ханной. Мама держалась молодцом. Сэм отошел, а Ко-ринна ласкалась с Ханной. Детка будто все понимала, и напоследок громко протрубила, когда Коринна уходила.

— Золотая девочка, — говорила ей Коринна, — ты была самым лучшим, что случилось в нашей с папой жизни. Ты знаешь это. Мы любим тебя и всегда будем любить, как бы далеко ты от нас ни была.

Ханна хоботом тихонько подтолкнула Коринну к своему боку и, накрыв ее ухом, привлекла к себе. Сэм не видел, чтобы детка так делала раньше.

— Боже, как я буду скучать без тебя. — Коринна прослезилась. — Все в порядке, детка, я плачу от радости. Ты наконец будешь жить так, как назначил тебе Господь. А если и это не радость для нас, то больше нет для нас радости вовсе.

— Вы давно возите слонов? — спросил Сэм шофера, чтобы отвлечься от грустных мыслей.

Шофер был здоровенный — большой живот, круглое лицо, щетинистые щеки. Он хрипло дышал и кашлял с мокротой.

Уже несколько лет, — ответил шофер, удерживая мясистый локоть на руле. — Я всех возил: слонов, тигров, львов, жирафов. Один раз возил моржа, один раз кита-касатку в большом чане с водой.

— Вы беспокоитесь о них, когда ведете машину?

— Нет, — сказал шофер. — По-моему, это ваше дело. А я только баранку кручу.

Сэм снова погрузился в воспоминания.

Сорок один год назад Макс Биделман научила его находить с Ханной общий язык.

Когда вы просите ее что-то сделать, мистер Браун, говорите обычным вежливым тоном, — советовала Макс. — Она не менее воспитанна, чем мы с вами, по правде говоря, даже больше, чем некоторые мои знакомые. — Она улыбнулась самой себе при этой фразе. — Ханна прекрасно вас поймет, не волнуйтесь. И когда вы завоюете ее доверие, не позволяйте себе недооценивать ее ум или ее желание сделать вам приятное. Доверие — вот что должно стать основой ее привязанности к вам. Доверие и уважение.

Сэму никогда раньше не приходилось иметь дело с таким большим и разумным существом. Макс, отступив назад и скрестив руки на груди, наблюдала за их первыми шагами.

— Пойдем, Ханна, — позвал Сэм.

Слониха не двинулась с места.

— Попробуйте еще раз, мистер Браун.

— Пойдем, Ханна.

Слониха осталась стоять на месте.

В глазах Макс Биделман замерцал игривый огонек.

— Вы неуверенны, мистер Браун. Если вы не будете уверены, она тоже не будет уверена. Слон сначала должен быть уверен, а потом он будет действовать. Такова его натура.

Сэм сделал глубокий вдох:

— Пойдем, детка. Нам с тобой нужно идти.

И с этого момента они пошли вместе.

К Айрике, штат Калифорния, Ханна ободрала ногу до крови. Нива с Сэмом попытались промыть ногу и забинтовать, но толку от этого было мало.

— Сэм, — мягко сказала Нива, взяв его за руку.

Он плакал.

Макс Биделман позвала Сэма в дом помочь передвинуть ящики.

— Что делать со всеми этими осколками собственной жизни? спросила она, когда он вытащил из кладовки сундук. Под конец это все так мало значит.

— Вам повезло, что у вас была такая жизнь, сэр. Вы так много сделали, побывали в разных местах.

Силуэт Макс Биделман четко выделялся на фоне окна. Она долго молчала и наконец сказала:

— Знаете, о чем я много думаю в последнее время? Я думаю, что мы дряхлеем совсем так же, как животные, но нам тяжелее, чем им, — мы способны заметить стремительный бег времени, молниеносную скорость, с которой оно уходит. Я чувствую свой возраст, мистер Браун, чувствую в полной мере, и при этом я совершенно отчетливо помню, каково быть молодой. Это мучит меня. Как бы я хотела еще раз ощутить ветер Африки, жар индонезийских джунглей. Мир — чудесное место, если смотреть на него со спины слона. — Ее голос превратился в шепот. — Так трудно прощаться со всем этим. Порой невыносимо трудно.

— Вы живы, — сказал Сэм. — Вы по-прежнему даете жизнь тому, что вас окружает. Господь еще не готов взять вас к Себе. Когда Он будет готов, вы тоже будете готовы.

Макс Биделман провела по лицу рукавом рубашки и посмотрела на него:

— Надеюсь, Сэм. Надеюсь, это так.

Ровно через неделю Максина Лиона Биделман умерла.

И в ту ночь Сэм впервые увидел сон Ханны.

— Похоже, это тут, — сказал шофер, испугав задремавшего Сэма.

Когда они миновали деревянный указатель с надписью «ЗАПОВЕДНИК “ПАХИДЕРМ”», сердце Сэма забилось сильнее. Из окна кабины он видел покрытую гравием дорогу, идущую через лес и поле и через огромный луг и уходящую за череду холмов. Эта дорога была ему знакома.

Они подъезжали к большому белому сараю. Заметив их, высокая загорелая женщина замахала руками, показывая, где поставить машины. Нива, едва остановившись, выскочила из машины и оросилась к ней в объятия. Сэм тоже вылез из кабины.

— Сэм, это Элис Макнири, — бодро сказала Нива.

— Рада познакомиться, Сэм. Нива много рассказывала о вас.

Сэм лишь пожал ей руку в ответ и отошел в сторону. Элис обняла Ниву за плечи.

— Это всегда тяжело, — сказала она тихо. — Но все будет в порядке.

— С Ханной или с Сэмом?

— С ними обоими.

— Боже, — сказала Нива, утирая нос.

Элис еще раз приобняла подругу и зашагала к трейлеру, где Сэм уже возился с замком от клетки.

— Нина сказала мне, что Ханна — лучшая слониха.

— Да, мэм, так оно и есть.

— Она много ест?

— Нет, мэм. Но очень любит пончики.

Лицо Элис расплылось в улыбке. Сэм заулыбался в ответ.

— Значит, она избалована?

— Да, мэм.

Нива приставила к клетке пандус и отвела в сторону решетку. Теперь Ханну держали внутри только цепи.

— Радость моя, — мягко сказал Сэм, заходя к ней, — как тут моя девочка?

Элис постояла в стороне, наблюдая, а потом подала Сэму гаечный ключ.

— Как только вы почувствуете, что она готова, Сэм, сделайте это для нее.

Сэм нахмурился, не понимая.

— Снимите с нее оковы.

— Да, мэм, — сказал он. — Но нам с деткой сначала нужно поговорить кое о чем, если вы не против.

— Конечно. Говорите, сколько нужно. Не спешите.

Нива устремилась к нему, но Элис, остановив ее, покачала головой.

Сэм достал из кармана последний пончик, завернутый в салфетку и протянул его Ханне.

— Думаю, следующий ты получишь нескоро, малышка.

Ханна беспокойно толкнула его хоботом в бедро. Он наклонился к ней и сказал:

— Дай мне сил выдержать все это, радость моя. Теперь ты будешь со слонами. Мы больше не понадобимся тебе, ни я, ни мама. — Сэм крутил в руке гаечный ключ. — Но это не важно. Ты можешь быть уверена, что я думаю о тебе там, дома. Если ты вдруг почувствуешь легкий запах пончиков, знай, что это плывут мои мысли о тебе. Мы расстаемся, но я не оставляю тебя, вот что я хочу сказать.

Ханна нежно обвила хоботом голову Сэма и тихонько дунула ему в ухо.

— Все, детка. Это все, что я собирался сказать. Он сделал глубокий вдох. — Давай ногу, девочка.

Ханна подняла переднюю ногу, и вскоре цепь со звоном упала на платформу трейлера. Сэм обошел слониху, и она сама подняла заднюю ногу до того, как он попросил ее об этом. Вторая цепь снялась легко, как будто ее хорошо смазали. Сэм подхватил ее и задержал в руках. Затем он направился к пандусу, и Ханна пошла за ним, как шла за ним все эти годы.

Спустившись по пандусу, он встал и огляделся. На холме, который был знаком Сэму не хуже, чем собственный двор, он увидел четырех слонов. Сколько раз он видел их во сне? Шестьсот? Тысячу?

Ханна тоже увидела их. Она резко остановилась, как будто ее ударило током. Один из слонов затрубил, за ним затрубили и остальные.

Сэм чувствовал то же, что чувствовала Ханна: как долго пришлось ждать.

Он тихонько подтолкнул слониху вперед.

— Все будет хорошо, детка, — сказал Сэм. — Все только начинается.

ДАЙАН ХАММОНД

РОДИЛАСЬ: в Нью-Йорке.

ЖИВЕТ: в Такоме, штат Вашингтон.

СЕМЬЯ: муж Нолан, дочь Кэрри.

ДОМАШНИЕ ЛЮБИМЦЫ: пять очень больших котов и пемброк-вельш-корги.

ВЕБ-САЙТ: www.DianeHammond.com

Сначала Дайан хотела стать копирайтером, долго искала работу, но в итоге устроилась младшим редактором в отраслевую газету по строительному делу («эта работа тогда показалась мне очень интересной»),

В 1980 году Дайан Хаммонд переехала в Вашингтон. Там, в отраслевом объединении, а затем в женском колледже, она получила свой первый опыт в редактировании («мне нравилось, но получалось не очень хорошо») и в рекламном деле («получалось хорошо, но мне не нравилось»). Тогда же она начала писать беллетристику («я страшно мучилась над короткими рассказами, посещала литературные курсы и обменивалась впечатлениями с такими, как я, новичками»). Прошло немного времени, и рассказы Дайан Хаммонд стали публиковаться в журналах,

Четыре года спустя Дайан переехала в Ньюпорт, штат Орегон. Этот городок в середине орегонского побережья — настоящий рай для писателя: малонаселенность («всего 9000 человек»), суровая природа, постоянные штормы зимой («здесь я стала писать по-настоящему зрело, описывая окружающие меня красоты»). Какое-то время Дайан работала на местную электроэнергетическую компанию и вела бюллетень, в котором освещались достижения сотрудников компании («эти истории должны были способствовать нравственному росту служащих, но, кроме меня, их вряд ли кто-то читал»).

Вскоре Дайан Хаммонд возглавила информационную службу «Аквариума орегонского побережья», где были все условия для содержания Кейко, кита-касатки, звезды фильма «Освободите Вилли». Затем она работала на Независимый фонд «Вилли-Кейко», куда переместили кита, но где совсем не было условий для его содержания («примерно об этом я и написала в романе «Ради Ханны»),

После переезда Кейко в Исландию в 1998 году Дайан с мужем поселились в Бенде, центральный Орегон, и основали там собственную компанию по веб-дизайну. Там же она закончила свою первую книгу «Поездка в Бенд» («запутавшись в фабуле, я ее отложила и не притрагивалась к рукописи восемь лет»). Книга имела успех, и Хаммонд с воодушевлением взялась за второй роман, который написала буквально по дороге из Бенда в Такому, штат Вашингтон («где мы сейчас и живем, надеясь на лучшее»).

Кстати, Хаммонд уже опубликовала четыре книги, и все они были восторженно встречены читателями.

В США существует множество разных зоопарков, где есть слоны, и условия содержания животных везде разные. Некоторые зоопарки владеют просторными территориями, современным оборудованием и максимально удовлетворяют потребностям животных. Но многие, наподобие описанного в романе зоопарка Макс Л. Биделман, не имеют необходимых ресурсов.

Организации по защите животных в последние годы оказывают все большее давление на зоопарки. Они добиваются того, чтобы слонов перемещали в заповедники, где больше простора и более здоровые условия жизни. «Я испытываю огромное уважение к таким слоновьим заповедникам, как, например, заповедник города Хоэнвальда в штате Теннесси, — говорит Дайан Хаммонд, — Там цирковые слоны и слоны из зоопарков могут обрести достойное убежище. Содержать слонов в хороших условиях ужасно дорого, и далеко не всех нуждающихся они могут принять, но у животных, которым посчастливилось попасть туда, начинается новая жизнь».