Ночной Полёт. Огнеплавкая лель

Ласковый май

Случилось как-то одному ангелу с одним безответственным товарищем косого рассматривать. Сидели они мирно, на лавочке, и им был не нужен мороз. Они не хотели мёрзнуть, тем более что была весна. Глубокая. Как жопа дворника Тараса, прометавшего к тому времени извалюченное крыльцо какого-то бутик-шопа, что нахально уселился в общем дворе среди сопливо-нечёсанной малышни и висячих простынь и рейтуз.

Они напряжённо всматривались в глубины зарабатывающей на отравленную водку из этого бутик-шопа жопы дворника Тараса и с грустью думали, что Тарас, смех с ним, не плохой был ведь всё-таки. Давал им в солнечном детстве поливаться из шланга и всегда делился ганджем, пока не спился нахуй, а вот сегодня помрёт не смотря ни на какие их уговоры. Ангел это сразу определил, ему будущее было видно как свои пять. Он поделился с товарищем и они ещё пытались по накурке оттащить Тараса к чертям от этого сраного бутика. Но Тарас нынче с утра был упорен как никогда в стремлении наебениться и покрывал их всевозможными матами и тому непотребными гадостями. «Ну и хуй с тобой», сказали окончательно отчаявшиеся они, а ангел посмотрел потом внутрь и сказал «Тарас решил умереть…».

От этого как-то хуино стало всё на душе, и они мрачно смолили крепко сложенного, но ни к чертям не забирающего быка. Товарищ сказал ангелу «Слушай, брат-ангел, скажи мне по правде – для чего нам дана эта жизнь, если даже самые крепкие быки не могут вставить нас в небо?». И ангел ответил сумрачно и непонятно «Нихуя… нихуя…».

С такой философией незаметно подкрался вечер и наступила ночь. На седьмом этаже умер не выдержавший такого гамна дворник Тарас, изрядно, до души, накорчившийся от отравленной водки и до ёбаного накорячившийся в этой слаженой жизни. Ангел встал тогда, засунул руки в карманы и сплюнул в песок. «Хуила!…» - зло выругался ангел. Так зло, что товарищ понял – его проняло.

- Кто хуила? - переспросил на всякий случай товарищ. Так просто переспросил, чтобы больше знать (он раньше работал отважным пионером-ракетчиком в детском киножурнале, раскалывавшем любой вопрос, как орехи). Он и сам догадывался уже, что никто. Конкретно никто, а просто…

- Никто! - сказал ангел тяжело и закашлялся так, что на песок вслед за его плевком полетели заодно и ошмётки его окровавленных лёгких.

- Само собой… - согласился товарищ и на обоих них накатила большая давящая волна.

Грузовики горели в полёте и им было не важно с кем воевать. Они были не военные грузовики, они раньше возили арбузы на детских рисунках, пока всей этой картинке не приснился общий пиздец. А теперь, если их хорошенько было оттянуть за уши ветряных форточек, они были похожи на стадо разъярённых индийских слонов. Они несли в себе грандиозный конец света мирным деревням вольно трахающихся индийцев и пацифистов…

За участие во взятии Бастилии ангел получил медаль «За отвагу!» и деревянную ногу. И он никогда не жалел об этом потом, а гордо приносил свою хуеву медяшку на собрания востроносых пионеров. Они смотрели, как он кряхтит и прыгает словно дятел на своей чудо-ноге и уважали его по-серьёзному. А ему в таком случае было накласть на вселенную. Он сам себе такая вселенная был, что закачаешься! А его товарищ лёг, подорвав собой ворота Бастилии, и ангел никогда не рассказывал пионерам про свой героический штурм, хоть его самого там трижды вывернуло наизнанку ранениями. Ангел всегда рассказывал, что был у него один очень верный товарищ, которого сейчас нету, но который и теперь живее всех живых…

«Дяденька ангел, а ты мог улететь? У тебя же крылья!» - спросила как-то один раз его маленькая пионерка и ангел тогда и заложил динамитные точки хронического неравновесия всех возможных будущих сытых обществ обожравшегося мракобесия:

- Нет, зайчонок. Так не бывает!

…Когда они возвращались, было уже ранее утро и на похоронах глупожопого дворника Тараса присутствовал и плакал сам Александр Сергеевич Пушкин. За час до свой собственной смерти. Они подошли к Александру Сергеевичу и спросили:

- Скажите, пожалуйста, не найдётся ли у вас хлеба?

Александр Сергеевич посмотрел на них и сказал:

- Нет, ребята, извините - я не захватил. Но зато у меня есть гандж и отличное стихотворение про матросов, которые на палубе курили папиросы.

- Саня, брось, - сказал тогда ангел. - Они один хуй всё потом переврут. Хуиные твои почитатели, пысающие мимо брюк от хорошо оплачиваемой восторженности. А я тебя поздравляю от всей кстати! В следующей жизни ты будешь Александром Матросовым! Ни хуя не сможешь запомнить ни одного своего теперишнего стиха, но захуяришь такую прозу, что родина-мамка исплачет по тебе свои прекрасные голубые озёра глаз.

Александр Сергеевич улыбнулся скромно и радостно и пошёл стреляться с Дантесом, которого он тоже любил, и за своевременный выстрел в том числе.

А гандж он оставил им на добрую память о нём. И они унеслись…

Волны окутали небосвод и где-то далеко уходил в открытый космос белый маленький бесстрашный парус. Ему было до очарования по хуй всё и совсем не беспокоило отсутствие вокруг атмосферы и жизненных благ. Это раньше думали, что невозможно, а теперь он плыл по волнам пустого мирового пространства в поисках хоть одной родной души. Потому что найти кого-нибудь в открытом космосе ещё никому не удавалось и было очень интересно. Звёзды смотрели на маленький белый парус и они были единственные, кто смотрел на него. И единственные, кто смотрел на него с восторгом. А больше всё равно ничего не было...

А потом выпал дождь из цветов и они щекотали глаза. Ангел хотел заплакать от щекотки глазами, но увидел утопающего в цветах товарища и захлебнулся от смеха. Они барахтались в сугробах цветов и морские снежинки и ёжики ластились вокруг них всюду и норовили заглянуть в лицо, от чего смех разрывал собой ещё больше…

Очень хороший и добрый гандж был у Александра Сергеевича Пушкина и они припрятали пяточку на потом, чтобы в любой момент иметь под рукой хоть немного себе радости…