Номерные сказки

Сказка №47

Этот день так и не выделился бы чем-то особенным в череде таких же других, если бы наконец не добрался до царства приглашенный еще в прошлом году певец. Царь заплатил за концерт по почте вперед, подождал да забыл.

— Укрались они кем-то, денежки-т наши! — только и посетовал в прошлом году государь. Артистов, певцов и вообще, как он говорил, "людей с искусственным интеллектом", царь жаловал. И приглашал отовсюду. Однако часто бывали накладки, и вместо выписанного вальяжного роскошного тенора приезжал психованный укротитель улиток, а вместо женщины-змеи — мужчина-лилипут с куплетами и баяном. В этот же раз почта сработала хоть и скандально медленно, но все ж верно. Певец приехал. Вернее, пришел пешком на старом осле. Смотал с головы грязную дорожную чалму, намотал бархатную концертную. Достал зеркальце, посмотрел себе в горло. Вытащил из пыльного хурджина инструмент. Глянул на собравшихся зрителей.

— Эй, люди добри! Вас у кто-нибудь леска есть?

Сбегали, принесли. Натянул. Закрепил. Сел прямо на дорогу, закрыл глаза. Очень-очень долго молчал.

— Это, поди, вовсе и не певец, — подумал вслух шут,- Молчит ведь. Это, поди, йог индейский какой-нибудь. Они по году так сидеть могут. Потом кланяются и уходят. Восток. Нам этого не понять.

— А балалайка ему на что?- спросил царь.

— Дутар. — сказала информированная царевна.

— Дутар у татар! — сказала царица. Все помолчали, пытаясь понять, скаламбурила она или выругалась.

— Из Азии он! — вспомнил царь,- Не помню тока из какой. Из Задней ли, из Передней... Певец-натуралист. Точно. Он.

— Натуралист? Это как? — спросила царица.

— Это так... — ответил шут, заплевывая цыгарку,- Это, твое дамское величество, такое искусство, когда не голос у его, а душа поет. В натуре. И не наружу, а внутрь. Поэтому другим ничего не слыхать. Разве тока если ухом припасть.

Все покачали головами и с возрастающим сомнением поглядели на гостя. Тот сидел с закрытыми глазами нем и недвижим.

— А может... — государю, что случалось не часто, не дали договорить. Певец резко вскинул голову и запел. Вернее, закричал пронзительным голосом безо всякой мелодии. Если не считать таковой звуки лески на обшарпанном инструменте. Песня его была непривычна для уха, неожиданна для ума и непонятна местами, видимо, даже и ему самому. И еще была она невероятно длинна.

Песня, вопреки ожиданиям, не закончилась и к полуночи. Только голос певца слегка охрип да девять раз рвалась леска. Царь из вежливости ушел последним, оставив рядом с поющим толстенький кошелек. И заснул еще на пути к кровати. Вздохнув перед этим и сказав сам себе :

— Искусство, билят, должно принадлежать народу! А не мне. Я в нем, честно говоря, ни хренасеньки не понимаю...