Новый мир. № 12, 2002

И рот разверст, и уши,

и сердце вразнобой —

для ласточки заблудшей

и тучки приблудной.

Прекрасно песнопенье,

решившееся в прыть

земное тяготенье

небесным перебить.

И что бывает лучше

земного, но слегка —

при ласточке и тучке

летящего стиха!

А от приблудной склоки —

и в глаз она, и в бровь —

загустевают строки,

и легкие, и кровь…

…И если вышло так, что выпала дорога,

а между тем из рук не выпало перо —

куда мы денемся от грозных грез Ван Гога,

фонариков Сёра и пятен Писсарро?

И впрямь — куда ни глянь — где пляшут или пашут,

где от дождя бегут или бегут под дождь —

Винсент, Камиль и Жорж нам кисточками машут,

куда ни поглядишь — Винсент, Камиль и Жорж.

И мы вострим глаза и навостряем уши:

о чем шепнул Винсент, что Жорж недосказал,

что молвил нам Камиль? — и бродим, им послушны… —

не так ли Мельхиор, Каспар и Бальтазар,

разделавшись с вином и не доевши рыбы,

взглянули в небеса и, мудростью очей

из миллиона звезд единственную выбрав,

послушали ее и привязались к ней?

Рыночных корпораций

замаргинальный пыл,

телекоммуникаций

ярмарочный распил…

Выйти из телебитвы,

вдох задержавши, сдуть

с крылышек предмолитвы

липкую телесуть,

пораспугать с разбега

поналомавших дров

буковок Гутенберга,

мошек и комаров,

и как с твоей пеленкой

мать обошлась — порвать

видимое — печенкой,

кровушкой угадать,

где он, животворящий

душу и слово, чрез

ангела говорящий

предноосферный срез…

Человек поющий всегда красивей

человека думающего. Взгляните —

если первый, выбравшийся от Вакха,

от вина тяжелей виноградной кисти,

то зато при песне пушинки легче:

волооки сердце его и губы,

волооки печень его и ребра,

разве только ноги его безглазы,

но зато по сути своей вакхичны.

А теперь поющего мы оставим,

чтобы вздрогнуть, думающего наблюдая:

он сидит, набычившись, вроде Зевса,

перепуган мыслию, будто крысой,

в ожидании светлой мысли мрачен,

в ожидании чудной мысли страшен…

Если уж по правде, то мне милее

человек поющий — предпочитаю

не Сократа думающего — Орфея,

перебравшего лиру — по влажным струнам, —

будто мы перебрали с тобой землянику,

отчего все сущее — землянично,

то есть мы с тобою, а с нами — мама

и Сократ, который еще не знает,

что поющий прекрасен, ибо вакхичен,

а еще — орфеен и земляничен…

…Сбить разлуку, лечь на дно,

вскрикнуть из-за телеграммы…

Всякий раз — когда темно —

быть фонариком для мамы.

Кроме точки и тире,

Ничего не выдать строчке.

На морозе в декабре

Варежкою быть при дочке.

Как в февраль из января,

выбегать во двор из спячки

и, с собачкой говоря,

быть на уровне собачки.

Люди похожи на тех, к кому —

во сне или в жизни — они приходят:

пекарь — на булку, щипач — на тюрьму,

огурцеводка — на огородик,

кошка — на кошку, стихи — на стихи,

бабка — на дедку, а море — на сушу…

Все мы походим на те пустяки,

которым где рот отворяем, где — душу;

в принципе, если подумать, все

всё получают не с бухты-барахты:

коли как следует о росе

поразмышлять, то уже не трактор

или трава, а скорее ты

станешь на солнышке переливаться…

Впрочем, здесь более темноты,

нежели света, а коль разбираться

в свете, то сущность его нечиста:

как он, бессовестный, отступает,

когда сочинившая нас темнота

на нас права свои предъявляет!

У Андрея — куда ни пойдет он — Пушкин,

у Ильи — куда ни посмотрит — Блок,

у тебя Шопен не сходит с вертушки —

с позапрошлого года и царь, и бог…

Все при ком-то — молятся на кого-то,

все кого-то слушаются, а я,

как школяр при правилах, — при заботах,

к бытию не дотягиваюсь из жития.

Но при этом мне холодно или жарко,

высоко, просторно, а иногда

мне не спится: Андрюшу, Илюшу жалко, —

и тогда я еду в их города,

нахожу дома их, и потому что

раздается в комнатах их звонок,

мой Андрюша думает: это Пушкин,

а Илюша думает: это Блок…

Я устал, я путаю имена их:

Аполлон Случевский? Оскар Минаев?

Велимир Крученых? Антон Случевский?

Ариадна Мориц? — и если честно,

кто воскликнул «Чу!» и слезы не вытер —

Афанасий Фруг иль Семен Никитин?

Кто позвал с утра, кто под вечер кликнул,

кто мне пробкой хлопнул, калиткой скрипнул,

перевел часы да помял корону,

позвонил жене, а потом — Харону?

Я уже не вспомню, кто преж Катулла

подпилил мой разум, как ножку стула,

кто допреж Гомера и Марциалла

говорил, что «Инбер здесь не стояло»?..

Я, конечно, мог бы припомнить имя

тех, кто сердце мне выбил, кто душу вынул,

но зачем, коль сердце мое — игрушка,

а душа — бродяжка и побирушка?

Вы скажете: темно,

темнее не бывает,

при том, что ни вино,

ни жизнь не убывает.

Вы скажете: пора —

и не пойдете дальше.

Но долог бег пера,

а крови — еще дольше.

Вы скажете, что нет

и не бывало Бога,

тогда — откуда свет,

к кому — тогда — дорога?