Новый мир. № 12, 2002

Я видел смерть пчелы — она не легче,

чем смерть людей: крутясь от боли,

ползла, крылом земли касаясь,

другим — за равнодушную траву

цепляя. В легкий мусор

пока не превратившееся тельце

сжималось и крылом еще дрожало,

уже не певчим. Все же — легче.

Я думаю, что страха чуть поменьше.

И глупости. И жалости к себе.

Не боли боишься. Все боли

Терпимы, доколе терпимы.

Боишься быть варваром воли,

Круша беспощадно, до голи.

А вдруг — неуничтожимым

Окажется все, даже тучи,

Что краем любви проходили,

И каждый случившийся случай,

И скучная банька паучья,

И что там еще нам сулили?

Боишься, игрушку ломая,

Опять не добраться до сути:

Поломка лежит дорогая,

Отчаянье, приступы мути,

И детство уходит, рыдая.

Это значит: никто и нигде,

Никогда.

Это значит: круги по воде,

А вода,

Проступая сквозь войлок болот,

Доставая с небес,

Неизбежную песню поет,

Песню — плеск.

Так прислушайся к ритму ее:

Мерный кач

Как целебное пей мумие.

Мумий плач,

Их оскал, обращенный векам,

Темный вой…

По изгибу лежалых лекал

Ясен крой.

Ты прельщался волненьем лихим:

Легкий взрыв

Опадает осадком сухим,

Сущность скрыв;

Но и штопора грубый бурав,

Злая ось,

Зависает в пустотах, не прав

Тем, что — сквозь.

И тогда остается пробел

Между волн,

Где спасительный плещет предел,

Счастьем полн.

Помнишь, в детстве играл в пустоту,

В суть ее:

Что там держит ребенок во рту?

Ни-че-го.

В какой-то ласковой Италии

У глубоокого фонтана,

Где утром небеса вставали и

Под ними ластилась Тоскана.

В какой-то ласковой и лодочной,

Где клавиши гондол с оркестром

Двойных дворцов играли точную,

Родную музыку Маэстро

В какой-то бережной, где ладили

Простор с уютом, блеск с ужимкой,

Где мы с тобой глазами гладили

Холмы со знаменитой дымкой.

Где плыл бульвар широколистьями,

Укрывшими зеленой плотью

Нас, взятых легкими и чистыми,

Как мошек, любящей щепотью.

Он не заметил перехода.

Проснулся — тот же снег кругом,

вот только странная свобода:

как будто совершило взлом

то непостижное, что тесно

болело из глубинной тьмы.

Теперь ему просторно, пресно

и не хватает той тюрьмы.

Чуть изменившиеся воздух,

вода и зимние цветы.

Что согревало стих и прозу

библейским ужасом тщеты?

Что различало вкус у хлеба

и смысла слабые следы?

Все — цвета северного неба

и вкуса питерской воды.

В пристрастиях, возможно, мы б сошлись:

и мне ворюга ближе кровопийцы,

но здесь их столько, что уже убийцы

от вора в темноте не отличишь.

А тьмы хватает в дни, когда молчишь,

светает в десять, и душа в берлогу

надолго залегла. В комод полезть:

рубашки приготовлены к итогу,

как будто ты уже и вправду — персть.

Смерть — таинственный божок,

смерть — прекрасный пастушок,

что на дудочке играет,

странны песенки поет,

за собой туда ведет,

где никто не обитает

и не видно ни черта,

но — проведена черта.

То, что нам волю к говоренью

вложило в слабые тела,

простит избыточность горенья

за крохи чадного тепла,

за неразумие усилий

потраченных, чтоб впасть в свое,

за речь, которую любили,

и ужас пошлости ее.

Сиротство волхвов, идущих к младенцу,

сиротство младенца, лежащего в яслях,

и Девы, стоящей в дверях с полотенцем,

слегка обернувшись, спокойное счастье

уже не найдут своего песнопевца, —

разорвано время, пространство и сердце.

Он вышел в молчанье. И ночь Рождества

не даст им согреться в приюте стиха.

Утка плывет — по глади пруда

Расширяется буква «А»

До неслышного плеска в дремучей тиши.

И колышутся камыши.

А в небесном лице, словно бельма слепца,

Кучевые курчавятся облака

И, как те же слепцы, бесконечно бредут,

Опрокидываясь в пруд.

Этих трав и просторов, холмов и равнин

Только ветер — единственный господин,

Только взгляд приникает к их скрытной судьбе,

Возвращаясь к тебе.

Посиди, посмотри, подыши, полетай,

Только вой равносилен всему, только лай,

Только ты равносилен, наполнившись всем,

Исчезая совсем.