О чем снятся сны? Как с помощью сновидений лучше понять себя и обрести внутреннюю устойчивость

От оракулов до Фрейда и Юнга: 2200 лет сновидений

Если бы вы жили в Древней Греции, чтобы анализировать сны, вам пришлось бы быть или монархом, или пациентом Говена – личного лекаря Марка Аврелия. Или отправиться в паломничество в храм Асклепия.

В Средневековье становилось еще меньше вариантов: нужно было быть святым или монархом, для которого специально толковали сны.

В эпоху Возрождения вы бы, как Декарт, уже могли начать вести дневник сновидений и расшифровывать их самостоятельно.

И только в XIX веке у вас появился бы шанс анализировать сны, опираясь на научные методы и представления о психической реальности. Но только если бы вы знали лично Зигмунда Фрейда, Карла Густава Юнга или хотя бы их прямых учеников.

А сейчас вы можете анализировать свои сновидения самостоятельно, опираясь на материал этой книги, в которой обобщены и структурированы научные исследования. В XXI веке каждому открыто то, что раньше было доступно лишь избранным.

Давайте проследим исторический путь толкования сновидений, чтобы понимать, на каком фундаменте базируется их современный анализ.

Первую классификацию сновидений мы находим у Гомера в «Одиссее» (VIII век до н. э.) – во сне Пенелопы из XIX песни. Позже ее повторяет Вергилий в VI книге «Энеиды», описывая подземное царство. Пенелопа, как и Эней, видит два вида ворот, ведущих в мир сновидений. Одни ворота из слоновой кости – из них выходят лживые сны, которые не сбываются. А через другие – роговые – проходят правдивые сны, которые сбываются. Как отличить правдивый сон от ложного – об этом не писал ни Гомер, ни Вергилий, ни другие авторы Античности. Считалось, что правдивые сновидения снятся только избранным – монархам и шаманам – тем, кто достоин получать настоящие сообщения из потустороннего мира. Остальным людям снятся лживые сны, недостойные внимания.

В Античности сны рассматривались как коллективный феномен и инструмент связи между божественным, потусторонним и земным. «Королевские сновидения» становились источниками значимых изменений в жизни общества или государства, вдохновляли на создание ритуалов, танцев или написание книг. Сны высокопоставленных людей считались правдивыми, поэтому их тщательно толковали, принимая за вестников будущего.

Асклепий – первый врач-полубог в греческой мифологии. В Асклепионы – храмы, построенные в его честь, – приезжали паломники в поисках физического и духовного излечения. Центральной практикой Асклепиона был «храмовый сон», или инкубация[11], [12]. Пациенты проходили предварительную подготовку, а затем ложились спать в храме. Они надеялись, что во сне их посетит сам Асклепий или его посланник, чтобы указать им, как вылечиться. Паломники просыпались и рассказывали сны жрецу Асклепия, который толковал их. Эти сновидения и истории излечения записывались на храмовых стелах – до нас дошли две такие стелы, расположенные в Эпидавре[13].

Только в сакральном месте у людей появлялось право соприкоснуться с правдивыми сновидениями. Популярность Асклепионов отражает стремление к религии, позволяющей лично общаться с богом. Уже здесь закладываются две основные линии развития функций сновидений, которые перейдут в Средневековье.

Древнегреческие философы по-разному относились к сновидениям. Пифагор, Демокрит и Платон считали бо́льшую часть снов правдивой и достойной доверия. А Гесиод, Диоген и Аристотель считали их наваждением, которое не имеет значения. Аристотель озвучил материалистический подход к сновидениям[14]. Он называл сновидение игрой воображения: «В воде мутной не отражается ничего; в воде текущей отражаются предметы, но не совсем правильно, в виде большем или меньшем; только чистая и стоячая вода отражает предметы в их естественной величине и ясно, как в зеркале. То же бывает и во время сна. Когда фантазия возмущена, душа не представляет ничего, не видит снов. Это обыкновенно случается с детьми и теми, кои спят крепко. Но по мере того, как испарения, происходящие от пищи, перевариваемой в желудке, становятся тоньше и легче, душа начинает фантазировать».

С такой позицией спорил Блаженный Августин: «Если разум, – говорят материалисты, – не принимает никакого участия в действиях души во время сна, если душа перестает мыслить в то время, когда перестает ощущать, то ясно, что идеи суть продукты ощущения, и что если не будет этих ощущений, то не будет и души: somnus est simillima mortis imago (т. е. сон есть точнейший образ смерти)». Так сновидения стали доказательством того, что душа продолжает активную деятельность, даже когда тело и разум спят. А значит, человек – больше, чем просто материальное тело и разум.

Критическое и рациональное отношение к сновидениям развивается параллельно с формированием научного взгляда на медицину. Появляется идея, что сны отражают физическое состояние человека, телесные недуги или психические расстройства. Во II в. н. э. Гален в трактате «О диагностике с помощью сновидений» подчеркивает необходимость отличать соматические сны (энгипнион) от пророческих (онейрос) и тех, что вызваны дневными мыслями и делами.

В этом споре о природе сновидений зарождается новая классификация – по источнику их происхождения. Эта идея сохранится на века. Цицерон предложил четкую формулировку этой классификации в работе «О дивинации». Вместо качества сновидений (ложных и правдивых) стали выделять три источника:

– «человек, точнее его дух, порождающий сновидения из себя самого» (соматические и медицинские сновидения, сны как продукты психики, сны-фантазии по Аристотелю);

– «бессмертные духи, во множестве обитающие в воздухе» (лживые, соблазняющие сновидения);

– «сами боги, которые обращаются непосредственно к спящим» (сакральные сновидения для достойных их видеть. В Античности это правители, в Средневековье добавляются святые и мученики. Это сновидения, которые укрепляют веру)[15].

В Средневековье эта классификация сохраняется, но преломляется сквозь христианскую оптику. Сны от «бессмертных духов» становятся «сновидениями от бесов», которые соблазняют на грех. Но сама идея – различать сны по их источнику – сохраняется в христианстве до наших дней.

Именно в Средние века происходит ключевой поворот: особые сновидения начинают связывать не настоящее и будущее, а небо и землю. В этом и заключается принципиальное отличие христианского толкования снов.

В Средневековье власть над временем принадлежит только Богу, который дал человеку свободу воли. Попытка предсказать будущее обесценивает этот дар. Оно меняется в зависимости от того, какие решения человек принимает. Это значит, что будущее не задано раз и навсегда, а остается вероятностным. С помощью сновидения человек устанавливает связь с Богом, который не открывает ему будущее, но дает наставления.

Эту позицию четко формулирует раннехристианский теолог Тертуллиан в главе «Четыре вида сновидений»: «…и большая часть людей узнает Бога из видений»[16]. Сны становятся способом прикоснуться к «божественной благодати»[17], что отражается в литературе и живописи. В Ветхом Завете записывается 43 сновидения, а в Новом Завете – 9[18]. Формируется даже новый жанр – онейрическая автобиография. Ее главные события – сакральные и целительные сновидения, озаренные присутствием Бога. Самый известный пример такой автобиографии – «Исповедь» Блаженного Августина.

В средневековой живописи нередко изображались сцены сновидений святых и пророков – как знак того, что сон может быть пространством встречи с Божественным, независимо от того, где он происходит.

Святым и правителям снились сны, которые считались сакральными: через них передавались важные послания не только сновидцам, но и всему народу. Эти сновидения записывали и толковали, их воспринимали как диалог души с Богом. А сны обычных людей, источником которых были они сами, считались продуктом фантазии, «отраженной в мутной воде». Поэтому их отбрасывали как ненужные.

Итак, от Античности до эпохи Возрождения сновидения воспринимались как окно в иной мир – другой пласт бытия. Они словно выходили из ворот, которые соединяли повседневную реальность с таинственным, невидимым пространством.

«Чтобы изменилась функция сна, надо было переменить место таинственного пространства. Из внешнего оно становится внутренним»[19]. Это начинает происходить в эпоху Возрождения.

Для античного человека сновидения приходили из ворот в подземном мире, для средневекового – из мира духов и божеств. А представитель эпохи Возрождения задается вопросом: что это за место, откуда появляются обычные сны – «сновидения от человека»?

В 1899 году Зигмунд Фрейд предлагает принципиально новое понимание внутреннего мира и, как следствие, культуры[20]. Ответом на этот запрос становится новая категория – психическая реальность. Фрейд начинал свою деятельность как психиатр и невролог.

В этой работе он попытался объединить знания физиологии и психологии – найти соответствие между психическими и физиологическими процессами, объяснить психику через тело.

Однако спустя два года он пишет другу Флиссу, что разочаровался: «Я больше не верю в мою невротику»[21]. Фрейд описывает новый концепт в «Толковании сновидений». Здесь «мысленная» реальность уже обозначается как «психическая», а «бессознательное» определяется как неотъемлемая часть человека. «Бессознательное – есть истинно реальное психическое, столь же неизвестное нам в своей внутренней сущности, как реальность внешнего мира, и раскрываемое данными сновидения в столь же незначительной степени, как и внешний мир показаниями наших органов чувств»[22]. В редакции 1919 года Фрейд уточняет, что психическая реальность – это особая форма существования, отличная от материальной.

Далее идея психической реальности будет переосмысляться, в том числе и под влиянием исследований Юнга. Однако именно Зигмунд Фрейд в начале XX века впервые вводит представление о новом пространстве, откуда приходят «сновидения от человека».

Сновидения святых и пророков как форма общения с Богом остаются вне поля психоаналитического толкования. Ведь объект изучения психологии – психика, а не духовная сфера. Психоанализ не вмешивается в область богословия или религиоведения, сосредотачиваясь лишь на том, что относится к сфере психики. «Сновидения от человека» перестают считаться лживыми вестниками будущего. Теперь это продукт бессознательного, которое отражает индивидуальные задачи психики. Эти сны не рассказывают про судьбу племени или нации – они имеют смысл только для человека, который их видит.

Очарование фрейдовской теорией и открытием психической реальности побуждает его учеников формировать собственные концепции. Они сохраняют опору на бессознательное, но привносят в теорию свои трактовки и акценты.

Карл Густав Юнг обращает внимание на то, что в снах присутствуют общие символы, не объясняемые личным опытом сновидца. Например, символы греческих мифов, о которых человек никогда не слышал. Размышляя об этом феномене, Юнг добавляет к концепции бессознательного Фрейда теорию коллективного бессознательного[23].

По мнению Юнга, каждый человек имеет доступ к врожденному глубинному слою психики, который имеет не индивидуальную, а всеобщую природу. Он включает модели поведения, встречающиеся у всех людей. Универсальные мотивы обретают форму в символах и сценариях поведения.

Сны, в которых человеку становится известно о важном событии с его близкими – в день происшествия или вскоре после, – объясняются именно доступом к коллективному бессознательному. Это результат информационного обмена внутри него: бессознательное родственников оказывается ближе и, условно говоря, звучит громче. Опираясь на этот вывод, Юнг сформулировал свой метод работы со сновидениями – амплификацию.

Ученики Юнга – архетипическая школа Хиллмана – начали применять метод активного воображения для работы со сновидениями. Но это уже не просто анализ, а скорее творческое взаимодействие человека со своим сном. Сейчас разные школы психологии предлагают варианты такого взаимодействия: разыграть сон как театральный эпизод, нарисовать, протанцевать и т. п.

Следующий важный шаг в анализе сновидения произошел с появлением семиотики Фердинанда де Соссюра и Клода Леви-Стросса – и с тем, как Жак Лакан применил ее в психоанализе[24]. Эту идею озвучили и в российской науке, но она не нашла последователей. Юрий Лотман утверждал: «Сон – это семиотическое зеркало, и каждый в нем видит отражение своего языка»[25]. Лакан смотрел еще шире: он считал, что бессознательное структурировано как язык. Его содержания проявляются в оговорках и рассказах о сновидениях – то есть всегда в форме речи. Сама форма изложения – это не только «упаковка» бессознательного материала, но и часть его содержания. Образы сновидений – это один из видов языка: не письменный и не озвученный, а визуализированный голос.

«Сон, – пишет Лакан, – имеет структуру фразы или, буквально, ребуса, т. е. письма, первоначальная идеография которого представлена сном ребенка и которое воспроизводит у взрослого то одновременно фонетическое и символическое употребление означающих элементов, которое мы находим и в иероглифах Древнего Египта, и в знаках, которые по сей день используются в Китае. Но это пока всего лишь техническая дешифровка. Лишь с переводом текста начинается самое главное – то главное, что проявляется, по словам Фрейда, в разработке сновидения, т. е. в его риторике. Синтаксические смещения, такие как эллипс, плеоназм, гипербата, силлепс, регрессия, повторение, оппозиция; и семантические сгущения, такие как метафора, катахреза, антономазия, аллегория, метонимия и синекдоха, – вот в чем учит нас Фрейд вычитывать те намерения – показать или доказать, притвориться или убедить, возразить или соблазнить, – в которых субъект модулирует свой онирический дискурс»[26].

В этой книге мы будем опираться на исследования и методы анализа Зигмунда Фрейда, Карла Густава Юнга и Жака Лакана. Они позволяют толковать сновидение в зависимости от индивидуальных задач психики, актуальных на момент анализа. Задача книги – показать принципы и методы анализа обычных снов – «сновидений от человека», которые снятся нам каждую ночь.