О Владимире Ильиче Ленине

РЕВОЛЮЦИЯ 1905 ГОДА

Революционное движение в России развёртывалось всё шире.

Надо было ехать в Россию, надо было быть вместе с рабочими, готовить всё для вооружённого восстания. И вот Владимир Ильич в России, в Петербурге.

Партия большевиков во главе с Лениным руководит подготовкой восстания. Рабочие организовывают боевые дружины, учатся стрелять, готовятся с оружием в руках сражаться против царя, фабрикантов и помещиков. Крестьяне жгут помещичьи имения.

Обычно, когда мы жили в России, я могла много свободнее передвигаться, чем Владимир Ильич, говорить с гораздо большим количеством людей. По двум-трём поставленным им вопросам я уже знала, что ему хочется знать, и глядела вовсю.

На другой же день у меня оказалась в этом отношении довольно богатая пожива. Я отправилась искать нам пристанище и на Троицкой улице, осматривая пустую квартиру, разговорилась с дворником. Долго он мне рассказывал про деревню, про помещика, про то, что земля должна отойти от бар крестьянам.

Тем временем Мария Ильинична устроила нас где-то на Греческом проспекте у знакомых.

Как только мы прописались, целая туча шпиков окружила дом. Напуганный хозяин не спал всю ночь напролёт и ходил с револьвером в кармане, решив встретить полицию с оружием в руках. «Ну его совсем. Нарвёшься зря на историю», сказал Ильич. Поселились нелегально врозь. Мне дали паспорт какой-то Прасковьи Евгеньевны Онегиной, по которому я и жила всё время. Владимир Ильич несколько раз менял паспорта.

Он работал целыми днями в редакции «Новой жизни». Виделись чаще всего в редакции «Новой жизни». Но в «Новой жизни» Ильич всегда был занят. Только когда Владимир Ильич поселился с очень хорошим паспортом на углу Бассейной и Надеждинской, я смогла ходить к нему на дом. Ходить надо было через кухню, говорить вполголоса, но всё же можно было потолковать обо всём.

Оттуда он ездил в Москву. Тотчас по его приезде я зашла к нему. Меня поразило количество шпиков, выглядывавших изо всех углов. «Почему за тобой началась такая слежка?» — спрашивала я Владимира Ильича. Он ещё не выходил из дома по приезде и этого не знал. Стала разбирать чемодан и неожиданно обнаружила там большие круглые синие очки. «Что это?» Оказалось, в Москве Владимира Ильича урядили в эти очки, снабдили жёлтой финляндской коробкой и посадили в последнюю минуту в поезд-молнию.

Все полицейские ищейки бросились по его следам. Надо было скорее уходить. Вышли под ручку как ни в чём не бывало, пошли в обратную сторону против той, куда нам было нужно, переменили трёх извозчиков, прошли через проходные ворота и приехали к Румянцеву, освободившись от слежки. Пошли на ночёвку, кажется, к Витмерам, моим старым знакомым. Проехали на извозчике мимо дома, где жил Владимир Ильич, шпики около дома продолжали стоять. На эту квартиру Ильич больше не возвращался.

В то время я была секретарём ЦК и сразу впряглась в эту работу целиком.

Ильич маялся по ночёвкам, что его очень тяготило. Он вообще очень стеснялся, его смущала вежливая заботливость любезных хозяев, он любил работать в библиотеке или дома, а тут надо было каждый раз приспособляться к новой обстановке.

9 мая Владимир Ильич первый раз в России выступил открыто на громадном массовом собрании в народном доме Паниной под фамилией Карпова. Рабочие со всех районов наполняли зал. Поражало отсутствие полиции. Два пристава, повертевшись в начале собрания в зале, куда-то исчезли. «Как порошком их посыпало», — шутил кто-то.

Председатель предоставил слово Карпову.

Я стояла в толпе. Ильич ужасно волновался. С минуту стоял молча, страшно бледный. Вся кровь прилила у него к сердцу. И сразу почувствовалось, как волнение оратора передаётся аудитории. И вдруг зал огласился громом рукоплесканий — то партийцы узнали Ильича.

Запомнилось недоумевающее, взволнованное лицо стоявшего рядом со мной рабочего. Он спрашивал: кто, кто это? Ему никто не отвечал. Аудитория замерла. Необыкновенно подъёмное настроение охватило всех присутствовавших после речи Ильича, в эту минуту все думали о предстоящей борьбе до конца.

Красные рубахи разорвали на знамёна и с пением революционных песен разошлись по районам.

Была белая майская возбуждающая питерская ночь. Полиции, которую ждали, не было.

Не удалось Ильичу больше выступать открыто на больших собраниях в ту революцию.

Вскоре состоялся Пятый (Лондонский) съезд партии.

Со съезда Ильич приехал позже других. Вид у него был необыкновенный: подстриженные усы, сбритая борода, большая соломенная шляпа.

После того как было подавлено вооружённое восстание, полиция начала преследование революционеров. Скоро Владимиру Ильичу стало опасно оставаться в Петербурге, пришлось перебраться в Финляндию. Там было удобно — Петербург был близко, к Владимиру Ильичу постоянно приезжали партийные товарищи.

Он поселился на станции Куоккала, неподалёку от вокзала. Неуютная большая дача «Ваза» давно уже служила пристанищем для революционеров. Ильичу отвели комнату в сторонке.

Ильич из Куоккалы руководил фактически всей работой большевиков. Через некоторое время я тоже туда переселилась, уезжала ранним утром в Питер и возвращалась поздно вечером.

В то время русская полиция не решалась соваться в Финляндию, и мы жили очень свободно. Дверь дачи никогда не запиралась, в столовой на ночь ставились кринка молока и хлеб, на диване стелилась на ночь постель на случай, семи кто приедет с ночным поездом, чтобы мог, никого не будя, подкрепиться и залечь спать. Утром часто в столовой мы заставали приехавших ночью товарищей.

К Ильичу каждый день приезжал специальный человек с материалами, газетами, письмами. Ильич, просмотрев присланное, садился сейчас же писать статью и отправлял её с тем же посланным. Почти ежедневно приезжал на «Вазу» Дмитрий Ильич Лещенко. Вечером я привозила каждодневно всяческие питерские новости и поручения.

Конечно, Ильич рвался в Питер.

Я редко видела в это время Ильича, проводя целые дни в Питере. Возвращаясь поздно, заставала Ильича всегда озабоченным и ни о чём его уж не спрашивала, больше рассказывала ему о том, что приходилось видеть и слышать.

Надежда Константиновна была секретарём Центрального Комитета нашей партии и встречалась с приходившими к ней по делу товарищами на пеке». «Явка» устраивалась обычно в таком месте, где бывало много народу, — в столовой, библиотеке, у врача, — чтобы не привлекать внимания полиции, одно время «явка» была в столовой политехнического института.

Как-то раз в эту столовую пришёл на «явку» один из партийных товарищей с Кавказа — Камо.

В народном кавказском костюме он нёс в салфетке какой-то шарообразный предмет. Все в столовке бросили есть и принялись рассматривать необыкновенного посетителя. «Бомбу принёс», — мелькала, вероятно, у большинства мысль. Но это оказалась не бомба, а арбуз. Камо принёс нам с Ильичём гостинцев — арбуз, какие-то засахаренные орехи. Он страстно был привязан к Ильичу. Бывал у нас в Куоккале. Подружился с моей матерью, рассказывал ей о тётке, сёстрах. Камо часто ездил из Финляндии в Питер, всегда брал с собой оружие, и мама каждый раз особо заботливо увязывала ему револьверы на спине.

Преследования революционеров всё усиливались. Полиция всё настойчивее искала Владимира Ильича, и оставаться дольше в Куоккале стало опасно.

Ильича товарищи отправили в глубь Финляндии, он жил в то время в Огльбю, на небольшой станции около Гельсингфорса, у каких-то двух сестёр-финок. Чужим чувствовал он себя в изумительно чистенькой и холодной, по-фински уютной, с кружевными занавесочкамл комнате, где всё стояло на своём месте, где за стеною всё время слышались смех, игра на рояле и болтовня на финском языке.

Ильич писал целыми днями свою работу по аграрному вопросу, тщательно обдумывая опыт пережитой революции. Часами ходил из угла в угол на цыпочках, чтобы не беспокоить хозяек. Я как-то была у него в Огльбю.

Ильича полиция уже искала по всей Финляндии, надо было уезжать за границу. Надо было опять податься в Швейцарию. Больно неохота было, но другого выхода не было. Да и необходимо было наладить за границей издание «Пролетария»[8], поскольку издание его в Финляндии стало невозможно.

Ильич должен был при первой возможности уехать в Стокгольм и там дожидаться меня.

В Питере мне надо было устроить больную старушку мать, устроить ряд дел, условиться о сношениях и потом уже выехать следом за Ильичём.

Пока я возилась в Питере, Ильич чуть не погиб при переезде в Стокгольм.

Дело в том, что его выследили так основательно, что ехать обычным путём, садясь в Або[9] на пароход, значило наверняка быть арестованным. Бывали уже случаи арестов при посадке на пароход. Кто-то из финских товарищей посоветовал сесть на пароход на ближайшем острове. Это было безопасно в том отношении, что русская полиция не могла там заарестовать, но до острова надо было идти версты три по льду, а лёд, несмотря на декабрь, был не везде надёжен. Не было охотников рисковать жизнью, не было проводников.

Наконец, Ильича взялись проводить двое подвыпивших финских крестьян, которым море было по колено.

И вот, пробираясь ночью по льду, они вместе с Ильичем чуть не погибли — лёд стал уходить в одном месте у них из-под ног. Еле выбрались. Потом финский товарищ, через которого я переправилась в Стокгольм, говорил мне, как опасен был избранный путь и как лишь случайность спасла Ильича от гибели. А Ильич рассказывал, что, когда лёд стал уходить из-под ног, он подумал: «Эх, как глупо приходится погибать».

Пробыв несколько дней в Стокгольме, мы с Ильичём двинулись на Женеву через Берлин.

Началась наша вторая эмиграция, она была куда тяжелее первой.