Обширная территория

Сон детей эвкалиптов

Вроде бы я открыл глаза, но не уверен. Вроде бы я и не просыпался. Вспоминаю, что во сне было как внутри чайника. В ожидании закипания кружиться, смешавшись с пузырьками, надуваться и с шумом лопаться. Всем вместе. Я открыл глаза и, конечно, что-то увидел, но всё виделось иначе. Бог знает, есть ли другие глаголы, чтобы это описать.

Лесная поляна. Вид как будто снизу. Как будто кто-то посадил в землю глаза, бережно поливал их и защищал от палящего солнца, пока веки, покрывавшие семя, не лопнули и не oбнажили зародыш, стремящийся к небу, которое куполом вокруг. Значит ли это видеть? Не знаю. И не знаю, что именно я увидел, но много всего. Высоко-высоко надо мной и вдалеке я видел обычную лужайку, обычный лес, но мох в нем мне что-то говорил, и я знал, что не смог бы повторить ничего из того, что слышал. Я просто слышал, и это было как будто закипающая вода.

Листья, лишайник, росток, камень, вода, много воды, чуть-чуть семени, мертвые зверьки, останки крупных животных, нефть, всё это почти белоснежное от гриба, где-то теплился огонь, но он затухал, дул сильный ветер, дул, не стихая, унося всё далеко, занимаясь своими делами, и то, что я раньше назвал огнем, тоже было ветром, который возвращался и говорил сам с собой. Как я уже сказал, много воды я увидел, а еще много растений. Они не были зелеными, снизу растения были совсем другие, они что-то говорили на особенном языке, разговаривали нервами, знали наперед, что каждое из них хочет спросить, думать было не нужно, ветер успокаивал, приносил дождь, орошал, и это было блаженством. Помню это купание, как будто что-то из далекой старины. Запахи цветов, которые кто-то оставлял на кухонном столе, дом моего детства. Хотя это был не дом, скорее колодец. Да, это я помню — вода сверху. Не снизу. Мы все были в земле, и никому ни слова о том, что я видел. Меня и сейчас никто не просил об этом рассказывать. Я делаю это ради сына. Мы оба были безмолвными. Долго были сухими стеблями.

Но теперь нет.

Шум работающих пил стих одновременно, Педро опустил руки и прислонил свою к стволу. Снял каску и вытер пот, выступивший под щитком. После перевода часов темнело раньше и рабочий день заканчивался в такой же мгле, как и начинался. Педро собрал вещи и вместе с остальными пошел переодеваться.

Огонек воображаемой им сигареты во рту подпрыгивал на ухабах вместе с грузовиком. Все эти полчаса Педро молча решал судоку. Пато, сын, подарил ему книжку японских головоломок, которые сначала показались очень странными. На самом деле это очень просто, говорил себе Педро. Нужно просто найти правильную цифру. Вложив в это дело немало терпения, он уже перевалил за половину. Начался сложный уровень, и Педро силился не заснуть, прежде чем закончит третью головоломку, положив книжицу на плечо храпящего рядом товарища и с трудом удерживая трясущийся на грунтовой дороге карандаш.

Решив сойти раньше конечной и купить чего-нибудь на ужин, по дороге к магазину Педро перебирал в кармане недавно сделанные им бусы из плодов эвкалипта. Эти маленькие, покрытые зеленым мхом коробочки были как драгоценные камни, лесные изумруды, которые он перекатывал между пальцами. Раньше он дарил их Пато для коллекции, но теперь тот вырос, и Педро мастерил бусики для Катиты. От ночного холода его дыхание то и дело прерывалось глубоким грудным, словно собачий лай, кашлем. Усталый и понурый, с хлебом в пакете, Педро шел, прижав кулак к губам.

Когда дверь открылась, Каталина бросила карандаш и уроки и кинулась к отцу на шею. Педро обнял дочь и направился на кухню, достал кастрюлю, наполнил ее водой и сухими продолговатыми листьями, которые вынул из верхнего шкафчика. Накрыл кастрюлю полотенцем, зажег газ и опустился на стул — ждать, пока закипит.

— Опять ты варишь это зелье, папа?

— Это пары эвкалипта, сынок. Они отхаркивающие — помогают от кашля.

— Да знаю я. Тебе помочь?

— Нет, сынок, иди лучше помоги сестре с уроками.

Когда вода закипела, Педро снял полотенце, и пахучий пар наполнил кухню. Ката спросила, когда будет ужин. Брат требовал, чтобы она сконцентрировалась на задаче, какой коэффициент показывает, сколько раз что-то содержится в чем-то, чтобы она положила свою руку в его, а другой перестала подпирать подбородок и взяла карандаш.

Педро закрывал глаза, подставляя лицо обжигающему пару. Он вдыхал его глубоко внутрь, пока не почувствовал, что легкие раскрываются, как двери вагона, и его наполняет легкая радость, воодушевление, которое напомнило, как они с Марией ездили на север, их свадебные планы, цвета, видневшиеся из окна поезда Консепсьон — Ла-Калера, половина восьмого утра, они сидят рядом во втором вагоне, бальзамический аромат, и вдруг тепло поднимается по ноздрям и, как раскрутившийся маховик запущенной машины, выдавливает копившуюся неделями слизь, и надрывный кашель, и изумрудного цвета плевок в раковину.

Позже, когда Каталина уснула, Педро бросил в угол комнаты старый грязный рюкзак с рабочей одеждой. Стягивая сапоги, он почувствовал на ладонях что-то странное, какой-то влажный пушок, покрывающий кожу голенищ. Педро шепотом выругался и вытер руки о штаны и рубаху тонкой пижамы, в которой спал уже много лет. Липкая субстанция напоминала о предстоящей на следующее утро работе и о запахе леса. Педро лег в кровать, простыня легко и ловко скрыла его тело. Он закрыл глаза. Снова закашлялся.

Бледная, тихая, облаянная соседскими собаками луна за окном освещала часть комнаты: пара сапог у кровати, брошенная на спинке стула одежда, тумбочка с семейными фотографиями и потемневшим портретом, полтелевизора, распятие над железным изголовьем, в застекленной раме — футболка клуба «Фернандес Виаль» с автографом, косметика и тюбики с кремом, покрытые тонким слоем пыли, которая в лунном свете казалась капельками воды.

Куранилауэ изменился. Вода была другого цвета. Почему Каталина не хочет делать уроки. Когда собрание уполномоченных. Что за черт сегодня происходит с псиной Хуана Карлоса. Что за паршивый кашель. Права была Мария, город стал каким-то мрачным. Как звали учительницу математики. Такая бедность. Нужно было уходить. Кажется, во вторник. Какая красивая раньше была река. Прохладная водичка. Такая красивая. Рельсы, мокрые от дождя, и «лесные бороды» на акациях. Папа рад, что я женюсь. Памела? В костюме пчеловода. В весеннем платье. Мариана? Банки меда во дворе. Кристально чистая вода в поилке для пчел. Ручей превращается в бурный поток. По воде плывет дом.

Джованна внезапно проснулась. Было темно, и будильник еще не звонил. Она медленно выдохнула, натягивая одеяло на плечи и сворачиваясь калачиком. Через пятнадцать минут телефон на тумбочке возвестит о начале нового дня, ежедневный настоятельный звон продолжится обрывками разговоров, лаяньем соседского пуделя, борьбой с душевым краном, сообщениями в мессенджере, криками на соседней стройке и грохотом пневматических дрелей, грузовых кранов, молотов и катков, потом грязные номера машин, пробки и автомобильные гудки, бестолковые коллеги, гул голосов людей, идущих по улице, говорящих по телефону, спорящих в ресторанах, одновременно плачущих и смеющихся, генетическая последовательность, халат в пятнах, который надо постирать, идиотка-соседка, ее ругань с мужем, заклинивший кран в душе, горячая вода то идет, то не идет, обрывается, как мелодия упавшей на пол флейты.

Джованна вернулась в сон. Пятнадцать минут медленно тянулись там, среди темных деревьев. Она бежала уже долго. Казалось, ее преследует пожар и она бежит от него по лесу, боясь споткнуться.

Два часа спустя, припарковавшись рядом с работой, она не сразу вышла из машины. Долго глубоко дышала с закрытыми глазами, выдыхая так, словно стремилась остаться без воздуха, выдавить его весь из себя.

Войдя в лабораторию, Джованна поприветствовала коллег дежурной улыбкой. Ей было неспокойно. Она прошла к своему месту, положила мобильный на стол, собрала волосы, повесила пиджак на спинку стула, вымыла руки, надела лабораторные перчатки, открыла холодильник и достала оставленные накануне подносы с чашками Петри. Поставила их на стол и принялась проверять каждую под микроскопом. Данные записала в журнал. Так она провела всё утро.

Глядя, как наполняется кофеварка, Джованна попыталась подсчитать, сколько панических атак случилось в ее жизни. Она вспомнила день, когда не могла найти беговые кроссовки. На улице светило солнце, Джованна уже двое суток не выходила из квартиры, занятая подсчетами для диссертации. Это был третий год аспирантуры по микологии в Манчестерском университете. Джованна только что закончила запись генетической последовательности лишайника, чтобы отправить ее для расчета на факультетский компьютер, и решила выйти на пробежку, воспользовавшись хорошей погодой. Надела спортивную толстовку, легинсы, чистые носки, но не нашла кроссовки. Их не было ни под столом, ни под креслом, ни среди книг, журналов и пустых чашек, разбросанных по разным углам гостиной, спальни, террасы и кухни. Джованна села на кровать и спросила себя, как это возможно. Они должны где-то быть. Единственная, кто заходил в квартиру в эти дни, была Тиффани, которая ночевала здесь в воскресенье. Но она не могла взять кроссовки.

И тут Джованна почувствовала маленькое отверстие в груди, через которое воздух всасывался внутрь, и давление в руках, от которого они вдруг ослабли. Согнувшись, она оперлась ладонями о стену. Она не могла ни заговорить, ни пошевелиться. Только вот так сидеть, едва чувствуя, как входит и выходит воздух при дыхании. Как будто внезапно повалил снег. Белый парализующий холод охватил ее в разгар английской весны.

Иногда по вечерам, когда Джованна оставалась одна в лаборатории, что-то заставляло вернуться в тот день. Со временем она научилась справляться. Опиралась ладонями на металлический стол. И стояла так, не двигаясь, позволяя себе погрузиться в это. Закрывала глаза. Вспоминала список простых чисел.

Газон был влажным, и солнце не торопилось его высушить. Патрисио отвел сестру в школу и возвращался домой. Засунув руки в карманы, он шел вдоль шоссе, по которому машины проезжали так редко, что не было смысла считать их от скуки. Прямо на дороге лежала собака. На нее, как луч циркового прожектора, падал солнечный свет. Ее взгляд встретился со взглядом Патрисио, который на мгновенье вспомнил с нежностью и печалью своего умершего пса Селерино.

Патрисио открыл дверь. Вошел в дом. Никого не было. Пройдя в свою комнату, он достал компьютер и отнес его на стол в гостиной. Отодвинул в сторону учебники сестры, включил компьютер и зашел на порносайт. Расстегнул ширинку, приспустил джинсы до бедер и опустился на стул голыми ягодицами.

В середине видео ему написала в фейсбуке[2] однокурсница, спросила, как дела. С досадой Патрисио неловко напечатал левой рукой в ответ, что хорошо. Когда придешь? Его ягодицы потели, стул ходил ходуном. Не знаю, не думаю, что в этом семестре, меня отчислили на четыре месяца, ответил он, нечаянно ударив рукой по нижней стороне стола и опрокинув стакан, который разбился о плитку пола. Ты всё равно не пропадай. Да-да, ответил он, зайду на следующей неделе. Красный, с потным лбом, Патрисио сдержался и отмотал видео назад, стремясь эякулировать вместе с актерами.

Позже, когда пришла Каталина, Пато спал в своей комнате. Сестра стала его будить. Она хотела есть. Он с трудом оторвал голову от подушки, потер глаз костяшками пальцев правой руки и сказал:

— Ничего нет, таракашка[3]. Попей воды.

Каталина вернулась на кухню, сняла рюкзак и из тяжелого пятилитрового бидона налила стакан воды с оттенком ржавчины. Потом принесла из гостиной стул, подставила его к столу, на сиденье положила рюкзак, забралась сверху и самыми кончиками пальцев дотянулась до дверки верхнего шкафчика. Осторожно балансируя, нашла коробку вафельных батончиков, которые спрятал от нее папа.

Когда Патрисио вышел из комнаты, сестра спала, раскинувшись на кресле. Шоколадный след вокруг губ делал ее старше, но одновременно подчеркивал невинность позы. Патрисио поискал на полу. Ничего не нашел. Пошел на кухню. Подвинул мусорное ведро. Они были там, кучка липких панцирей, разбегавшихся теперь быстрыми кругами, как черные шарики. Пато поймал таракана двумя пальцами и поднес его к лицу сестры. Шесть черных лапок неистово дергались.

— Просыпайся, таракашка. Есть хочешь?

Начав работать в лесхозе, Педро был такой хилый и неопытный, что в первый день лезвие его топора застряло в стволе после удара. Товарищи по бригаде умирали со смеху, аплодировали ему и похлопывали по плечу. Ну, силен, брат, кричали они, теперь давай бревно на спину взваливай. Бригадир, увидев, что лесоруб из Педро никудышный, отвел его к пильщикам. Там тот провел остаток дня в совместном труде, подстраивая свои рывки за шершавую ручку пилы к движениям Асторги — стоявшего по другую сторону бревна толстобрюхого хама, который обзывал его тупицей, слабаком, щенком, криворуким, болваном и жалом во плоти. К концу смены плечи затекли, руки дрожали.

Бригадир снова подошел к Педро на выходе.

— Слышь, парень, сможешь журнал заполнять?

И начались недели, когда он смотрел, как работают другие. На него почти не обращали внимания, пока он записывал, сколько кругляка влезло в грузовик, и сверял количество бревен и годовых колец, которых не должно быть меньше положенного. Существовали правила. Валить можно только старые эвкалипты. Детей не трогали. Обычно в машину помещалось от пятидесяти до восьмидесяти бревен, готовых к очистке и распилу. Иногда Педро от скуки воображал, что у годовых колец свой язык и в них, как на фотографиях, запечатлены истории и воспоминания деревьев: одноклассники на линейке, за партами в классе по двое, передают друг другу записочки, перешептываются, гоняют мяч на перемене. Так он думал, когда тяжелый брус ударил его по затылку. Хохот наемных стропальщиков въелся в кожу, как татуировка. Даже бригадир хохотнул. Педро медленно потер ушибленное место и тоже засмеялся. Поправил каску. Не обращай внимания на Асторгу, говорили ребята, у него просто шуточки такие, привыкай. Педро сделал это по-своему: поднял камень и кинул толстобрюхому в голову.

Полтора месяца работы измотали Педро. Особенно худо было в первые дни. В любую погоду плестись за рабочими вверх-вниз по холму, руки в земле, черные от грязи ногти, пестицидная пыль, от которой кашель и синусит, подушечки пальцев так засажены занозами, что нет смысла доставать их. Жизнь в коллективе. Сальные шуточки. Его вялое сопротивление. Ребята говорили, что у него нет чувства юмора. Чего ты не смеешься, Питер, это же хохма. Он опускал руки, сжимая журнал, смотрел в землю позади остальных. Тогда-то он и начал в обеденные перерывы собирать коробочки эвкалипта. Брал похожие по размеру, делал отверстия в верхней части. И говорил себе: лучше быть кустарем, чем батраком.

В довершение ко всему в конце первого месяца у него украли зарплату. Он бережно спрятал купюры на дно рюкзака в каморке, где Асторга без стеснения мастурбировал, угрожая обрызгать того, кто будет подглядывать или болтать. Да расслабься. Всем плевать, говорил ему лесоруб Хуан Карлос. Чего ты себя накручиваешь? В тот вечер, не обнаружив пачки голубых бумажек, свернутых в трубочку и спрятанных в чистые носки, Педро пошел наверх по холму, не разбирая дороги. Сел на сосновый пень и постарался не заплакать, но не смог.

Мир словно остановился. Хотя жизни в этих местах оставалось немного, тихими их было не назвать. Поляны, усеянные ветвями и щепой, пыль, металлические тросы, залитые потом глаза, крюки, примитивная живность, увядшие растения, кольцевые пилы, ритмичные и прерывистые стоны дерева, сложенного в гробы, опилки и не до конца проснувшиеся люди, отрезанные пальцы в приветственном жесте, окровавленные руки на лишайниках и зелень мха, которая не разрастается пышно, но иногда проступает в углах зеркал и ванных комнат. Как будто это лесу попали в голову камнем.

Педро стал прихрамывать после того случая. Но спустя неделю он снова поднимался с бригадой на холм в поту и с топором на плече. Насвистывал. Отпускал шуточки и смеялся.

Со временем к любой работе привыкаешь. Тело приспособилось к тяжелым будням, руки и спина наращивали мышцы с каждым ударом топора. Педро привык к хохмам товарищей. Уже не реагировал, когда кто-то приколачивал его ботинки к доске в обеденный перерыв. Слышал смех вокруг и подставлял всего себя порывам ветра, который уносил лесную жару, раскачивал ветви сосен и эвкалиптов и давал свежие тени.

— Гриб Ganoderma lucidum — это сапрофитный базидиомицет, природный разрушитель древесины, который тем не менее обладает целым рядом полезных фармакологических свойств. Это, учитывая его редкость в естественной среде, стимулировало искусственное выращивание его плодовых тел в специализированных теплицах с использованием бревен или уложенных в полиэтиленовые пакеты и бутылки опилок. Для этого гриба характерна красноватая шляпка почковидной формы, поддерживаемая тонкой, слегка извилистой ножкой. Его мицелий питается мертвой древесиной лиственных деревьев и содержит высокую концентрацию тритерпенов и полисахаридов, весьма ценных фармакологических компонентов: у тритерпенов отмечены полезные свойства для лечения гепатита и гипертензии, а у полисахаридов — противоопухолевый эффект. Последние вызвали большой интерес к исследованию рода Ganoderma в современной медицинской микологии, а также коммерциализации его производных на рынке альтернативных методов лечения онкологических заболеваний.

Джованна говорила размеренно, профессорским тоном перед полусотней слушателей. Маленькая аудитория была переполнена, чередование слайдов задавало ритм доклада. Эти лекции по специальности она должна читать весь год в разных университетах страны в качестве компенсации государству за грант на обучение за границей. Джованна такие доклады ненавидела: каждый раз в ней просыпался школьный страх выходить к доске. Хотя во взрослой жизни научная деятельность заставила ее привыкнуть к выступлениям, они по-прежнему казались ей неприятным и скучным занятием, к которому она подходила скорее автоматически, как будто выполняя неприятную обязанность.

Впрочем, научная работа позволяла ей время от времени возвращаться в Консепсьон. Видеться с родными, друзьями. Механически отвечать на вопросы коллег об исследовании для ее будущей книги[4]. Объяснять родителям, что ей хорошо одной. Что у нее случались романы, но ничего серьезного. Англичане ужасные зануды, мама. Они только и умеют, что пить и разговаривать о работе.

— Терапевтическое применение этого гриба прослеживается на протяжении нескольких тысячелетий в классической китайской медицине, где он назывался линчжи и использовался в основном для снятия усталости, лечения астмы и заболеваний печени.

Рассказывая, Джованна рассматривала лица присутствующих. Она уже давно научилась разделять речь и мысль, как жонглеры умеют разделять действия рук. Бросала короткие взгляды на преподавателей, сидящих в первом ряду. Мужчины средних лет с похожими признаками старения: лысина, пузо, морщины на лице, усталый вид, небрежность в одежде, неухоженность и запах изо рта. Кто-то такой же, как они, недавно опубликовал ехидную рецензию на ее диссертацию.

Еще Джованна обратила внимание на светловолосую студентку с бритыми висками и хвостом, которая сидела в третьем ряду, скрестив ноги, внимательно смотрела на нее и делала записи в тетради.

Доклад Джованны заканчивался тем, что в науке, столкнувшейся сегодня с неопределенным будущим, царство грибов и его обширные свойства представляют собой благодатное поле для исследования. Она показала серию слайдов об использовании грибов в качестве источника топлива, разрушителей пластика, селективного средства борьбы с вредителями, антидепрессантов, антиканцерогенов и производителей самых мощных из известных науке антибактериальных ферментов.

Полчаса спустя Джованна разговаривала за столиком кафе с группой студентов-биологов. Девушка, которая писала в тетради, сейчас с тщательно скрываемой робостью смотрела ей прямо в глаза.

— На самом деле мы очень мало знаем о грибах. Их жизненные циклы странны, и, хотя по виду не скажешь, они — существа, более близкие к нам, чем к бактериям или царству растений. Авторитарные, агрессивные существа, обладающие большим интеллектом. Возьмем, к примеру, Entomophthora muscae, гриб-паразит, поражающий комнатных мух. Заражение происходит, когда споры гриба приземляются на насекомое и прорастают в его экзоскелет. Согласно исследованиям, первое, что делает гриб, — проникает в мозг мухи, чтобы контролировать ее движения. Он поселяется в отделе нервной системы, отвечающем за ноги и крылья, заставляя ее сесть на ближайшую поверхность, а затем подняться на самую высокую точку. Оттуда гриб заставляет муху сброситься. Ее крылья не работают. Парализованное насекомое ударяется о землю. После этого гифы гриба начинают переваривать внутренности мухи, и она погибает. На ее трупе открываются маленькие трещины, из которых прорастают спорангии: бесчисленные крошечные мешочки со спорами, готовые освободиться и отправиться на поиски новых мух.

Он смотрел в окно грузовика, следя взглядом за волнами электролиний. И думал, что это как плыть по морю. Лодка в полночь за полтора километра от берега. Вспоминал времена, когда ходил за рыбой. В детстве отец брал его на катер, сажая между ног, как избалованного юнгу. Он закрывал глаза, чтобы не укачало, и дрема овладевала им. Иногда он клал голову на отцовский живот и засыпал ненадолго. Это были моменты их наибольшей близости. На суше всё обстояло совсем по-другому.

Мальчиком Педро жил с собакой Чичо и отцом в доме посреди леса, где было всё, что могло понадобиться крестьянину. Мать умерла при родах, и ее образ стерся из памяти, когда вместе с домом они потеряли единственный остававшийся портрет. Однажды сентябрьской ночью приехал грузовик, набитый солдатами, они забарабанили в дверь и вытащили его отца на улицу. Вы должны уехать, сказали они. Эта земля теперь принадлежит Арауканской лесопромышленной компании. Я же выкупил ее в кооперативе! Это мой дом! Тогда один солдат, молодой парень с уродливым носом, толкнул его к стене. Педро выскочил, чтобы, ринувшись на них, защитить отца своим подростковым телом. Они схватили собаку. Швырнули к забору и застрелили.

Потеряв дом в Куранилауэ[5], отец уже не оправился. Уехал на север и нашел работу садовником. Ютился в съемной халупе. Садился на ее земляной пол и пил. Педро помогал — наливал дрянное вино и укрывал отца, с трудом дотащив до койки. Ни животных, ни огорода, ни друзей. Только прямая дорога от работы до выпивки. Сын выдержал два года и вернулся на юг. Нашел работу в лесхозе.

До увлечения судоку Педро убивал время, собирая эвкалиптовые коробочки и насекомых — долгоносиков, божьих коровок, малашек и рогачей, которых держал в обеденной жестянке, — а еще болтая с разметчиком Гомесом и допекая Арайю, бывшего угольщика, старинного товарища, пока они поднимались бок о бок по вырубкам. Один размечал хлысты, другой потом орудовал пилой, они говорили о футболе, о детях, садились обедать, искали место, чтобы вздремнуть. Арайя хорошо ладит с Катитой, сказал однажды Педро Марии, но она покачала головой, подула на кофе в чашке, послушай, ответила она, не разрешай больше этому придурку отводить ее в школу, и холодок пробежал у Педро по спине, плечи напряглись, пар от кружки на столе, умолкший телевизор, тогда Педро перестал разговаривать с Арайей, разметка теперь проводилась в тишине, Арайя, втянув голову в плечи, снимал стропы со стволов, Педро насвистывал, чтобы не разговаривать, лучше ничего не отвечать, потому что я убью его, если спросит.

С Марией они говорили всё время, на любые темы, о новостях, гороскопах, отец заболел в Ла-Калере, один, друзья Пато, эти мухи, корпоративный чемпионат по футболу, поосторожней с коленкой, дорогой, она у тебя еще самбу танцует, да, Мария, да, завтра, куколка, о безработице, о профсоюзах, о мерзавцах из страховой, о еноте, которого убили копы, да, еще одного, как, опять? взрослый? щенок совсем, ох, Мария, он делал ей бусы, которые она носила как браслеты, они вместе ужинали перед телевизором, она ждала его за накрытым столом, когда он выходил из душа, оба голодные, давай скорее, приглашающе хлопала по стулу, потом пониже голой спины, Мария, ее раскрасневшиеся щеки, когда дети засыпали и лай собак заглушал их возню, можно было дать себе волю, осторожно с тумбочкой, малыш, не переверни, Мария курила, она всегда курила в постели, а он смеялся над анекдотами и историями, которые смешили только его, почти все про отца, все глупые, как однажды тот пытался скрыться от копов верхом, полная луна, он пьяный, огни патрульной машины преследуют его по лесу, и конь перепрыгивает через овраг шириной в несколько метров, или как, когда он не уступил дорогу после знака, автоинспектор обнаружил две открытые бутылки граппы на переднем сиденье рядом с водителем, Педро смеялся, а Мария медленно курила, глядя в окно, слушая затихающих собак, которые наконец засыпали, как и дети.

А потом она заболела.

Наверное, тому были причины, но кто знает. Может, потому что они начали покупать продукты в городе, потому что лесхоз опрыскивал посадки рядом с домом, потому что урожая не хватало, потому что огород высох, потому что им пришлось продать часть земли, потому что куры были вялые и плохо неслись, потому что вода была отравленной, потому что детям нужны были тетради, и ручки, и учебники, малыш, потому что лучше мы займемся диабетом Катиты, потому что Пато не захочет видеть меня такой, лучше ухаживай за моими пчелами, потому что ты знаешь, как это бывает, оно тебя схватило и не отпускает, и всё так быстро, что нет времени что-либо спланировать, подготовить тело и душу к тому, чтобы проститься и чтобы потом одному снова таскать бревна, которые давят на плечи, как гробы, и глубоко занозят, потому что воздух иногда становится слишком плотным, а ночи — слишком длинными.

— Что рисует моя принцесса? — спросил Педро, заглядывая через плечо дочери.

— Это мы, — ответила она, ткнув указательным пальцем в три фигуры на тетрадном листе. — Это я, это ты, а это Патрушка.

Рисунок был сделан фломастером и изображал трех человечков с телами из палочек, большими головами и выразительными лицами. У правого — волосы дыбом, пальцы рук растопырены, язык наружу и зрачки в форме крестиков. У среднего из задней части головы рос странный цветок, который достигал края листа. У левого глаза были закрыты, он спал глубоким сном.

— Как красиво, малышка, — сказал ей Педро, поцеловав в лоб на прощание.

— Дарю, — ответила Каталина, вырывая из тетради листок, который отец сунул в рюкзак.

Они свернулись калачиком на левом боку. Снаружи тихо падал дождь. Если внимательно прислушиваться, его было слышно. Если говорить, то нет. Джованна подвинулась к Андреа, обняла ее и наивно спросила:

— Интересно, можно ли рассмотреть человека под микроскопом?

— В смысле?

— Целого человека. Представляешь, увидеть, как все его клетки одновременно двигаются?

Несколько секунд они молчали. Джованна закрыла глаза. Прислушалась к шуму дождя. Однажды ночью она призналась кому-то, что в такие моменты чувствует, как мысли отделяются от нее. Это было одно из ее любимых ощущений.

— Не знаю. Может, огромная линза и справилась бы, — ответила Андреа.

— Правда?

— Не понимаю, к чему это ты?

Обе говорили медленно, кожа под футболками горела. Джованна гладила лоб Андреа. Открывала и закрывала глаза на каждый звук. Говорить означало не спать. Скоро они заснут, но спешки нет. Слова звучали лениво, небрежно. Она сосредоточилась на своем пульсе, дождь будил сонные мысли.

— Хочу кое о чем тебя спросить, — сказала Джованна.

— О чем?

— Что ты чувствуешь?

— Сейчас?

— Да.

— Дождь. Твой голос на моей шее.

— А еще?

— Тепло в животе. Твою ладонь на моей груди. Твое колено касается моего бедра. Твой нос на моем затылке. Твое дыхание.

— А еще? — спросила Джованна, вытягиваясь рядом.

— Почему ты спрашиваешь?

— Хочу кое-что узнать.

Слова расстилались между ними, как мох.

— Что?

Джованна повернулась и пристально на нее посмотрела.

— Чувствуешь ли ты свою кожу.

С Марией Педро был другим. Его радость ушла вместе с ней, говорили знакомые. Ему было всё равно. У него росли дети, и пальцы были целы, так что, кроме легкой хромоты на левую ногу, ничего не мешало телу работать.

Не всем его товарищам так везло. Об этом напоминал шрам на подбородке Хуана Карлоса. Или Хосе — Кошачья Лапка, который потерял верхние фаланги на левой руке и теперь мог пользоваться ей, только чтобы удерживать журнал. Пила — дело серьезное. Старики, как Педро, относились к ней с уважением. Гребаные лезвия, говорил он Хуану Карлосу. Чертовы зубья. Смотрел, как молодой Карраско работает пилой, и думал о временах топоров, когда пальцев не лишались с такой легкостью, а деревья могли внимательно наблюдать за собственным вскрытием.

Позже, сидя с Хуаном Карлосом в грузовике, Педро опять вспоминал прошлое: свой кусок земли, а не эта бестолковая поденщина. Он смотрел на валочные машины. Огромные стрелы на колесах, управляемые одним оператором, способны повалить и очистить от веток десятки гектаров леса в день. Его бригаде нужно на это пять смен. Что тут поделаешь? Педро кашлял. Слушал, как хозяева лесхоза с восторгом сообщали о новых закупках техники, не стесняясь рабочих, которых из-за этого собирались уволить. Время от времени он представлял, как господин Джон Дир, сидя за письменным столом, открывает ящичек, где хранится бутылка ликера и сигары, которые он курит под джаз. Иногда Педро застывал, наблюдая, как харвестер без усилия вырывает из земли эвкалипт, сдирает с него кору и штабелирует, чтобы всё вокруг отдавало привкусом сухой земли в горле, местные спивались по подворотням, почва высыхала под невыспавшимися трудягами, которые ходят взад-вперед, натыкаясь друг на друга, все в занозах, руки изрезаны циркулярными пилами, многоленточными цир-ку-ляр-ка-ми, а дети рабочих тем временем старательно выводят в тетрадочках первые слова: ко-за, ро-за, ма-ма, ку-пи суш-ку, о-зе-ро вы-сох-ло.

Педро работал, как будто кашля не было. Пропускал его звук мимо ушей, заглушая ревом бензопилы. Кашель можно не замечать какое-то время, но в конце концов это как отсрочка платежа. Кашель усилился, и все это заметили. Ты бы проверился, Марамбио, говорил иногда Хуан Карлос. Перхаешь, как подыхающий пес.

На обед Педро уходил в лес, подальше от остальных. Искал удобный пень или тенистое местечко. Пожухлые, охряные, шелестящие под ногами листья. Нелегко было спрятаться здесь от солнца: жар словно поднимался от земли. В этот час лес суров, люди его раздражают. Не уходи, старина, поешь с нами, говорил Хуан Карлос. Но Педро его не слушал.

Пока ел, решал судоку. Он уже почти закончил сложный уровень и гордился собой. Думал, каково было изобрести такую игру. Представлял скучающего японца, который смотрит в окно офиса и рисует квадратики и цифры на запотевшем от дождя стекле[6]. Прикидывал, смог бы придумать нечто похожее, если бы поставил себе такую цель. Придумать какое-то простое и достойное развлечение, которое разошлось бы по миру, как расходится кругляк-пиловочник. Педро заполнял клеточки, потел, как от лихорадки, салфеткой вытирая пот с лица и рук. Каждая цифра — это дерево, говорил он себе. Нужно найти ему место, и пусть растет. Когда страница заполнена, лес вырубается. Потом следующая страница — снова пустые клеточки.

Но кашель был настойчив, как похоронный агент. После очередной ложки фасоли Педро начал задыхаться. Отложил судоку, поднес ко рту правый кулак. Кровь. Красная слизь с белыми точками на руке. Паника. Пытаясь встать, он опрокинул жестянку с едой, споткнулся и упал ладонями в эвкалиптовые листья и фасолевую похлебку. Покрасневшие глаза. Приступы кашля, рвоты. Он ушел слишком далеко, ничего не поделать. Весь в глине, на четвереньках, он хватал ртом воздух. Запах горячей еды, рвота фасолевым пюре и непереваренной кожицей, сухая пыль застилает глаза, оседает коркой на щеках. Сдавленный крик, никем не услышанный.

Тело обнаружили уже со слабыми признаками жизни. Когда Патрисио пришел в больницу, отец был подключен к аппарату искусственной вентиляции легких.

Патрисио одеревенел. Он стоял у больничной койки, ничего не слыша, пристально глядя на тонкую и прозрачную пластиковую трубку, которая была вставлена в рот отца. Врач что-то говорил за спиной, медсестра держала Патрисио за правое плечо, но он этого не чувствовал. В этот момент его тело было непроницаемо для внешних стимулов, и слова тонули, как брошенные в пруд монеты. Он неотрывно смотрел в лицо Педро, на простыню, укрывавшую его от груди до ног. Патрисио просидел рядом с отцом четыре часа. Безразлично смотрел в телевизор. Звук аппарата ИВЛ угнетал. Как и полные влаги трубки, капли крови, свежее и ненастоящее дыхание. Стерилизация палаты по часам. На экране всё подряд, утреннее шоу, музыкальные клипы, новости о вспышке скарлатины в Барселоне, теракт во Франции, беспорядки в центре Сантьяго и предупреждение о возможных лесных пожарах, которые время от времени тревожили сон детей эвкалиптов, таких же бледных и обезвоженных, как Педро и еще четверо пострадавших в тот злосчастный день, тоже интубированных, в соседних палатах, где дети умоляли их не засыпать навсегда.

Интересно, разрезали ли его где-нибудь. Если человек так дышит, он еще человек или скорее кукла. Слышит ли его отец. Луч солнца падал на пластиковую трубку, и воздух в ней казался густым. Врач что-то терпеливо и пространно объяснял, но Патрисио не воспринимал информацию. Он беспокоился о сестре. Во сколько у нее заканчиваются уроки? Что она подумает, когда придет домой, а там никого?

Он спросил у медсестры о графике посещений, поблагодарил кивком и повернулся, чтобы выйти из палаты.

На автобусе приехал прямо к школе. Весь потный, дождался ее, привет, пошли, что случилось? Ничего, дурында, шагай, чего ты так дрожишь? Давай уже, бегом, есть охота. По дороге он придумал, что Педро пришлось поехать к тете Кармеле. Что она двигала мебель, упала, сломала плечо и теперь не может вставать. Что папа вызвался ухаживать за ней. Что он вернется вечером или завтра. Что он не сказал когда. Чтобы она села и не мешала готовить. Что он ей поможет с уроками. Что она хочет с сосисками — вермишель или рис?

Пока сестра спала после обеда, он включил компьютер. Написал друзьям. Надел черную ветровку и вышел из дома. Купил пива в киоске на углу и направился к площади. Они встретились на спортплощадке.

К ночи стало влажно. Сильно кашляя и гогоча, они выкурили на четверых три плохо скрученных косяка и уговорили шесть литров теплого пива. Раскачивались на турниках и устраивали гонки на тренажерах. Испытание было таким: все занимали эллипсоиды и с максимальной скоростью крутили желтые железные педали — кто дольше. Закрыв глаза, Патрисио чувствовал, как на подъемах тело заносит, как будто он вот-вот споткнется и очнется вдруг в школе, на областном чемпионате по футболу, вот он спит в пахнущем поражением автобусе, в грузовике с папой, в обнимку с Катой, прижавшись друг к дружке, оба поместились бы в один рюкзак, оба хотят в туалет, наконец-то выбравшись из бассейна, он бросается с кулаками на двоюродного брата, который столкнул его в воду, кусает шею своей первой девчонке, плачет от удара мячом в живот, рядом с искореженным велосипедом, прищемив палец дверью, решает уравнения на тетрадном листе, выходит к доске выступать с докладом, учит сестру делению, мастурбирует в крошечной ванной, в бабушкиной кровати, за кухонным столом, обдолбанный и облеванный в автобусе Куранилауэ — Консе, сидит, уронив голову в тарелку макарон, ударяется о дверь бара, крушит какую-то остановку, проезжает свою на обратном пути и просыпается на автостанции в другом городе, весь красный поднимает голову, забив автогол, вытирает лицо футболкой, этот запах пота и стыда за самого себя, пока отец спит в гостиной, в одежде, с подносом на животе, в бровях опилки, седая борода, траур по Марии, ее косметичка в ящике в ванной, средства для ухода на тумбочке, банки меда, ее сумочка с записными книжками, платками, трусиками, футлярами, фотографиями, помадами, ее голос вдруг из кухни, как будто она здесь, как будто можно еще с ней поговорить и спросить, как ты, мамочка, хорошо, мой любимый, не волнуйся, у меня ничего не болит теперь, я по тебе очень скучаю, я тоже, мой родной, вдруг голова отрывается от подушки, от лужицы слюны на засиженной мухами наволочке, он ворочается в жаркой комнате, забыв об усилии, с которым ноги жмут на педали, белая кровать отца, друзья, проигравшие, бледные, с бессильно повисшими ногами и руками, и он — невредимый, непобедимый, несгибаемый, глаза всё еще закрыты, руки напряжены, ноги дрожат — продолжает гонку, всё дальше и дальше по эллипсу.

Педро толкнул деревянную дверь, немного заедавшую на петлях, в лицо ударил спертый воздух. Курица заполошно проскочила между ног на дневной свет после бог знает скольких дней взаперти. Отец сидел на полу, опершись спиной о стену. Голова опущена, подбородок на груди.

— Папа, эй…

Старик пускал обильную слюну. От скопившихся у ворота рубахи пузырей доносился тяжелый, неприятный запашок. Педро заткнул нос. Поднял отца под мышки и оттащил подальше из угла с бутылками, которые покатились по земляному полу.

Уложив отца на пороге, принес ведро с прилипшими ко дну насекомыми и окатил старика холодной водой.

— Ааааа, дьяяяяяявол!

Резкий крик вспугнул копошащихся в пыли кур. Педро едва сдержал смех.

— Папа, ты меня слышишь?

— Что за черт?

Он словно тяжело сплевывал слова, глядя в пол.

— Ты не видел Марию? Она не заходила?

Старик слегка очухался и встал, отжимая мокрые волосы и рубаху. Его глаза смотрели как будто со дна красного колодца в глубине лица. Размахивая руками и бормоча проклятья, он разогнал кур, высовывавших шеи в открытый проем, и закрыл дверь.

— Нет, тете Кармеле еще не полегче. Может, завтра.

Катита спрашивала о папе. Они завтракали вместе, и брат выдумывал очередное вранье. Телевизор работал фоном, сигнал был плохой. Поковырявшись с антенной, Пато выключил дергающийся экран. Сказал Катите, чтобы она поторопилась, если не хочет опоздать в школу.

Вернувшись домой, он включил компьютер. Приятель спрашивал, когда он появится, а то однокурсники уже забыли, как он выглядит. Патрисио послал в ответ мем и закрыл фейсбук. Начал гуглить слово «кома».

Первым делом он обнаружил, что никогда не обращал внимания на многочисленность значений одного слова. На открывшейся в Википедии странице предлагалось выбрать нужное из списка, на несколько мгновений привлекшего его внимание. Комета. Скопление галактик. Альбом. Фамилия. Малоизвестный язык. Он кликнул на «кома (медицина)». Вспомнил ногу, торчавшую из-под белой простыни на больничной койке. Негнущийся палец, без запаха, словно резиновый. Нужный термин происходил от греческого — «глубокий сон»[7]. Кома может вызываться интоксикацией алкоголем, наркотическими веществами или ядами, остановкой сердца, метаболическими аномалиями, заболеваниями центральной нервной системы, инсультом, травмой головного мозга, судорогами, гипоксией и другими непонятными вещами. Кома. Облако из пыли и газа, окружает ядро кометы, делает ее голову пушистой, деформируется под давлением света, искажение изображения в определенных оптических системах, угрожающее жизни состояние, характеризующееся полной потерей сознания. Это было бессмысленно. Чтобы самому поставить диагноз, нужно слишком долго читать. Думать бесполезно. Представлять утомительно и безрадостно. Патрисио открывал другие медицинские страницы, очерки и форумы. Потоки информации. Но ничего о том, что происходит с его отцом.

Патрисио встал, голод привел его на кухню. Он открыл холодильник, достал плавленый сырок сомнительной свежести. Намазал сырок на хлеб и вылил в стакан остатки пива. Взгляд Патрисио, выдохшийся, как и напиток, постепенно затуманивался, пока он не провалился в черный сон, откинувшись на спинку кресла.

Ему приснилось, что он умирает. Его пожирал белый покров. Слюна текла на подушку, но он словно оцепенел. Пытался повернуться, тело не слушалось, на лице выступал пот, он чувствовал, что плывет вниз по реке. Мелькнула мысль, что заразился от отца в больнице. Что все его внутренности поражены смертоносным вирусом. Подумал, был ли он хорошим сыном. Подумал о Кате, о маме. Подумал о них обеих. Несколько женских имен возникли в голове без лиц, без тел, без голосов. Пато с трудом обвел взглядом пустую гостиную, на мгновенье ему стало горько, а потом он снова закрыл глаза, отдавшись сну. Водяной голос звал его. Всё вокруг было зеленым. Он услышал имя, теплый голос рядом с ухом. Посмотрел на свои руки, превратившиеся в воду. В зеркало увидел себя на просвет, словно его кожа была плетеной, как корзина. Голос звучал внутри. Ноги стояли на влажной земле, как будто на дне высохшего озера. Он посмотрел вниз и увидел отца. Его тысячи раз повторенное лицо. Его глаза между рядами светящихся цифр и знаков в клеточках. Обширное мшисто-зеленое пространство. Глаза переговаривались, уставившись на него. Его тело среди всего этого было точкой. Кратким дуновением. В ужасе он силился оторвать ноги от земли и убежать подальше от этого леса, но весь стал водой и проснулся.

Джованна закрыла тетрадь. Она была в командировке в Вальдивии, где описывала новые виды грибов по заказу Южного университета. Сидя рядом с дровяной печкой, она просматривала записи за день и переносила в компьютер те, которые, возможно, пригодятся для книги. Ее прервал голос Андреа со второго этажа.

Некоторые записи содержали размышления:

Роща оливильо заканчивается в Куриньянко, у шоссе, ведущего сюда из Вальдивии через Ньеблу, и я сижу у начала маршрута, который мы только что завершили. Смотрю на кроны на высоте тридцати, сорока метров надо мной. Что думает мера о собственной величине? Всё-таки важен диапазон измерений. Не одно и то же сравнить нечто по величине с луной или с морем: всё это сложно представить. Сложность как раз в том, чтобы найти меру огромности. Гляжу на Андреа на смотровой площадке. Ее маленькая фигурка рядом с моей, такая хрупкая у подножия деревьев. Я любуюсь тем, как виднеется море сквозь ее распущенные волосы и как она убирает их мягкими движениями. Есть величие в том, чтобы найти меру. Стволы оливильо побуждают нас вытягивать шею и выпрямлять спину, пока мы гуляем. Именно это расширение воздуха от созерцания высоты мне и нужно. Я смотрю на Андреа и представляю, что мои легкие могут растягиваться бесконечно, мое дыхание выходит за пределы тела, касается ее дыхания, смешиваясь с ним. Что я на мгновение стала деревом, которое прорастает к свету. Я хочу, чтобы она знала: мы одно, мы связаны где-то под землей, корнями, а наши стволы будут стареть вместе еще несколько веков, пока солнце катится над волнами.

Патрисио вышел из дома. Ветер, несущий сорванные листья, заставлял то застегивать, то расстегивать толстовку и думать, думать. Старые, рваные на правом боку спортивные штаны волочились по земле.

Бесплодная, растрескавшаяся почва начиналась еще до указателя «территория лесхоза». Патрисио шел вверх по холму, опираясь на палку. Ему нравилось доходить до электрического заграждения и любоваться его идеально очерченным периметром. Такие стали ставить какое-то время назад: опоры в несколько метров высотой, а между ними натянута проволока, на которой птицы повисали замертво. Он скосил глаза в другую сторону. Интересно, сколько времени потребуется людям, работающим в нескольких километрах отсюда, чтобы дойти и вырубить этот кусок леса.

Помнишь, как мы ходили в Тронголь Альто, где ты обкакалась у меня на руках и мама рассердилась за то, что я чуть не уронил тебя, пытаясь зажать нос? Влага, медленно оседающая на щеках, тенистая прохлада, запах мха и травы, хлюпающая грязь под ногами, ожоги от крапивы на лодыжках и шепот криптокарий, из-под которых разбегались спугнутые нами лисы и пуду, когда здесь не стояло никакого ограждения, а в лесу было сыро и полно рогатиков, боровиков и других грибов, мама учила нас собирать их, помнишь, как здесь было раньше, до этих дурацких дубин?

Он говорил это сам себе. Эвкалипты, как отражающие солнце зеркала, вставали один за другим, он облизывал растрескавшиеся губы. От неумолимого зноя ему казалось, что он плывет на шлюпке где-то посередине Тихого океана. В углы рта забилась пыль. Словно пряди грязных волос, продолжение жидкой бородки. Кожа ног внутри ботинок обнаруживала свою близость к другим царствам. Ступни чесались, и вчера вечером он отковыривал между пальцев белые чешуйки отмершей кожи. Солнце пронизывало лес насквозь, настигало ручьи и сердца певчих дроздов, пило из водопадов, болот и заводей, иссушало глаза сов, висевших на проволоке под напряжением. Интересно, как долго не было дождя. Кажется, последний прошел еще до того, как отец впал в кому.

Мертвая корова среди деревьев. Патрисио подошел рассмотреть ее, как будто приблизил фотографию пальцами. У коровы была сломана челюсть, которая висела как кусок вяленого мяса. Кожа обтягивала кости. Сломанный рог служил пристанищем семейству мух, которые вяло на нем копошились. Всё остальное стало добычей солнца. Ни муравьи, ни грибы не покусились на падаль. Патрисио смотрел с отвращением на эту сцену. Его пугало, что корова не издает запах. Мертвые животные, которые ему попадались до сих пор, всегда оставляли обонятельное воспоминание еще на несколько дней, деталь, которая своим отсутствием вернула его мысли к телу отца. К его сухой коже, тихо осыпающейся в больничной палате, пока чужое дыхание наполняло его легкие. Бешенство и отчаяние охватили Патрисио, ему захотелось плакать, и чтобы пошел дождь, и чтобы никто не смог отличить слезы от капель на его лице. Он с силой ударил ногой по коровьей голове, и прямоугольный кусок челюсти отлетел на несколько метров и упал, поднимая пыль.

Патрисио пошел дальше. Еще мертвые звери и птицы. Как будто весь этот лес выпотрошили вместе с воспоминаниями о чае из листьев больдо, который он когда-то пил, сидя рядом с дровяной плитой и слушая, как мама молится о дожде архангелу Михаилу. Запах пыли и эвкалипта заполнял ноздри. Патрисио высморкался, как это делают футболисты, вытер руку о штаны, направил шаги и взгляд вперед.

Сосновые иголки кололи лицо. Кто-то должен был отводить тяжелые ветки, пока другой поднимал проволоку заграждения. Где я? — спрашивал себя Педро. Люди друг за другом шли мимо него. Он двинулся за ними. На спине он нес одеяла, в свободной руке — бидон с водой. Его друг Хуан Карлос брел впереди, понукая груженного скарбом осла. Старое упрямое животное норовило сойти с тропы, ведущей в гору между пастбищами. Хуану Карлосу не хватало сил, он был маленьким, как ребенок.

— Ну же, давай! — шипел сзади старческий голос, укоряя маленького измученного Хуана Карлоса. — Поддай ему!

Глядя на друга, становившегося всё меньше с каждым рывком повода, Педро вспомнил о временах сельских кооперативов. О них ему рассказывал отец, и сейчас его истории оживали на обширном выгоне и склонах горной гряды Науэльбуты, как театр теней под мерцающим лунным светом. Вся земля, которую мог охватить взгляд, была общей. Педро шел среди полупрозрачных, нагруженных продуктами и строительными материалами мужчин, детей и женщин, мимо сидящих поодаль вокруг большого вязового пня, играющих в бриск и распивающих свежую чичу стариков, над которыми дневной свет разрывал вязкую ночь, приглашая расстегнуть рубаху и бить по рукам, пока собирают карты и деньги. Этот мир просачивался сквозь Педро, как сквозь щель, и это его пугало. Может, я умер, если не ощущаю прикосновений? — думал он, чувствуя, что кто-то кусает его между пальцами ног.

Старуха толкнула его в спину. Темная группа людей впереди упорно и сосредоточенно двигалась вперед. Двойник Хуана Карлоса уже тверже держал повод в руках, которые снова стали как у взрослого. Педро замедлил шаг, глядя на свои ладони.

Хуан Карлос повернул голову и попросил его идти быстрее. Глаза друга были словно затуманены. Уже близко, сказал он, указывая на решетку, закрывающую проход в нескольких километрах впереди. Там уже Новый мир.

Тогда Педро остановился.

— Прости, друг, ты не видел, не проходила ли тут женщина? Смуглая, примерно с меня ростом, иногда закалывает косу голубой брошью, — спросил он голосом, который показался ему чужим.

Но крестьяне, понурившись, шли мимо. Фиолетовый свет озарял их лица, которые, едва оказывались подняты, чтобы взглянуть вперед, опять опускались к земле, словно повинуясь пружине. Люди тащили на себе скарб, как погорельцы. Мимо прошли двое детей, они несли продавленный матрас, на нем громоздились телевизор, одеяла, стол и стулья, стиральная машина, два велосипеда, несколько книг, ручной инструмент и черная собака, которая лаяла.

— Постой, мальчик, ты не видел мою жену?

Педро попытался дотронуться до плеча ребенка, но рука прошла сквозь него, как сквозь воду.

Мальчик сделал знак сестре. Они положили матрас на землю и посмотрели на Педро, который, собравшись с духом, продолжил:

— Ее зовут Мария. Мария Лемун.

Как-то утром за курятником появились три котенка. Каталина влюбилась в них с первой секунды. Поставила тарелку, в которую собирала яйца для завтрака, и подошла посмотреть. Был субботний полдень, брат еще не встал. Она его не добудилась, как ни стучала.

Котята сидели, забившись в угол между доской, проволочной сеткой и куском старой жестянки, которая скрывала их наполовину. Если Ката протягивала к ним палец, котята шипели, инстинкт брал верх. Еще не научившись толком ходить, они уже пытались защищаться от мира. Когда девочка захотела взять одного в руки, появилась мать — черно-белая худая и решительная кошка. Она прыгнула, ощетинившись, между Катой и котятами, перепуганные куры бросились наутек. В этом вихре из перьев и пыли девочка попятилась и села прямо в тарелку с яйцами, испачкав платье. Кошка тоже отпрыгнула, наблюдая за обстановкой. Вставая и отряхиваясь, Каталина заметила, что не хватает одной несушки. Войдя в дом, девочка принялась стучать еще сильнее, пока Пато не открыл.

— Смотри, что у меня есть.

Два еще слипшихся полуоткрытых глаза приветствовали его. Испуганный котенок бил лапами в воздухе, стремясь вырваться из цепких рук девчонки.

— Откуда это? — спросил брат, беря котенка на руки и гладя по носу.

— Он был за курятником. Я взяла его тайком от кошки.

— За курятником? — подскочил он. — Ката, е-мое!

И бросился из дома прямо в красных клетчатых семейниках и черной футболке с надписью «Металлика». Поднимая пыль босыми ногами, он бежал к проволочной сетке, под которой, распластавшись, как жвачка, пыталась пролезть кошка, не обращая внимания на кур, в панике хлопающих крыльями.

— Пошла, тварь! Прочь отсюда, паршивая кошка!

Выпученные, бешеные глаза Патрисио встретились с кошачьими за мгновенье до удара ногой, который перебросил ее через котят, в ужасе жавшихся в углу курятника и едва державших головы, но изо всех сил шипевших.

Катита в слезах колотила его кулачонками по спине, как будто горошины отскакивали, Патрушка, гадкий! Ненавижу тебя! А через два часа спрашивала, какое имя для котенка ему больше нравится — Пятныш или Маслик, смотри, он весь беленький с черными пятнами, похоже на масло, которое вчера не убрали в холодильник, и его облепили мухи, оба умирают со смеху, Патрисио размахивает ножом в масле и мухах, сестра с визгом убегает, за ними несется котенок, опрокидывая чашки, теряя блох, потихоньку подрастая, а между тем его мать снова понесла и вернулась на прежнее место охоты.

С Каталиной мама проделывала то, чему Патрисио очень завидовал. Она обнимала ее всем телом и говорила, дуй, малышка, дуй сильнее, выдувай из себя эту гадость, отдай ее мне. Она клала руку на лоб дочери, глубоко вдыхала и просила Бога, чтобы болезнь вышла из девочки и вошла в нее саму. Думала, если нужно, чтобы кто-то страдал, пусть лучше это будет она, а не ребенок. Этот акт любви вызывал рыдания Каталины, не от нежности, а от страха. Я не хочу, чтобы ты умирала, мама, всхлипывала она, рыдая навзрыд, чем смущала брата, который с горящими ушами подслушивал под дверью.

Патрисио вспоминал это, пока следил за слабым биением жизни в теле отца, который питался через капельницу, дышал через аппарат, прогноз неясен. Медсестры приходили и уходили, отвечали на вопросы немногочисленных родственников, которые беспокоились о Педро и о детях, недолго, а потом выбрасывали это из головы.

Тетя Кармела, например, приехала к ним на выходные. Уже с порога она отругала племянника за то, что он ничего не рассказал сестре и выдумал какие-то глупости. У нее что, опилки в голове? Иди ложись, сказала она, а потом, пока Патрисио шел в свою комнату, добавила вдогонку, что в следующий раз вызовет полицию, если он будет так обращаться с Каталиной. Впрочем, следующего раза не случилось: тетя сбежала от них в понедельник утром. Она проснулась с воплями, отчаянно хлопая себя по рукам и ногам, покрытым насекомыми, которыми кишела постель и которые сопроводили ее в душ, откуда были изгнаны струей холодной воды. Племянник вызвался проводить Кармелу до остановки. Не нужно, я сама, ответила тетя, всё еще трясясь, с мокрыми волосами, прежде чем раствориться в утренней дымке. Патрисио опустошил во дворе коробку из-под печенья, полную тараканов, и пошел будить сестру к завтраку.

Интересно, видит ли их мама. Она парит под потолком или под полом? Патрисио вспоминал времена, когда у нее были ульи. Много месяцев она одевалась как астронавт и выходила во двор усмирять рабочих пчел с помощью дымаря, наполненного розмарином, рутой, лавровыми и эвкалиптовыми листьями. Мария водила руками по сотам, а сын следил за ней из дома, предвкушая ложку свежего меда с хлебом.

А потом наступили странные дни. Горсти мертвых пчел в руках. Сухой кашель. Очень нежный голос Педро.

Патрисио смотрел в больничное окно.

— Я тебя чувствую, мамочка. Пожалуйста, сделай так, чтобы папа открыл глаза.

— Да?

— Джованна Оддо?

— Это я.

— Извините, что в такое время, но это срочно. Меня зовут Мартин Морено, я врач. — Голос в трубке звучал как из-под воды. Джованна терла глаза, пытаясь расслышать. — Вы не могли бы приехать утром в областную больницу Куранилауэ?

Джованна поставила три будильника и снова заснула.

Еще до рассвета она выехала в Куранилауэ. На пустынном шоссе в голову лезли предположения относительно вызова. Она вспомнила, как ездила в другую больницу к младенцу с таким инвазивным кандидозом, что по всему телу пошли красные пятна, а язык побелел. Интересно, откуда у них мой номер? Проезжая мимо двух горящих грузовиков, похожих на толстокожие трупы на обочине, она пыталась вспомнить, не указывала ли телефон в какой-нибудь публикации на сайте.

Доктор Морено ожидал ее на улице, у входа в небольшую больницу, курил и нервно двигал руками. Поздоровавшись, он пригласил Джованну пройти в лабораторию. Молодой врач время от времени проводил одной рукой по голове, как будто хотел убедиться, что волосы на месте, а другой на старом компьютере кликал на папки, которые открывались целую вечность.

— Вот. Это то, что я хотел вам показать, — решительно сказал он наконец, пока на экране, как занавес, опускалось следующее изображение.

Не понимая, зачем ее заставили ехать полтора часа, чтобы посмотреть на документ, который можно прислать по почте, Джованна приблизила лицо к экрану и несколько минут сосредоточенно изучала его в полном молчании.

— Этот человек жив? — спросила она.

— Он был в коме два месяца. Другие зараженные умерли на прошлой неделе. Сейчас мы к нему поднимемся.

Вечером, не в состоянии заснуть, Джованна открыла компьютер. Положила пару подушек под спину. Решив проанализировать информацию, которую предоставил доктор Морено, на более продвинутом софте, Джованна надеялась, что ее начнет клонить в сон, пока данные будут визуализироваться. Но когда изображение было готово, голос в ее голове стал только громче.

Джованна внимательно смотрела на белые линии, не понимая, как они могли выстроиться таким образом. Предположив, что в файле ошибка, она запустила программу еще раз и пошла налить чай. Но, вернувшись, увидела тот же результат.

Всё было не на своих местах. То, что получилось, выглядело результатом чего-то другого.

Джованна чуть было не написала Андреа, но стерла сообщение, не отправив. Озадаченная, размышляла об этом деле еще пару часов, пока не стало совсем поздно. Тогда она поставила будильник, выключила свет и приняла снотворное.

Педро приподнял голову. Взгляд не сразу различил очертания нависавших холмов. Рядом две свиньи делили зеленые яблоки, копаясь у его голых ног. Он подтянул одну и сел, опершись спиной о дерево. Земля была усыпана бутылками, которые вели в направлении голоса его отца.

— Давай же, черт побери. — Старик поставил стакан на край стола.

Вечер пах уксусом, мочой животных и зеленью. Они сели и выпили, не глядя друг на друга, слушая шум ветра, который обрывал птицам головы. Отец был уже пьян, и это раздражало Педро.

— Я видел повозки. Медлительные волы. Скрежет камней под колесами. Люди шли как во сне. — Водка как будто не имела вкуса во рту. — И я увидел мертвую. Мою пчелку. — Педро сжал стакан в руке.

— Твоя жена не снесла дихлофоса, она ж была букашкой! Гадина! — Отец хохотал в лицо Педро, который, навалившись на стол, никак не мог его ударить. Руки двигались медленно и уменьшались, он стал вдруг размером с курицу, и ему пришлось удрать, поспешно и неловко подскакивая, и зарыть голову в пыль, чтобы старик не пустил его на суп.

Тогда ему показалось, он был уверен, что слышит Марию: не голос, а словно горячее дыхание, которое доносилось издалека и направляло его. Всё как будто стало осязаемым. Как влажная земля. Как порез, который кровит. Педро оттолкнул окружавшую его темноту и, словно ведомый жаждой, пошел вперед, с каждым шагом оставляя в воздухе отпечаток своего тела. То, что раньше было как будто внутри, оказывалось снаружи. Как эхо этого голоса, который звал за собой, преодолев зыбкую границу его тела. Педро шел, вбирая в себя всё, что встречал под ногами, — насекомых, трупы, корни, перемолотые камни, и разрастался всё шире, расстилаясь под землей белой тенью[8].

— Насколько нам известно, Cryptococcus neoformans вызывает заболевание преимущественно у иммунокомпрометированных людей и в этом смысле представляет собой оппортунистический гриб. Случаи поражения им здоровой иммунной системы редки и были отмечены только в Британской Колумбии.

В 1999 году на острове Ванкувер в Канаде была зафиксирована вспышка заболевания, вызванного Cryptococcus gattii, более сложным и агрессивным грибом того же рода. Массовое заражение зверей и людей в высшей степени странно, учитывая, что средняя температура тела млекопитающих создает неустойчивую среду для большинства представителей царства. От инфекции погибло значительное количество людей, кошек, собак, енотов и других млекопитающих.

Как я уже сказала, описаны только два серотипа этого гриба (В и С), которые попадают в организм при вдыхании спор, высвобождаемых в воздух: нечто вроде болезнетворной пыли, которая вызывает поражения легких и нервной системы. Симптомы инфекции включают сильный кашель и одышку, часто сопровождающиеся ознобом, ночной потливостью, бредом, непроизвольными спазмами конечностей, судорогами, тремором рук и анорексией. Примерно девяносто процентов пациентов заболевают криптококковым менингитом, и менее двух процентов выживают.

Согласно результатам одного из моих исследований, опубликованным в журнале Британского микологического общества, раньше инфекция действительно поражала в основном пожилых людей и людей с хроническими патологиями, но сегодня ситуация изменилась. До 1999 года все случаи заражения C. gattii регистрировались в субтропических районах, главным образом в Австралии, для которой этот вид эндемичен. Однако вспышка в Ванкувере привела к радикальному изменению нашего понимания грибковой инфекции и угрозы, исходящей от конкретного патогена. Это связано с тем, что она продемонстрировала увеличение смертности от C. gattii — ее уровень вырос с 0,94 до 3400 случаев на миллион жителей в год, — а также способность гриба распространяться по континентам и порождать инвазивные вспышки, которые, если их не контролировать, могут перерасти в пандемию.

Объяснение, которое дала этому Академия наук США, связано с повышением температуры климатической системы планеты из-за глобального потепления, а также, в частности, с масштабными монокультурными посевами на территориях, близких к заселенным.

Правительство Австралии было особенно заинтересовано в финансировании исследований, посвященных контролю за этим грибом и его искоренению, поскольку дерево, с которым C. gattii теснее всего связан, так как только на нем его плодовые тела массово достигают зрелости, — это Eucalyptus globulus, австралийский эндемик, обычно называемый просто эвкалиптом.

Однако, учитывая, что в нашей стране почти два миллиона гектаров плантаций этого дерева, риск новой вспышки без преувеличения значительный. Один мицелий способен распространяться на тысячу гектаров, а его споры при высвобождении могут покрыть в десять раз большую площадь. Кроме того, смертность от грибковой инфекции, судя по всему, гораздо более высокая, поскольку из пяти случаев заболевания, недавно зарегистрированных у работников лесного хозяйства, только один нелетальный: мужчина, который после почти двухмесячного пребывания в коме чудесным образом очнулся.