Обширная территория

Педро Обширный

Потому что я почувствовал, вот почему теперь говорю с вами от себя. Когда я был обширным, я не был один. Я не был я, когда почувствовал, как по нам ходят люди. Я видел собак и людей в синих куртках, буквы на их белой одежде, люди смотрели на деревья, на кусты и никогда сюда, вниз. Я приветствовал их, хотел, но не мог говорить, я не был больше отдельным. Чувствовал, как они ходят, и это было не больно, но они нас разрушали. С каждым их шагом мы теряли волосы, мои крупные нервы разрывались. Это было неважно, мы знали, что вырастем снова. Числом нас не догнать. Мы всегда приходим наверх снизу. Всех вместе нас столько, что никакому человеку нет места среди нас.

Сейчас, конечно, когда я вижу и слышу вас, всё не так, как тогда. Сам факт, что я говорю, всё разрушает, делает меня отдельным. Помню этот страх и стыд в воздухе от моего звучащего и услышанного голоса. Жизнь очень долго топтала меня своими конскими копытами, и я уже не мог стать прежним. Но это был я, понимаете? Быть отдельным, а не обширным — вот в чем проблема.

Как поговорить с ней? Что я скажу? Какая странная погода, сколько уже нет дождя? Мама на нас откуда-то смотрит, я знаю. Мертвые что-то знают или только смотрят? Почему они не помогают? Мама, я просил тебя, чтобы папа проснулся. Что я скажу теперь Кате? Сестренка, папа открыл глаза. Он очнулся. Я же не просил, чтобы он съехал с катушек.

Патрисио думал, сидя на остановке напротив больницы. Смотрел на другую сторону улицы: на рассасывающееся скопление журналистов, на припаркованные белые автомобили, на врачей, которые говорили перед камерами, что информирование о состоянии пациента возобновится позже, поскольку ему нужен отдых. Собака, пробегавшая между людьми, остановилась у машины. Пометила колесо, почесала ухо и затрусила дальше, пока не повернула за угол.

Когда он вернулся домой, зазвонил мобильный.

— Да?

— Патрисио? Патрисио Марамбио?

— Да.

— Это тетя Кармела. Как ты?

— Какая, к хренам, тетя?

И повесил трубку.

Ему звонили уже в десятый раз, чтобы узнать об отце. Сначала звонили журналисты, которые профессионально игнорировали все «нет» и резали вопросами по живому. Но это быстро закончилось.

Вскоре стали звонить другие. Телефонные хулиганы, мошенники, авантюристы. Они выдавали себя за кого угодно, лишь бы разузнать хоть что-нибудь. Чье-то имя, какое-то воспоминание об отце. Один тип осмелился спросить что-то о маме, о ее фотографиях в фейсбуке, которыми он время от времени делился. Патрисио предложил встретиться. Они договорились на тот же вечер после захода солнца на одной из площадей на окраине города.

Репортер курил рядом с белым пикапом. Смотрел на пустую детскую площадку с выцветшими качелями. Патрисио с пацанами подошел сзади, схватил этого типа за шею, и втроем они прижали его к стене. Нескольких ударов коленом в живот хватило, чтобы тот открыл рот, куда они засунули его диктофон.

— Давай, придурок, спрашивай теперь. Спрашивай, что хочешь.

Патрисио выключил мобильный и положил его на стол. Пошел на кухню, насыпал корма котам и поставил чайник. Была четверть пятого, и Каталина уже, наверное, едет домой. Он включил компьютер. Было слышно, как жуют коты. Вода всё не закипала. Девочка смотрела на лесные плантации из окна школьного автобуса, и ее немного укачивало. Воздух расширился, чтобы выдавить пузыри пара в свисток чайника.

Определения — это семена. Из-за своей тонкости сущность дает нам побеги, и мы знаем вещи. То, что я узнал, не происходит от увиденного и сложенного внутри меня. Ясные сущности с благородными чистыми чертами приходят, если мы умеем готовиться, открываться большому нерву, слышать снизу. Их голос определяет семя, медленно дышит и несет истину. Кто слышит его, носит внутри себя лес. Рвет ткань. Его слово порождает то, что называет.

Сначала никто ничего не понимал. Врач диагностировал приступ острого психоза вследствие комы, но шли дни, и некоторые медсестры заподозрили другое осложнение. На лице пациента всё яснее проступало странное ангельское выражение. Когда Патрисио пришел к отцу в больницу, его речь уже потеряла связь с реальностью и зараженное тело, казалось, ему не повиновалось. Волна стыда и отчуждения накрыла Патрисио. Это было невыносимо. Медсестра держала его под руку, но он вырвался, выбежал из больницы в слезах и в сомнениях насчет того, грешно ли думать, что смерть была бы лучшим исходом. Именно в то время, когда Патрисио возвращался домой, к Педро пришел первый человек веры.

Его звали Бальтасар. В тот день он навещал бабушку с переломом шейки бедра: ее собака Голосо, которую она называла Голос, как-то утром столкнулась с ней, споро поднимающейся по ступеням деревянной лестницы между маленькой гостиной и спальней на втором этаже. Они не смогли разминуться, и старый фокстерьер покатился вниз вместе со старушкой, грохот и крики никто не услышал, и только в пять вечера женщина наконец пришла в себя и смогла опереться локтем на кресло и позвонить внуку. Собака, к несчастью, уже не очнулась.

В середине рассказа о падении, который она повторяла, как заезженная пластинка, внимание приходского священника привлекло бормотание, доносившееся из соседней палаты. Бальтасар поднялся и вышел из комнаты, оставив бессильную руку бабушки лежать на одеяле. Стоя в коридоре, он внимательно прислушался:

Не скрывая живого интереса, Бальтасар спросил у медсестры, кто это говорит[9].

— Очень странный случай, — призналась она. — Этот человек был два месяца в коме, а теперь, когда он очнулся, мы не знаем, как заставить его замолчать.

Люди вольны совершать ошибки. Воля, испытующая и разделяющая, не понимает. Человек теряется, бесцельно кружа, его кровь кипит, он растерян в момент выбора. Если уж грешить, нужно делать это с мыслями о Боге. Ты грех. Я грех. Но если бы мы снова растворились в обширном, в мириадах, как раньше, никакой грех не мог бы совершиться, не было бы холодности и разделяющей лжи. Какую ошибку совершает вода, бегущая водопадом? В чем заблуждается дерево, которое плашмя падает на землю? Будучи обширными, мы были бы немного счастливее. Необъятный модус, расползающийся силуэт.

Вслед за Бальтасаром пришли верующие: рой фиолетовых туник заполонил коридоры в часы посещений. Верующие были любезны с медсестрами, раздавали эвкалиптовые леденцы и молитвенные дневники тем, кто, проходя мимо зала ожидания на третьем этаже, бросал на них недовольные взгляды.

Община, избравшая Педро пророком, была необычной. На службах Бальтасар говорил «коллегиантам»[10], как они себя называли, что после двух библейских потрясений — изгнания Адама и распятия Христа — ожидается явление третьего мессии, который принесет возрождение Слова и царство свободы на Земле. Поэтому, когда Бальтасар уверился в том, что перед ним избранный, они окрестили его Педро Обширным[11], взяли под опеку и все прочие посещения стали невозможны. Как ни пытался Патрисио попасть к отцу, дверь палаты была всегда закрыта. Медсестры говорили, что он слаб, что у него случилось внутреннее кровотечение и что лучше прийти завтра. И так каждый день. Хотя Патрисио, красный от гнева, слышал из коридора низкий голос, который нес какой-то бред за закрытой дверью. Несколько недель спустя Патрисио предпринял очередную попытку, но ему снова отказали в посещении, и он, матеря всех, расталкивая медсестер и коллегиантов, таща за руку сестру прочь из больницы, решил, что больше они не придут и что отец окончательно сошел с ума.

Всё это время старейшина общины, Бальтасар, каждый день записывал «проповеди» Педро. С тетрадкой в руке он занимался этим столь же утомительным, сколь и необходимым делом, поскольку верил, что слова пророка истинны, только если услышаны из его уст[12]. Эти записи сформируют позже «Компендиум Педро Обширного», основание веры, культивируемой коллегиантами вокруг человека, которого до этого слушали только его дети. Человека довольно нелюдимого, как сказал Хуан Карлос корреспонденту «Звезды Консепсьона»: всегда было невозможно понять, о чем он думает. У него был странный, тяжелый характер, который еще сильнее испортился после смерти супруги.

Так или иначе, Педро вышел из комы другим человеком. Коллегианты говорили, что его слова несут понимание, «божественный экстаз». И по городу уже пробежал шепоток о чудесном Христе, о мощном, как речной поток, голосе, который проливал милосердие на всех его услышавших. Эти слухи усилились, когда доктор Морено выписал Педро и пророк не вернулся домой, а был перевезен в церковь коллегиантов, в нескольких километрах от Куранилауэ.

Ла-Пуэрта, как называли это поселение, представляла собой несколько скромных деревянных домов, в которых жило большинство членов общины. Раньше земля принадлежала шинному заводу, который продал ее по дешевке в начале двухтысячных. Там Бог указал место, где должна была появиться церковь. И первые братья, последовавшие за Бальтасаром, работали несколько лет, чтобы построить ее и немного жилых корпусов, которые обсадили эвкалиптами, выросшими к прибытию Педро настолько, что давали тень и ощущение свежести.

Педро устроили в домике священника, члены общины не поднимали на пророка взгляд, не разговаривали с ним и видели только по воскресеньям. Сам Бальтасар и еще несколько доверенных коллегиантов ухаживали за ним — одевали, кормили и готовили к публичным проповедям.

Он наполнил чайник. Вода была темная, такую нужно кипятить, чтобы пить. Зажигалкой зажег газ под двумя конфорками, на одну поставил чайник, на другую — противень с хлебом. Достал из кармана мобильный. Каталина прямо в куртке залезла в кресло и уткнулась в телефон, который освещал ее лицо с переменной интенсивностью. Патрисио повторил, чтобы она после ужина сразу шла спать, поскольку уже поздно и в гостиной холодно. Девочка упрямо спрятала подбородок в воротник и устроилась поудобнее.

Обоим были интереснее новости в интернете, чем те, что сообщал дремлющий под вышитой салфеткой, на которой стоял кактус, и включенный только по привычке старый телевизор на другом конце гостиной. Патрисио смотрел видео торнадо, обрушившегося на пригород Лос-Анджелеса и, изумленный, позвал сестру, а когда она не отозвалась, подошел и сел рядом.

— Катруха.

— Что? — спросила Каталина, не отрываясь от своего экрана.

Видео было записано на автозаправке. В грозовом апокалиптически сером небе, между сыпавшимися с проводов искрами, над опрокинутыми, как пластиковые стаканчики, машинами закручивались воронкой какие-то обрывки, обломки, предметы одежды и деревья. Люди отчаянно искали укрытие. Страшная туча приближалась к домам, крыши которых готовы были взлететь в любую секунду. Патрисио завороженно следил за этим зрелищем, как будто это был научно-фантастический фильм, но сестру оно не заинтересовало, несмотря на то что это происходило менее чем в двухстах километрах от их дома.

— Есть, — сказала она, зарывшись в кофту по самые глаза. — Хочу есть!

Повторив это, она отложила телефон и легла животом на пол рисовать, периодически ударяя носком одной ноги о пятку другой.

Патрисио подумал, что она простудится, что лучше бы ей встать с пола и лечь уже в кровать, но увидел ее сосредоточенное лицо и решил ничего не говорить. Он послушал скрип старого, почти высохшего фломастера по бумаге и пошел готовить ужин. Запах поджаренного хлеба напоминал ему о более понятных временах года, чем эта смесь зимы и лета, гнусное межсезонье, в котором они жили. Утром он выходил в трех слоях одежды, а к полудню раздевался до футболки и носил всё остальное в руках. Но к вечеру влажный холод заползал в дом без фундамента, вынуждая спать с зажженным огнем, что было небезопасно. Снимая подгоревший хлеб, Патрисио размышлял, не катится ли мир к апокалипсису и не его ли всадники Голод и Смерть кружатся в вихре серых туч, отсекая голову дождю, пока не вздрогнул, обжегши указательный палец, и не засунул его в рот, чтобы унять боль.

Расположив чашку и хлеб с маслом на полу рядом с сестрой, он погладил ее по волосам. Она принялась напевать реггетон и дуть на эвкалиптовый чай. Уже давно в доме завелась привычка заваривать его из тех же листьев, которыми Педро очищал легкие. Это же дерево давало дрова: по ночам Патрисио, весь в поту от страха, перебирался через электрическую изгородь лесхоза и рубил нижние ветки, надеясь не встретиться с охранниками.

Он вел себя как старший. Следил, чтобы Каталина ходила в школу, чтобы в доме худо-бедно было всё необходимое. Сестра не обращала внимания на его хозяйственный пыл, считая, что это не более чем роль в детской игре. Она знала, что всё осталось как раньше. Еще днем она сказала ему: ты не папа, не командуй мной. И захлопнула дверь в свою комнату. А он остался стоять перед ней пристыженный и возмущенный. Решив отомстить, Патрисио подсел к Каталине и, когда она приподнялась, чтобы глотнуть чая, схватил фломастер и начал черкать на ее рисунке каракули и закорючки, добавлять брови и усы персонажам, а также какие-то круги и линии в углах листка. Каталина испустила гневный крик. Вскочила и ткнула зеленым фломастером в щеку Патрисио, резко обрывая его злорадный смех. Решительными шагами ушла в комнату, хлопнув дверью.

Слегка раздосадованный Патрисио, потирая измазанную зеленым щеку, взглянул на рисунок. В центре девочка указывает на пожар. С правой стороны по небу приближается торнадо. Напротив него облако в форме гриба накрывает двух мужчин, разговаривающих в лесу. В самом низу фигурка мальчика со спущенными штанами, который плачет и держит в руке молнию.

Она думала о стремлении грибов, этой неудержимой силе, которая начинается как маленькое пятнышко, а затем распространяется на километры. Интересно, бывают ли моменты, когда эта сила сомневается, следует ли двигаться дальше, — размышляла Джованна, дуя на ромашковый чай. Она погрузилась в чтение. Забыв себя, полностью отдалась книге. Интерпретации данных множились день ото дня на письменном столе. Возможно, — гадала она, — интеллект гриба не позволяет ему сомневаться, ведь это безответственная трата энергии. Но перед кем может быть ответственен состоящий из нитей мицелий, белое пятнышко, которое растет во всех направлениях, разнося по свету миллионы спор?

Тонкая прозрачная пленка покрывала шампиньоны. Джованна выложила их на доску к порезанному чесноку и выбросила пластиковый контейнер. Она заканчивала книгу о симбиозе патогенных грибов и пыталась согласовать повседневные дела со сроками сдачи текста в издательство. Готовить, читать, спать. Открыть глаза и скорее посмотреть на часы. Перейти от лежания в кровати к кофе и мигающим на экране буквам. Ускорить тело, чтобы постепенно включилась и голова. Помассировать веки тыльной стороной ладони. Вытереть тарелки. Вернуться в сон.

Дни шли как в карантине. Менялись только места работы, простыни и намерения, которые больше были похожи на уловки.

— Не выходить, пока не закончу главу, — давала она себе почти религиозный обет. — Не смотреть больше в телефон.

Вместо этого Джованна шла в ванную и долго рассматривала ранки в уголках губ, похожие на маленькие чужие рты, открывшиеся вокруг ее рта. Как будто гриб хочет ей что-то сказать. Может ли треснувшая кожа быть знаком? Гласной буквой, например? От чтения глаза становились сухими, а мозг временами думал сам по себе. Она чувствовала, как глазная мышца внимательно следит за буквами, в то время как другая часть, более массивная и самодостаточная, выходит прогуляться по парку, копает руками яму, засыпает себя землей.

Она думала о лице человека, который вышел из комы. Белая, прилипшая к кости кожа. Нечто похожее она видела у пациентов с острыми грибковыми инфекциями, чьи организмы, победив наконец инвазивный патоген, оказывались настолько истощены, что обычно они вскоре умирали от какого-либо легкого заболевания. Например, простуды. Но как такое обширное присутствие микроорганизмов могло внезапно превратиться в ничто? Снимки показывали, что гриб проник в мозговую оболочку. И вдруг как будто сам решил покинуть тело. А вдруг между ними сложились симбиотические отношения? Джованна пообещала себе гнать такие мысли подальше.

Зазвонил мобильный, вибрируя на краю холодильника и грозя упасть в сковороду с шампиньонами. Джованна успела подхватить телефон в последний момент и ответила.

— Алло, да, это я. Да. Ну, в зависимости… — Она уменьшила огонь, чтобы шампиньоны не пересохли. — Что конкретно от меня требуется? — Поставила тарелку с рисом в микроволновку. — Минутку, я посмотрю. Удобно будет на следующей неделе? Прекрасно. Как к вам доехать? — Пошла в комнату и вернулась с гроздью грязных чашек в свободной руке. — Хорошо, я пришлю вам смету. До свидания.

Она вернулась в комнату и небрежным почерком записала в висевшем на стене календаре: «Арауканская лесопромышленная компания».

Коты болели. Каталина присела у порога кухни и пощелкала пальцами. Три усталых животных подошли на звук. Она поставила перед ними блюдце с теплым молоком и растворенными в нем таблетками парацетамола. Исхудавшие коты медленно лакали, пока девочка гладила их по головам.

Брат смотрел на нее из кресла в гостиной, развалившись перед телевизором. На мгновение он вспомнил, как они с другом Энсо додумались накормить уличных котов рыбными консервами с измельченным стеклом. Они были детьми и только начинали интересоваться миром. Ты представляешь, как это — умереть? — спросил Энсо, медленно перетирая стекло в ступке. Наверное, это как когда свет отключают, ответил Патрисио, уперев рассеянный взгляд в этот кусок перемолотого окна и вспомнив, как отец спросил его, знает ли он из чего делают стекло, прежде чем бросить ему в лицо горсть песка.

Тощие коты мяукали всё громче, пока Энсо постукивал пальцем по жестяной крышке, открывал банку и смешивал всё ложкой. Патрисио слышал их и представлял уличные фонари, текущую по проводам жизнь, светлячков, двадцать пять блестящих пуль, разрывающих тело, линии электропередачи, кашель животного, проглотившего гранату, товарищ говорил ему смотреть в глаза умирающих котов, пока у них не расширятся зрачки, появляется пелена, короткий спазм, и им становится легче.

Патрисио встал с кресла, подошел к двери. Животные лакали с трудом, так двигая торчащими ребрами, словно хотели вылезти из кожи. Он знал, что они умрут. Открыл шкафчик и достал одну из трех остававшихся банок с консервированным тунцом. Сказал сестре, чтобы подвинулась, и опрокинул банку прямо в молоко. Коты подняли головы. Их зрачки были похожи на стекла разбитых очков. Патрисио почувствовал, как по спине стекают капли холодного пота, вспомнил крики и оплеухи отца несколько месяцев назад, вспомнил, как большие руки поднимали его по стене, удерживая за ворот рубахи.

Всему виной была грязная шутка. Невидящий взгляд, высокий заразительный смех в разгар дворового футбола, «имел я твою мертвую мамашу, Марамбио», а потом — всё красное, Энсо, который говорит ему, что жизни нужно иногда приставлять нож к горлу, и Патрисио с ним согласен: он схватил приятеля за шею, швырнул на землю и принялся молотить его по голове, пока мир не исчез в белом дыму, лицо между подушкой и матрасом, он говорит с мамой, слюна стекает из уголка рта, голос, простыня, она слушает, отвечает ему в его голове, гладит, как будто кот сворачивается калачиком у него на спине, как будто это шум ветра в соснах или звук дыхания одинокого подростка посередине двора, в полдень мир свободен, океан земли, чтобы плакать, опущенная голова, темнота влажной комнаты летом, полуденная жара и форма, дисквалификация, повисшая привкусом сухой земли в горле, черная вода, тяжелые металлы в теле, вспышки, спазмы, бутылки катятся, пока не достигают кирпичной стены, ровные всхлипы, свет, который зовет вернуться домой и оставаться там долго-долго, спать и думать.

— Пойдем, пусть они поедят, — позвал он сестру.

— Они выздоровеют?

Они зашли в дом. Закрыли дверь и сели перед телевизором. Вскоре стемнело, а когда Патрисио встал, чтобы поставить чайник, отключился свет.

Он посмотрел на сестру в темноте.

— Ката, — сказал он ей, — пойдем лучше спать.

Всё сущее силится, как может, продлить свое существование. В природе для всего есть нечто более могущественное, что его разрушает. Рыдают ли мотылек или жаба, схваченные цаплей? Любой мир висит на ниточке, раскачиваемой ветром. Как есть смерть, которая побеждает и пожирает жизнь, должна существовать жизнь, которая пожирала бы смерть.

Учась в аспирантуре, Джованна целыми днями собирала грибы. Это она любила больше всего — провести целое утро в лесу, отщипывая кусочки плодовых тел и мицелия, чтобы потом проанализировать их в лаборатории. Изучение этих организмов требовалось для различных целей: формальное исследование гиф быстрорастущих грибов для оценки их способности к искусственному размножению, или точное, квадрат за квадратом, измерение грибницы Armillaria ostoyae, которая занимает почти два квадратных километра под землей, или анализ симбиоза различных видов патогенных грибов.

Конечно, некоторые прогулки совершались с иными целями. Она часто вспоминала поездку в заповедник Блэкли, как она лежала на траве рядом с Тиффани, с которой они только что съели по красному мухомору, как позволяла той нежно гладить ее по шее до края уха, чувствовала отношения принадлежности между каждым волоском, каждой травинкой и мыслью, старательно сдувала капли росы с мокрых стеблей, наблюдала за плывущими в ритме движения век облаками, а позже металась в бреду, тяжело дыша и с трудом продираясь в зарослях лещины, которая снова и снова вырастала на каждом шагу.

Джованна подняла взгляд и увидела, как за окном пролетела стая голубей. Беспокойство не проходило несмотря на то, что подготовка к поездке велась уже несколько недель. Наряду с книгой, эта экспедиция была главной заботой Джованны, поскольку, чтобы привезти коллег из Англии на край света, нужно было всё очень хорошо рассчитать. Теперь она сомневалась, будет ли готова машина.

Она нашла в телефоне контакт сеньоры Марты и написала: Как у вас там дела? — добавив эмодзи в виде снеговика. Всё хорошо, девочка моя, на следующей неделе забираю машину из мастерской, шли сильные дожди, но скоро будет солнце, не волнуйся, муж хорошо знает этот маршрут. Джованна облегченно улыбнулась и отправила на другой конец страны подтверждение в форме большого пальца вверх.

Час спустя, стоя на светофоре, она смотрела на людей, входящих в областную больницу Консепсьона. Их, к счастью, было немного, что свидетельствовало о разумном уровне смертности, а значит, и о том, что риск эпидемии криптококкоза в области исключен. Красный свет позволил Джованне сосредоточиться на главном. Подсчитать расходы научной экспедиции и представить путешествие на микроавтобусе в компании семи специалистов из университета, в который она в свое время приехала как простая студентка из страны Третьего мира.

Зеленый свет. На выезде из города Джованна развлекалась тем, что считала военных, охраняющих банки, автозаправки и торговые центры, которые вскоре сменились холмами, покрытыми трехъярусным подростом на вырубках и главенствующими в этом, ставшем привычным, бесплодном пейзаже. Она смотрела в окно, двигаясь по дороге к месту первого заражения.

Ее встретили двое менеджеров Арауканской лесопромышленной компании: трудовой инспектор и начальник лесозаготовительного участка H. Компания пригласила ее как консультанта для составления рапорта о смерти четырех рабочих, заразившихся грибом. Встречающие несколько торопливо провели Джованну в офис за огромными металлическими ангарами, где вручили распечатки уже полученных по почте и проверенных ею результатов анализа местных плантаций и почвы.

Инспектор, низенький мужчина с красным галстуком и зализанными гелем волосами, предложил ей сесть у стола с компьютером и повернул экран так, чтобы оба могли его видеть. Джованна следила за движением курсора до папки, содержащей рапорты за последнее полугодие. Инспектор медленно прокручивал список вниз до нужной строчки. Названия документов имели один и тот же формат:

— Вот, 3 мая. — Инспектор указал курсором на искомый файл.

Джованна нетерпеливо сжимала правую руку левой, щелкая суставами пальцев. Она спрашивала себя, неужели за двенадцать лет не заслужила другой роли, помимо консультанта. Поставить печать эксперта. Объяснить, подписать, послать отчет. Ни врачи, ни предприниматели, похоже, не воспринимали ее всерьез. Всё то же самое могла бы сделать компьютерная программа, думала она. Нужна только база данных.

Инспектор закончил редактировать рапорт о смерти Омара Тракаля, сорок лет, Калисто Моралеса, тридцать три года, Херардо Уэнанте, двадцать девять, и Алексиса Фернандеса, двадцать шесть, совместные похороны которых в прошлом месяце были организованы Конфедерацией работников лесопромышленной отрасли. Затем он попросил Джованну проверить данные, касающиеся инфекции. Она приблизила глаза к экрану, внимательно прочитала свои пять строк и указала на опечатку в слове «криптококкоз».

Когда рапорт был готов, дело заархивировали и возможность новых случаев заражения на участке Н отныне считалась исключенной. По пути к выходу Джованну на мгновение охватило странное чувство вины. Интересно, жив ли тот зараженный рабочий, который вышел из комы.

Снаружи дежурила танкетка. Трое молодых людей в одежде защитного цвета, уперев автоматы в землю и жуя жвачку, проводили ее внимательными взглядами. Трудовой инспектор пожал ей руку и ушел обратно в офис. Прежде чем сесть в машину, Джованна подняла взгляд, и ее поразило небо, по которому плыли величественные огненно-красные облака. Она достала из кармана мобильный и сфотографировала.

В молодости Бальтасар по выходным проводил свободные после пекарни вечера в комнате в глубине приходской церкви, где полностью погружался в изучение латинской грамматики. Он открывал тяжелый том и клал его на стол, стоявший под картиной с выгравированной в бронзе надписью nil volentibus arduum[13]. Бальтасар читал так внимательно, словно тот, кто подарил ему книгу, сам ее и написал и слова были пропитаны его нежностью. Медленно и терпеливо юноша склонял и спрягал их, воображая себя мастеровым, который собирает часы или строит подъемный мост.

— Хорошо, сын мой. Довольно. — Бальтасар поднял взгляд на преподобного отца Контрераса. Свет, в котором робко кружились пылинки, проникал в комнату через узкое высокое окно, едва освещая книгу. — Нет смысла продолжать.

Вечерело, и, по мнению святого отца, не следовало перенапрягать зрение. Читать через силу и усталость вредно, говорил он. Зачем портить глаза. Бальтасар закрыл книгу и взял сумку. Учитель проводил его до выхода.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лууууу-лу-лу-лучше, батюшка, — ответил Бальтасар, поворачивая голову, а вместе с ней всё тело, как усталое дерево.

Священник остановился и спросил:

— Тебе холодно, сын мой?

Бальтасар покачал головой.

— Ты чего-то стыдишься?

— Не-не-нет, батюшка.

Несмотря на все старания Бальтасара скрыть заикание, оно всегда проявлялось. Слова застревали во рту и выходили слипшиеся, а одноклассники дразнили его и подписывали ему тетради «Бальтатататасар». Врач объяснил проблему тем, что мать во время беременности работала поденщицей в лесхозе. Контакт с пестицидами не только наносит ущерб здоровью матери, но и вызывает нарушения развития у ребенка, говорил доктор хриплым равнодушным голосом, Бальтасар смотрел в стену, словно следил за мухами, а его бабушка в бешенстве выслушивала в очередной раз о «специальном обучении».

Святой отец положил руку Бальтасару на плечо и продолжил говорить:

— Может, ты чувствуешь жалость? Гнев? Нужно принимать свои греховные страсти, сын мой. — Бальтасар смотрел на ноги священника. — Понимаешь, люди думают, что нас раздирают два вида склонностей. Но наша природа гораздо сложней. — Взяв пальто и шарфы, они вышли из погрузившейся в темноту комнатки. Теплый воздух придела согрел Бальтасара, который смог выпрямиться и лучше внимать преподобному отцу, чья освещенная флюоресцентными лампами фигура отражалась в картинах и крестах вокруг них. — Кто находит благо, лишь когда что-то приводит его к самому себе, никогда не найдет в дурном иного содержания, чем бессилие. И так, перескакивая с одной чаши весов на другую, он будет нерешительно идти по жизни, то спускаться, то подниматься, с каждым разом всё более страшиться того дня, когда не сможет встать с ложа. — Священник остановился спиной к юноше у железной двери, не открывая ее, и продолжил говорить. — Природа — это Бог, Бальтасар, и она одна и одинакова для всех. Без Него мы бредем как слепцы. Лишь Он может направить наш взгляд вперед, чтобы понять сущность порядка, который выше нас и определяет нас в каждый момент. В Судный день, вне зависимости от наших мыслей, все мы предстанем перед Богом как создания его. Несчастные и счастливые, мы вознесемся над землей и водами, чтобы услышать истинное слово.

Бальтасар не смог сдержать слез. Он вспомнил, как отец бил мать об стену. Гнев, как стекло, царапал кости изнутри. Бальтасар попытался соединить слова преподобного отца с собственной историей, и тогда — воздух, расслабление непарной мышцы языка; эта сладкая струйка, бьющая из-под века. Бальтасар посмотрел на старика, который улыбался, полный воодушевления, и подумал о бабушке. Контрерас открыл дверь, и ледяной ветер ворвался в помещение. Юноша выпрямился, вытер глаза и вышел на улицу.

Завязывая шарф вокруг шеи, Бальтасар зачарованно смотрел, как ветер несет к ногам священника сухие листья, бросает их ему на пальто, на щеки, на густые брови и снова несет по асфальту улицы. Тот, пряча в карман ключи от церкви, сказал:

— Сын мой, я хочу, чтобы ты сегодня вечером, когда вернешься домой, подумал о своем отце. О том, что он тоже чей-то сын. Представь, что его родитель в тебе, и постарайся простить отца. А потом — его родителя, и родителя родителя, и так, пока не дойдешь до Христа, пока не поднимешься к Господу. Я хочу, чтобы ты научился видеть, как наше прошлое говорит за нас, как оно искажается и меняется против нас.

Святой отец попрощался за руку. Бальтасар чувствовал холод старческой кожи, пока переходил улицу. Потом на остановке он рассматривал, как два дерева сплели ветви, словно пытались согреть друг друга, и держал руки под мышками, прижимая к телу.

На обратном пути она увидела, что дорога перекрыта уличными беспорядками. У Джованны нервы были на пределе, она медленно лавировала между протестующими и баррикадами, из-за закрытых окон показывая жестами, что извиняется, и опасаясь горящих костров и непредсказуемой реакции толпы, хотя та, казалось, была сосредоточена на отрядах спецслужбистов, приближавшихся одновременно со стороны моря и с севера города, сопровождаемых резким запахом, который заставлял закрывать глаза чем придется. В отчаянии Джованна принялась кричать и сигналить, пока не нашла в толпе брешь, как раз когда копы начали стрелять прямо в гущу людей, которые с раннего утра собирались на улице, а теперь пытались ругательствами и кусками цемента отвечать на дробь и слезоточивый газ, применяемые против них.

Вся в поту, она захлопнула за собой дверь квартиры, поставила коробки у стиральной машины и устроилась в кресле, производя странные, неловкие движения, чтобы избавиться от сумочки, не выпуская из рук мобильного. Занято. Она написала Андреа, что всё получилось. Что она купила палатки и теперь все пункты списка необходимых вещей зачеркнуты. Просмотрела новости. Ничего особо нового. В одном видео рассказывали, что на окраине Вилькуна нашли повешенным восьмилетнего мальчика. Семья разыскивала его уже неделю, в сетях следили за поисками. Она знала об этой истории из публикации у кого-то из друзей, и хотя все ожидали худшего, оправдание этих ожиданий стало неожиданностью.

Джованна раздвинула занавески. Из ее окон ничего не было видно, но издалека доносились звуки. Сирены скорой помощи, взрывы, неровный шум, как будто среди ночи вдруг включился холодильник. После ужина она сообщила Ричарду, директору ее лаборатории в Манчестере, что всё оборудование для поездки готово и что за два месяца он еще может купить билеты по хорошей цене.

Потом Джованна принялась было за книгу колумбийского судебного эксперта-миколога, на которую уже несколько недель назад должна была написать рецензию, но отвлеклась и, пока дула на зеленый чай в чашке, прочитала, не в силах оторваться, что у маленького Мартина Мильякуры были черные глаза, он носил рюкзак с Человеком-пауком, который нашли набитым камнями, по его обуви было видно, что ее надевали насильно, на его нижнем белье остались следы крови, мочи и фекалий, лямки рюкзака врезались в кожу шеи, его отец был задержан по обвинению в попытке поджога полицейского участка в Падре-лас-Касас, мать приковала себя к зданию местного суда, а генеральный директор Корпуса карабинеров приносит соболезнования семье.

Джованна поделилась новостью в твиттере с тегом #справедливостьдляМартина и открыла почту. В последнем Микологическом бюллетене Южного университета была статья о новых лишайниках в заповеднике Пунта-Куриньанко за их с Андреа авторством. Джованна, улыбаясь, переслала ей статью, и вдруг в квартире мигнул свет. Встревоженная, она постояла посреди гостиной, размышляя, не перезвонить ли подруге. Затем вернулась к экрану компьютера. Ее удивило, что в печатной версии статьи были опечатки и двойные пробелы. Ей захотелось быть единственной, кто читает сейчас эту статью. Чтобы по какой-то причине сайт журнала полетел и текст нельзя было бы увидеть. Чтобы он был недоступен. Ведутся технические работы.

Ближе к полудню Патрисио вышел во двор. Солнце не торопилось разгонять внезапно опустившуюся дымку, которая залегла в углах двора. Он протянул ногу между цветочными горшками и быстрым движением подкатил к себе футбольный мяч, который завертелся, как оживившийся щенок. Его внешний вид выдавал почтенный возраст: полустертые цифры 90 осыпавшимся золотом проступали, как некогда прекрасное лицо, на белесой потрескавшейся коже. Патрисио подкинул мяч и удерживал в воздухе, ловя на подъем ноги и стараясь сосредоточиться на каждом ударе, раствориться в этом мягком, легком и точном ритме.

Эта сосредоточенность делала его счастливым. Моментов, когда боль исчезала, было немного. Однажды отец сказал ему, что похожее чувство он испытывал, решая судоку. Поле зрения вдруг как будто ограничивается белым дымом, говорил он, его почти не видно, но этот дым есть и заставляет сфокусироваться на том, на что смотришь, поскольку размывает всё лишнее, всё то, что отвлекает.

Иногда Патрисио думал, не слишком ли много и сильно мы чувствуем. Он смотрел на котят, лежавших рядом со своей матерью, собаку, дремавшую на солнце. Может, с людьми что-то не так, думал он. Какая-то видовая ошибка, из-за которой нам чересчур тяжело жить самим по себе. Он иногда чувствовал это, когда курил с друзьями и вдруг начинал сомневаться, его ли рука держит косяк. Или, может, ею руководит какой-то дух или кучка спор, случайно попавших в мозг. И он сам тогда был не более чем немощным эхом, непроизвольным повторением чужого слова. Иногда он делился этими мыслями с друзьями, и они помирали со смеху. Нормальная трава, чувак, говорили они. Передавай, а то ты уже говоришь, как твой папаша. Он тоже смеялся, у него был другой характер, не такой, как у отца. Возможно, вид эволюционировал и каждое новое поколение было дружелюбнее предыдущего. Возможно. Но сестра опровергала это предположение. Иногда он видел, как она изобретает ловушки и гоняется за мышами по двору, а поймав, несет их в подарок котятам. Еще иногда он слышал, как она смеется в одиночестве, рассматривая в свете от экрана мобильного насекомых и головастиков, ею плененных и помещенных в пластиковую бутылку. Однажды он отругал ее за ящерицу, которую она поймала для Маслика, а потом задумался, действительно ли плохо то, что делает сестра с живностью? Все живут, поскольку пожирают друг друга, думал он потом с косяком в руке, не спеша передавать его, продлевая ощущения, которые походили на вечное подскакивание мяча на ноге. Это значило думать? Отдалиться от самого себя? Всё живет, заглатывая воздух, воду и время, может, и болезнь делает то же самое с его отцом? Или это просто процесс завоевания микроорганизмом более крупного органа? Как если тебе не повезло родиться ящерицей и попасть в руки жестокой девочке. Жизнь без прикрас. Осознание, что сегодня мы играем в мяч, который завтра лопнет, что река бежит далеко, пожар пожирает леса, коровы испражняются, и в их помете растут мухи и грибы, и деревья, и млекопитающие, которые едят друг друга и тоже испражняются, все разные, каждый по отдельности, но, в конце концов, добыча одного огня.

— Эй, Пато, хорош, передавай уже.

Патрисио уронил мяч. Увидел, как тот покатился и ударился о пустой загон для кур. Потом упер руки в боки и посмотрел на небо. Приближалась вереница серых туч. Налетал ветер. Становилось холодно, а потом вдруг опять жарко. Странная погода. Возможно, вечером будет дождь. А может, и нет.

В общине ходили слухи, что пророк совсем плох. От странной болезни у него открывались на теле раны, которые источали ужасный запах. Только Бальтасар мог видеть его лично, когда кормил жидкой овсянкой с вареными яблоками и протирал тонкими сатиновыми салфетками. Омывая его ноги, он просил Педро много не разговаривать, поберечь голос для главного. Его проповеди, в отличие от него самого, набирали силу. Община богатела благодаря новым прихожанам и продажам Компендиума, число которых всё росло. В последнее время на проповедях Педро церковь наполнялась до отказа.

Молодой настоятель и лидер общины не видел в этом противоречия с положениями своей доктрины, которые сводились к пяти основным и единодушно принятым правилам[14]. Однако всё это не слишком нравилось его учителю. Время от времени отец Контрерас с присущим ему благоразумием напоминал Бальтасару, что вера не может быть орудием спекуляции. Но некогда смиренный ученик с каждым разом всё меньше внимания обращал на увещевания учителя, и они всё больше отдалялись друг от друга.

В тот день, когда члены общины последовали за ним, чтобы строить храм в Ла-Пуэрте, жизнь Бальтасара Санчеса изменилась навсегда. Его растила бабушка, оберегая от бешеного отца-алкоголика, который, выйдя из тюрьмы, твердо решил вернуть себе сына. Он был настойчив. Оставлял ночью под дверью странные подарки, игрушки, игнорируя все запреты на приближение. Бабушка прятала мальчика, отсылала его в комнату, запирала дверь на ключ, покрепче сжимала четки в руке, молясь, чтобы телефон экстренной службы в нужный момент не оказался занят.

Однажды вечером юный Бальтасар вышел из пекарни на улице Санта-Крус, где работал. Он сел на автобусной остановке, глядя в землю, и мысли заплывали в его голову одна за одной, как рыбы в садок, но там, внутри, уже снова начиналась суровая зима. Вдруг его внимание привлекла группа людей рядом с навесом. Все они были хорошо одеты. Казались веселыми, обнимались и обменивались пожеланиями, как одна большая семья. Один из них, сгорбленный пожилой господин с улыбкой от уха до уха, заметил, что Бальтасар смотрит на них, и, перейдя через дорогу, подошел к молодому человеку. Бальтасар занервничал, закрутил головой в надежде увидеть подъезжающий автобус, но было поздно. На следующей неделе начинающий пекарь, кашляя и энергично потирая руки, чтобы согреться, стучал в железную дверь, за которой собиралась община. Он прижимал язык к зубам, проводил им сначала по твердому, а потом по мягкому нёбу, и снова старался забыть о нем и оставить бездвижным на месте.

Спустя некоторое время после того, как дон Десимо Контрерас пригласил Бальтасара в свою церковь, он сделал его учеником. Связь между ними установилась сразу же. Парню не нужно было ничего говорить, поскольку старику достаточно было, чтобы тот его слушал и выполнял его просьбы. А в этом Бальтасару не было равных. Потихоньку преподобный отец учил его разным наукам. Подопечный рос, становился самостоятельным и уверенным в себе. Он вставал очень рано и пунктуально посещал занятия и работу по выходным, а потом шел в церковь. Он не пропустил ни одной службы. Ни разу не оставил поручение невыполненным. Он не был уверен, стал ли меньше заикаться, или это теперь меньше его беспокоило. По крайней мере, он мог занять ум другими вещами и вскоре был даже назначен регентом. Почти никогда язык его не подводил, когда он пел псалмы или повторял молитву. Отец Контрерас давал ему книги, учил служить и переводить.

Но теперь Бальтасар сам стал настоятелем, и проблемы у него были другие. Однажды в воскресенье перед заходом солнца старый Контрерас в последний раз увещевал ученика:

— Ты должен быть готов, сын мой. Если пророк заболеет, люди должны знать. — Бальтасар закрыл большой том Компендиума в кожаном переплете и другой, в деревянном, куда переписывал содержание первого на латыни. Он вспомнил ноги Педро, его облезшие и зловонные ступни, покрытые язвами руки и этот кашель, который начался несколько недель назад. Контрерас, сидевший на низенькой скамеечке, взглянул вверх, прямо ему в глаза. — Ты должен предупредить их об опасности.

Диссертация, за которую Джованна получила докторскую степень, была посвящена вспышке Cryptococcus gattii необычного масштаба на острове Ванкувер и объясняла ее важность для современной микологии. В работе Джованна доказывала, что все случаи заболевания были на самом деле частью эпидемии, а не просто совпадениями.

Одна из гипотез Джованны, из-за которой у нее возникли проблемы с некоторыми членами аттестационной комиссии, указывала на определенную особенность генетического строения C. gattii. По ее мнению, генотип VGII/AFLP6, признанный переносчиком криптококкоза у человека, индуцирует процесс ассимиляции, аналогичный такому же процессу у отдельных грибов, таких как Cordyceps, когда они попадают внутрь более мелких организмов, таких как муравьи, моли и жуки.

В будущем, объясняла Джованна, этот генотип гриба, вероятно, будет способен не только вызывать «поражение, связанное с бронхолегочной системой, которое мы знаем как криптококкоз <…>, но также и инициировать процесс симбиоза с организмом-хозяином».

Она указывала, что с наибольшей вероятностью такое соединение может происходить в центральной нервной системе, а именно в задней доле мозжечка. Не исключено, что это, в свою очередь, будет иметь последствия, аналогичные наблюдаемым, например, в случаях заражения муравьев-пуль грибом Ophiocordyceps unilatelis, способным контролировать передвижение тех или иных членов колонии, изменяя их поведение и превращая в живые мешочки со спорами, которые, когда придет время, лопнут внутри муравейника.

Подобные процессы, как отмечала Джованна, сложно предсказуемы у людей, учитывая огромные различия в размерах и температуре. Но, принимая во внимание эволюцию и характеристики гриба во время вспышки в Ванкувере, такую возможность исключать не следует. По этому поводу она писала:

Где-то мяукал кот. Непонятно где. Патрисио выглянул во двор — ничего. Пыль, зимнее солнце. Каталина проскользнула мимо брата, зовя: Маслик! Мас! — и остановилась перед дверью, подзывая кота свистом и хлопками. Патрисио посмотрел на затылок сестры, на ее кожу, покрытую въевшейся, как ржавчина в металл, грязью. Внутри дом как будто терял вес и плотность элементов. Стало холоднее. По утрам не хотелось вставать. Трубы высохли, и брат с сестрой просто перестали мыться. Он почесал под мышкой и сказал:

— Оставь его. Есть хочешь?

Каталина опустилась на колени и соединила ладони перед лбом. Она молилась как будто про себя, но недостаточно тихо, чтобы брат не слышал. Просила за котов. Призывала Богоматерь, как учила мама. Патрисио стало стыдно наблюдать за этой сценой, выходки сестры всегда его нервировали. В прошлые каникулы она не хотела купаться в озере Льеу-Льеу, утверждая, что в нем живет чудовище. Вода и есть чудовище, объясняла она. Вся вода на планете — это его волосы.

В тот раз брат сказал ей, чтобы она подошла посмотреть на озеро поближе, поскольку в нем не чудовище, а кое-что другое. Переступая с валуна на валун, он подвел ее за руку, пока Каталина не оказалась прямо на кромке, в паре метров над водой. Загляни туда, сказал он. Что ты видишь? Сестра медленно, как черепаха, вытянула шею, засмеялась и помахала самой себе. Вот оно — чудовище, сказал Патрисио. И столкнул ее в воду.

Сейчас, пока она возносила мольбы о благополучии животного, Патрисио пошел в ванную и по инерции открыл кран душа. Разочарованный, вышел во двор, наполнил ведро из одного из баков, стоявших рядом с курятником. Поставил кипятить воду в двух кастрюлях и чайнике, достал старое полотенце и глиняную плошку, отнес все в ванную. Когда вода стала закипать, позвал сестру.

— Снимай это, — сказал он.

— Что?

— Одежду, что.

Каталина стянула голубую футболку и, скомкав, бросила в угол. Сняла вельветовые штаны и осталась в трусах. Кисловатый запах разошелся по помещению, не находя выхода. Она села на крышку унитаза. Патрисио намочил полотенце в горячей воде, выжал его и поднял руку сестры. В воду закапали черные капли.

— Слушай, Пато, куда попадают коты после смерти?

— В смысле, куда? — произнес он таким тоном, будто не понял вопроса.

— Ну, они тоже попадают на небо?

По правде говоря, он хотел ответить, что никто никуда не попадает. Что это как волны на воде. Она волнуется и возвращается. И это та же самая вода, что ты видела в озере. У этого чудовища волосы повсюду. У меня под мышкой, а скоро и у тебя. Это оно заставляет расти ногти и круги от брошенного в воду камня. Смерти нет, сеструха, просто мы уменьшаемся. Котов съедают муравьи, а муравьев уносит грязная вода, которую мы выливаем во дворе. Хотя эта земля уже ничего не рождает, под ней прячутся невидимые озера. Голоса растений и существ, которые бродят туда-сюда, боятся сухости и смотрят из-за углов домов, как медленные пауки. Большое кажется мертвым, но скинь его в озеро, и готово. Там, образуя концентрические круги, плавают кошачьи зрачки, выплаканные тобой слезы. И пусть дурная вода заставляет тебя слышать стук капель и голоса в темноте, ты можешь отпугнуть ее. Ночью вырой яму, сделай колодец и посмотри в него. Звезды за твоей спиной будут с тобой, твое отражение будет новым. Бросай в воду камешки, не позволяй ей застыть. Бросай в нее пыль и грязные тряпки, пока эта зараза не сдастся. Ходи грязной какое-то время, а потом помойся. Так ты удержишь смерть на расстоянии.

Но он ничего не сказал. Молча тер сестринские щеки, пока смуглая кожа не обрела природный блеск.

— Так, наклоняй голову, — скомандовал он, погружая волосы Каталины в плошку. Подержал несколько минут, полоская пряди и отжимая из них грязь. Потом взял ладони сестры и поставил плошку с водой на них. — Посиди так.

Начинало темнеть, значит, дома скоро станет холодно. Патрисио закрыл дверь, прошел в другой угол гостиной, открыл дровяную плиту, бросил в нее несколько сухих поленьев и начал разводить огонь. Снаружи время от времени слышалось мяуканье, смешивавшееся с треском ломаемых ветром веток. Патрисио выложил на противень несколько кусков хлеба и вернулся в ванную. Помог сестре вытереться сухим полотенцем, которое она потом повязала на голову. Смотри, сказала она ему, неодетая, руки в боки, вертя головой, обернутой полотенцем. Я мама.

Брат улыбнулся и велел выходить из ванной.

— Иди надевай пижаму, малявка. Теперь я помоюсь.

Позже оба сидели рядом с плитой, греясь у огня, который медленно высушивал их волосы. Каталина рисовала, Патрисио смотрел на угли, как в телевизор.

— Гляди, Пато, — сказала Катарина, кладя тетрадь перед глазами брата. — Я нарисовала чудовище.

Он удивленно спросил, что это за чудовище: странное туловище в виде палочки, вряд ли человеческое, с кучей рук и пальцев и два лица поверх улыбающегося рыбьего рыла.

— Это чудовище подарков. Оно доброе. У него лицо сома, так как оно родилось под водой, но однажды его поймал рыбак, взял с собой жить, и они продавали анчоусы и стали миллионерами, и чудовище захотело дарить подарки людям из деревни и своим друзьям в озере, потому что было доброе, и своей подруге-рыбе оно подарило пузырь, а подруге-утке — ремешок, а потом пошло в деревню и стало стучать в двери домов, чтобы завести новых друзей, но из-за того, что оно было чудовищем, люди боялись его и не хотели с ним дружить, они захлопывали перед ним дверь или обливали кипятком из кастрюль, пока однажды чудовище не схватило рыбака, не отрезало ему голову и не прилепило к своему сомовьему лицу, и потом делало так же со всеми людьми, которые ему встречались, а однажды ночью оно снова прыгнуло в воду и осталось там жить.

Казалось, что, если пристально смотреть на рисунок, он двигается. Патрисио спросил:

— А потом что? Чудовище умерло?

— Нет, — ответила сестра, — оно живо. Спит в озере, но его озеро размером как весь мир, и чудовище может выходить из него, когда захочет. Оно может выйти из любой воды. Если ты долго будешь смотреть на лужу или на чай в чашке, оно может выйти оттуда и съесть твою голову.

Как-то вечером, откладывая работу над книгой, Джованна погуглила Арауканскую лесопромышленную компанию. Из лавины информации она выудила, в частности, что компания, основанная итальянцем, разбогатевшим во время диктатуры на скупке бывших госкомпаний и захваченных у крестьян — чилийцев и индейцев мапуче — земель, сейчас судится с семьями рабочих, умерших от криптококкоза. Новость в областной газете гласила:

Электрический разряд пробежал по спине Джованны, обхватив и сжав шею. Она почувствовала вину? за что? Ей просто прислали рапорт, она проверила его и сделала то, что сделал бы любой коллега на ее месте. Но что она знала об этих людях? Почему должна о них беспокоиться? Разве не было бы еще более лицемерно выступать в защиту чего-то, что ее не касается? Так или иначе, если не она, то кто-то другой подписал бы рапорты, а ей нужны деньги на экспедицию. Компания скоро возобновит работы как ни в чем не бывало, и новые деревья того же вида покроют эти холмы, вытесняя когда-то такие разнообразные леса. Эти рабочие, подумала Джованна, страдают от несчастных случаев каждую неделю. В конечном итоге виноват гриб.

Мяч сдулся. Подбросив его, Патрисио смог лишь проследить за грустной траекторией падения. Разочарованный, он со злостью пнул мяч, но тот еле сдвигался, поднимая пыль и словно стремясь увернуться от ударов ноги, которые разрывали его и без того разъезжавшуюся кожу. Патрисио взял его в руки и подкинул в небо. Изобразил, пока мяч летел, что стреляет в него, выставив палец как пистолет. Представил себя на далекой войне, в разгаре боя, хотя на самом деле был похож на заблудившегося ребенка, на которого собаки смотрят с состраданием.

Он вошел в дом, весь в пыли. Упал в кресло и посмотрел на свои руки: паршивое пятно. Чувствуя злость, зашел в комнату и стал тереть правую ладонь листком из тетради по родному языку. Заметил, что уже полгода ничего в ней не писал. Вернулся на кухню и только тогда понял, что закончилась вода. Остановился, весь потный, с пятном, запахом и бумагой, приставшими к руке как тень.

Цистерна с водой, которую раз в неделю присылали из района, доезжала до дома детей в последнюю очередь. Она будет только в пятом часу вечера. Утром Каталина взяла в школу флягу с остававшейся питьевой водой, пообещав привезти ее не пустой. Патрисио между тем удовольствовался опивками и сходил по нужде в пакет. Закрыл глаза. Вздохнул, вспомнив, как однажды услышал, что тетя Кармела говорит о нем по телефону подруге. Ходит как неприкаянный, бедняга, слышал он, сидя в туалете. Отрезанный ломоть. Думаю забрать Каталину к себе. В доме всё выглядело так, как будто здесь не мыли сто лет, потемневшая от грязи стена у открытого окна, в кухне сплошная пыль, сухая земля покрывала стол.

Патрисио вышел во двор и, плюнув на ладони, стал тереть их о землю. Надел красную бейсболку и сменил потную футболку на рубашку. Патрисио уже давно стал носить одежду отца. Каталина иногда изображала его и говорила, что она тоже папа. Давала брату указания. Делала вид, что у нее густые усы, и читала проповеди о жизни. Патрисио улыбался, когда сестра входила в роль. Представлял ее главной героиней сериала. Мысленно наряжал в цыганку, чилийку, итальянку, представлял рядом с ней такого же кривляку-пацана, как будто они ссорятся и ищут друг друга в лесу, пустыне или цирковом шатре.

Как и ей, Патрисио нравились эти сюжеты. Он полюбил их, глядя на нее. С раннего детства Педро и Мария просили Каталину рассказывать истории, показывать рисунки и говорить, что происходит с их персонажами. Родители побуждали ее импровизировать, а потом оба предлагали поправки к ее рассказам, как будто были издателями или сценаристами. Из этой игры родилось несколько примечательных персонажей, которые стали частью их семейной мифологии: Мохнатая курица, Гуачикамоте, Братья Путаница, Дон Пепе Пятна, Собака Чанкака. Мария бывала счастлива. Подыгрывала дочери. Изображала из себя директора по кастингу. Если история была хорошей, она говорила, что ее покажут по телевизору.

Патрисио в этих играх всегда держался сторонним, хотя и внимательным наблюдателем. Не отзывался, когда мама предлагала ему поучаствовать. Выходил во двор и играл в войнушку. Расставлял пластиковых солдатиков и сбивал их камнями. Он комментировал битву вслух голосом столичного теледиктора и сложными словами: «Бомбардировки береговой линии опустошают архипелаг. Обессиленные солдаты покидают фортификационные сооружения». Мама обожала смотреть, как он играл сам по себе, и не вмешивалась. Сейчас вместо игр Патрисио развлекался тем, что думал вслух, то ли воображая собеседника, как те, кто разговаривает с животными, то ли просто наслаждаясь звучанием произносимых слов.

Он шел долго. Он ходил так, просто чтобы идти, уже почти год, в котором дни шли по кругу, у него не было особой цели, кроме как подняться на холм; но если охранники лесхоза спрашивали, что он делает на этом склоне, Патрисио говорил, что ищет свою потерявшуюся собаку Селерино, хотя на самом деле ее убил отец в то утро, когда она явилась с симптомами бешенства. Через несколько часов подъема, с пересохшим горлом, Патрисио сел в тени эвкалипта. Даже здесь солнце настигло носок кроссовки. Он подобрал ноги. Посмотрел вдаль. Казалось, горизонт очерчен лесными плантациями. Прислонил голову к стволу дерева. Мир — пропащая штука, думал Патрисио, слушая ветер и убаюкивающий шепот листьев, от которого закрывались глаза.

Вдруг его разбудил шум моторов. Смеркалось, и Патрисио со странным предчувствием бросился вниз по холму, спрашивая себя, вернулась ли уже Каталина и не оставил ли он на засове входную дверь. Добежав наконец до дома, он поставил одну на другую две старые покрышки, забрался по ним на крышу и приложил руку козырьком к глазам. И увидел два черных пикапа, как в детективных передачах по телевизору. Напуганный, он одним прыжком слетел с крыши, проехав спиной по покрышкам, которые оставили на одежде черный след. Вбежал в дом. Задвинул щеколду и спрятался под столом.

— Ката! Каталина, ты дома?

Машины остановились за воротами. Патрисио слышал, как открылись двери и несколько человек, он не понял сколько, вышли и направились к дому.

Три коротких стука в дверь.

— Эй! Есть кто?

Из-под стола Патрисио не мог разобрать, кто стучал, но видел силуэты людей, заглядывавших в окна, их быстрые тени напоминали псов в темноте.

— Мы оставим это здесь! — крикнул один из непрошеных гостей, как будто знал, что кто-то по ту сторону двери слышит его.

Затем люди залезли в пикапы, зарычали двигатели, и свет фар стал удаляться.

Патрисио выждал минут десять, прежде чем решился открыть дверь. За ней он обнаружил пять коробок. В одной был Smart TV, в другой — Play Station 5, и то и другое новое, остальные были набиты какими-то вещами. На коробках лежала книга.

— «Компендиум Педро Обширного», — прочитал Патрисио вслух, водя пальцем по надписи на обложке.

Он поднял взгляд и не различил никого на дороге. В полукилометре виднелись только что зажженные огни в доме соседа. Стемнело, и падали капли редкого дождя. Патрисио затолкал ногами коробки в дом, а книгу отшвырнул, и она упала у пустого курятника.

Когда юноша закрыл дверь, лампочка в столовой, которая не горела уже много недель, зажглась.

Капли дождя скатывались по стеклам тонкими диагоналями. Вдоль шоссе расстилались обширные равнины, на которых лишь изредка мелькали дома, животные и хозяйственные постройки, там и сям разбросанные среди ковыля. На таком просторе небо казалось шире, и облакам не удавалось догнать друг друга. Микроавтобус двигался к Пунта-Аренасу, нервно ведомый сеньорой Мартой, которая, вцепившись в руль обеими руками, время от времени целовала медальон с Богоматерью Кармельской, висевший на ее правом запястье.

Джованна выступала переводчиком между группой иностранцев и единственной жительницей этих мест, которая невпопад отвечала на их вопросы, не отрывая взгляда от дороги. То и дело Джованна сама что-нибудь спрашивала: что это за обнесенный забором форт, как называются эти птицы, сколько живут местные деревья. Не знаю, дочка, не знаю, отвечала, не глядя на нее, немного вспотевшая сеньора Марта, и тогда Джованна выдумывала что-то с целью разрешить сомнения гостей, прижавшихся к окнам, чтобы любоваться контрастами пейзажа.

Щелчки цифровых фотоаппаратов смешивались со стуком капель по металлической крыше, когда старенький «ниссан-караван» въезжал в город. Под сигналы автомобилей, ругань и молитвы Пресвятой Богородице, несколько раз резко тормознув на красный свет светофора и заглохнув на зеленый, микроавтобус с группой ученых прибыл на кладбище.

Дождь прекратился.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Джованна у англичан, которые разминали ноги на обочине. Андреа улыбалась позади них, ее светлые волосы растрепал южный ветер. Все казались воодушевленными началом путешествия.

Прежде чем войти на кладбище, Джованна попросила через час собраться на том же месте. Сеньора Марта продолжила сидеть в машине, с закрытыми глазами откинувшись головой на спинку сиденья и радуясь, что добралась до этой точки без происшествий.

Джованна и Андреа застегнули ветровки и медленно пошли по величественным кипарисовым аллеям этого погребального лабиринта, оставив группу свободно гулять. Они останавливались перед мавзолеями, удивляясь разнообразию их размеров и происхождения фамилий. Андреа хотела взять подругу за руку, но Джованна мягким и быстрым жестом указала на выгравированное на плите имя: «Телефона Паласио». Обе смеялись — беззвучно, чтобы не оскорбить память почившей, — пока Джованна фотографировала Андреа, которая прижала руку к уху, будто держа телефонную трубку. Они прошли мимо огромного мавзолея Сары Браун, чье имя носило кладбище. Он был окружен туристами, впечатленными его странным золотым куполом, словно украденным у мечети. Внезапно подруги вышли к могиле, которая больше походила на ботанический сад, чем на захоронение: по разбитому стеклу усыпальницы вился вислоплодник, внутри были видны кактусы и свисающие растения. Джованна записала что-то в блокнот, пока Андреа фотографировала.

— Посмотри на меня, — вдруг сказала Андреа, и пленочный фотоаппарат поймал в кадр карие глаза Джованны.

Потом подруги пришли на аллею, где кипарисы стояли с голыми ветвями, темными и сухими, как будто после пожара. Андреа спросила, не гриб ли это, но Джованна, потрогав ветки, понюхав и лизнув подушечки пальцев, сказала, что нет.

— Может, тля, — ответила она, глядя снизу вверх на пятна на кипарисе. — А может, эти деревья подхватили здесь охоту умереть.

Открыв дверь, Каталина увидела, что Патрисио сидит перед гигантским телевизором посреди гостиной и играет в футбол на приставке. Как ни в чем не бывало, она бросила рюкзак на стол, села рядом с братом и спросила:

— Как играть?

У Патрисио хватило терпения научить сестру контролировать игроков и передавать пас от одного к другому, а не просто бить дугой всякий раз, когда мяч оказывается у нее. Она быстро схватывала. Брат разрешил ей не ходить в школу на этой неделе, и они сражались до тех пор, пока Каталина спустя два дня не вырвала у брата ничью, забив гол на последней минуте. Все предыдущие партии заканчивались ее проигрышем, в основном по голам. В тот день ее счастью не было предела. Она запрыгнула на кресло с криками: Даааа! Даааа! Вот тебе, гадкий Патрушка! Один — один! А потом бегала по дому, раскинув руки, как аэроплан.

— Хорош, малявка. Будешь радоваться, когда меня обыграешь.

Патрисио нажал на «старт», и они начали новую партию.

Каталина никогда не спрашивала, откуда все эти вещи. Растягивалась на массажном кресле и включала его на максимальную мощность, бегала по дому за братом, угрожая ему миксером, пряталась в сушилке для одежды, долго мылась под горячим душем и потом часами выбивала птичек, фрукты и разноцветные шарики в мобильном, а иногда, когда весь дом был в ее распоряжении, перемалывала насекомых с землей в блендере. Каждую неделю появлялись коробки с новыми вещами. Каталина ждала, пока Патрисио их откроет, восхищенно рассматривала каждое устройство, а потом просила брата научить ее этим пользоваться.

— Смотри, тут две кнопки, какой кофе хочешь? Большой или маленький?

— Большой! — с восторгом кричала она.

Тогда он нажимал на зеленую кнопку, и кофемашина выдавала пышный латте, который довольная Каталина уносила в свою комнату. Так потихоньку дом наполнился электробытовыми приборами, вещами, одеждой, велосипедами, игрушками, которые появлялись каждый понедельник рано утром, а с ними — полный оранжевых купюр белый конверт с серповидным листом на марке. Книги, которые приходили вместе с подарками, оказывались свалены в курятнике, образовывая небольшую кучу. Птицы прыгали и гадили на них, нещадно раздирая клювами.

Патрисио не сделал ни одной попытки что-либо выяснить. Лучше не надо, говорил он себе: а то вдруг коробки больше не появятся? Пусть эти фанатики делают с отцом что хотят. Так или иначе, шкафы ломились от добра, Каталина ездила учиться на школьном автобусе, а у Патрисио были деньги, и он мог купить что угодно. Он прятал банкноты и карточки в обувной коробке в своей комнате и время от времени говорил сестре, что папу лечат за границей. Что его забрали марсиане. Что его съела чупакабра. Хочет ли она еще хлеба с авокадо. Чтобы она ему не грубила. Что он теперь в доме главный.

Каталина посмотрела на горячий шоколад. — Сыграем лучше еще одну партию? — спросила она, поставив чашку на стол. — Вкусно.

Они сели рядом в кресло и включили приставку. Сестра посмотрела брату в глаза.

— Сейчас я тебя сделаю, — сказала она.

Когда группа наконец прибыла в бухту Чилота в порту Порвенира, к англичанам вернулся исследовательский дух. Бледность от качки на пароме уступила место порозовевшим щекам и желанию узнать, что за истории скрываются за этими разноцветными, крытыми железом портовыми домиками, которые виднелись вдали, разбросанные как пятна краски в однообразной степи. Джованна сняла куртку и повесила ее на спинку переднего сиденья, в тридцатиградусную жару не верилось, что микроавтобус пересекает самую близкую к Антарктиде местность на Земле.

Сеньора Марта между тем перестала нервничать, возможно в силу отсутствия препятствий: на трассах CH-257 и Y-85, которые двумя змеями протянулись на 136 и 159 километров до южной оконечности Огненной Земли, чаще, чем автомобили, встречались овцы, верблюдовые, велосипедисты, лошади и бескилевые. Поэтому здесь она с удовольствием отвечала на разнообразные вопросы любопытных пассажиров и даже вежливо поддерживала с ними разговор на сносном английском.

Но после тяжелой переправы через пролив команда устала. Только Джованна смотрела на шоссе, время от времени перебрасываясь репликами с сеньорой Мартой о странностях погоды, о национальности гостей, о своей работе… и так семь часов подряд.

Когда микроавтобус в конце концов остановился напротив горного приюта «Викунья» и группа проснулась, все стали свидетелями великолепного зрелища. В этот час последние солнечные лучи освещали верхушки деревьев букового леса, которым начинался заповедник. Оранжевые кроны, казалось, застыли как пылающие облака.

Это было величественно, но времени на фотографирование не было. Под кронами уже виднелся силуэт дона Сантьяго, лесника, который в нескольких шагах позади Оливера, своей огромной облезлой овчарки, шел к приехавшим. Нужно было поставить палатки до темноты.

С помощью дона Сантьяго Джованна, Андреа и Дейвон, самый молодой из англичан, начали разбивать пять палаток поменьше и одну большую для оборудования. Но ветер дул с такой силой, что в конце концов понадобилось участие всех участников экспедиции, включая сеньору Марту, чтобы закрепить их.

Закончили около девяти. Дождя не было, но холодный ветер начинал забираться под одежду. Дон Сантьяго пригласил всех выпить мате к себе в дом, натопленный дровяной плитой. Вслед за лесником члены экспедиции гуськом переступили порог, потирая руки, и каждый по очереди прошел в туалет.

Вокруг царила всепоглощающая тишина. Гости завороженно следили за колебанием огня, потрескивающего за старинной кованой решеткой плиты и подпитываемого маленькими поленьями, которые дон Сантьяго нарубил с почти геометрической точностью. Вода кипела. Хозяин снял чайник с горячей плиты, где поджаривались куски лепешки, и осторожно наполнил калебас. Джованна приняла его из рук лесника, сделала жадный глоток и вернула сосуд со словами «большое спасибо». Дон Сантьяго посмотрел на нее обиженно, подняв седые брови, но тут вмешалась Андреа, извинилась за подругу, она с севера. Там пьют только кофе, сказала она, а потом пошагово объяснила на английском, как правильно пить мате по кругу и почему нельзя говорить «спасибо» после первого глотка.

Сам Сантьяго умилился старательности иностранцев и неуклюжести их жестов, когда они передавали друг другу калебас, словно это был древний местный ритуал. Сидя напротив подруги, Джованна посмотрела на нее с благодарностью, и они продолжили молча пить, пока хозяин поддерживал огонь, а мате возвращал тепло и бодрость телу.

После пары кругов Андреа сделала знак Джованне. Остальные гости встали вслед за ней. Поблагодарили и вышли в ночной холод степи.

Полчаса спустя, когда все уже забрались в спальные мешки, Джованна гладила руку Андреа, обнимавшую, как мягкая ткань, ее подбородок. Она смотрела в одну точку на потолке палатки, которую ветер трепал со звуком, похожим на рев бурной реки.

— Я всё думаю, — сказала Джованна. — Как же хорошо, что ты здесь.

Несколько минут спустя, уже выключив свет, она продолжила шепотом:

— Ты спишь?

— М-м-м?

— Ничего, спи.

— Я не сплю.

— Просто я вспомнила, как в детстве перед сном играла в игру, которую очень любила. Я никогда никому этого не рассказывала. Нужно было сосредоточиться на том, о чем в тот момент думаешь, и потом идти назад, мысль за мыслью, как будто разматываешь нить, которая возвращает тебя к тому, о чем ты думала до этого. А потом до того. И так, пока не дойдешь до точки, в которой уже ничего нет. Там нить обрывалась. И тогда я оставалась словно с обрывком нити в голове.

Уже задремавшая Андреа повернулась к ней, придвинулась в своем спальнике. Поцеловала между ртом и щекой и положила голову ей на плечо.

— Как красиво… Будем спать?

— Да, давай, — ответила Джованна, всё еще глядя в ходящий ходуном потолок палатки, слушая, как ветер свистит над бескрайней равниной вокруг. Под этот звук она закрыла глаза. В определенном смысле она чувствовала себя в безопасности, будучи уверенной в своей принадлежности к окружающему пейзажу, который позволял ей неторопливо слушать саму себя, как будто мысли текли спокойным ручьем, были фрагментами, иногда складывающимися в кольца, а потом разлетающимися и растворяющимися под светом.

Как-то после обеда стук в дверь разбудил Патрисио. Он вошел в комнату к сестре, но там никого не было. В растерянности он застегнул куртку и замер посреди гостиной. В окно он видел людей рядом с черными пикапами. Опять раздался стук, тяжелый и ритмичный, по три удара. Патрисио сделал глубокий вдох и повернул ручку двери.

За ней стоял сухощавый мужчина, ненамного выше его.

— Добрый вечер, брат, — сказал он, раздвинув губы в подобии улыбки, которая Патрисио показалась гримасой робота. — Меня зовут Бальтасар. Давно хотел с тобой познакомиться.

— У меня нет братьев, — ответил Патрисио надтреснутым, как сухая ветка, голосом.

— Мы все братья в обширном. — Патрисио заметил, что на пурпурной тунике гостя висела коробочка эвкалипта. — Ты знаешь, кто я?

— Сукин сын, который похитил моего отца.

За спиной Бальтасара, рядом с черными пикапами, стояли четверо мужчин. И они явно не привезли коробок с подарками. Они смотрели на Патрисио зловещим и дружелюбным взглядом религиозных фанатиков.

Бальтасар опять изобразил улыбку и продолжил:

— Нет, это совсем не так…

— Чего тебе надо?

— Чтобы ты поехал с нами.

Патрисио отступил на несколько шагов. Вдруг он почувствовал, что бежит, глядя вверх, чтобы взять посланный с другого конца поля пас, что его сестра пытается обойти Месси на входе в виртуальную зону, а у него рука потеет на джойстике, что отец учит его охотиться на кроликов и задерживать дыхание, глядя в их черные глаза, которые внимательно смотрят, прежде чем погаснуть, что что-то толкает его в промежность, что мама бьет его по щекам, что холодный пот течет по спине, дрожит подбородок, подступают слезы, что его тоже сейчас похитят из собственного дома, словно это в порядке вещей.

Слышно было, как кошка мяукает на крыше. Патрисио собрал и сглотнул слюну.

— Ладно, поехали, — сказал он, закрывая за собой дверь.

Ла-Пуэрту окружал протяженный деревянный забор с проволокой под напряжением. Два человека в фиолетовых туниках открыли ворота. По территории сновали прихожане по своим делам, бормоча что-то, чего Патрисио не разбирал. Поселение выглядело скромно, но одновременно претендовало на некоторое благородство благодаря зданиям в стиле построек немецких переселенцев, окруженным рядками молодых эвкалиптов. Патрисио пригласили выйти из машины и пройти в комнату с табличкой «Обширный». За ним осторожно закрыли дверь и оставили одного впотьмах. В полумраке он едва мог разглядеть помещение. На ощупь прошел мимо чего-то, что казалось деревянными скульптурами. Постепенно комнату осветила люминесцентная лампа.

Помещение было небольшим, хоть и с высокими потолками. Запах развешанных по стенам эвкалиптовых веток напомнил, как отец заваривал их листья на кухне. Патрисио посмотрел прямо перед собой и увидел отца в плетеном кресле, в которое, казалось, его тело бросили как мешок. Еще не понимая до конца, что происходит, не успев протереть глаза или ущипнуть себя за руку, Патрисио услышал: «Подойди, сын». Но голос не был голосом Педро. Не тем, который мальчик помнил. Он подошел, и горьковатый запах гнилых фруктов ударил в нос. Вблизи Патрисио заметил на лице отца явные признаки истощения и подумал о восковых фигурах. Быстрая ледяная струйка скатилась по спине. Ему стало противно от ощущения, что влажная кожа Педро как будто тает.

Патрисио остановился, дрожа, с подступающими к горлу слезами. Педро ничего не говорил. Между ними протянулось молчание. Тогда он присмотрелся и заметил, что правая рука отца двигается. Рядом с креслом стоял столик с религиозными предметами и сборником судоку, из тех, что он дарил ему. Патрисио в растерянности следил взглядом за отцовской рукой, которая брала карандаш и нащупывала край сборника. Мальчик подошел, открыл его на первой странице и наблюдал, как рука, словно автомат, заполняет лист. Вместо цифр в ячейки она вписывала буквы. Медленные ряды букв, которые составляли слова. Этот процесс занимал всё внимание Патрисио, пока послание не было готово. Тогда он почувствовал ужас, похожий на тот, что охватывал его от одного воспоминания о матери: они вдвоем сидят у огня на кухне, мама качает его, маленького, на руках и рассказывает сказку о мальчике со шпорами[16].

На листе было написано:

Дверь открылась. Двое коллегиантов взяли Патрисио за плечи и вывели. Всхлипывая, он успел вырвать листок и положить его в карман, прежде чем вышел из комнаты с ощущением, что выныривает из-под воды.

Это был последний раз, когда он видел отца.

Небо закрывало сплошное серое пятно. Бальтасар проводил Патрисио до машины, которая повезла его домой. Наверху, далеко Патрисио заметил странное черное кольцо, плывущее между облаками. Ниже, вдоль шоссе гипнотически мелькали стволы эвкалиптов, и вскоре мальчик заснул на заднем сиденье, уронив голову на стекло. Проснулся дома, ничком на кровати, вспотевший, в одежде. Вскочил и побежал по дому, зовя сестру.

Но он был один. Он еще слышал странный голос отца, который его смущал и тянул против ветра. Следуя за голосом, Патрисио вышел из дома.

Каталина сидела в массажном кресле, ела бутерброд с паштетом и пыталась добиться победы «Барсы» над «Реалом».

— Где ты была? — спросил Патрисио, закрывая за собой входную дверь.

— У тети Кармелы. — Раскосые глаза сестры, когда она врала, напоминали ему глаза матери.

Патрисио поспешно прошел в свою комнату, чтобы взять толстовку и положить в карман зажигалку. Когда он собрался выходить, Каталина попросила его сделать ей горячий шоколад.

— Ты куда? — спросила она, ставя чашку на стеклянный столик и не отрывая глаз от экрана, пока брат застегивал молнию и надевал капюшон.

— В магазин и обратно.

— Может, купишь машину?

Патрисио вздрогнул. Подумал о бидонах с бензином, которые оставил около дома, и крепко сжал зажигалку в кармане.

Сестра поставила игру на паузу и посмотрела на него.

— Купи машину, Пато. И поедем на море.

Он улыбнулся и положил ключи в карман:

— Я самолет куплю, — ответил он, поднося к губам указательный и большой пальцы.

Это бесконечная непрерывность существования. Каждому телу нужны другие тела, чтобы умирать и возрождаться. Его обширность приглашает склонить друг к другу головы, следовать непокорному шепоту, приносимому в дом ветром, этим тайным телом, корнем воды, который вырывает язык из его клетки и прячется в пепле, пока леса перемещаются в другую вселенную.

Поход начался рано, под моросящим дождем и при влажности воздуха семьдесят процентов. Под предводительством Джованны группа два часа шла на юг от лагеря, пока не добралась до сектора номер десять, заросшего ньирами, ленгами и койгуэ и богатого лиственным перегноем, влажным от бобровых запруд.

Там обнаружились первые экземпляры для сбора.

— Посмотри на меня и скажи, что нашла, — попросила Андреа из-за камеры, закрывавшей ей пол-лица.

— Cyttaria, которая у меня в руке, известна также как «индейский хлеб». Раньше обитатели этих лесов собирали их весной и летом для еды. — Джованна держала на уровне объектива гриб, похожий на спелую мушмулу. И предложила коллеге, ожидавшему за кадром рядом с Андреа: — Попробуй, Ричард. — Англичанин откусил, и на его лице появилось выражение удивления, возможно из-за ватной текстуры гриба. — Сладкий, правда? — продолжала говорить Джованна с горящими, как у девочки, глазами, пока Ричард довольно кивал.

В этой экспедиции каждый участник преследовал собственную цель. Дейвон, например, ворошил землю в поисках трюфелей. Его задача была самой сложной, поскольку эти грибы мало того что растут под землей, так еще и найти их можно только благодаря нюху некоторых собак и свиней, специально обученных для этого. Дейвон же руководствовался только своей интуицией. Андреа запечатлела, как, раскапывая корни, рыжеволосый молодой человек обнаружил экземпляр из рода Thaxterogaster: два шарика горят, как бриллианты, во влажной земле.

Марджори между тем специализировалась на роде Cortinarius, представители видов которого открыто росли по всему парку. Многие из них еще не были описаны, поэтому ее приятной задачей было давать им имя и дату рождения, производя своеобразное крещение для официальной науки. Андреа шла за ней, пока та собирала плодовые тела в небольшой брезентовый мешочек, восхищенно восклицая на манерном британском английском.

Тут же был Ричард, миколог с сорокалетним стажем, который занимался анализом отношений грибов с эндемичной флорой парка. Завернутый в оливковый плащ, старик шел по лесу, заложив за спину руки с мощной лупой и швейцарским ножом. Ричард брал пробы корней, коры и выпуклых, вдавленных, пупковидных плодовых тел с коническими и бугорчатыми шляпками, иногда похожими на небольшие соты или кусочки кораллов.

Как он объяснял в камеру, поблескивая глазами из-под красной шляпы, каждая из этих форм жизни исполняла свою функцию:

— Одно дело — описать внешний вид организма, и совсем другое — понять, каковы его отношения с остальными существами вокруг. Все эти грибы связаны с деревьями через корень. Они поставляют им воду и разные питательные вещества, а взамен получают витамины и углерод. Деревья могут через них общаться между собой, обмениваться электрическими и белковыми сигналами, образуя что-то вроде интернета. — Он указал на нижнюю часть плодового тела Cortinarius flammuloides, эндемичного в этом регионе. — То, что мы обычно видим у грибов, — не что иное, как их половые органы, цветные вздутия разнообразных форм, выделяющие споры для размножения. Самое же любопытное происходит под землей. Весь гриб функционирует как обширная сеть, протянувшаяся на километры: его тонкие нити бесшумно соединяют лес, одновременно превращая его отходы в новую почву.

Дождь усиливался. Джованна нашла Андреа, затем дала указание группе продолжать двигаться на юг. Понемногу стук капель по листьям затих, уступая место запаху морского бриза.

Джованна собирала лишайники. Она изучала, как симбиоз между грибом и водорослью влияет на общение лишайника с другими организмами. В электрических импульсах, передаваемых мицелием, она видела сигналы, подобные нервной деятельности. Что-то они переносили — информацию, желания, локации. Джованна хотела расшифровать этот язык подземных импульсов и понять, что происходит, когда гриб соединяется с чем-то другим. Накануне вечером Андреа спрашивала ее, какими могут быть слова в этом языке. Лежа с ней в одном спальнике, она предположила:

— Если бы гриб поселился в человеческом мозге, он думал бы то же самое, что мы?

Джованна ничего не ответила, просто обняла ее и начала целовать в шею. Но позже, когда Андреа заснула, этот вопрос не выходил из головы, и от раздумий над ним Джованне приснилось, что она рассматривает кусочек сфагнума, чьи клетки под микроскопом оказываются скоплением миллионов глаз.

Полчаса спустя группа снова оказалась на берегу Магелланова пролива, на этот раз на противоположной оконечности Огненной Земли.

Панорама была впечатляющей. Джованна смотрела на острова, на древние, морщинистые, как слоновья кожа, горы, которые возвышались над густой растительностью, и думала о том времени, когда землю покрывали скалы, пронизанные грибами. На несколько минут она завороженно застыла, представляя многометровые, в гранитных складках башни, которые возвышались как статуи, а тонкие нити Tortobus proterans обнимали минерал изнутри, поглощая пресную воду и истончая его стенки, спускались ниже, зарывались в скалы, выравнивали поверхность, чтобы позже животные и растения смогли поделить мир, утвердить за собой основное место. Тогда ей пришло в голову, что, пока водоросли и амфибии становились жертвами сексуального желания, грибы сохраняли неизменной собственную тактику, то целуя спящих под открытым небом млекопитающих и растения, то очищая свою раненую грудь энзимами, разделяя ее и увеличивая. Это позволяло им растягиваться в виде великой идеи, как будто земля над ними была чем-то вроде стенки черепа, а снизу — бездонным озером. Так они росли во всех направлениях, цепляясь вслепую к корням и погребенным телам.

Джованна стояла, словно оцепенев от этого зрелища, пока ветер не ударил ей в лицо. Тогда она поспешила за группой, с трудом поднимавшейся по склону к лесу Тимаукель. Бегущая навстречу вода играла камнями, ставя шедшим подножки. Взгляд Джованны время от времени возвращался к пейзажу, а потом переносился на Андреа, которая шла немного впереди и потешалась над звуками, издаваемыми англичанами: эти бесконечные упс, упс, когда ботинок соскальзывал и нога оказывалась вновь по щиколотку в грязи.

К вечеру собиратели грибов, усталые и счастливые, вернулись в лагерь с внушительным грузом образцов для описания. Джованна залезла в палатку положить сумку и, пока шла в душ в доме дона Сантьяго, обратила внимание на тонкое черное кольцо высоко в небе, как ожог, среди облаков.

Выйдя из душа, она почувствовала приятный запах. В нескольких метрах от лагеря Ричард в огромном котле над костром готовил суп из сморчков и других съедобных грибов с луком, чесноком, перцем, картошкой и тыквой. К тому же Дейвон выделил ему один из своих трюфелей, который превратил варево в деликатес. Всемером они поужинали там, устроившись вокруг костра и обсуждая достоинства этого места. Одним из них было зрелище усыпанного звездами неба. Джованна, разморенная жаром костра и вкусной едой, положила голову на плечо Андреа. Влажные волосы высыхали.

Всё следующее утро группа посвятила утомительному описанию экземпляров. Работа велась в палатке, где специально для этого был установлен арендованный у дона Сантьяго электрогенератор и каждый исследователь имел доступ к разнообразному арсеналу научных инструментов.

После завтрака, когда воодушевленные ученые ушли анализировать грибы, Джованна осталась помочь хозяину дома.

Она мыла посуду такой ледяной водой, что ломило пальцы, и с энтузиазмом рассказывала о вчерашнем походе.

— Значит, вы добрались до десятого сектора?

— Да! Мы почти четверть его обошли, — гордо воскликнула она. — Здорово, правда?

В этот момент зазвонил ее мобильный, вибрируя в заднем кармане штанов. Она закрыла кран, вытерла руки полотенцем и ответила.

Спящий около дровяной плиты Оливер вдруг настойчиво залаял на Джованну, и дону Сантьяго пришлось за ошейник вытащить его из дома и закрыть дверь. Извини, дочка, эта собака уже не соображает от старости, заметил он, немного встревоженный бледностью девушки, которая, прикрыв свободное ухо, чтобы лучше слышать, спрашивала:

— Взрыв? Не понимаю тебя, мама, что еще за белый огонь?

Озадаченная, она вернулась в палатку-лабораторию и, пока готовила рабочее место, подумала, что занятие, которому с таким старанием предаются ее коллеги, подобно археологии: как будто то, чему она посвятила последние пятнадцать лет жизни, теперь было не чем иным, как наблюдением за началом прошлого. Посмотрев на Марджори, которая с улыбкой кивнула ей и продолжила заворачивать грибы в фольгу, Джованна вдруг почувствовала, что земля уходит из-под ног. Преодолевая дурноту, она вышла на воздух. Андреа, читавшая в тени бука в нескольких метрах от лагеря, заметила неладное. Спросила, что случилось, но Джованна махнула ей рукой и вернулась в свою палатку.

Снова зазвонил телефон. Подруга рассказала об огромном пожаре, который надвигался на Консепсьон с юга провинции Био-Био. Сообщила, что власти рекомендуют покинуть город. Джованна нажала «отбой», отложила мобильный и растянулась на спальнике, сунув под голову рюкзак с одеждой. Новость ударила ее, словно пузырь или что-то вроде мембраны, которая окружала ее поверх исторического времени, лопнула, и она оказалась в свободном полете. Она лежала, уперев взгляд в потолок, наблюдая, как меняется его голубая ткань на просвет. В воздухе появилось что-то враждебное. Суставы сделались тяжелыми, грудь сдавило. Возможно, она думала о сотнях лис и сов, которые покидали леса, или представляла, как горит Консепсьон. Она была спокойна. Безмолвна. Тверда. Сухие глаза. Дыхания почти не было слышно, как будто тело сейчас ее не занимало. Как будто ее воля была ведома таким же прихотливым ветром[17].

Проповедь вот-вот должна была начаться. Несмотря на состояние Педро, его почитатели настаивали, чтобы он поднялся на кафедру. Самый близкий круг коллегиантов занимался его подготовкой. Они подняли его с кресла, смазали раны эвкалиптовой мазью, окурили дымом эвкалиптовых листьев тунику, поднесли раскрытые эвкалиптовые коробочки к носу. Но он не реагировал. Казалось, что он где-то далеко от тела, которое двигается автоматически. Бальтасар, очень этим встревоженный, думал, что, повидав сына, Педро приободрится для сегодняшней проповеди. То, что состояние пророка только ухудшилось, пугало. Сила ветра, трепавшего тонкие волосы Бальтасара, когда он, посадив Педро на кресло-каталку, повез его из дома до главного храма, только крепила его веру, пока он шел и смотрел на кольцо черного дыма, которое плавало в вышине уже несколько часов.

Церковь была заполнена коллегиантами: одни ждали, распевая гимны, другие прохаживались, потрясая кадильницами с эвкалиптом. Бальтасар поднялся на сцену и после общей овации попросил прихожан садиться.

— Братья мои, я вдыхаю вас.

Коллегианты встали. В речи Бальтасар постарался развеять слухи, связанные со здоровьем Педро.

— Сейчас не время заниматься отдельными. Наш Обширный не хотел бы видеть нас больными. Не причинил бы нам вреда и не приблизил нас к таковому. Какой Бог не оберегает детей своих? Какой пастырь оставляет стадо свое? Педро опровергнет все эти лживые слова. Скоро вы услышите это от него самого.

Зал ответил аплодисментами и воодушевленными возгласами. Предвечерний свет падал через потолочное окно, образуя небольшой навес из теней вокруг кафедры. Педро появился на краю сцены. Коллегианты целую неделю ждали его проповеди, неустанно работая на благо Ла-Пуэрты, ухаживая за огородами, собирая плоды, неся караул по ночам вокруг поселения, изготавливая молитвенники, эвкалиптовые масла и кремы, которые продавали потом в центре Куранилауэ. Проповедь была местом чуда. В этом храме видели, как дети излечивались от немоты, как заики декламировали без запинки, как у увечных отрезанные языки вырастали во рту, словно цветы кактуса. Такие слухи ходили по городу. Некоторые верующие впадали в транс, слушая Педро. Они прыгали от радости и повторяли слова учителя, подняв руки над головой.

Педро сделал шаг вперед, и как будто ветер захлопнул все окна. Он вышел на середину сцены. Несмотря на макияж, свет позволял видеть, что выглядит он хуже, чем раньше. Он молчал, и публика начала волноваться. Пророк посмотрел вперед, пытаясь заговорить, но ему помешал жестокий приступ кашля.

Коллегианты заволновались еще сильнее, и пока некоторые из них поднимались на кафедру, чтобы помочь Педро, Бальтасар почувствовал страх, узлом связывающий язык. Он попытался успокоить толпу, но слова застревали во рту, не успевая выходить.

Вдруг голос Педро прогремел, как сход ледника. Люди закрывали уши руками, наблюдая жуткое зрелище — белые нити, похожие на тонкие стебли мха, пронизывали тело пророка и выходили из ран, прорастали через глаза, руки и щеки, и большой темный гриб поднимался за его головой, распространяя запах лесной гнили, одновременно горло Педро раздувалось, пока не лопнуло, исторгая облако спор, которое накрыло зал белым покрывалом[18].

Высокая ограда, сначала доски забора, над ними — проволока под напряжением. На ней висит пара высохших воробьев с обуглившимися перьями и белыми глазами, которые предупреждают: не прикасаться. Патрисио достал из кармана маленький прозрачный пакетик. Высыпал содержимое в трубочку и поджег. Взбодрившись, он начал с силой толкать доски забора, пока одна не поддалась. Он сначала сам протиснулся в отверстие, а потом просунул бидоны.

Темнота позволяла свободно двигаться по поселению. Патрисио удивляла тишина, он слышал, как стучит пульс у него в ушах. Нигде не было света, никто не ходил по территории, он подумал, что все собрались на какую-то церемонию. Так было даже лучше — он застанет их врасплох.

С той же решительностью, с которой ребенком он, заигравшись допоздна, возвращался домой один через лес, Патрисио вошел в главный храм и впотьмах пересек притвор. В свете зажигалки прочитал на одной из дверей: «Зал собраний». Войдя, почувствовал тяжесть воздуха. Странный запах, как будто куча сгнивших овощей в холодильнике. Патрисио заткнул нос и тогда, приглядываясь во мраке, различил странные белые корки, которые покрывали пол и стены, как лишайник или засохшее семя. Его правая кроссовка наткнулась на что-то похожее на лежащее ничком тело. Он нервно отступил на несколько шагов, шаря пальцами по стене, пока не нашел выключатель, и тогда зал осветился неравномерным подмигиванием флуоресцентных ламп.

Когда Патрисио увидел всю картину, его вырвало. Он упал на колени, упершись руками в пол рядом с человеком с белыми глазами, кожа которого была покрыта тонким слоем плесени. Всхлипывая между приступами рвоты, Патрисио обмочился. Желчь текла по его груди, и ему пришлось вытереться рукавом толстовки. Поднявшись, он попятился к стене и только тогда осмотрелся. Зал был полон трупов, засыпанных белой пылью. Посередине сцены Патрисио узнал отца с разорванной шеей и телом, покрытым зловещей порослью, которая буйно цвела на самом виду.

В отчаянии Патрисио открутил крышки бидонов и вытащил их из церкви. В панике пролил немного на штаны.

Оказавшись на улице, поджег струйку бензина и, пока прятал зажигалку в карман, спиной натолкнулся на маленькое тело.

Повернул голову и увидел ее.

— Какого черта ты тут делаешь?! — Каталина отступила, напуганная реакцией и выпученными, налитыми кровью глазами брата. — Ты за мной следила? Ты же не заходила туда? Говори, ты была внутри, паршивка! — кричал он, тряся ее за плечи.

Каталина заплакала, повторяя, что ничего не понимает, почему он не вернулся домой, зачем он прятал от нее папины письма, что не надо думать, будто она идиотка, что эти подарки не падали с неба, что она знала, посмотрела в интернете, что папа жил здесь, почему они не ходили к нему, почему брат в блевотине, он что, описал штаны.

— Пошли отсюда, быстро! — Патрисио схватил ее за руку и потащил прочь от храма.

И тогда заметил бензиновые пятна на комбинезоне и снял его на бегу, за мгновение до того, как церковь превратилась в огромный факел.

Грохот опрокинул их ничком на землю.

Всё еще оглушенный взрывом, Патрисио поднялся и взял сестру на руки. Языки пламени застилали всё вокруг, закрывая выход: все постройки Ла-Пуэрты как будто троились, а дым стирал стороны света. Брат и сестра бегали кругами, хотя деревья тянулись к ним, чтобы помочь. Каталина указывала на них пальцем, призывая брата посмотреть на эвкалипты. Ветки, ветки! Так она кричала, а Патрисио растерянно крутил головой в разные стороны. Там, Пато, смотри! Каталина всхлипывала у брата на плече, закрывая глаза, ударяя его кулаками в грудь, пока брат не заметил электрическую проволоку.

Он поставил Каталину на землю и потащил за руку. За ними звучали взрывы и треск горящих ветвей, которые падали в гигантский костер. Обернувшись на звук, Патрисио споткнулся о камень.

— Пато! — закричала Каталина, видя, как он падает ладонями прямо на проволоку и бьется в ужасных конвульсиях. Она подбежала, обняла его и тянула на себя, пока он не разжал рук.

Патрисио открыл глаза. Сознание не сразу вернулось к нему, все ощущения были перемешаны, как будто он вынырнул из-под воды[19]. Он привстал и увидел, что сестра лежит на земле. Глаза ее были закрыты, а на правой щеке кровила рана.

— Ката! Катита, очнись! — Он тряс ее за плечи, но она не открывала глаз.

Пожар освещал небо неравномерно. Охватывал корни деревьев и распространял жар под землей. Ночь сверкала на сигнальном жилете Патрисио. Как был — в трусах, волосы дыбом, — держа сестру на руках, он перебрался через ограждение. Грустная вода текла по его щеке. Оторванная доска продолжала качаться, пока он бежал к шоссе. Он выскочил на дорогу. Фары машин освещали их с сестрой время от времени, как мимолетный взгляд в зеркало. Патрисио кричал, просил помощи у этих потоков света. Поднимал руку, но никто не останавливался.