Очевидное убийство (Рита Волкова - 5)

11. Дуглас Энгельбарт. Щелкунчик.

На двенадцатом этаже открылась какая-то дверь. Женский голос строго сказал:

— И смотри у меня, чтобы никаких лифтов!

Женскому голосу ответил детский, причем крайне возмущенный:

— Ну, мам, я что, маленький?! Я же обещал!

— Ладно-ладно, беги уж, взрослый, — женщина рассмеялась.

На лестнице послышалось странное ритмичное бумканье. Через минуту в поле моего зрения явилось дитя лет примерно шести от роду в сопровождении велосипеда типа «Дружок» — бумкали по ступенькам его колеса. Велосипед выглядел видавшим виды, дитя напоминало негатив: загар а ля индеец, выгоревшие до белизны волосы, светло-зеленые шорты и такая же майка. Из «негативного» образа выпадали лишь глаза, темные и блестящие, как спелые вишни. Вишни некоторое время изучали меня, затем дитя придвинулось ко мне и спросило страшным шепотом:

— Ты шпион, да?

Я чуть не свалилась с ящика.

— Как тебя зовут, проницательный ты мой?

— Славик, — ответило чадо и вдумчиво пояснило. — По-настоящему Вячеслав, это когда папа считает, что я неправильно себя веду. А взрослые, значит, всегда неправильно себя ведут? Их ведь всех по-настоящему зовут? Я у мамы спрашивал, она только смеется. А его, — дитя кивнуло на велосипед, — зовут Рокки. Он только делает вид, что маленький, а на самом деле — у-у!

— Серьезная машина, — согласилась я. Причем совершенно искренне — вряд ли этот велосипедный детеныш проходил трассу Париж-Дакар, однако, судя по внешнему виду, вполне мог.

— Рокки значит каменный, а он железный, смешно, правда? А что такое Вячеслав, мама не знает. И папа тоже, так его дедушку звали, и меня теперь в честь него. А ты не знаешь?

Вообще-то «рокки», значит, скалистый, но поправлять пустяковую неточность я не стала. Зато я могла ответить на интересующий чадо вопрос. Ну, кажется, могла.

— Имя старинное, так что точно сегодня уже никто не знает. Есть разные варианты, — дитя слушало, распахнув глаза, и даже, кажется, чего-то понимало. — Чаще всего считают, что имя Вячеслав произошло от слова «вече». Было в древнем Новгороде такое народное собрание.

— Знаю! Вроде нашей Думы. У меня есть эн-цик-ло-пе-дия, — выговорив трудное слово, Славик перевел дух. — По истории. Для детей, — уточнил он с нескрываемым презрением. — Там картинка. Все серые и шапки бросают.

Признаться, более краткого и точного описания принципов народовластия я не встречала — «все серые и шапки бросают», ну надо же!

— Вот-вот. Тогда получается, что Вячеслав — тот, кого прославило народное собрание. Вече.

— Там же «е»! А у меня «я», — удивился Славик.

— А ты уже буквы знаешь? Может, ты еще и читаешь?

— Конечно! — оскорбленно фыркнуло чадо.

— Тогда ты можешь знать, что гласные умеют чередоваться. Ты загораешь, — я выделила голосом «о», — и на тебе появляется загар, — я ткнула в блестящую коричневую коленку. — Со словом «вече» то же самое. Тем более столько лет прошло. И опять же все равно сегодня никто точно не знает, как на самом деле в те времена произносилось «вече». Устраивает?

— Нормально.

— Можно теперь я спрошу?

Чадо пожало плечами, дескать, валяй, не возражаю.

— Почему ты решил, что я шпион?

Дитя фыркнуло:

— Подумаешь! Сразу видно. У таких старых тетенек не бывает таких ногтей. И вообще у них все руки в узлах, а у тебя гладкие. И шея, — добавил он после некоторого раздумья.

Да-а. Шея ладно, на шею можно платочек повязать. А с маникюром я прокололась. Ногти-то короткие, но обработанные как полагается. Впрочем, все одно я ничего сейчас с этим не сделаю.

— А ты по правде шпион? — настойчиво повторило дитя свой вопрос.

— Нет, не совсем, — честно ответила я. — Знаешь, несколько дней назад у вас…

— А-а, — чадо равнодушно повело узким плечом. — Этого зарезали, — он махнул в сторону нижнего этажа, — который дурью торговал.

— Господи, ты-то откуда знаешь? — обалдела я. Ну и дети пошли… Времена что ли такие перевернутые? Глядишь на дошкольного ребенка, слушаешь его и кажется, что ему по меньшей мере лет шестьдесят. Жуть!

Дитя хмыкнуло.

— Милиция приехала, труп выносили — как в «Разбитых фонарях»…

Он замолчал, вероятно, полагая, что прочие объяснения излишни.

— Про убийство понятно, про дурь откуда?

— Все знают, — опять фыркнуло хорошо информированное дитя.

Следующий вопрос я задала по какому-то наитию. Прямо не выходя из шока, вызванного продвинутостью современной молодежи. Это уже потом появились всякие логические объяснения — раз Славик видел, как приехала милиция, значит, гулял во дворе и, возможно, гулял достаточно долго для того, чтобы что-то видеть. Но рассуждения постфактум стоят недорого, а озарения необъяснимы.

— А нет ли чего-то, чего никто, кроме тебя не знает? Может, до того, как милиция приехала, ты что-то видел? Кто-то в подъезд входил или выходил…

Я глядела на Славика, как святой отшельник на посланца небес, но мой юный собеседник, похоже, уже потерял всякий интерес к разговору.

— Я че, смотрел, что ли? — но, подумавши, все же добавил нечто более содержательное: — А! Машина за нашим углом стояла, я ее раньше не видел.

— Ты что, все здешние машины знаешь?

— А как же! — Славик сиял вполне заслуженной гордостью.

— И когда она стояла? Когда милиция приехала?

— Не, раньше. Я поел и гулять вышел, дом объехал, а она за углом стоит.

— Когда милиция приехала, она еще стояла?

— Не, уехала, давно уже.

— Ты видел, как она уехала?

— Ага. Интересно было — чья это.

— И чья же?

Ребенок нахмурился:

— Не знаю, дядьки какого-то, не нашего.

— В каком смысле «не нашего»?

— Ну-у… Он из нашего подъезда вышел, а сам тут не живет, я его не знаю.

— Что за дядька?

— Дядька как дядька, обыкновенный. А это он убил?! — в глазах снова заблестел интерес.

— Не знаю, Славик, — вздохнула я. — Как он хоть выглядел?

— Да обыкновенный. Старый уже.

Старый? Что за новости? Ах, ну да, ребенку даже восемнадцатилетние кажутся стариками.

— Старый, как тот, которого убили или как его сосед?

— Не, сосед совсем уж… Как тот, которого убили.

— Черный, белый?

— Негр, что ли? — развеселился Славик. — Нет, обычный дядька, — и серьезно добавил: — Не кавказец.

— Наверное, в большой шляпе, да?

— Не было у него никакой шляпы!

— Волосы какие?

— Не помню, — дитя пожало узкими плечиками. — Средние, наверное.

— Очки темные, шпионские и борода?

— Не, бороды не было. Очки? Не помню, может, и были. Да не смотрел я на него! — Славик, кажется, обиделся сам на себя: вот, может, видел самого убийцу и внимания не обратил. — Я же за машиной смотрел, она долго стояла. Я три раза дом объезжал, а она все была.

— Машину-то хоть запомнил?

— Че там запоминать! Так себе тачка, обыкновенная.

— Ну, какая обыкновенная? Цвет хотя бы…

— Белая «пятерка». Стекла не тонированные. Уже подгнившая. Красили давно, — скучно перечислял Славик. — На правом крыле клякса, ну, наклейка. Новенькая.

— Почему ты так решил?

— Гладенькая, блестящая… да видно же, что новая, недавно приляпали.

Какой наблюдательный мальчик…

— А на ветровом стекле ничего не висело?

— Три обезьянки.

— Что, сразу три? — удивилась я.

— Ну, эти, которые спиной друг другу и… — дитя поочередно зажало уши, глаза и рот, демонстрируя позы классической восточной троицы «не вижу, не слышу, не говорю злого». — Вот такие, — он показал размер в половину своей ладошки. — Вроде все. Номер надо?

Тут я чуть не свалилась со своего ящика во второй раз.

— Славик! Хочешь, я тебе мороженого куплю? Три порции. Или пять? Сколько хочешь!

— Не, я не люблю сладкое, — равнодушно отказалось дитя.

— А что ты любишь? — поинтересовалась я с некоторым трепетом. Я ведь уже знала, что чадо любит машины. А вдруг оно пожелает последнюю модель «ягуара». Или гоночный велосипед. Или хотя бы черной икры. Финансы, оставшиеся у меня после угощения трансформаторной компании, таких роскошеств не позволяли. К счастью, дитя за свою жизнь, похоже, уже успело научиться соразмерять свои желания с действительностью и поведало жутким шепотом, что любит минералку, особенно с газом, так что мама его даже дразнит — «и все мои подружки пиявки да лягушки. Фу, какая гадость!» — дитя довольно точно изобразило фрагмент арии Водяного из популярного мультика. Это была удача. В смысле — любовь к минералке. Я отдала ему свою бутыль, где не хватало не больше стакана. Славик тут же отвинтил пробку и забулькал. А я тем временем достала блокнот и ручку. Запомнить три буквы и три цифры — не проблема, но когда записываешь, оно внушительнее выглядит.

— Номер сильно грязный был, но все точно — А семь два шесть ХО, наш, городской, — сообщило дитя и, распрощавшись, двинулось вниз, бумкая на каждой ступеньке. Судя по ритму бумканья, ребенок останавливался не только на площадках, но и посередине лестничных маршей — должно быть, для того, чтобы приложиться к любимому напитку. От этого почему-то хотелось улыбаться.

Странно. Все вокруг кричат о разрушении генофонда, о том, что юное поколение ничем не интересуется, а мне как-то везет на совершенно восхитительных детей. Причем разнообразно восхитительных. Вот Славик этот. Острый, наблюдательный, котелок варит так, что дай Бог взрослому. Лелькин Дениска — ох, что-то давно я у них не была — живой огонечек. Ненаглядный мой гений компьютерный — Кешка. Если бы не вечные школьные фокусы, уже, надо думать, аттестат бы экстерном получил, так что не совсем вроде и дитя, но все же. Да и прочие разные, встречавшиеся на моем жизненном пути…

А может, это не мне так везет — может, все дети такие талантливые? Это взрослые их потом под себя обтесывают…

Лифт остановился на одиннадцатом этаже. Так, так, так. Не зря я тут сижу, сейчас поглядим. Я осторожненько выглянула из своего укрытия…

И почувствовала себя примерно как та кошка, перед которой биологи-экспериментаторы поставили миску сметаны, взорвали над головой хлопушку, почесали за ухом и щелкнули фотовспышкой. Одновременно. Из лифта вышел Гордеев. И направился, как легко догадаться, к двери своей квартиры.

Пока я угощала трансформаторную публику пивом, я глаз с подъездной двери не сводила. Значит, прозевала, когда гримировалась. Или пока растительность выгуливала. Да какая теперь разница! Тьфу! Мата Хари уездного разлива!