Очевидное убийство (Рита Волкова - 5)

4. Стас Крячко. Прыгай, старик, прыгай!

Рецептов борща существует, кажется, не меньше миллиона. А это значит, что рецепта не существует вовсе. Есть перечень ингредиентов, точнее, два перечня — обязательный, где всякие свеклы-морковки, и возможный, где фасоль, чеснок и гречневые клецки. Плюс некоторые логические правила, подсказывающие, что с этими составляющими делать. В итоге должно получиться нечто огненного цвета и такого же запаха, причем половник в этом «нечте» должен стоять. Наличие мозговой косточки в недрах «нечта» вовсе не обязательно — на съедобность это мало влияет, что бы там кто ни говорил.

Ильин смел две миски продукта, плотоядно оглядел кастрюлю, где оставалось еще не меньше половины, и грустно вздохнул, процитировав известную рекламу:

— Желудок у котенка не больше наперстка… Почему я не корова?

— Во-первых, коровы не едят борщ, во-вторых, на четыре желудка этого бы не хватило. Не облизывайся, перед уходом можешь хоть все доесть.

— Я постараюсь, — сообщил он жалобно, но с оттенком угрозы.

Это, безусловно, радовало. Я вообще-то не любитель кухонных подвигов, но накормить Никиту мне хотелось — хотя бы для того, чтобы сгладить свое вчерашнее хамство. Идеальным «мужским» вариантом стало бы что-нибудь солидно-мясное, но, увы, на котлеты-бифштексы не было ни сил, ни финансов. То есть, с утра-то они, финансы то есть, были, но в обед одна знакомая попросила одолжить некую сумму «до завтра», и мягкое мое сердце не выдержало. Ясно было, что «до завтра» означает, скорее всего, «на неделю», но как откажешь? Прикинула, что без лишнего куска мяса майор проживет, а на борщ наскребу по сусекам, и одолжила.

Содержимого «сусеков» хватило еще и на салат, а позавчерашний хлеб я нарезала потоньше и, посыпав неизвестно какими приправами, сунула в духовку. Только домовой, наверное, знает, чего там было такое в баночках и пакетиках, но сухарики получились отменные. В морозилке обнаружилась очень одинокая сосиска и пригоршня фарша. Не клецки, но почему бы и нет? В общем, можно патентовать миллион первый рецепт — блюдо, похоже, получилось весьма съедобным. Гость сидел сытый и благостный, знаменитые глаза цвета морской волны светились глубоким внутренним удовлетворением. Хотя плескалась там, в глубине и какая-то другая рыбка. Совсем другая.

Обеспечив «рыбку» минералкой и чаем, я поставила рядом пепельницу, после чего с чувством героически исполненного долга вернулась к вчерашним баранам.

— Сытый? А теперь, как честный человек, ты просто обязан объяснить — зачем ты меня к очевидному делу припахал?

Ильин снова вздохнул, только теперь, кажется, уже не от сытости.

— Многовато хочешь за полкастрюли борща. Я и себе-то этого объяснить не могу. А уж сейчас и вовсе — желудок на мозги давит.

— Вот так всегда. Знала бы — не кормила бы, честное слово. Ладно, обойдемся, про повадки фокстерьеров мне уже разъяснили. Тогда вначале давай уж до кучи все плохое. Может, у девушки Дины Вишневской вдобавок ко всяческим следам еще и мотив был для убийства? Мама уверяет, что Дина этого Челышова два раза в жизни видела.

— Был мотив, и еще какой, — печально сообщил Никита. То есть, «печально» — это в теории. На сытый желудок изображать мировую скорбь трудновато.

Я промолчала, всем своим видом изображая трепетное внимание и готовность слушать дальше.

— Знала она его, видишь ли, весьма близко. О том, что видела, дескать, два раза в жизни, об этом и речи нет. Так только мама может думать.

— Ага, наивность — это когда дочь думает, что ее мать — девушка. А сверхнаивность — когда наоборот.

— Примерно так. Дина около двух лет была любовницей Челышова. Минус последние два-три месяца.

— Погоди, попробую сама догадаться. Два-три месяца назад у нее случилась большая и чистая любовь, а покойник ее не отпускал. Так?

— Почти. Только, если и не отпускал, то не ее, а счастливого избранника, Вадик Демин его зовут.

Я чуть со стула не свалилась.

— Что? Как это — мальчика не отпускал? Покойник что, гулял по обеим сторонам улицы? Если Дина была его любовницей, значит, он должен быть гетеро? А получается… — я замялась, не столько подбирая приличное слово, сколько пытаясь упорядочить «странную конструкцию». — Ничего не понимаю!

Ильин усмехнулся. Но по-доброму — не зря я его все-таки накормила.

— Не там ищешь. Я же говорил, что покойник наркотиками приторговывал. А юный Ромео был как раз из его клиентуры. Собственно, клиентуры-то как таковой у Челышова, в общем, не было, он не пушер, на другом уровне сидел. Посредник скорее, чем продавец. Но трех-четырех человек, из старых знакомых, снабжал напрямую. Вадик как раз из тех. Дина с ним, кстати, через Челышова и познакомилась.

— Ага, понятно. И, почувствовав неземную любовь, естественно, возжелала спасти возлюбленного.

— Он и сам хотел сдернуть, она только помогла.

— Слушай, а откуда у мамы вообще эта формулировка — виделись три раза в жизни? Как-то странно. Тут ведь либо она вообще не в курсе, либо знала, что есть такой… скажем, знакомый.

— Так мама вовсе и не знает, что это знакомый дочки.

— Это как?

— А вот так. Получилось, что Дина познакомилась с Челышовым у себя же дома. Он какой-то дальний приятель ее отчима. По театру. Заходил к ним действительно раза два-три. Он ведь коллекционер был. Карты городов собирал. Причем просто магазинный ассортимент его не устраивал. Карта должна быть куплена непосредственно на месте. Вот ему знакомые и возили. Через двадцать пятые руки.

— Тогда ясно. Официально он знакомый отчима, и мама, естественно, не в курсе. А что с этим, который Ромео? Если Челышов был в основном посредником, вряд ли для него мог иметь значение один клиент. Стал бы он кого-то удерживать? Любовь, конечно, ревность, я понимаю, но все-таки…

— Да там вообще все непонятно. Парнишка странный немного. Сама увидишь. Хотя я тоже думаю, что вряд ли кто-то стал бы его держать. Но ведь никто ничего толком и не говорит. Может, Демин опасался, что его слабость станет известна. Или Дина не хотела, чтобы он узнал о ее отношениях с покойным.

— Ну и что? Кого это сейчас может испугать?

— Да ерунда, конечно. Но чуть-чуть там, немножко тут — вот и мотив складывается. Для следователя, во всяком случае. Я же им не командую.

— А чем тебя, скажи на милость, не устраивает позиция следователя?

— Во-первых, мои смутные впечатления, которые к делу не пришьешь. Я девушку, знаешь ли, видел. Либо мне надо бросать заниматься тем, чем я занимаюсь, либо это не она. Убийство, судя по всему, совершено на рывке эмоций. Девушку задержали часа через три после, скажем так, события. И — ничего, спокойна, как… — Ильин помолчал, вздохнул. — Ладно, тут туман, тут я и сам не понимаю. Вот другие соображения, чуть менее смутные. Скажи на милость, — передразнил меня он, — кто нынче не знает про отпечатки пальцев? Ну пусть она спасала возлюбленного от дурных влияний, пусть беспокоилась о собственной репутации, пусть все, что угодно. Но даже клинический идиот сообразил бы если не унести нож, так хотя бы вытереть.

— Испугалась, потеряла голову? — предположила я.

— До степени полного идиотизма? Это ж все-таки не стандартная бытовуха. Вон на прошлой неделе в тринадцатом отделении тетку взяли. Точнее, сама милицию вызвала, можешь себе представить. Сидели они, понимаешь, с ейным Колей, тихо, культурно, цивилизованно, День Парижской Коммуны отмечали…

— Так он же месяц назад был, даже больше.

— Ну день рождения «чебурашки», какая разница! Не перебивай.

— Какого Чебурашки?

— Не какого, а какой, — назидательно объяснил Ильин и погрозил мне кулаком.

— А, понятно, день граненого стакана, — согласилась я, вспомнив, что «чебурашкой» называли еще и водочную чекушку.

— Вот-вот. Ну, слово за слово, и, несмотря на теплую дружественную обстановку, между сторонами обнаружились некоторые разногласия по второстепенным вопросам… далее приводятся разные аргументы, аргументов не достает… дама хватает, что под руку попалось — и лупит милого по башке. А под руку ей попалась собственная туфля. Килограмма полтора обувка весит. И каблук — знаешь, какие бывают? А ля лошадиное копыто, включая железную подкову. Удар — мечта эксперта, даже гвоздики с набойки отпечатались. А тетка, как только Коля перестал ей возражать, с этой же туфлей в руке и заснула. Прочухалась — и обалдела. Вот только что Коленька свою точку зрения доказывал, а теперь не только не спорит, но и не разговаривает, хуже того — не дышит. И вообще холодный. Ужас! Звонит в милицию: я вот спала, а какой-то злодей воспользовался случаем, проник в квартиру и Колю мово ненаглядного тово… Отыщите супостата, граждане милиционеры!

— Ты что, серьезно?

— Куда уж серьезнее. Тетка не помнит ничего, рыдает, Колю своего зовет, на милицию ругается, дескать вместо того, чтобы злодея-убивца ловить, к несчастной женщине прицепились, кричит, я на вас управу найду, не тридцать седьмой год…

— Фантастика!

— Никакой фантастики. Девять из десяти убийств так и происходят. Прости им боже, ибо не ведают, что творят. Потому как обычно и вправду не ведают. Но здесь-то ничего подобного. Ни грамма алкоголя, никакой ссоры сосед не слышал, а труп налицо. То есть, на полу. И ножик рядом.

— И откуда ножик?

— С кухни. Хороший такой, острый, узкий, удобный.

— Да, действительно странно, очень уж глупо, — согласилась я. — А ты теперь, значит, хочешь, чтобы я кролика из шляпы достала. А еще лучше шляпу из кролика, вроде давно в чудесах не практиковалась, да?

— Разве это не твоя специальность? — ехидно поинтересовался майор. Я сделала вид, что собираюсь кинуть в него кофейной чашкой, он сделал вид, что уворачивается…

— Значит, тебя не устраивает эмоциональное несоответствие, так? Или еще что-то припас?

— Ну… Телефон протерт, ни одного пальчика. Покойник был чистюля, следов по квартире вообще немного, он, кажется, каждый день пыль отовсюду вытирал. Кстати, на правом косяке комнатной двери отпечатки есть, его собственные, так, парочка, а вот на левом нет. Точнее, все следы, что там есть, очень сильно смазаны. Вроде бы протерли его, но этак небрежно. Значит, кто-то за этот косяк хватался, правильно? Но главное — совершенно чистенький телефон. А примерно за час-полтора до смерти покойник звонил в театр, уточнял график работы.

Н-да, покойник, который звонит, чтобы уточнить график дежурств, — это чудесно.

— Разве летом гардеробщики работают?

— А кто же бинокли выдавать будет? Работают, только не все. Получается, что он позвонил и сразу телефон протер. Не каждый же час он этим занимался?

— Да, каждый час — это, пожалуй, чересчур. Разве что гостя ждал. Или гостью… Ладно, уговорил. Тогда мысль номер раз. Если театр был прикрытием, а средства существования господин Челышов получал от наркотиков… Деньги у него были? В смысле — более-менее ощутимые суммы.

— В квартире — нет. Ни следа наркотиков — ну, это как раз понятно, он же посредник, принял-передал, держать что-то в квартире — идиотом надо быть. Денег — во всяком случае серьезных — в доме тоже не было. Впрочем, серьезные суммы он, конечно, мог хранить и за пределами квартиры, это разумно. Но тайничок мы у него таки обнаружили.

— Следы?

— Наркотиков там, по всей видимости, не бывало. А вот деньги случались. В основном — импортные. Но на момент осмотра — пусто. Пользовались тайничком весьма регулярно, но по времени, сама понимаешь, не определить, насколько давно пусто. Плюс-минус сколько-то дней. То есть, изъять содержимое мог и сам покойник.

— А пальчики?

— Пальчики только хозяйские.

— Ясно, — я задумалась. Действительно, все одно к одному. Но глубокая, почти патологическая любовь к детективной литературе дает интересные результаты: обилие улик в отношении какого-нибудь персонажа начинает означать его, персонажа — почти наверняка — невиновность. В жизни, конечно, все проще. Тот, на кого падают самые подозрительные подозрения, скорее всего и есть убивец. И все же, все же… — А какие отношения были с этим типом у Гордеева, ну, у соседа его, который тело обнаружил?

— А вот этого, ненаглядная моя, я тебе не скажу. Чтобы не сбивать. Попробуй сама с ним пообщаться.