Одичавшие годы

1

Лаци Мартин часто вспоминал те минуты, когда они с Магдой Ач стояли на площади Дамьянич и смотрели на белые языки пламени, жадно лизавшие упавший на землю истребитель. Они крепко и доверчиво держались за руки, хотя познакомились всего час назад. Когда они стояли в подъезде дома, освещенные линялым светом заката, какой бывает только в конце лета, и Лаци напрашивался на свидание, девушка старалась увильнуть от новой встречи с ним.

— Я еще не знаю, что буду делать вечером… Приходите, может быть, я буду дома… — И, словно желая утешить юношу, добавила: — Приходите, приходите… Я буду дома…

А случилось все быстро и неожиданно. Со стороны улицы Эстергом высоко в небе показался самолет, в кабине которого сидел пилот — знакомый парень Ирен Кечкеш. Сделав мертвую петлю, самолет вдруг врезался в землю. Лаци и Магда вместе со всеми побежали к горящей машине, в суматохе они как-то незаметно и просто взялись за руки, словно были братом и сестрой или давнишними хорошими друзьями.

В тот же самый день германские фашисты напали на Польшу. В газетах замелькали первые заметки о польских городах, подвергшихся варварской бомбардировке, появились противоречивые статейки о ходе военных действий, стали поступать официальные сообщения об успехах германской армии, выдержанные в стиле плохо скрываемого бахвальства, печатались репортажи о страданиях мирного населения, проникнутые явной симпатией к полякам. Все происходило как во время грандиозного шахматного турнира — на ход своего партнера противник отвечал соответствующим контрходом; государства одно за другим объявляли друг другу войну. Вступили в войну Англия и Франция. Военная опасность распространялась все дальше и дальше. Однако все эти события почти не повлияли на привычное течение жизни в Маргитвароше[1], где жил и работал Лаци.

Каждое утро на машиностроительном заводе барона Ачаи начинался обычный рабочий день: оглушительно стучал паровой молот, надрывно визжали шлифовальные станки, с шипением сыпались во все стороны ослепительные искры электросварки, соперничавшие с яркими лучами полуденного солнца; красильщики, недовольно ворча, лезли под брюхо автобусов, чтобы, распластавшись там на спине, удобнее было красить рамы машин. Главный инженер Куншаги, расхаживая по цехам, с подозрением принюхивался и приглядывался, где бы схватить за шиворот какого-нибудь бездельника.

— За работу, ребята, за работу, черт бы вас побрал!..

Возможно, только Шуханг нервничал больше обычного, когда в обеденный перерыв начинался спор о событиях на фронте, да Пети Репце чаще задумывался, когда столяры судачили о том, кому больше выгоден германо-советский пакт о ненападении. Столяры обычно приезжали на завод из Монора, чтобы подработать. Все они состояли друг с другом в близком или далеком родстве, так что придерживались одних и тех же взглядов: политикой, как правило, не занимались и интересовались только заработком. Когда Лаци слышал такие разговоры, он пытался доказывать, что Советский Союз заключил этот договор, исходя лишь из тактических соображений, чтобы выиграть время (это Лаци слышал от Шуханга), а вообще-то, по его мнению, нужно набраться терпения и ждать, когда все кончится. Работа на заводе уже не увлекала, как прежде, и все чаще и чаще Лаци вспоминал о встрече с Магдой, которая врезалась в память сильнее, чем он мог предположить в начале их знакомства.

Ему казалось, что он постоянно чувствует теплую руку Магды и слышит ее голос: «Приходите, приходите. Я буду дома». Каждый день он думал о том, что сегодня обязательно навестит девушку, однако тут же находил тысячу и одну причину, чтобы не делать этого, и все его желания оставались только желаниями.

Пойти к ней специально — значит, нужно прилично одеться… Побриться, вымыться, надеть выходной костюм. Сколько на все это времени уйдет! Дома мать начнет спрашивать: «Что это ты, сынок? Уж не на свидание ли собираешься?» Придется ей все объяснять, а вся семья после этого начнет следить за ним, любопытствовать, что да как. Отец будет читать нотации, уговаривать:

— Успеешь еще, сынок, набегаться за девушками. Мне вот двадцать с гаком было, когда я начал…

Одеться как следует и сходить к Ачам, продолжает думать Лаци. В обычный будний день вечером на улице всегда люди, все обратят внимание, скажут: вот, мол, идет новый ухажер к дочери старого Ача. У всех на виду чувствуешь себя ужасно неловко, будто тебя выставили напоказ. А если окажется, что Магды нет дома и сразу же нужно будет возвращаться обратно — ведь это вполне возможно, — придется пройти под любопытными взглядами жильцов целого дома.

В конце концов Лаци всегда находил какую-нибудь отговорку, чтобы не пойти к Магде: то убеждал себя в том, что сегодня ему нужно забежать в «Мемос»[2], то необходимо прочесть ту или иную книжку, то просто сегодня он очень устал… В результате он оставался дома.

Оставался и злился на собственную нерешительность. Уж как только он ни ругал себя, обзывая и тряпкой, и трусом, который так никогда и не найдет приличной девушки, да и вообще с таким характером ничего дельного в жизни не добьешься.

Дни бежали быстро, незаметно прошла неделя, и наступило воскресенье. Время до обеда Лаци провел в «Мемосе». Дело в том, что старый Рабиц возложил на него работу в библиотеке, и теперь Лаци по воскресеньям выдавал своим коллегам книги для чтения, сам вел записи в абонементах и собирал пени за давно просроченные книги. Он чувствовал, что товарищи полюбили его, прислушиваются к его советам, да и сам он стал больше ценить этих людей с натруженными руками, дорожить их дружбой, не переставал восхищаться их любовью к книге. Лаци хорошо чувствовал себя среди них. Работа в библиотеке не казалась ему нудной обязанностью, хотя каждое воскресенье вплоть до самого обеда ему приходилось сидеть здесь, а иногда и в будние дни вечерами. Известно, ничто не пугает молодежь больше, чем серость и скука, обыденность жизни. И Лаци теперь, выполняя свои несложные общественные обязанности, сам много читая, понял, что может хоть одним глазком заглянуть в будущее. Он стал понимать, что идеи коммунизма очень значительны и что, занимаясь профсоюзной работой, можно почувствовать себя идущим в ногу с жизнью.

Единственное, к чему он никак не мог привыкнуть и что всякий раз приводило его в сильное замешательство, так это грубая прямолинейность, даже жестокость Шуханга, то и дело проявляемые им по отношению к инакомыслящим. Как-то Лаци и Шуханг возвращались с завода домой. Шуханг шел рядом с Лаци, ведя свой велосипед. По дороге они догнали священника, который не торопясь шагал по тротуару. Это был спокойный молодой человек с кротким выражением лица. Лаци знал этого священника еще с того времени, когда ходил на допризывную подготовку. Как-то перед троицей всех допризывников повели в церковь, где этот самый священник прочитал им трогательную проповедь. Говорил о благоговении и внутренней гармонии души… Позднее Лаци пришлось исповедоваться у того же священника, который с большим тактом выслушал его исповедь, не перебивая докучливыми вопросами: как? сколько раз? с кем? — которые обычно только и слышались через решетку исповедальни. Священник наложил на него очень легкое покаяние, и Лаци ушел из церкви с готовностью прийти к нему и в следующий раз. Он мог бы выбрать его своим духовным наставником, спокойно и откровенно довериться ему.

Когда молодые люди поравнялись со священником, Шуханг начал ругаться с явным намерением быть услышанным:

— Черт бы забрал этих святош в грязных рясах!.. В церкви только и делают, что треплются о любви к ближнему, а стоит только человеку не уплатить вовремя церковного налога, как тотчас же присылают на дом судебного исполнителя. Последнюю подушку готовы забрать из-под головы…

Лицо Шуханга перекосилось от злобы, а его слова разрывали тишину, словно удары хлыста.

Священник покраснел и, не оглядываясь, ускорил шаг. Тогда Карчи Шуханг быстрым и незаметным движением несколько раз пнул священника по ноге, пытаясь свалить его на землю.

В этот момент навстречу им попалось несколько прохожих, и священник, воспользовавшись замешательством Шуханга, проворно свернул в боковую удочку.

— Ты что, его знаешь? — спросил Лаци товарища, думая, что, может, этот священник когда-нибудь лично причинил Карчи зло.

— Нет, впервые вижу. Но я не могу видеть эту падаль. Все они ничем не лучше жандармов. Обесчестит девчонку-прислугу и выгонит ее вон, а сам возьмет на ее место другую…

Лаци ничего не сказал, хотя внутри у него все протестовало. «А вдруг этот священник ни в чем не виновен? А что, если он по-настоящему стремится только к добру? Разве у священника не может быть чистых помыслов? Быть может, он и представления не имеет ни о каких судебных исполнителях. Раз мы боремся за справедливость, имеем ли мы тогда право быть сами несправедливыми?.. Нельзя же считать мерзавцем всякого человека только за то, что тот думает иначе, чем ты!..»

Поведение Шуханга возмущало Лаци. И откуда только у Карчи такая звериная ненависть, такая дикая злоба к людям? Неужели это и есть классовая борьба?.. Неужели настоящий революционер должен быть таким фанатичным и жестоким?

До сих пор понятие справедливости в глазах Лаци совпадало с понятиями красоты и гуманизма, необходимыми условиями борьбы он считал сплоченность всех единомышленников, непоколебимую уверенность каждого в себе, внутреннюю гармонию, полное согласие с самим собой. Теперь же его обуяли сомнения. Не он ли сам виноват в них? Быть может, он все еще страдает сентиментальностью, а революционер должен быть таким, как Шуханг? Ведь и старый Рабиц тоже не раз говорил: «Ради интересов партии нельзя жалеть никого и ничего. Если потребуется, то даже родного отца с матерью…»

Однако сколько Лаци ни размышлял, он так и не смог заглушить в душе отчуждение, которое у него появилось по отношению к Шухангу.

В профсоюзной группе, членом которой он был, Лаци встречался с совершенно другими людьми, которые были проще, душевнее.

…В полдень, когда читателей стало меньше, в библиотеку зашел старый Криштоф Ач и спросил, не будет ли у Лаци как-нибудь свободного вечера, чтобы пойти купить новые книги.

— Библиотека наша давно не пополнялась новыми изданиями. Конечно, книги Горького и Эндре Ади[3] никогда не устареют. Но книг современных писателей у нас действительно мало. Руководство профсоюза выделило деньги на покупку новых книг. Немного, правда, всего двести пенге… Но пока больше дать не можем.

Лаци удивился. Двести пенге! Ведь это месячный оклад двух рабочих!..

— С радостью, дядюшка Криштоф. Пойдем когда угодно…

— Только ты сначала поинтересуйся, какие книги стоит купить, составь заранее список. К сожалению, книги у нас очень дорогие, на две сотни много не купишь.

Лаци задумался.

— Есть у меня один дружок, Йене Риго, так вот я к нему и схожу на днях. Мы с ним вместе в одной школе учились, потом он ходил в гимназию, сейчас работает служащим у одного крупного торговца; парень он очень начитанный. Посоветует, что нам купить. Правда, у него клерикальные настроения, — смущенно улыбнулся Лаци. — Знаешь, дядюшка Криштоф, еще совсем недавно я сам был таким…

— Это делу не помеха, — перебил его Ач. — Все мы с этого начинали. Я раньше был самым богобоязненным человеком, а потом жизнь выбила у меня из головы разную дурь. В первую мировую я увидел своими глазами столько крови и грязи, что понял: никакого бога на свете не существует, если бы он был, то не допустил бы такого… Произошло это со мной как раз в тех краях, где сейчас маршируют эти грязные фашистские мерзавцы, в Польше…

Ач замолчал, погрузился в воспоминания.

— А как это случилось, дядюшка Криштоф?

По лицу старика пробежала страдальческая улыбка.

— Было это под Черновцами, где мы как кроты зарылись в землю. И вдруг откуда-то с фланга по ходу сообщения на наши позиции просочилось сотни две черкесов. Пришлось защищаться топориками.

— Топориками? — удивился Лаци. — Насколько я помню, после куруцев[4] Ракоци топориками никто не воевал… Разве что сторонники Шандора Рожи…[5]

— Оружие это хорошее, можешь мне поверить. Острый топорик на длинной ручке… Каску рубит, словно картон. Сошлись мы врукопашную, тело к телу, не обойти, ни даже убежать, задние напирают на передних, раненые падают, их тут же растаптывают ногами. От вида крови все словно озверели.

Когда мы бросились навстречу черкесам, впереди меня бежал младший сержант Петер Паришак. Размахивая над головой топориком, он как очумелый кричал:

— Сейчас вы все подохнете!.. Сейчас вы все подохнете!..

А сам так ни одного черкеса и не смог ударить: такая была там толкучка. Я пробивался вслед за ним. Вдруг вижу, как в коричневой от загара шее Петера, сбоку от уха сантиметров этак на десять, торчит блестящий трехгранный штык, и хоть бы капелька крови на нем! Видно, штык был хорошо смазан. Когда же штык выдернули, кровь так и забила фонтаном из раны. Паришак камнем свалился на землю, а рукопашная продолжалась.

После боя мы смогли опознать убитых только по документам, так изувечены были люди. Я схватился с молодым черкесом, похожим на цыгана. Он хотел было проткнуть меня штыком, но я левой рукой отбил его удар, и штык прошел выше моей головы. Потеряв равновесие, черкес упал прямо на меня, я оттолкнул его. Он понял, что нанести мне второй укол штыком ему уже не удастся, и в глазах у него застыл ужас. Может, в этот момент он вспомнил свою мать… Лицо у него было растерянное и беспомощное, как у грудного ребенка, который выпал из люльки. И все-таки я ударил его топориком, метил в голову, но он как-то согнулся, и удар пришелся по плечу. Черкес упал на землю и попытался отползти от меня на четвереньках. Тогда я ударил его еще раз, по спине…

— Ужас!

— Да, человек порой превращается в дикого зверя. Этот бой был для меня большим уроком. Я думал: «Боже, не может быть, чтобы ты мог допустить такое, если ты существуешь».

Лаци испуганными глазами смотрел на Криштофа. Неужели этот тихий, душевный человек пережил такое? И неужели такое возможно еще раз?

Но старик уже сменил тему разговора, спросил о здоровье родных. Лаци и сам поинтересовался:

— А у вас что нового? Тетушка Ач здорова? А как Магда?..

— Живем потихоньку. Магда вот приболела что-то.

— А что с ней?

— Горло болит. Простудилась. Лежит в постели.

Лаци тут же решил, что проводит дядюшку Ача домой и навестит Магду. Более подходящего случая, чтобы поговорить с ней, не найдешь.

Магда лежала в постели с завязанным горлом. Она очень обрадовалась приходу Лаци. Протянула ему руку, улыбнулась:

— Как хорошо, что ты пришел… С ума можно сойти от скуки. Подвинь стул поближе, садись и рассказывай.

Криштоф вышел из комнаты, оставив их одних. Добрый старик не прибегал ни к каким хитростям, чтобы найти дочке жениха, потому что ценил свободу выбора и уважал права любви, но, что греха таить, с тех пор как он ближе узнал Лаци, в голове его не раз мелькала мысль о том, что этот парень как раз подошел бы его дочке.

Магда расспрашивала Лаци о делах на заводе, об общих знакомых, которых она знала еще с тех пор, как бегала в коротеньких платьицах, о Шуханге, Ренце, Коларе, дядюшке Рабице, вспоминала о них смешные истории. Она отличалась живой фантазией и явно приукрашивала собственные рассказы, громко и весело смеялась, Лаци слушал ее, а сам ломал голову над тем, как он заговорит с ней о том серьезном?.. Она ведь совсем иначе настроена, чем он. А ведь неделю назад ему казалось, что у них все пойдет гладко, что они действительно нашли друг друга. Теперь же он понял, что катастрофа с самолетом случайно свела их вместе и сейчас все нужно начинать сначала.

— Знаете, я каждый день много думал о вас, — начал он, чувствуя, что Магда слышит, как дрожит его голос, как трудно ему справиться с собственным смущением. — Когда мы стояли тогда у разбитого самолета…

— Мне тоже было очень жаль пилота, — перебила его Магда. — Красивый парень. Ирен говорила, что он единственный сын у матери-вдовы. Представляете состояние этой женщины?

— А что с девушкой? Вы мне тогда показали другого парня, здоровый такой детина, как его зовут?..

— Франци Бордаш.

— Он ухаживал за Ирен. А она возьми да и влюбись в этого пилота. А что теперь с ними?

— Представьте себе, Франци ходил с перевязанной рукой. Мне старший брат рассказывал, они с Франци большие друзья, что этот идиот в тот же вечер выколол на руке имя Ирен, я сама не раз видела у него татуировку: «Я люблю тебя, Ирен!» Узнав же о связи Ирен с пилотом, он перестал ее замечать. А когда случайно встречает, проходит мимо… Ирен совсем измучилась.

— Интересно… — Лаци покачал головой и вдруг неожиданно, заглянув в глаза Магды, спросил: — Можно мне зайти к вам вечером?

Большие серые глаза девушки на какой-то миг стали еще больше, но тут же в них заплясали веселые огоньки. Она засмеялась:

— Очень хорошо, заходите. По крайней мере, не нужно будет умирать с тоски. Правда, приходите, только чур не обманывать.

Лаци стал прощаться.

Дома его ждали к обеду. Стол был уже накрыт, и мать сразу же послала Пишти сбегать в сарай за отцом.

Янош Мартин был в прекрасном настроении, глаза его блестели от удовольствия.

Каждое воскресенье, натянув на себя старые брюки и выцветшую рубаху, отец что-нибудь мастерил возле дома: сколачивал собачью конуру, поправлял старенький заборчик, починял барабан у колодца или еще что-нибудь.

В обычные дни его словно подменяли. Вечерами, вернувшись с работы усталым и злым, он ругал Пишти за разбросанные повсюду учебники, ссорился с женой из-за денег, которых всегда не хватало, ворчал на Лаци, если тот забывал повесить пальто на вешалку. Дети со страхом ждали прихода отца, боялись его вспыльчивого нрава и тяжелой руки.

Зато по воскресеньям, до обеда, под мерное пение пилы, разбрасывающей по сторонам пахнущие смолой опилки, отец что-то напевал себе под нос; иногда можно было даже разобрать слова старой пастушеской песенки. В такие моменты Лаци очень любил отца.

После обеда отец достал кисет и, набив трубку, закурил. Включил радио, и из него понеслись звуки итальянской песни.

— Ловко выводит! — сказал отец о певице и весело, довольно подмигнул.

Сентябрь в тот год стоял теплый, и в комнате было тепло. Пока мать мыла посуду и прибирала после обеда, отец обычно ложился немного отдохнуть, и скоро в квартире слышался его громкий храп.

В этот день отец не торопился лечь. По радио закончили передавать музыку и стали сообщать последние известия:

«Передаем сообщения из ставки фюрера… Подразделения военно-воздушных сил вермахта… Тяжелые бои идут вокруг Варшавы…»

Пишти, читавший в это время книжку, завертелся на стуле и затопал ногами.

— Перестань сейчас же! — прикрикнул на него отец.

— Отец… отец… — с укоризной проворчала жена из кухни.

Лаци вступился за братишку:

— Лучше не слышать этого бахвальства немцев… Танками давят польских уланов… Сбрасывают бомбы на беззащитных варшавских женщин и детишек…

Отец озадаченно посмотрел на сына. С тех пор как Лаци стал приносить домой получку, почти такую же, как он, отец семейства, Янош Мартин обращался со своим старшим сыном, как со взрослым. Сейчас он постарался ответить ему как можно спокойнее:

— Подожди, достанется тебе еще за твои бунтовщицкие взгляды…

— Я сын рабочего и не могу думать по-другому…

Янош Мартин задумчиво смотрел на струйки дыма, шедшего из трубки.

— Ты еще не знаешь толком, что это такое, чем оно пахнет… Натаскивают тебя твои товарищи… А ты еще молод…

Лаци повернулся лицом к отцу. В последнее время тот уже не раз упрекал его за участие в общественной работе.

— Объясни мне, — начал Лаци, — почему, когда я раньше хорошо относился к немцам, а война меня даже воодушевляла, ты же сам говорил мне: «Ты еще не знаешь, что такое война… чем она пахнет… Молод еще! Не все бывает так, как вас учат в школе!» А теперь то же говоришь про коммунистов. Где же правда? Настоящая правда? Ты ее знаешь?

— Есть вещи, о которых нельзя говорить. — Отца начинал раздражать этот разговор. — Если бы ты разбирался в жизни! А то забили тебе голову всякой ерундой. И ты веришь тому, что тебе говорят… Да о чем еще в газетах пишут…

Спор этот назревал уже давно, и сейчас Лаци захотелось наконец разобраться: каких все-таки взглядов придерживается его отец. Где-то в глубине души у Лаци зародилось подозрение: а вдруг отец просто трусит? Мысль эта была невыносимой.

— Где-то все-таки есть правда, и ты, отец, это хорошо знаешь, — опершись плечом на оконную раму, говорил Лаци. Он знал, что теперь отец уже не скажет ему: «Закрой рот, а то получишь по шее!» — Да, я уважаю коммунистов. Но ведь ты, отец, сам был красным солдатом, еще в Италии. Раньше ты ругал тех, кто выступал за дружбу с немцами, и меня ругал, когда я восторгался немецкой авиацией. А теперь ругаешь меня за то, что я против немцев.

Янош Мартин больше не горячился. Он сидел спокойно, опустив руки на колени, зажав трубку в кулаке.

— Я очень хорошо знаю, где правда, но это еще не все. Я видел и вижу, до чего можно дойти с этой правдой. Кто попадется в руки властей, того сделают калекой на всю жизнь, если не убьют совсем. У нас на заводе забрали одного с вашими взглядами, а когда выпустили из тюрьмы, обратно к нам его уже не взяли. Ходит теперь на костылях и хихикает, вроде помешанного стал. А его семья?.. Каждую неделю мы собираем сколько-нибудь денег для его семьи, чтобы хоть на хлеб детишкам хватило. Занесли его в черный список и теперь никуда не берут на работу. Да… Он и топора-то теперь поднять не может, а какой здоровый был, полкоровы мог унести на плечах. Этого ты захотел?..

Лаци вдруг понял, что отец очень за него боится. А тот продолжал:

— Тюрьма, виселица — это не шуточки. А вдруг и тебя это ждет? Человек растит своих детей, чтобы радоваться на них. Бьется, бьется из последних сил, ничего не жалеет, а потом вырастает сын и гибнет ни за что в тюрьме…

«Нет, отец, конечно, не трус. Вот даже деньгами помогает пострадавшему товарищу, а дело ведь это рискованное. Он боится за меня, — думал в это время Лаци. — И старик прав».

Не успел Лаци ничего ответить отцу, как Пишти захлопнул книжку, повернулся к спорящим и с серьезностью взрослого сказал:

— Если все будут думать только об опасностях, тогда мир ни на каплю не изменится к лучшему. Никогда…

Он встал и спокойно вышел из комнаты.

Отец так и застыл с открытым от удивления ртом, а потом с силой стукнул кулаком по столу. Стоявший на нем стакан с водой опрокинулся, и вода тонкой струйкой полилась на пол.

— Ах ты, щенок! И ты лезешь учить отца!.. Черт бы вас всех забрал!..

Лаци понял, что сейчас ему лучше всего уйти из комнаты. Так он и сделал.

Младший братишка играл с собачонкой около колодца. Лаци подошел к нему:

— Дурак ты… Зачем вмешивался?

Пишти посмотрел на брата снизу вверх, щурясь от яркого солнечного света:

— А ты правда коммунист?

— Такие вопросы не задают и на них не отвечают, — ответил Лаци.

— Теперь, милорд, можете спокойно отправляться к своей миледи, — сказал Пишти. Слова эти относились к собачонке.

Янош Мартин лег на кровать, хотя спать не хотелось. Нигде человеку нет покоя, даже в собственном доме. На кого он злился? На сыновей? Нет. Он и сам точно не знал на кого. В нем все больше копилась злоба против беспощадных тисков жизни, из которых невозможно высвободиться.

Вечером Лаци шагал по шпалам железнодорожной ветки к Ачам, и все его мысли были сосредоточены на девушке. Мысленно он видел перед собой Магду, ее длинные каштановые волосы, отливавшие медью в лучах осеннего солнца. Видел ее рот, видел так ясно, что мог бы даже его нарисовать. Он был такой чистый и свежий. И глаза — большие, серо-голубые. Ее лицо вытеснило из памяти лицо другой женщины — Такачне, уже поблекшее, с морщинками на лбу, вокруг глаз и в уголках рта.

А Магда — это совсем другое. Он чувствует, что они с ней как разрезанное пополам яблоко…

Эх, надо же было поругаться с отцом! И как хорошо, что он сегодня, вот сейчас увидит Магду! Если бы у него была Магда, ничто в жизни ему было бы не страшно — никакие беды и разочарования.

Услышав стук Лаци, тетушка Ач зазвала его в кухню, усадила, стала о чем-то расспрашивать. А Лаци сидел и прислушивался, не раздастся ли какой-нибудь шум из комнаты Магды. Но там было тихо. Может, она спит и мать не хочет ее будить? Лаци стало как-то неуютно в обществе тетушки Ач. Да и о чем с ней разговаривать? А та в это время говорила Лаци о муже, который пошел к соседу, чтобы договориться о каком-то ремонте в доме, и вот-вот вернется.

Лаци не выдержал:

— А как чувствует себя Магдушка? Ей лучше?

— Магдушка? Как же, как же, она совсем здорова, уехала в Тёрёксентмиклош к тетке, та заболела. А она так любит Магду, как собственную дочку.

— Как так уехала? Ведь еще в полдень… она лежала в постели…

— Да, но получила телеграмму, собралась и уехала. Уж как я ее отговаривала и все-таки не отговорила.

— Она ничего не передавала?

— Нет…

— Странно… А мы с ней договорились тут встретиться…

— Не знаю, сынок…

— Ну ладно, тогда я пошел.

— А что передать дочке, как приедет?

— Скажите, что приходил, и все.

— Скажу. Если вы хотите поговорить с ней, то позвоните днем на фабрику.

— На заводе нет телефона, — упавшим голосом сказал Лаци. — Телефон-то есть, но только в конторе, а оттуда не поговоришь.

Старушка проводила его до калитки. Лаци по улице Эстергом направился в сторону Маргитвароша.

В каком глупом положении он оказался! Не могла же Магда забыть об этой встрече. В крайнем случае хоть написала бы записку — всего несколько слов. А он-то какой ее представлял себе. Вот так и бывает: думаешь о человеке только хорошее, мысленно наделяешь его самыми лучшими качествами, а потом оказывается, что все это ни к чему, иллюзии исчезают, а действительность оказывается такой неприглядной.

Чувствовал он себя скверно, казалось, что кто-то схватил его за горло и сдавливал изо всех сил. Думал, что нашел себе друга, и вот опять остался один. А эту историю с Такачне надо прекратить. Есть в этой их связи что-то воровское. Да к тому же что они могут дать друг другу?..

Но он теперь и шагу не сделает навстречу Магде. Ведь говорила же: «По крайней мере не нужно будет умирать от скуки», а сама взяла и уехала. Ведь это же просто пощечина. Как же так можно? Видать, пустая она девчонка. Ну и ладно. И нечего о ней больше думать.

Куда же теперь деваться? Пойти на танцы или в корчму выпить с ребятами? Там и девицы будут. Нет, не хочется. Да и ни к чему это — сорить деньгами. Шуханг приглашал его зайти поговорить, а потом вместе сходить в Дом культуры. Тоже нет желания. А все-таки отец не прав, когда говорит, что он, Лаци, еще слишком молод и товарищи злоупотребляют его неопытностью. Шуханг никогда не скрывал, что полиция беспощадна, часто рассказывал о товарищах, которые провалились, о пытках… Лаци не раз думал о том, сможет ли он выстоять, если его поймают. Сможет ли он молчать, когда его начнут бить резиновыми дубинками и кулаками?..

Сегодня воскресенье, часы летят один за другим, вот-вот зайдет солнце — и конец выходному дню. Отец прослушает последние известия, которые передают по радио в десять вечера, и ляжет спать, а мать будет, зевая, еще некоторое время копошиться на кухне. Пожалуй, надо сходить в кино.

…Показывали немецкий фильм о моряках. На экране мелькали здоровые парни, в них влюблялись хорошенькие девушки. Раньше, еще совсем недавно, Лаци самозабвенно смеялся, когда матросы плюхались в воду, военная музыка бодрила его, дух захватывало при виде стремительно вспарывающих безбрежную гладь моря крейсеров. Теперь это его совсем не волновало, и он с нетерпением ждал конца сеанса. Эх, лучше бы почитать какую-нибудь интересную книгу. Вот «Семью Тибо» так и не дочитал.

Когда он вышел из кинотеатра, на улице было уже темно, луна освещала дома и улицы. Лаци зашагал к дому. И опять он невольно вспомнил о Такачне.

Долгие годы они жили на одной улице. Могла ли думать жена Такача о том, что этот босоногий мальчишка Лаци станет когда-нибудь ее любовником? Ведь она была старше его на двенадцать лет.

Однажды вечером Лаци и Такачне встретились около железнодорожного полотна, на стрелке. Они ждали, пока пройдет паровоз. Узнав парня, Такачне поздравила его с окончанием учебы и получением звания помощника мастера… А потом они целовались…

У Такачне был муж, он служил на железнодорожной товарной станции, и двое детей. Нелегкие семейные заботы поглотили ее целиком, и вдруг эта встреча… Такачне совсем потеряла голову. Теперь она жила только от одной встречи с Лаци до другой.

А Лаци скоро начала тяготить эта связь. Он понимал, что они с Такачне совсем разные люди, и дело не только в возрасте. И еще его мучила совесть. Ведь Такачне замужняя женщина, и муж считает, что она верна ему.

Ослепленная огнем поздней любви, Такачне, однако, вовсе не считала невозможным выйти замуж за Лаци. Она верила в то, что и для Лаци это счастье дороже всего на свете. Она была готова принести ради своей любви любую жертву и этого же ждала от него.

Лаци был откровенным парнем и с искренним сочувствием жалел Такачне, но он уже постиг циничную мудрость мужчины, которой научился по романам Мопассана. Временами грязь этой связи угнетала его, особенно угнетало то, что Такачне мать двоих детей. Поэтому он снова и снова решал порвать с ней и настойчиво искал знакомства с подходящей девушкой своего возраста.

Лаци свернул на свою улицу и увидел, что у ворот дома его поджидала Такачне.

— Целую ручки, вам не холодно?

— Здравствуй, Лаци. Вот вышла подышать свежим воздухом.

«…Боже мой, с каких пор она стоит здесь? И ждет меня», — пробежало в голове Лаци. Он огляделся по сторонам. Улица была безлюдна, нигде ни души. Он взял в свои ладони ее лицо.

— Глупенькая…

Позже, оказавшись в ее комнате, он со страхом подумал о случившемся, подумал о том, что будет, если сейчас вернется ее муж, а это вполне может случиться…

Быстро одевшись, Лаци сухо попрощался и вышел.

Однако через несколько дней его снова потянуло в этот дом. Надежда на встречу с Магдой рассеялась. И Лаци снова шел к Такачне, чтобы погреться у любовного огня слегка стареющей женщины, которая по-своему тянулась к любви.

В телеграмме, которую Магде вручил в воскресенье в полдень почтальон, говорилось:

Телеграмму эту прочитала вся семья, все жалели бедного парня. Ни для кого не было тайной, что Роби любит Магду, не было тайной и то, что в последнее время между ними произошло какое-то отчуждение. Правда, сама Магда не любила говорить о своих отношениях с Роби. Но ее подруга проболталась тетушке Ач о том, какой замечательный парень ухаживает за ее дочкой. Кое-чем поделилась Магда со своей младшей сестренкой. А потом по поведению Магды стало ясно, что в ее отношениях с Роби произошли какие-то изменения.

— Оставь меня в покое! Роби, Роби… Ты что думаешь, он меня очень интересует? — заявила она как-то матери.

Шли дни, недели, постепенно о Роби в семье начали забывать. И вдруг такая телеграмма!

— Пожалуй, дочка, тебе надо поехать к нему, — сказала мать. — Уж если доктора просят, дело, значит, скверно… Кто знает, может, последний раз в жизни и увидишь его…

— Но ведь он же еще не умирает…

— Какое платье ты наденешь в дорогу?

— Не знаю. Наверное, синее с белым горошком. А вообще-то я еще не решила, поеду или нет. Не знаю, может, скорый поезд теперь туда не ходит?

— Это в Дьёр-то? Туда всегда ходят поезда. Чуть ли не каждый час, — вмешался в разговор отец Криштоф, читавший газеты.

— А где взять столько денег?

— Наскребем.

Магда старалась держаться спокойно, делала вид, что поездка ее не интересует, на самом же деле телеграмма разволновала ее: что могло случиться с Роби? Она побаивалась этой поездки: как бы не всколыхнулось то старое, что уже начало забываться. А кроме того, Магда не забыла еще того унижения, в какое ее повергла этим летом мать Роби, дав ей понять, что она напрасно надеется на счастье с ее сыном.

И тут Магда вспомнила, что к ней должен прийти Лаци Мартин.

— Что же делать? Вечером обещал зайти Лаци. Нужно что-то придумать, — обратилась она к сестренке Эржи.

— А, это Лайчика с птичьей головой?

— Не дурачься.

— Ну, конечно, у него птичья голова… — не отступала Эржи.

— Это почему же она у него птичья? — возмутилась Магда.

— А ты получше посмотри. Шея длинная, как у гусака, кадык выпирает.

— С ума сошла! Принеси-ка лучше иголку да нитки, рукава подшить. Папа говорил, что он умный и порядочный парень. А ты не заметила, какие у него красивые зубы?

— Все равно Роби в сто раз лучше.

— Принеси все-таки иголку и нитки!

Магда и сама знала, что Роби по сравнению с Лаци настоящий красавец. Хотя, конечно, и в Лаци что-то есть…

— Синего шелка нет, только черный. А ты его сама пригласила?

— Кого?

— Своего Лайчика с птичьей головой.

— Нет, это он напросился. Только не дразни его так. Он увидел, что я скучаю, вот и решился зайти еще раз.

— Ничего, поезжай, а я поговорю с мамой, и мы что-нибудь ему скажем…

— Только папе не говорите о его приходе, а то он меня не отпустит. Он просто очарован этим парнем, то и дело твердит: он такой порядочный, он такой умный!

Магда уехала в Дьёр, а Эржи, так и не переговорив с матерью, убежала на представление в цирк. Приход Лаци был для хозяйки дома полной неожиданностью, и первое, что ей пришло в голову сказать, что Магда уехала к крестной матери.

Сидя в поезде, Магда углубилась в воспоминания. Она уже не могла думать ни о чем другом, только о Роби. Каролинка как-то сообщила ей, что Роберт передумал поступать в институт и неожиданно для всех записался добровольцем в армию. Служит теперь в Дьёре, в саперной части. Ни отец Роберта, доктор Радаи, ни мать не могли понять этого шага сына.

— Может, его военная форма привлекла? — заметила Каролинка и, многозначительно посмотрев на Магду, добавила: — Или, может, это он с отчаяния?..

Возможно, думала Магда по дороге в Дьёр, именно из-за нее это и произошло. Ведь всего несколько недель назад он хотел жениться на ней… Отец не возражал. И Роби повел ее знакомить со своей матерью. Какое это было унижение! А как он сам растерялся! Магда не могла забыть, как мать успокаивала тогда сына, заявив, что жен у человека может быть несколько, а мать всегда одна.

Возможно, поэтому он и решил так неожиданно уйти в армию.

Но в чем она-то виновата? Она совсем не хотела, чтобы так вышло. Магда чувствовала, что как-то еще связана с этим человеком. И если его жизнь сейчас в опасности, видимо, и она отчасти в этом виновата. Может, все-таки врачи преувеличивают опасность? Парень он молодой, здоровый. Неужели его организм не справится с болезнью?

Приехав в Дьёр, Магда на станции купила у крестьянки красивых и крупных яблок, затем зашла в кондитерскую, выбрала несколько пирожных, и после этого направилась в госпиталь.

Хотя время было и неурочное, ее пропустили и назвали номер палаты. Она поднялась на третий этаж, прошла через три проходные палаты. Больные на койках провожали ее взглядами и хлесткими замечаниями.

Резкий запах хлора и йода, жадные взгляды мужчин смутили Магду, а от острых солдатских выражений кровь ударила в лицо.

Неподвижно глядя прямо перед собой, Магда быстрыми шагами пересекала огромную палату.

На спинке одной кровати на температурном листе она увидела знакомую фамилию: «Вольноопределяющийся Роберт Радаи». Кровать была аккуратно заправлена. Лежащий на соседней кровати рыжеволосый парень с веснушчатым лицом с удивлением уставился на девушку.

— Мне нужен вольноопределяющийся Роберт Радаи. Вы не знаете, где он? — спросила Магда.

— Ему уже лучше, — с трудом подбирая слова, начал объяснять парень. — Он уже вчера встал. Завтра, наверное, выпишут… Дело в том, что он ждал вас только к вечеру. Рассчитывал, что в полдень вы получите телеграмму и приехать сможете не раньше шести часов вечера. Сказал, что к тому времени он вернется.

Магда ничего не могла понять.

— В телеграмме сообщалось, что он тяжело болен… и врачи просят…

— Да вы садитесь. Он наверняка скоро вернется. — Парень хитро улыбнулся. — Он много рассказывал о вас, очень хотел увидеться с вами.

— Разве он не болен?

— Болен! Чувствовал он себя довольно скверно, вывихнул ногу. А сейчас даже не хромает.

Магда не верила своим ушам. Неужели Роби принудил ее приехать сюда обманом? Стоило из-за его вывиха мчаться сюда из Пешта! Возмутительно.

— Эти яблоки и пирожные я оставлю здесь, передайте ему, пусть ест на здоровье.

— Неужели вы так и не присядете? Подождите немного, он наверняка скоро придет…

— Я не могу дольше ждать, опоздаю на поезд.

Магда направилась прямо на вокзал.

Все ясно. Просто Роби стало здесь скучно, вот он вместе со своими товарищами и придумал послать ей телеграмму. А она, глупая, помчалась по первому зову. Да, это для нее хороший урок. И ведь как он уверен в ней! Конечно же, он не сомневался в том, что она сразу же приедет. Ну уж теперь-то конец!..

Она прошла один переулок, другой, и вдруг ей навстречу — Роберт Радаи. Идет и улыбается. Приблизившись к Магде, он лихо щелкнул каблуками, отдал честь и, сняв с руки белую перчатку, поднес руку Магды к губам. Пошел по тротуару рядом с ней.

— Магда, вы идете из госпиталя? Вы презираете меня? Вы правы. Я совсем обезумел. Но я так хотел вас видеть… Я ничего не могу поделать, я вас люблю.

Они шли мимо старых городских домиков, освещенные лучами заходящего солнца, и Магда невольно любовалась Роби. Военная форма действительно очень ему шла. А он все говорил и говорил.

— Ведь вы же знали, что между нами все кончено, и все-таки вызвали меня сюда, — возражала ему Магда. Теперь она уже раскаивалась в том, что приехала сюда. — Когда отправляется первый поезд в Пешт? — холодно поинтересовалась она.

— В начале восьмого. У нас еще есть время, даже если вы обязательно хотите сегодня уехать. Может быть, зайдем куда-нибудь, выпьем по чашечке кофе? На соседней улице есть уютная кондитерская. Там и поговорим, хорошо?

— Вы же знаете, что я не люблю кофе.

— Тогда выпьете чего-нибудь другого. Давайте заключим перемирие на то короткое время, пока вы здесь?

Они зашли в кондитерскую. Роби заказал Магде какао со сливками, а себе рюмочку коньяку.

— Ну, слушаю вас, — ледяным голосом проговорила девушка, когда они уселись за столик.

— Мы с вами давно не виделись… Вот видите, за это время я стал солдатом… — сказал Роби, закуривая сигарету.

— Расскажите, как это случилось?

— Я уже был принят в политехнический. Потом, если помните, повел вас к своей матери, чтобы представить ей. До этого мы были на Балатоне, где я разговаривал с отцом. Тогда все было так ясно и понятно. Я окончу институт, вы тоже будете учиться, получите аттестат зрелости, и мы сразу же поженимся. Потом я повез вас к матери, и она все расстроила.

— Не говорите так о своей матери…

— Это уж мое дело. Сейчас я знаю, что именно она сделала…

Роби замолчал и только потягивал сигарету. Девушке стало жаль его.

— Не будем об этом говорить. Что ни делается, все к лучшему, не стоит ворошить прошлое.

Роби погасил сигарету, подозвал официантку и заказал еще рюмку коньяку.

— После вашего ухода мы поссорились с матерью. Как может она не понимать меня, своего сына, не понимать моих чувств? Как она может встать на пути моей любви?.. Потом пришел отец, и я, разумеется, сразу же рассказал ему обо всем. А что было потом…

Роби выпил коньяк.

— Вот так и бывает, живет человек в семье и не знает, с кем он живет. Отец, мать, каждый день ты с ними, у них свои заботы, у тебя свои. Они любят тебя, ты их, так проходят годы, и вдруг наступает момент, когда выясняется истина. Оказывается, что каждый просто играл свою роль: они — хороших родителей, ты — хорошего сына. Но вот маски спадают, и выясняется, что между этими близкими людьми — пропасть. Не могу забыть, как мать разошлась и начала кричать на отца, что из-за него семья живет в бедности, она никогда не думала, что ей придется жить где-то на окраине Пешта и нюхать рабочий пот, теперь же он хочет, чтобы и сын пошел по этому пути, если разрешает ему жениться на дочке простого каменщика. Отец был бледен, он не кричал, говорил спокойно, но каждое его слово было как удар плеткой. Он говорил, что для матери главное в жизни — это деньги. Это она не дала ему написать книгу, за которую он не раз принимался и которая была для него делом всей его жизни — о деревне, о жизни крестьянства, о его будущем. А мать помешала ему сделать это. Ужасно! Я не выдержал и убежал из дому. Я понял, что вся прошлая жизнь, которой мы жили, была сплошным обманом, и что дома оставаться больше не могу. Зашел в какую-то корчму, напился допьяна первый раз в жизни. На рассвете я вернулся домой, в доме все спали, и я, не раздеваясь, повалился на кровать. Проснулся около полудня, сунул в портфель кое-что из своих вещей и уехал в Дьёр. Здесь у меня есть родственник, через своего знакомого подполковника он устроил меня в армию. Все так быстро произошло. Не успел я опомниться, как фельдфебель уже повел меня на вещевой склад, там мне выдали брюки, китель, сапоги… Вот как все это случилось.

Оба помолчали.

— Ну и как, нравится вам ваша новая жизнь? — тихо спросила Магда.

— Это совсем другая жизнь. Жить как прежде я не мог, нужно было искать что-то новое, и вот я нашел.

— Это же бегство.

— Может быть.

Снова помолчали, каждый думал о своем. Роби был обижен. Ведь она ничего не поняла. Из-за нее он бросил все, уехал из семьи, оставил институт, наплевал на свое будущее. И чтобы доказать матери, что ему не нужна никакая другая «хорошая партия». Другого выхода тогда не было — только один: бежать.

Магда же думала о том, что где-то сейчас идет война, а Роби добровольно надел на себя военную форму. Скоро его произведут в офицеры: вольноопределяющиеся быстро продвигаются по службе. А ее отец ненавидит военных. Да и молодежь тоже их ненавидит. Когда солдаты демобилизуются и приезжают домой, то обычно рассказывают всякие ужасные вещи о жестокости и произволе офицеров. Все офицеры ненавидят коммунистов, все как есть. Знает ли Роби, на что он пошел? Наверное, не знает. Да и она не сможет рассказать ему об этом. Они и раньше с ним ни о чем таком не говорили.

Она посмотрела на него и вспомнила, как он раньше целовал ее…

— А будущее? Вы думали, что с вами будет потом? Возможно, что и Венгрия вступит в эту войну.

— Именно поэтому и не следует думать о будущем.

Где-то недалеко пробил колокол, пробил шесть раз, потом еще раз, потише. Половина, четверть? Колокольный звон испугал Магду. В Будапеште нигде поблизости от их дома не было церкви, и ей не приходилось слышать так близко колокольный звон. Чужой город, чужие люди в этих старых домах за занавешенными окнами. И чужой Роби. Хорошо бы сейчас оказаться в родном городе, у себя дома.

— Мне пора идти.

Роби расплатился с официанткой и был обижен, когда Магда попыталась заплатить за какао сама.

Как он ждал этой встречи, как желал ее! Думал, что они проведут вместе весь день и весь вечер, поговорят о будущем. И ничего не получилось.

Они шли к станции через безмолвный парк. Ветер шумел в деревьях и бросал им в лицо золото осенней листвы. От земли шел терпкий запах гниющих листьев. Магда шла тихая, задумчивая. Роби обнял ее, прижал к себе, начал исступленно целовать, повлек на ближайшую скамью. Девушка начала вырываться, а он не отпускал ее. Она высвободила одну руку и со злостью ударила его по щеке. Он отпустил ее.

Как она смела?.. Что ему теперь делать? Резко повернуться и молча уйти. Вместо этого он достал сигарету, закурил. Первая девушка, которая вот так оскорбила его. И вдруг он почувствовал, что его гнев уходит. А она, гордая и сильная, его Магда, и достойна уважения. Недаром, видно, и отцу она поправилась.

Когда они пришли на вокзал, до прибытия поезда оставалось несколько минут. Роби смотрел на Магду и чувствовал, что сейчас он потеряет ее навсегда.

— Простите меня, — тихо и устало проговорил он. — Я просто потерял контроль над собой… Времени у нас совсем мало. Но мне бы хотелось, чтобы вы мне сейчас поверили. Я прошу вашей руки. Я сделаю все, что хотите. Демобилизуюсь, получу на это разрешение, поступлю работать. Если захотите, останусь военным. Но только ответьте мне здесь, сейчас.

Магда медленно покачала головой, словно говоря «нет».

— Подумайте, Магда. Ведь вы же видите, что мы никак не можем освободиться друг от друга. Не лучше ли прекратить эти мученья. Я… уверен в том, что мы оба будем счастливы. Вы замечательная девушка… Да и я не последний мерзавец.

Стуча колесами, приближался поезд. Мимо промчался паровоз, обдав их копотью и дымом.

— Я чувствую, что сейчас, — продолжал Роби, — или никогда. Скажите «да», а детали обсудим потом. Никогда еще я не чувствовал ни к кому такого… Если мы сейчас расстанемся навсегда, может случиться, что испортим себе всю жизнь. Магдушка, милая…

А она стояла и думала о том, что это невозможно…

Раздались свистки кондукторов. Магда поднялась на ступеньки вагона. Поезд тронулся. Роби шел рядом, не спуская глаз с девушки, шел по платформе. Постепенно он стал отставать, и вскоре его поглотила темнота.

Магда уселась в пустой угол вагона и безутешно зарыдала, потом тяжелый перестук колес начал успокаивать, укачивать ее.

2

Осень принесла вязальной мастерской Хайагоша много новых заказов. И хотя запас шерсти постепенно уменьшался, а немецкое искусственное волокно все больше вытесняло хлопчатобумажную пряжу, громадные вязальные машины работали с раннего утра до поздней ночи. Магда работала так много, что под вечер болели плечи, руки казались налитыми свинцом. Домой она шла, с трудом переставляя ноги, словно целый день лазила по горам. Однако она не роптала и не жаловалась: разве плохо иметь лишние деньги? Эту осеннюю горячку она принимала как нечто само собой разумеющееся: такая уж у нее специальность. А летом вот работы было совсем мало, но и тогда Хайагош платил ей зарплату полностью, не послал ее «отдыхать», как обычно поступали другие хозяева-текстильщики со своими работницами, когда начинался застой.

В дни, когда работы было завал, Хайагош не щадил даже самого себя, не отходил от машин. Свет ламп, когда он с сатанинской ловкостью вдевал нить в крохотный глазок, освещал его лысину, его упрямое жирное лицо, а его юркие, словно обрубленные, пальцы действовали, как у хорошего хирурга. Работал он с выносливостью бульдога, а стоило ему только заметить, что работницы устали, как он тотчас же находил какую-нибудь шутку. Во время короткого перерыва на ужин принимался петь или, заглушая шум машин, рассказывал какую-нибудь забавную историю.

— Я и сам не пойму, — часто говорил он, — что я за начальник? Опора буржуазии… И меня тоже будут низвергать? Я же пролетарий! И сам вот работаю здесь, чтобы было чем заплатить вам сверхурочные. Ну что ж, давайте, голубушки, поработаем как следует этот сезон, а то не пришлось бы прикрыть мастерскую.

Деньги, которые Магда получала за сверхурочную работу, она не отдавала дома.

После нескольких недель тяжелой и напряженной работы ей захотелось хоть немножко развлечься. Всю последнюю неделю шел дождь. В воскресенье утром было ветрено, из-за туч, разорванных ветром, выглянуло солнце. «Куда бы пойти?» — думала Магда. Идти к знакомым ребятам не хотелось. Роби последнее время совсем не давал о себе знать. Лаци Мартин как в воду канул.

Небо совсем прояснилось, и Магда больше была уже не в силах сидеть дома. После обеда она быстро оделась и вышла на улицу.

— Привет, Магда! Куда это ты?.. — крикнула ей вслед Ирен Кечкеш.

Магда остановилась:

— И сама не знаю. Просто надоело дома сидеть.

— Тогда подожди меня.

Через несколько минут обе девушки уже торопились к трамвайной остановке. Они сели в прицепной вагон трамвая, и тут Магда спросила:

— А куда мы, собственно, собрались ехать?

— Поедем на остров Маргариты!

— Я там ни разу еще не была.

— Я тоже не была, давай съездим!

У входа с моста на остров они купили билеты и смело двинулись по обсаженным деревьям и дорожкам, а справа и слева тянулись клумбы с осенними цветами. Жители Маргитвароша редко заглядывали сюда. Отпугивала даже не цена входного билета — пятьдесят филлеров, которая равнялась плате за час работы. Просто рабочий человек чувствовал себя как-то неуютно возле площадки для игры в гольф, «Казино», «Гранд-отеля», среди шикарных кабриолетов и колясок. Простые лица, мозолистые руки, плохо сшитый костюм, помятая рубашка и разные другие приметы выдавали рабочих людей, людей совсем из другого мира.

Однако девушки не чувствовали себя стесненно: красота и молодость придавали им — хотя сами они этого и не осознавали — уверенность в себе.

Усевшись на террасе «Гранд-отеля», они заказали пива и слушали джаз, с любопытством поглядывая по сторонам. Ирен вспомнила своего фельдфебеля и загрустила, но вскоре она уже с интересом, заговорщически шептала Магде:

— Посмотри-ка, на нас смотрят вон те два парня. Вон те, что сидят в углу. Симпатичные. А блондинчик поднял бокал и кивнул в нашу сторону.

— А ты уж так и растаяла! — ответила Магда, а сама краешком глаза посмотрела в сторону молодых людей.

Один из них — высокий парень со светлыми курчавыми волосами, открытым добрым лицом и приятной улыбкой. На левой руке у него блестел перстень с печаткой. Второй, темноволосый, походил на итальянца. На нем был черный костюм, ослепительно белая рубашка, а на манжетах — золотые запонки.

Ирен начала меняться прямо на глазах изумленной Магды: громко разговаривала, смеялась, жестикулировала, будто играла на сцене, и то и дело бросала взгляды в сторону заинтересовавших ее мужчин.

На террасе появилась молоденькая продавщица цветов, она по очереди обходила посетителей. От столика с молодыми людьми она направилась прямо к девушкам и положила им на стол букет красных роз.

— Это от тех молодых господ, — цветочница кивнула в угол.

Ирен взяла цветы в руки и стала вдыхать их аромат.

Вскоре к девушкам подошел официант и сказал, что два господина просят разрешения присесть за их столик. Ирен мило закивала в ответ. Молодые люди подошли к девушкам и представились. Коренастый шатен заговорил с Ирен, а блондин с Магдой.

Они просидели на террасе до заката солнца. Ирен и Марио быстро нашли общий язык, а у Магды и Оси дело не клеилось, девушка довольно сухо разговаривала с молодым человеком.

Они долго гуляли, пешком прошли по проспекту Святого Иштвана до Западного вокзала, и там юноши раскланялись с ними.

— Видно, мы не поняли друг друга, — шутливо заметил Оси Магде при расставании. — Но я охотно встретился бы с вами еще раз. Если маркиз договорится с мадемуазель о свидании, будьте добры, приходите и вы…

Магда неопределенно кивнула.

Оба молодых человека пошли в сторону Дуная, наверное в Буду, а девушки по Большому кольцу пошли дальше, наслаждаясь на редкость теплым октябрьским вечером.

Теперь Ирен была тихой и задумчивой, такой, как после похорон фельдфебеля.

— Какая странная вещь жизнь, Магда, — заговорила она. — Человек выходит днем из дому, не ведая, что с ним случится вечером. Разве мы знали, что с нами будет, когда бежали на трамвайную остановку?

— Для меня лично ничего не случилось. Этот блондин не произвел на меня впечатления, — заявила Магда.

— А для меня случилось… Какое странное имя у моего знакомого, Марио… По-моему, он богатый человек. Одет как герцог.

— Как маркиз. Оси назвал его маркизом. Может, это и неправда. Мужчины иногда любят пустить пыль в глаза. Может, это обычные служащие, какие-нибудь канцелярские крысы. А то, что они так одеты, еще ничего не значит. Ты тоже можешь раз в неделю красиво одеться, сесть на террасе «Гранд-отеля», заказать себе бутылку пива…

— А розы?.. Да, Магда, у Марио золотой портсигар, я даже видела пробу на крышке. Это важный господин. А что это такое — маркиз?

— Это что-то вроде графа, а может, барона. А само имя Марио — итальянское. Будь с ним осторожна. Может, это какой-нибудь торговец? И не теряй головы… А то, знаешь, в одно прекрасное утро проснешься где-нибудь в Константинополе или в каком-нибудь публичном доме.

Ирен засмеялась:

— Ну, это ты начиталась всяких романов…

— И все-таки будь осторожна.

— Хорошо. Постараюсь не терять голову. Но я чувствую, что у нас может быть любовь… настоящая любовь…

«Вот и забыт фельдфебель, — подумала Магда, но ничего не сказала. — А ведь тоже была… настоящая любовь. Бедный отвергнутый Франци!»

Как-то Франци Бордаш сказал Ирен:

— Хочешь быть хозяйкой в нашем доме? Вот приедет отец — и я ему скажу, что хочу жениться на тебе.

— Не надо спешить, Франци, — сказала она тогда. — И вообще, ты уверен в том, что любишь меня? Что эти наши поцелуи и есть настоящая любовь?

— Думаю, что да, — тихо ответил Франци.

Но уже тогда к Ирен ходил Йене, и она не могла сказать Франци «да».

Франци на руке выколол слова: «Люблю Ирен». Вся улица только и говорила об этом.

А Йене уже нет в живых.

Со дня похорон прошло три недели. И однажды вечером Ирен захотелось во что бы то ни стало увидеть Франци. Она вышла на улицу. Он жил напротив их дома, чуть-чуть наискосок, и всегда проходил мимо их дома. Ирен решила подождать его на улице. И действительно дождалась. Но он прошел мимо и сделал вид, что не заметил ее. Прошел, глядя прямо перед собой. Ирен стояла и слушала удаляющийся шум его шагов, затем раздался скрип знакомой калитки.

Позже она не раз вспоминала об этом вечере, недоумевая, как могло случиться, что она вдруг ни с того ни с сего бросилась к Франци. Наверное, от ощущения страшного одиночества. Ведь она тогда побежала к его дому, ей хотелось броситься к его ногам, целовать его большие башмаки, чтобы стало легче жить на свете, чтобы прекратились все эти страдания и все стало так, как было раньше.

Распахнув дверь в кухню, она остановилась на пороге.

Франци на корточках сидел перед печкой спиной к двери, потом повернулся и медленно встал.

— Что тебе здесь нужно?

На глаза Ирен навернулись слезы.

— Франци…

— Нечего тебе здесь делать.

Это был не человек, а камень. Да, назад дороги нет. Чувство невыносимой, горькой обиды изменило Ирен. Она осунулась, побледнела, а глаза стали большие-большие. И характер ее изменился: она стала тихая, кроткая, задумчивая.

Магда искренне сочувствовала Ирен, и девушки сблизились. Выражение плохо скрываемой грусти, даже когда девушка смеялась, и привлекло внимание Марио да Висконти-Квискардо. Мать его была венгерской графиней, отец — маркиз, итальянец Эдмундо да Висконти-Квискардо. Молодой маркиз женился на дочери барона Дорослан, Эдине, родословная которой велась от немцев. Это была высокая худая белокурая женщина, с хроническим бронхитом. Большую часть года она проводила в своем имении, высоко в заснеженных горах австрийского Тироля. Мать Марио возлагала большие надежды на этот брак своего сына: слияние немецкой силы с итальянским огнем должно было возродить оба старинных рода.

Но возрождения не происходило. Может быть, потому, что Эдина была слишком бесстрастна, бестемпераментна от природы, может быть, мешали ее бесконечные недомогания. А еще, быть может, потому, что большая часть энергии Марио уходила на коллекционирование неизвестных шедевров средневековых художников. Он сумел добраться даже до тех полотен, которые хранились в венгерских соборах. Марио не скупился, расплачиваясь за эти картины со священниками, которые распоряжались ими, как своей собственностью. Молодой маркиз не любил замыкаться в стенах своего аристократического особняка, он много путешествовал в поисках все новых и новых полотен, любил глухие углы, старинные провинциальные церквушки и приходы. Его незаменимым помощником в этих вояжах был старый друг Оскар Сиранди. Состояние, уплывшее из рук предков, Оскар пытался восстановить игрой на скачках, однако ограниченные материальные ресурсы нередко вынуждали его появляться на ипподроме лишь в толпе простонародья, где не соблюдали ни рангов, ни званий.

Изящные манеры и небольшие услуги, оказываемые знакомым, которые нуждались в них, открыли перед ним возможность вращаться в кругу высшего общества. Он-то и привел однажды на вечер к барону П. Марио, которому захотелось встряхнуться. Они приехали к барону во фраках. На их звонок дверь открыла горничная, и была она в чем мать родила. Все приглашенные в гостиной тоже были голые, они курили, спорили о чем-то, пили коньяк. Приход молодых людей во фраках был встречен оглушительным взрывом хохота. Женскую часть общества составляли танцовщицы из кабаре. Пирушка превратилась в настоящую оргию.

Увидев на террасе «Гранд-отеля» двух хорошеньких девушек, Марио сразу определил, что обе они из простонародья. Их движения, смешки, возгласы, крупные кисти рук и другие приметы говорили о том, что они забрели сюда в поисках приключений в кругу господ.

— Девчонки с окраины, — сказал он Оскару. Тот кивнул.

— Хочешь познакомиться?

— С печальной обязательно, — заявил Марио и подозвал к себе девушку-цветочницу. Он был полностью согласен со студентом из «Фауста» Гете: ручки, всю неделю держащие метлу, в воскресный день обнимают лучше всех.

В среду вечером Марио снова встретился с Ирен в Буде, в кондитерской на площади Кристины. С ним вместе пришел и Оси, хотя он не был уверен, что и Магда будет. А она действительно не пришла. Как раз в эту среду ее знакомые устраивали вечеринку и пригласили ее. Воскресную встречу с двумя господами-повесами она решила забыть. У Магды по спине пробежали мурашки, когда она подумала о том, что ей нужно будет рассказать заводским ребятам о своем знакомстве с маркизом. Лучше забыть об этой встрече, не дожидаясь, пока она превратится во что-нибудь более серьезное.

Скоро Оси оставил Марио и Ирен вдвоем. Марио начал расточать ей комплименты, сравнивал ее улыбку с улыбкой Моны Лизы, а фигура у нее, говорил он, совсем как у граций Греко. Он стал ей рассказывать о своей коллекции картин, о старинных бродячих художниках, имена которых сегодня уже никто не помнит и которые, наверно, писали своих мадонн вот с таких же, как она, девушек.

Ирен было приятно слушать Марио, она верила его словам, ведь темные глаза его с явным, нескрываемым восхищением смотрели на нее. Знал бы Франци, с каким она господином сейчас сидит! Марио предложил девушке сигарету, блеснув запонками, украшенными крупными голубыми камнями. Прислуга в белом чепце называла Марио не иначе, как «его сиятельство господин маркиз».

В душе Ирен разлилось чувство злорадного удовлетворения по отношению к Франци.

Пока Ирен пила шоколад, Марио задумался над тем, как далеко он может зайти сегодня вечером в своих отношениях с этой девушкой. В любовных делах он придерживался такого мнения, что с женщиной нужно стараться доводить все до конца. Если ей это придется не по вкусу, она сама скажет. Имевшийся у него опыт подсказывал, что, придерживаясь этого принципа, можно достичь большего, чем в самых смелых мечтах. Да и чем он, собственно говоря, рискует, ухаживая за этой ничего не стоящей девицей? Такие, как она, не делают душевной драмы из того, что их валят на кровать. По ней видно, что она без ума от знакомства с ним. Такую стоит только завести во дворец, как она сразу же разляжется на ковре.

— Я был бы счастлив показать вам мою коллекцию, — дружески улыбаясь, проговорил Марио.

— Я даже не знаю… — растерялась Ирен. — Тогда я поздно вернусь домой… Родители будут беспокоиться.

— А я живу недалеко. Домой вас отвезу на машине.

«Проехать на машине по нашей улице!» Сердце Ирен радостно забилось.

— Хорошо, только ненадолго, — согласилась она.

Перед кондитерской стояла большая черная легковая машина. Когда они вышли на улицу, водитель предупредительно распахнул дверцу машины:

— Извольте, ваше сиятельство…

Машина тихо и плавно тронулась с места и, набрав скорость, помчалась в старый город. Остановились на узкой старинной улочке напротив собора Матьяша, у небольшого двухэтажного особняка, обвитого плющом. На звук автомобильного рожка выбежал мальчик-слуга в полосатом жилете и проворно открыл ворота. Марио отдал ему по-итальянски какое-то распоряжение, слуга что-то ответил.

Поднявшись по узкой деревянной лестнице, Марио ввел Ирен в просторный продолговатый зал, стены которого были сплошь увешаны картинами. За первым залом тянулись три других.

Марио не упустил случая, чтобы еще одному человеку — хотя это была девушка-простушка — дать понять, что за ценности выставлены на этих стенах. Когда осмотр был закончен, он сказал:

— То, что вы здесь видели, — всего лишь часть коллекции, которую мне удалось собрать за последний год. Большая часть картин находится в Тироле, часть — у моей матери в Неаполе. Могу спокойно сказать, что другой такой частной коллекции нет во всей Европе. — Немного подумав, он продолжал: — Надеюсь, что в очень скором времени я смогу пополнить мое собрание картинами из России. Эта война откроет для меня путь и к православным иконам, хранящимся в церквах с куполами-луковицами. А кроме того, откроется путь на Кавказ. Вы и не представляете, Иренке, каких только чудес нет на свете. Прошлой весной, ровно год назад, я встретился в Париже с одним грузинским историком, занимающимся историей церкви. Странно, не правда ли, я и сам не верю, что в Советской России могут быть ученые, интересующиеся историей церкви. Вот от него-то я и услышал о том, что там есть великолепные памятники раннего христианства. В Тбилиси, в музее, хранятся золотые, расписанные эмалью иконы времен царицы Тамары. Но это все — дело будущего. А пока прошу вас вот сюда, в голубой салон. Беппо, наверное, уже приготовил нам что-нибудь освежающее.

Ирен давно уже не чувствовала себя такой счастливой.

Когда машина остановилась у ворот особняка, девушка испугалась: а вдруг она сейчас попадет в общество важных господ и надменных дам и не сможет от волнения ни слова сказать. Теперь, когда она вместе с Марио обошла все залы и не увидела никого, кроме слуги, Ирен успокоилась.

Ей казалось, что она давным-давно знакома с Марио. Пушистые, скрадывающие шаги ковры, тяжелые рамы картин, старинные позолоченные люстры — все это так приятно волновало. В голове ее успела промелькнуть мысль, что она легко могла бы привыкнуть ко всему этому, что вся ее прошлая жизнь была, может быть, лишь подготовкой вот к такому моменту.

В голубом салоне они пили апельсиновый сок. Марио предложил Ирен выпить джина, но девушка, вспомнив своего строгого отца, наотрез отказалась.

В особняке было тихо, лишь сквозь закрытые шторами окна доносился перезвон колоколов с собора Матьяша. От стоявшей на рояле фарфоровой лампы с шелковым абажуром исходил мягкий полусвет.

Марио пристально смотрел на девушку.

— Вы знаете, Ирен, я верю в судьбу, верю в нашу встречу. Я уже тогда, когда увидел вас в первый раз, знал, что мы полюбим друг друга… Я почувствовал в вас нежную, скромную, но богатую натуру. Разрешите мне любить вас, обожать…

И он притянул к себе Ирен. Она не сопротивлялась. Он начал целовать ее губы, лицо, шею, руки, целовать нежно и страстно. Тело девушки стало покорным в руках Марио.

Сквозь полузакрытые ресницы она видела смуглое лицо, наклонившееся над ней, слышала итальянские слова, и они магически действовали на нее.

Маркиз держал в руках трепетное тело девушки и с горечью думал о том, что там, в горах Тироля, живет его жена, кашляющая, холодная, белокурая женщина.

Потом, когда Ирен ушла в ванную, Марио, набросив на себя пушистый халат, уселся в кресло и задумался. Вот он и получил то, что хотел. Да, любовного опыта у нее нет, но в дальнейшем он сможет научить ее многому. Вот только вряд ли стоило привозить ее сюда… Лучше будет, если они станут встречаться с Ирен в квартире Оскара на улице Паннония.

Он проводил девушку во двор и приказал шоферу отвезти ее домой, в Маргитварош. Когда Марио поднимался в свою комнату, он невольно вспомнил взгляд Ирен, который она бросила ему при расставании. «А не влюбилась ли она в меня?» — подумал он.

Забившись в угол машины, Ирен неподвижно смотрела на бежавшие за окном пештские улицы. Она ни о чем не думала. Ей было хорошо. Прошлое кануло в вечность, о будущем думать не хотелось. Ее занимало только настоящее. Перед глазами все время стоял Марио, и он обожал ее. Машина остановилась перед домом, она вышла и постучала в дверь.

Шум мотора и яркий свет фар разбудили всю семью Ачей. Ачне подбежала к окну и, сдвинув занавеску в сторону, выглянула в окно.

— Это же Ирен! — удивилась она. — Где это она была? Большая черная машина!..

— Такси, наверно? — спросил Криштоф. Вот заведутся у него деньги, и он как-нибудь прикатит домой на такси.

— Нет, это не такси. Это хуже, чем такси. И добром это не кончится. Как может попасть порядочная девушка в такой час в такую шикарную машину? За это расплачиваться надо. Удивляюсь, как только родители позволяют такое. Ну ладно, спокойной ночи!

Магда вернулась домой с вечеринки незадолго до этого. Легла рядом с Эржи. Она слышала все, но смолчала, притворилась спящей.

Ирен тем временем вошла в дом. Дверь ей открыл отец, вид у него был свирепый. Но мать не дала ему сказать ни слова:

— Не смей ее трогать! Только девочка немножко ожила, а ты уже готов на нее наброситься!

Отец смолчал и пошел спать.

3

Конец октября принес легкие туманы. В доме профсоюзов уже начали топить. Рабочим-строителям, целый день простоявшим на лесах на сильном ветру, было приятно посидеть вечером в хорошо натопленном помещении. Лаци Мартин иногда даже на неделе забегал в помещение профсоюзной группы: после напряженного рабочего дня хотелось побыть среди каменщиков и плотников, поговорить о том о сем. То выяснялось, что среди рабочих обнаружен доносчик, засланный начальством, и с ним нужно теперь держать ухо востро, то кто-нибудь сообщал об очередном провале партийного работника.

Обсуждали положение на фронте. Колар, как обычно, рассказывал о сообщениях московского радио. Старый Рабиц любил при этом вспоминать девятнадцатый год, когда он сам был красноармейцем. Лаци как губка впитывал все услышанное. Вскоре он уже совсем другими глазами смотрел на происходящие в мире события. Он заметил, что с тех пор, как начал работать в библиотеке, рабочие стали больше читать. Ему же самому доставляло большое удовольствие поговорить с кем-нибудь о книге, рассказать о жизни писателя, порекомендовать читателю ту или иную книжку. Во время таких бесед Лаци вел себя умно и логично, говорил с убеждением и жаром, свойственным молодежи.

Однажды вечером он, не дожидаясь остальных товарищей, вместе с которыми обычно возвращался домой, ушел пораньше, чтобы зайти к Йене Риго и поговорить с ним о покупке новых книг для библиотеки.

В этот вечер Колар решил провести собрание нелегальной партийной ячейки, которой он руководил. На столах разложили счета, бухгалтерские книги, квитанции, так что постороннему человеку показалось бы, что здесь обсуждают служебные дела. До сих пор Колару везло, он еще ни разу не проваливался и так хорошо владел искусством партийной конспирации, что его не могли выследить. Он был маргитварошским секретарем «Мемоса», так что никто не удивлялся, что он занимается профсоюзной работой. А о том, что он был секретарем парторганизации нелегальной компартии области Южный Пешт, никто из окружающих даже и не подозревал.

На собрании обсуждался вопрос о том, как лучше проводить линию партии в профсоюзной работе, где найти людей, которых можно подключить к партийной работе.

Криштоф Ач назвал Лаци Мартина.

— Вы знаете, это искренний и неглупый парень. Он недавно включился в профсоюзную работу, раньше были у него клерикальные настроения, и он этого не скрывал, — говорил старик.

— Клерикальные настроения… — перебил его Шуханг. — У него даже профашистские взгляды были.

— Нет, этого не было, — возразил Криштоф. — И отец у него старый кадровый рабочий, активный член профсоюза.

— Это еще ничего не значит, — гнул свое Шуханг. — А как он к хортистам относился? Вам это известно? Да и в поповской пропаганде по уши увяз… Сколько с ним пришлось повозиться! Уж кто-кто, а я-то знаю.

— Товарищи, — вмешался в спор Колар, — ведь никто не родится сознательным пролетарием. Всем это известно. Давайте выслушаем Криштофа.

— Вот мы говорим о создании Народного фронта, такого, как во Франции. В этой работе нам надо опираться прежде всего на молодые, свежие силы. Поэтому нам нужны такие люди, как Мартин.

— Если бы это зависело от тебя, то ты завтра же принял бы его и в партию, — съязвил Шуханг.

— Завтра еще рано, но, может, придет и такой день. Товарищи, когда я в свое время был наивным парнишкой…

— Это мы уже не раз слышали от вас, Криштоф, — заметил старый Рабиц, покуривая самокрутку, неподвижно глядя на пол. — Не будем уходить от сути дела. Я предлагаю ввести Мартина в состав правления профгруппы, — закончил Ач.

— Кто еще хочет выступить? — спросил Колар, повернувшись к Шухангу.

— Я хотел бы, — начал Шуханг. — Я не согласен с Криштофом. Мартин действительно неглупый и совестливый парень, и его можно использовать в работе. Я его хорошо знаю. Но ему еще нужно учиться и учиться. Он слишком наивен, даже сентиментален. Мартин не борец. Он еще только-только приобщился к нашим взглядам. И боюсь, что при первых же трудностях, при первом же провале наплюет на все на свете.

Стало тихо. Все задумались. Потом заговорил Колар:

— Это хорошо, что мы заботимся о своей организации, о ее крепости и единстве. Но, думаю, что Криштоф вовсе не собирался выбирать Мартина в центральный комитет. Наши организационные дела и связи мы должны держать в тайне… Но здесь идет разговор о легальной работе. Я тоже давно приглядываюсь к этому парню. Вы заметили, как энергично взялся он за работу в библиотеке? И люди стали больше интересоваться книгами, больше читать. Я думаю, его можно избрать членом правления. Да и мы все будем рядом. В чем нужно — поможем. Как ваше мнение, товарищ Фюлеп?

Йошка Фюлеп в детские годы был мальчиком на побегушках у стекольщика. Однажды, когда мальчик нес большое стекло для витрины новой хлебной лавки Брауна, на него налетел пьяный велосипедист. Стекло порезало Йошке руку, изуродовав два пальца. Недавно Фюлеп закончил курсы пропагандистов, которыми руководил один из доверенных лиц партии, журналист из газеты «Непсава».

— Я вполне согласен с тобой, Колар. Ведь что будет с профсоюзной работой, если вдруг однажды всех нас сразу накроют? Не должна же она останавливаться. Именно для этого важно, чтобы у нас была легальная база. А если будет арестован и этот ваш парень, то его на следующий же день выпустят, ведь он все равно ничего не сможет показать, даже если бы и захотел.

— А вы как думаете, дядюшка Лайош? — обратился Колар к Рабицу.

— Все правильно говорите. А библиотекарь из этого парня вышел хороший. Лучше, чем был я…

— Ну а ты, Карчи? — спросил Колар Шуханга.

— Я свое сказал…

— Тогда голосуем.

Все члены партийной ячейки единогласно проголосовали за предложение Ача.

— Мне нет необходимости говорить здесь о том, что товарищ Шуханг обязан и дальше воспитывать товарища Мартина. Видимо, он и сам чувствует себя ответственным за это, — сказал в заключение Колар, прежде чем перейти к другому вопросу повестки дня.

Через две недели, в воскресенье, на общем профсоюзном собрании Лаци тайным голосованием единогласно избрали членом правления профсоюзной организации.

Лаци направился к своему школьному товарищу Йене Риго, который жил в маленьком домике, переоборудованном из летней кухни. Все стены домика были заставлены книжными полками.

Лаци, в школе плохо разбиравшийся в математике, с помощью Йене «успевал». Сидели они за одной партой, и Лаци незаметно списывал у друга. Учительница долго ни о чем не догадывалась. Катастрофа разразилась незадолго до экзаменов, когда Йене заболел и Лаци провалился на контрольной работе.

Жили они недалеко друг от друга, но после окончания школы встречались редко. Причина заключалась не только в том, что Йене был протестантом, а Лаци католиком. Просто разошлись их дороги. Через общих знакомых они все же кое-что знали друг о друге. Лаци знал, что Йене успешно поступил в гимназию, что перед самыми экзаменами на аттестат зрелости у него неожиданно умер отец. Работал он вагоновожатым трамвая. Вел трамвай, вдруг ни с того ни с сего остановил его, не доведя до остановки, вышел и замертво свалился на землю.

— Ох, что было бы, если бы он остался в вагоне! Трамвай бы все мчался и мчался до самой остановки и врезался бы в стоящий там тридцать второй. Сколько жизней он спас! — обсуждали это событие люди.

Мать Лаци рассказывала, что на похоронах было столько народу, словно бургомистр умер. Все кладбище было заполнено людьми.

Смерть отца не могла не отразиться на дальнейшей судьбе Йене. В ту осень он собирался поступать в университет на философский факультет. А теперь не приходилось и думать об этом: ведь он остался единственным кормильцем в семье — у матери и сестренки.

На звонок Лаци дверь открыл сам Йене.

— Ого! — обрадовался Йене. — Давай заходи.

— Не знаю, вовремя ли я пришел. Хотел поговорить с тобой…

— Конечно, вовремя. Пожалуйста, не беспокойся.

Оба вошли в комнату.

— А у тебя холодно, — заметил Лаци, дотронувшись до печки.

— Я уже привык. Все равно ночью я сплю с открытым окном, вот и не разрешаю матери, чтобы она понапрасну топила печь.

— А я люблю тепло, — признался Лаци, усаживаясь на стул. — Так что плащ снимать не буду.

— Как хочешь.

— Давно мы с тобой не виделись, с тех пор как отец у тебя… — Лаци смолк, заметив на лице товарища гримасу боли. — Извини меня.

Оба помолчали, думая каждый о своем.

— Ну, расскажи, как ты живешь, — нарушил тишину Йене.

— После школы пошел на завод в ученики. Теперь вот работаю у барона Ачаи.

— А как же рисование? Ты же в школе прекрасно рисовал. Даже на конкурсе победил. Хотел стать художником.

— А я и стал маляром, — невесело улыбнулся Лаци, — чтобы быть поближе к живописи.

— Ну что ж, в руках у тебя хорошая специальность, а это большое дело. Несколько лет ничего не значат, захочешь — добьешься своего.

— Захочешь — добьешься… Нет. Одного желания мало.

И друзья разговорились так, как будто они и не расставались никогда.

— Я кое-что слышал о тебе. От общих наших знакомых, — сказал Йене.

— Самое главное ты не знаешь. Я вступил в профсоюз.

Йене не удивился этому:

— Рабочему человеку это необходимо.

— Да, знаешь, от моей религиозности ничего не осталось.

— Я так и подумал, когда услышал, что у тебя любовь… с замужней женщиной…

— Черт возьми!.. Откуда ты знаешь? — удивился Лаци.

— Мой двоюродный брат живет по соседству с Такачне и видел, когда ты ночью уходил от нее. Я его как-то спросил, не знает ли он что о тебе: живете все-таки на одной улице… Вот он и рассказал мне, а вообще он не трепач.

— А ты как живешь, Йене?

— Работаю. Университет пока оставить пришлось…

— Много читаешь? — Лаци показал на книги.

— Не могу сказать, что много, но читаю, конечно. Вот до марксизма еще не добрался. Работаю у братьев Шварц, они торгуют бечевкой, а я у них счетоводом.

— По-моему, лучше уж на заводе.

— В какой-то степени я тебе завидую, — сказал Йене. — Ты вращаешься среди рабочих, среди людей, которые что-то создают. О работе на заводе у меня есть представление. Знаю, что это тяжелая, грязная работа, но… в ней есть какой-то смысл.

Лаци кивнул.

— Для меня завод стал настоящей школой. Школой жизни. Теперь я знаю, как клевещут на… — Лаци хотел сказать «на коммунистов», но после небольшого колебания сказал: — …организованных рабочих.

— Я часто думал о том, — произнес Йене, — что в жизни все идет не так, как нас учили в школе… Учителя пичкали нас идеями о великой Венгрии, о ревизии Трианонского мирного договора. Убеждали, что соседние страны и их народы не имеют законных прав на территорию вокруг Дуная. Только венгры якобы имеют это право. Что это такое, как не оголтелый национализм? И вообще, знаешь, после школы такие понятия, как «право», «свобода», «равноправие», для меня зазвучали совершенно по-новому. Пришлось переоценивать ценности. В школе от нас требовали заучивать все, что нам говорили, и все принимать на веру. Нас, по-моему, старались отучить мыслить самостоятельно, собственной головой.

— А мне пришлось пересмотреть и такое понятие, как «бог», — сказал Лаци.

— Религия — это совсем другое. Если хочешь знать, среди крупных ученых с мировым именем немало верующих людей. Религия — это не проблема рационального ума, а внутренняя потребность. Давай не будем сейчас об этом говорить.

— На заводе я столкнулся с совершенно новыми для меня идеями. Помнишь, Йене, как нам прививали в школе каждый день ненависть к социал-демократии, к большевикам? И во мне это здорово засело. Сколько пришлось повозиться со мной моим товарищам, прежде чем я почувствовал в их словах правду!

— Ты что, вступил в социал-демократическую партию?

— Нет, что ты! Социал-демократы — это партия предателей и оппортунистов. Я работаю у строителей. Мне доверили заведовать библиотекой. Я для того и зашел к тебе, чтобы ты посоветовал, какие нам книги лучше купить. У нас есть двести пенге на покупку художественной литературы.

— Ого, хорошая сумма! Это мы с тобой еще обговорим.

— Знаешь, — заметил Лаци, — я себя сейчас так чувствую, как в далекие детские годы, когда мы с тобой придумывали разные машины: каждую неделю новый проект вечного двигателя, или подводная лодка, или летательный аппарат…

Оба засмеялись, потом Лаци серьезно произнес:

— Иногда мне кажется, что наша страна похожа на развалившуюся на части скалу, которую, как ни старайся, уже невозможно скрепить никакими обручами.

— Да, нам нужны реформы. Думаю, Ласло Немет[6] прав в том, что преобразования необходимо проводить под руководством людей, занятых духовным трудом, интеллигенции…

— Сначала нужно разрушить старое! — с жаром перебил друга Лаци, не заметив, что заговорил словами Шуханга. — Прежде чем строить, нужно расчистить место для стройки!

— Что ты собираешься разрушать? — удивился Йене. — Страну? Общество?.. Нацию? Уж не хочешь ли ты создать на старом месте государство анархии? Или устроить свободную пустыню?

— Ты меня не понял! — проговорил Лаци.

— Ты думаешь, только тебя одного беспокоит судьба родины? Те, кто собираются разрушать старое, построят новое общество, и поверь, чувство национальной чести и национального достоинства у рабочих выше, чем у нашего школьного учителя господина Барты.

Йене встал и, молитвенно сложив руки, зашептал слова молитвы, которую они выучили еще в школе и читали после очередной ссоры в знак примирения.

— А теперь мне хочется сказать тебе о двух вещах. Во-первых, мыслящая личность не должна бесповоротно связывать себя с какой-нибудь одной идеей. А вдруг завтра появится новая идея, более совершенная? Понимаешь?

— Понимаю, но…

— Подожди. Вот еще что. Это касается тебя. Я хорошо помню твои рисунки и школьные сочинения. Ведь эти сочинения учителя нам часто читали вслух. Ты бросил рисование. А писать ты не пробовал?

— Ты что мелешь!.. Мне даже странно это слышать…

— Почему странно? Если есть какие-то задатки для творчества, надо их в себе развивать. Ведь тебе есть о чем писать — о рабочих, о положении на промышленных предприятиях…

«Ох и фантазер же этот. Йене! И всегда им был», — подумал Лаци.

— А ты сам-то почему ничего не пишешь? Все только читаешь, что другие написали.

— У меня нет к этому таланта.

— А у меня нет образования. Я ведь в гимназии не учился. Стал рабочим, а не интеллигентом. А после восьмичасового рабочего дня на заводе писать не тянет. Сил не остается. Моя судьба отныне связана с судьбой рабочего класса.

— Выпьешь чаю? А то холодно, — предложил Йене.

— Нет, не беспокойся. Я скоро пойду домой.

— Подожди, я скажу матери. Она нам приготовит такой чай!

Йене вышел и вскоре вернулся.

— Сейчас будет. Ты, конечно, прав, это тяжело: работать на заводе и заниматься всерьез чем-то еще. Для этого нужно много энергии, а еще, конечно, нужны образование и смелость…

— Нет, ты уверен, что из меня что-нибудь получится? — явно волнуясь, спросил Лаци.

— Я хочу только сказать, что человек, у которого есть к чему-то способности, должен стараться проявить их во что бы то ни стало, испытать себя.

В это время в комнату вошла тетушка Риго, тихая и добрая женщина, неся на подносе две чашки с чаем и несколько кусков хлеба, намазанных смальцем и густо посыпанных красным перцем.

— Ну, зачем вы беспокоились? — смущенно заметил Лаци.

— Какое это беспокойство, кушайте на здоровье, Лацика. В такую погоду хорошо попить горячего чайку.

Старушка добавила в чай рому. Друзья с удовольствием пили горячий чай и с аппетитом ели бутерброды.

— У тебя еще есть какие-нибудь наставления для меня? — усмехаясь спросил Лаци друга, когда они снова остались вдвоем.

— Есть. Тебе нужно сдать экзамены на аттестат зрелости. Сдашь экзамены экстерном и будешь самостоятельно заниматься. За четыре года ты свободно сдашь за гимназический курс.

— У меня и без того дел хватает.

— Ничего. Другие дела можно отложить. Если сейчас запишешься в школу, к лету сможешь сдать экзамены экстерном.

— Скажи, тебе обязательно надо сегодня разозлить меня? Может быть, правда, я тебя послушаюсь в одном: завтра же куплю себе огромный глобус и начну заниматься географией. Я ее всегда любил больше всех других наук. А сейчас скажи-ка лучше: пойдешь ты со мной покупать книги или нет?

— Конечно, пойду. Да, у меня есть еще одно предложение для тебя.

— Только одно? Почему? — Лаци встал, протянул руку. — Пожалуй, надо бежать, пока не поздно.

— Постой, не спеши. В субботу гимназия организует бал. Приходи, я тебя представлю директору. Тебе не повредит, если ты заранее с ним познакомишься.

— Мне это ни к чему. Я, брат, рабочий человек.

— А я хочу, чтобы в тебе проснулось классовое сознание.

— Если для этого надо только одно — сходить в субботу на вечер в гимназию, я не возражаю. Пойдем, так и быть.

В субботу вечером, вырядившись в темно-синий костюм старшего брата, сшитый им на свадьбу, и черные замшевые полуботинки, купленные специально, Лаци пошел на гимназический бал. Подойдя к зданию, Лаци услышал музыку: играл духовой оркестр. В окнах мелькали танцующие пары, у дверей стояли гимназисты в форменных фуражках, с повязками на рукавах. Тут же торчала цыганка в пестрой шали, она торговала цветами и назойливо просила гимназистов пропустить ее в здание…

Лаци предъявил пригласительный билет — его пропустили.

В большом зале помимо гимназистов старших классов были их родители и кое-кто из отцов города, в том числе его высокопреподобие господин прелат Ковальски. Его красивый широкий пояс выделялся в толпе. Узнал Лаци и седого, краснолицего, сгорбленного бургомистра Сантоди-Чукаша, которого он не раз слушал на мартовских торжествах[7] у памятника Кошуту. Был тут и начальник полиции Вари в мундире с золотыми аксельбантами. О его зверствах Лаци много слышал от Шуханга. На сцене играл духовой оркестр призывного пункта, по паркету скользили танцующие пары. Лаци осмотрелся, но никого из своих старых школьных товарищей не увидел. Значит, кроме Йене, никто из них не попал в гимназию, да и не удивительно: все они были из рабочих семей.

«Зачем я послушался этого Йене и пришел сюда?» — подумал Лаци. Его так и подмывало выкинуть какой-нибудь номер: взять сейчас и во всеуслышание заявить: «А я вот самый обыкновенный рабочий. Член профсоюза строителей, заведую рабочей библиотекой. По убеждениям — интернационалист. Предлагаю: барона Ачаи — повесить, а его завод — национализировать. Есть у меня собственное мнение и о других…» — Фантазия Лаци разыгралась. Вот сам начальник полиции Вари, звеня саблей, отдает распоряжение, и Лаци уводят в участок, где долго и жестоко бьют. На следующий день барон Ачаи выгоняет его с завода. За учиненный в общественном месте скандал и подрыв существующего порядка его упрячут в тюрьму на несколько лет. А ведь это всего лишь простой гимназический бал, на который собрались отпрыски маргитварошских мелких промышленников и канцелярских служащих.

Кто-то тронул Лаци за плечо.

— Привет! Хорошо, что ты здесь, — сказал Йене. — Пойдем выпьем чего-нибудь.

Друзья сходили в буфет, выпили по рюмочке вишневого ликера.

— Пойдем разыщем директора гимназии, — предложил Йене.

В небольшом зале они увидели несколько важных господ, среди них был старичок в пенсне, с белым пушком на голове. Он по-менторски что-то объяснял толстоватому лысому мужчине, который крутил мясистыми пальцами сигару.

Йене и Лаци остановились поодаль от мужчин, поджидая, когда господин директор закончит говорить.

— Господин Хайагош, я убежден в том, что вы ошибаетесь. И берусь вам доказать, что место новой женской гимназии — на одной из центральных улиц города. Во-первых, установилась добрая традиция сосредоточивать все культурные учреждения в центре города. Во-вторых, испокон веков церковь и школа были связаны между собой. Предположим, что вы решили строить женскую гимназию где-нибудь на окраине города, тогда необходимо там же строить и церковь. А это, как вы знаете, невозможно.

— Скажите мне, пожалуйста, господин директор, — заговорил мужчина с сигарой. — Почему у нас центром города является площадь Сент-Маргит и улица Петёфи? Географически оба эти места находятся всего в нескольких сотнях метров от границы Пешта. Все городские учреждения непременно стараются войти в район Пешта. Однако сам город начинает расти в южном направлении, районы которого не имеют никакого сообщения. Теперь представьте себе гимназисток, особенно в зимнее время, когда они шлепают по лужам и снегу, а потом с промокшими ногами садятся за парту. Разве не целесообразнее разместить гимназию в географическом центре города? Между нами говоря, господин советник Беренди уже давно хотел освободиться от земельного участка, лежащего во впадине, и потому всегда залитого водой — это на улице Петёфи.

— Эти слухи дошли и до меня, — заявил директор, — но я лично сомневаюсь в их достоверности. Это свидетельствует о том, что господин советник Беренди готов пойти на большие жертвы, поскольку цены на земельные участки в центре города растут с каждым годом.

Хайагош встал, считая, видимо, что продолжать спор не стоит.

— Пойдемте посмотрим, чем там занимается молодежь. Мы еще вернемся к этой теме…

Директор только сейчас заметил обоих парней. Йене подошел к нему:

— Господин директор, я хотел бы представить вам моего друга, о котором я как-то говорил вам… Ласло Мартин.

— Как же, как же, помню.

Он встал и, бросив на Лаци внимательный взгляд через пенсне, протянул ему руку:

— Здравствуйте, в понедельник между пятью и шестью жду вас у себя в кабинете. Хорошо?

— Хорошо, господин директор, я приду, — благодарно вымолвил Лаци. — Спасибо.

Директор дружески кивнул ему и удалился.

— Пойдем-ка и мы танцевать, — предложил Йене.

В этот момент музыка смолкла, и танец кончился. Какой-то мужчина подошел к Йене.

— Привет, Йене, рад тебя видеть.

— Добрый вечер, господин доктор. Разрешите представить вам моего друга Ласло Мартина. Он интересуется социологией…

Лаци покраснел как рак:

— Ну чего ты мелешь…

Доктор с любопытством посмотрел на парня и протянул руку:

— Радаи, главный военный врач. А кроме того, тоже интересуюсь социологией. Приветствую, рад познакомиться.

Лаци пожал доктору руку.

— Вы не слушайте Йене, — заметил он. — Он вам тут наговорит…

— Ничего я не наговорю, — возразил Йене. — Работает он, доктор, на местном заводе. Простой рабочий человек. Прошу прощения, вот и Цуци. — Йене повернулся к высокой темноволосой девушке, которая подошла к ним. Познакомьтесь. Впрочем, с Лаци вы и так знакомы. Помните, как мы в детстве играли вместе?

— Ну как же, — улыбнулась девушка.

— Целую ручку, — вежливо сказал Лаци, совершенно ошеломленный тем, что эта красивая, элегантно одетая особа и есть та самая соседская девчонка Цуци, с которой они когда-то даже дрались.

— Думаю, что умнее ничего не придумаешь, — обратился доктор к Лаци, угощая всех сигаретами и закуривая сам. — Рабочий класс — самый интересный класс. В ходе работы мне приходилось встречаться с очень интересными людьми. К сожалению, я уже не смогу потратить несколько лет на составление социологической карты незнакомых мне районов страны.

— Из всего, что здесь сказал Йене, правда только то, что я работаю на заводе. У барона Ачаи.

— Это можно только приветствовать. Лучшей формой познания является опыт, — не унимался доктор Радаи. — Если бы я мог начать свою жизнь сначала, я бы несколько лет проработал на заводе… Так как именно там можно собрать такой богатый статистический материал по нации, о котором не может даже мечтать социограф — ученый с университетским образованием, работающий в каком-нибудь научно-исследовательском институте.

— Господин доктор, как поживает Роби? — поинтересовался Йене. — После экзаменов я его больше так и не видел. И здесь я его не вижу.

— Он здесь и не будет, — ответил доктор. — Потому что служит в саперной части в Дьёре.

Йене удивился:

— А разве он не поступил в политехнический?

— Нет, задурил парень, — усмехнулся доктор. — Ну что ж, молодые люди, я, пожалуй, вас оставлю, веселитесь как следует, — сказал доктор и, обращаясь к Лаци, добавил: — Буду рад вас видеть. Заходите ко мне, когда у вас будет время.

— Благодарю вас, с удовольствием зайду, — растерянно проговорил Лаци.

Доктор исчез в толпе.

— У меня есть подозрение, что вы хотите танцевать, — обратился Йене к Лаци и Цуци.

Девушка мило пожала плечами, а Лаци ничего не оставалось, как улыбнуться и пригласить ее на танец. В школе танцев он выучил несколько хороших фигур, но сейчас инстинктивно чувствовал, что может привлечь к себе ненужное внимание. Отказавшись от желания блеснуть своим искусством — а оркестр, надо признаться, играл очень хорошо, — Лаци осторожно вел свою партнершу.

— Расскажите, что было за это время с вами? — спросила его девушка.

— Ничего особенного. Приобрел специальность, теперь работаю на заводе.

— Вам там нравится?

Вопрос показался Лаци наивным, он улыбнулся и вместо ответа утвердительно кивнул головой.

— А как у вас идет учеба?

— Экзамены на носу. Лучше об этом не говорить.

Вдруг Лаци заметил, что в дверях зала показалась Магда. Что такое? Почему она здесь? Да еще в таком виде, отнюдь не подходящем для бала?

…Вязальная мастерская Хайагоша находилась в соседнем доме. В тот вечер Магда осталась на сверхурочную. Ей позвонила Эвике, дочка Хайагоша, и сообщила, что неожиданно заболела мать и надо передать отцу, приглашенному на бал, чтобы он как можно скорее ехал домой. Набросив на себя пальто, Магда побежала в здание гимназии. Она пробилась сквозь кордон гимназистов, стоящих у входа, быстро взбежала по лестнице и заглянула в зал.

Танец как раз кончился, и Магда увидела в толпе Лаци Мартина, который, осторожно поддерживая под локоть, вел высокую красивую девушку. Вскоре к девушке подошел другой молодой человек и пригласил ее на танго. Лаци пристально смотрел на Магду. Почему-то она показалась ему одинокой и заброшенной, и ему стало жаль ее.

После своего возвращения из Дьёра Магда редко вспоминала Лаци. Сейчас, увидев его здесь, она удивилась и обрадовалась. И сразу же вспомнила, как они стояли на площади Дамьянич, смотрели на горящий самолет и вдруг неожиданно для себя самих взялись за руки… Потом он обещал зайти к ней, а она укатила в этот Дьёр. Может, подойти к нему сейчас, поздороваться и снова пригласить в гости? А вдруг он тогда обиделся? Конечно, обиделся. Совсем после этого пропал из виду.

А вот и Хайагош. Увидев Магду, он сразу же направился к ней. Оба вышли на улицу.

— Мастерскую закроешь сама, Магдушка. Наверное, у жены опять сердечный приступ…

Подняв воротник пальто, он быстро пошел вперед.

Магда закончила работу, закрыла мастерскую, а ключ отдала привратнице.

Вышла на улицу и пошла в сторону дома. Остановилась и решила, что лучше поехать на трамвае, будто почувствовала, что на остановке ждет трамвая Лаци, который почему-то не выходил у нее из головы, после того как она увидела его на гимназическом балу.

Встреча на трамвайной остановке удивила и обрадовала обоих. Они вошли в вагон, радуясь счастливому случаю, который свел их.

— Почему вы так поздно едете домой? — спросил Лаци.

— Задержалась на работе.

— А я был на вечере в гимназии. Пришли туда с другом, но он вдруг куда-то исчез. Мне стало скучно, и я сбежал.

— И очень хорошо сделали. Иначе ведь мы бы не встретились с вами. Я уже давно хотела объяснить вам… В прошлый раз пригласила вас, а потом… Не сердитесь, что так получилось… Неожиданно пришла телеграмма. Нужно было срочно выехать.

— Я знаю об этом от вашей мамы.

— Меня так мучила совесть.

— Напрасно… Сейчас я рад, что снова вижу вас.

— Я тоже рада этой неожиданной встрече.

Оба рассмеялись.

«Какая же она прелесть! — подумал Лаци. — Как просто держится!»

— Вы разрешите проводить вас? — спросил Лаци, когда они вышли из трамвая.

— Очень хорошо, мне не придется одной пробираться в такой темноте.

Лаци взял девушку под руку. Когда они дошли до ворот ее дома, она спросила:

— А чем вы занимаетесь завтра вечером?

— Читать собирался…

— Знаете, братишка принес мне два билета в театр на «Гамлета». Можно вас пригласить?

— Хорошо. Только уж на этот раз без обмана. А то я вам верить перестану.

На следующий день вечером они смотрели в театре имени Мадача «Гамлета». После спектакля долго бродили по улицам, все говорили, говорили и не могли наговориться. Расставаясь, решили встретиться снова в четверг.

В понедельник после работы Лаци пошел в гимназию.

— Что вы хотите? — спросил его директор.

— Мы с вами разговаривали в субботу на балу, меня представил вам Йене Риго…

— А, Йене Риго. Очень хорошо. В чем же дело? — Чувствовалось, что он ничего не помнит.

— Я хотел бы сдать экстерном экзамены.

— Для какой цели?

— Хочу получить аттестат зрелости. Мои родители бедные люди и не могли дать мне образование. Я пошел работать на завод. Сейчас захотелось учиться самостоятельно… Я бы хотел попытаться…

— Ах, вот как… Хотите стать интеллигентом?

— Я хочу учиться.

— У вас же есть специальность. Что же вам еще нужно? Что же, по-вашему, будет, если дети рабочих вдруг начнут рваться в интеллигенты?

Лаци показалось, что он ослышался или чего-нибудь не понял.

— Как вы изволили сказать?

— Я сказал, что у вас в руках уже есть ремесло.

— И все же я хотел бы учиться дальше.

— А вы хорошо подумали?

— Да.

— Тогда заполните вот эти анкеты, приложите необходимые марки. Вот вам программа, в ней все подробно расписано. В июне можете являться на экзамены.

— А раньше нельзя?

— Не спешите так, мой друг! Я потом посмотрю, как у вас будут идти дела…

Жаль, что Йене не слышал этого разговора. Неисправимый идеалист Йене!

4

Когда Петер Хайагош, вернувшись с бала, пришел домой, жене его было уже лучше. У постели больной он застал врача, который убирал в свой саквояж шприц.

— Все в порядке, — сказал врач, обращаясь к Хайагошу. — Сейчас госпожа успокоится и заснет.

Хайагош наклонился к жене и поцеловал ее в щеку.

— Что с тобой, дорогая?

Три года назад его жену приковал к постели паралич. С тех пор он все время чувствовал угрызение совести за то, что он такой подвижный и живой, а она не может даже пошевелиться.

— Прошло… Я тебе потом все расскажу… — со вздохом произнесла жена, бросив косой взгляд на Каролинку, которая стояла у спинки кровати, прижимая к покрасневшим глазам носовой платок.

Хайагош проводил врача. Доктор Кертеш был в доме своим человеком, так как в течение многих лет лечил хозяйку.

— Что с ней, доктор, на сей раз? — спросил Хайагош у врача.

— Ничего серьезного, приступ истерики. Это довольно часто бывает у подобных больных. Если я понадоблюсь, звоните мне домой в любое время, — доктор протянул руку.

Хайагош вернулся в комнату больной. Подошел к кровати и сел на край, положив ладонь на безжизненную руку жены.

— Что делает Эви?

— Я послала ее к портному, чтобы она не слышала всего, что тут было… Это такое безобразие! Больше я не могу… Я не могу ее видеть. И она ненавидит меня!

— Ты все преувеличиваешь, Ида. Наверное, скандал произошел из-за какого-нибудь пустяка…

— И ты на ее стороне! — вырвалось у больной.

Хайагош беспокойно посмотрел на жену, взгляд его скользнул по покрытому одеялом беспомощному телу, по ногам, которыми она не могла даже пошевельнуть. Он все еще никак не мог привыкнуть к этому и часто, глядя на жену, которую раньше очень любил, с трудом сдерживал слезы.

Как трудно им приходилось в первые годы совместной жизни. Он тогда арендовал у одного богатого торговца вязальную машину и установил ее в почти не отапливаемом деревянном помещении. Машину получил с условием, что будет работать только на этого торговца. Долгие годы прошли в напряженной работе, пока удалось стать независимым. Жена целыми днями простаивала у вязальной машины, а по вечерам садилась за швейную. А как горячо обсуждали они свои планы на будущее! Ида была ему верным и надежным помощником в любом деле. И вот теперь, когда они достигли всего, о чем мечтали, на жену свалилась эта беда. Ни врачи, ни больницы, ни санатории не смогли остановить болезни — паралич, сковавший сначала только ноги, прогрессировал. Хайагош с трудом узнавал в этой исхудавшей, больной женщине свою Иду. Только на старых фотографиях вставало перед ним ее красивое лицо с умными спокойными глазами.

Чтобы жена не чувствовала себя обузой, Хайагош, как и раньше, советовался с ней обо всем, держался всегда ровно — спокойно и ласково.

— Расскажи мне все-таки, что у вас тут произошло?..

— Она так себя ведет, как будто не она моя, а я ее прислуга… Издевается надо мной… Я попросила ее вскипятить чаю. Захотелось согреться. Я все время мерзну, как будто подо мной лед. Так она скорчила такую мину!.. Я ее попросила остудить чай, ведь не пить же кипяток! Сам посуди! Лимона она сразу не принесла. Когда же я попросила лимон, она подала такой, который есть нельзя. Толстокожий, зеленый, весь в буграх! Неужели я это заслужила? Я попросила ее принести вместо лимона рому. Тут она взорвалась и закричала, что она не рабыня! При чем тут «рабыня»? Разве это не обязанность ее? Грубиянка! — На глазах у больной показались слезы. — Вот вам и благодарность за то, что я взяла ее в дом! Кормила, поила, одевала, учила всему! Она только того и дожидалась, когда я заболею, чтобы прибрать к рукам весь дом! Неужели трудно обращаться со мной по-человечески?..

— Хорошо. Я завтра же рассчитаю ее, — заявил Хайагош.

— А что мы тогда делать будем? — Госпожа явно испугалась. — Ведь она уже все в доме знает, может вести хозяйство… До глупости честна. Где ты еще найдешь такую? Но я не могу допустить, чтобы она надо мной издевалась. Каждый день она меня толкает все ближе и ближе к могиле.

Хайагош тяжело вздохнул.

— Я не позволю ей так обращаться с тобой! Я с ней строго поговорю, — пообещал он.

— Да, пожалуйста, — согласилась жена.

Выйдя на веранду, Хайагош остановился. На дворе стоял густой туман. Со стороны Пешта сквозь густую пелену еле-еле виднелись огни города.

Каролинка жила во дворе. В ее окне еще горел свет.

Хайагош невольно вспомнил, как он впервые пересек темный двор и зашел к ним на огонек.

Отец Каролинки умер в войну. Они с трудом сводили концы с концами. Мать приходила к Хайагошам стирать белье. Худенькая Каролинка носила ей воду, помогала выжимать белье. А потом умерла мать. Вот тогда-то Хайагош с женой и разрешили девочке жить у них в крохотной комнатушке, окно которой выходило во двор.

Первое время Каролинка помогала кое в чем по дому, но вскоре для нее нашлось дело в мастерской. Она окрепла, поправилась. Хайагошу стало приятно наблюдать за ней, разговаривать о том о сем. Каролинка расцветала прямо на глазах. Все чаще во время работы он вспоминал, что у него в доме живет длинноногая девушка, и от этого становилось радостно на душе.

Как-то поздно вечером он возвращался из кафе. Во всем доме светилось только окно Каролинки. Он постучал к ней в комнату и вошел — дверь не была заперта. А вышел от нее только на рассвете. С тех пор прошло почти двадцать лет. Каролинка привязалась к нему, все терпит и молчит. Как будто чего-то ждет.

С тех пор как супруга заболела, Хайагош стал чаще наведываться к Каролинке. «Не может быть, чтобы Ида ни о чем не догадывалась. Но ведь она никогда ни о чем таком не говорила. Вот только эти сцены стали повторяться все чаще. По-видимому, она что-то чувствует…» С этими мыслями Хайагош направился в комнату Каролинки.

Она сидела за столом и тихо плакала.

— Ну что там у вас опять? — спросил он, усаживаясь в кресло. — Почему вы не можете жить мирно, спокойно?

— А что я могу сделать? — проговорила сквозь слезы Каролинка. — Она мне всю душу истерзала.

— Потерпи, милая. Представь себя на ее месте.

— Сколько можно терпеть? Выполняю все ее желания. Понимаю, что больной человек привередлив. Тут как-то включила радио, как раз передавали вальсы Штрауса. А я так люблю Штрауса. Она просит выключить радио, оно действует ей на нервы. Хорошо, я выключаю. Начинаю вслух читать ей вечерние газеты. То я читаю слишком тихо, и она ничего не слышит, то я, видите ли, чересчур кричу, а она не глухая. То ей мешает свет, и я гашу верхний свет, то она недовольна, что у нее в комнате темно. Кипячу чай, так как она хочет пить. Приказывает остудить чай, так как он слишком горяч. Просит положить в чай лимон, нет, лучше налить немного рому. Вдруг требует еще и поджаренного хлеба. Я объясняю, что электрическая печка у нас неисправна. «Ничего, — говорит она, — хлеб можно поджарить и на углях». Значит, мне нужно идти колоть дрова. Я ей предложила сухарей — так нет, она во что бы то ни стало хочет поджаренного хлеба. Хорошо, я зажигаю плиту и поджариваю хлеб. Она берет кусок, подносит его ко рту, обнюхивает со всех сторон и кладет на тарелку. Я спрашиваю, в чем дело. Отвечает, что хлеб воняет дымом. И начинает кричать, что в доме хотят ее смерти. Я пытаюсь успокоить ее, а она все больше и больше расходится. Начинается припадок. Вызываем врача. Нет, больше так не могу. Лучше я уйду.

— Это глупо. Зачем тебе уходить? Она по-своему тебя любит. Бедняжку нужно понять.

— Делаю, делаю, и все я плохая!

Каролинка горько разрыдалась.

— Не принимай все так близко к сердцу, — сказал вставая Хайагош. — Все утихомирится. — И, погладив Каролинку по голове, пошел к жене.

— Я поговорил с ней, — сказал он больной. — Теперь все будет в порядке.

Хайагош прошел в кухню, разыскал холодное мясо и стал есть. Потом нашел ветчину и принялся за нее. «Черт знает, что за жизнь!» — подумал он устало. Поел и отправился спать. «Бедная Ида! И бедная Каролинка! И у Эви трудный год: приближаются экзамены на аттестат зрелости. А тут еще этот Кефалви ходит к ней…»

На дворе стоит густой туман; кажется, он заползает в комнату через щели в дверях и окнах. Хайагош чувствует, как туман забирается к нему под одеяло… А сотни тысяч людей лежат под открытым небом в окопах, в этом промозглом тумане. Ох, эта война…

«Ну, друг, Петер Хайагош, как у нас идут дела? — спрашивает он самого себя. — А как же на самом деле обстоят дела? Жена больная, стонет, дочь надо замуж отдавать, а тут еще спор с этими идиотами о женской гимназии… Каждый год стакан коньяку в день взятия Бастилии… Великая французская революция… Так как же идут дела, Петер Хайагош?»

Он застонал и повернулся на другой бок.

Настала пасха. В вязальной мастерской Хайагоша заканчивался весенний сезон. Правда, люди иногда еще оставались на сверхурочные часы, но уже все реже и реже. Раз в неделю Магда пораньше заканчивала работу, спешила домой и с нетерпением дожидалась прихода Лаци. Юноша стал частым гостем в доме Ача. Криштоф всегда радовался приходу молодого человека. Он и раньше чувствовал симпатию к этому парню, а теперь привязался к нему всей душой. Глядя на него, он вспоминал свою молодость.

Криштоф был намного старше Лаци, когда ему удалось стать учеником мастера, обучавшего его ремеслу. К книгам пристрастился поздно. Сколько времени было зря потеряно! А этому парню еще нет и семнадцати, но он уже квалифицированный рабочий, перечитал все книжки у себя в библиотеке, с пожилыми рабочими может поговорить на любую тему.

Мамаша Ач тоже полюбила Лаци. Ей нравилась его скромность и аккуратность. Никогда он в доме допоздна не засиживался: как только било десять часов, он тут же вставал, прощался и уходил домой. Правда, в глубине души она считала, что ее дочь достойна лучшего жениха. Ведь за Магдой ухаживали и такие парни, которые окончили гимназию. А этот — простой рабочий. Зато сразу видно: порядочный, скромный и такой рассудительный…

Лаци нравилось бывать у Магды, за разговорами время бежало незаметно. Иногда они ходили в кино или в театр. У них сложились простые, хорошие отношения. Как будто никогда и не было того воскресенья, когда он не застал ее дома, не было тогдашней обиды и разочарования.

Чем дальше, тем острее он чувствовал, что ему все больше и больше не хватает ее. В конторке у начальника цеха Оласа был телефон, по которому в случае крайней необходимости можно было позвонить в город. Когда Олас уходил в другой конец завода, Лаци иногда заходил в его конторку и быстро набирал номер вязальной мастерской, чтобы только услышать голос Магды и сказать ей несколько слов. Если во время работы позвонить не удавалось, он звонил после четырех из телефонной будки, стоявшей за воротами проходной.

Его все больше тянуло к ней в дом. Он любил сидеть с Магдой в передней, где тетушка Ач установила чугунную печку, обогревавшую и комнату и кухню, чувствуя близость этой девушки. Их взгляды часто встречались, Лаци брал руку Магды и подолгу держал в своей руке. Магде нравилось, что в Лаци нет грубости и развязности, как в других парнях. Он не шептал ей на ухо банальные слова о безумной любви и своем страдании, не лез целоваться. Иногда у Магды даже появлялось к нему чувство, похожее на материнскую нежность. Он казался ей одиноким, ищущим понимания. О любви она почему-то не думала. Ей было с ним хорошо, интересно. Когда они встречались, то не замечали, как летели часы.

Как-то вечером они остались в доме одни. Лаци вдруг встал и молча привлек девушку к себе, обнял и поцеловал.

— Магда, я тебя люблю. И радуюсь этому. У меня сейчас такое чувство, будто большая и чистая река подхватила меня и несет на своих волнах, и я не ощущаю собственного веса. Так легко и хорошо.

И Магда почувствовала себя счастливой. Обоим теперь казалось, что всю свою жизнь они только и делали, что ждали вот этого, готовились к нему.

Молодые люди гуляли по безлюдным улицам города, вдыхали весенние запахи. Потом пошел дождь.

Дождь… Какое настроение навевал теплый весенний дождь! Как он им нравился… Магда пряталась под зонтик, и они медленно брели по улицам, окруженные длинными сверкающими струями дождя, словно плотной сеткой. Дождь мягко пронизывал землю, обливал ветви деревьев, кусты, все-все, обещая богатый урожай. Он успокаивал, навевал сон, сливал все вокруг в нечто единое: и небо, и землю, и дома, и улицы, и людей, и деревья.

Они остановились на углу улицы и, забыв обо всем на свете, забыв, что дождь льет как из ведра, целовались.

Наступили сухие, но холодные дни. Ударили заморозки, покрыв кустарник серебряным инеем. Лаци и Магда ходили на курган, где юноша, сняв с себя зимнее пальто, расстилал его на молоденькую травку. Потом они усаживались на пальто и, тесно прижавшись друг к другу и не говоря ни слова, смотрели на луну, чувствуя, как свежий ветерок продувает их.

После воскресенья они подолгу бродили по улицам, напевая вполголоса какую-нибудь модную песенку. Разговаривали, строили планы на будущее. Лаци рассказывал, что он успел на прошлой неделе выучить по латыни, математике, химии. Магда не всегда понимала то, о чем он говорил, но терпеливо и внимательно слушала. Лаци рассказывал ей о своем друге Йене Риго, который в субботние вечера занимался с ним. И еще о том, что Йене заставляет его написать что-нибудь о заводе, о рабочих. И о том, что, может быть, с Востока придет сюда Советская Армия, тогда и у них в стране рабочий класс станет полным хозяином. И Лаци, может быть, выучится на географа. Будет много ездить по свету… Посмотрит различные страны и города…

Стоило одному из них прочитать какую-нибудь интересную книгу, как за нее жадно принимался другой. Читали они много, чуть ли не соревнуясь друг с другом. Тайно достали роман Шолохова «Поднятая целина», который ходил по рукам. Впечатление от книги было необыкновенно сильное.

Душевный подъем, который они испытывали, временами то у одного, то у другого сменялся спадом и каким-то страхом перед будущим.

Оба боялись потерять друг друга, и им иногда начинало казаться, что жизнь где-то расставила для них ловушки. Магда плакала беспричинно, а у Лаци больно сжималось сердце.

— Я чувствую, что нашему счастью скоро придет конец… — ревела девушка. — Такая уж я несчастливая. Ты слишком красив для того, чтобы остаться со мной.

— Почему ты так думаешь?

— Вот увидишь, что-нибудь да случится…

В такие минуты обоим казалось, что над их головами опускается какая-то железная завеса, лишающая их и света, и воздуха. Оба были чувствительными натурами, болезненно переживающими все превратности судьбы, так как жизнь тысячью примеров убеждала их в том, что беды и невзгоды подстерегают на каждом шагу и лишь чистая случайность спасает их от серьезной жизненной катастрофы.

Расставались они тяжело, но когда на следующий день Лаци звонил Магде, слышал в трубке ее веселый, как ни в чем не бывало, голос.

Как-то вечером Магда зашла к Хайагошам проведать больную супругу хозяина мастерской. С госпожой Хайагош она была знакома давно, с тех пор когда та еще не болела. Магда оценила честность и справедливость в отношениях хозяйки с учениками и сезонными рабочими.

На площади перед собором Магда купила букетик фиалок, зная, что хозяйка любит цветы. Издалека увидела, что перед домом Хайагоша стоит автомашина.

«В будний день доктор… — подумала Магда. — Видно, что-то серьезное…»

Через маленькую домработницу Хайагошей Ютку в мастерской знали, что творится в доме хозяина. Дочь Хайагошей Эвика была девушкой в самом соку. В четырнадцать лет она выглядела совершенно сформировавшейся, а через год врачи уже прописывали ей, чтобы охладить чересчур горячую кровь, успокоительное и настоятельно рекомендовали принимать холодные ванны. Доктор Кертеш по-дружески советовал родителям поскорее выдать дочку замуж, объясняя, что рано созревшие и слишком чувствительные девушки легко могут попасть в беду со своим горячим темпераментом. Следуя этим советам, родители Эвики отнюдь не имели ничего против ухаживаний Имре Кефалви, у которого была своя контора и небольшое имение под Будапештом. Тридцатилетнего Кефалви привлекало не только приданое, которое он надеялся получить за Эвику, но и ее не вызывавшие никаких сомнений чисто женские достоинства. Правда, до Кефалви у Эвики уже было два жениха: первым был фельдфебель Яки, который ухаживал за девушкой в течение нескольких месяцев и даже по секрету подарил ей перстень с аквамарином в знак нелегальной с ней помолвки, вторым — провинциальный ветеринар. Однако доктор Кефалви довольно легко устранил обоих соперников со своего пути, поставив их в безвыходное положение.

Когда Магда вошла в дом, горничная Ютка сидела в чисто убранной кухне, сложив руки на коленях.

— Ты что здесь сидишь? — спросила ее Магда. — Пошла бы погуляла, воздухом чистым подышала…

— Нельзя. Мне велено сидеть здесь и наблюдать. У Эвики сидит этот Кефалви…

— Ну и что?

— Они у Эвики в комнате. Вот получит она аттестат зрелости, и будет помолвка. А чтобы не случилось какой беды, господин Хайагош приказал по стене за диваном провести кнопку электрического звонка… Если Кефалви слишком осмелеет, Эвика позвонит — слово дала отцу, что позвонит. А я вот сижу и жду. Один раз она уже сегодня звонила. Я сразу же подбежала к двери, громко кашлянула и спрашиваю:

— Изволили вызывать, барышня?

— Что за ерунда! — не поверила ей Магда.

— Истинная правда! Сегодня уже был один звонок. Подожди немного, сама увидишь.

— А госпожа наверху? Спроси, могу ли я ее видеть.

— Хорошо, только ты отсюда не уходи, а если зазвонит — беги!

— А что я там должна делать?

— Покашляешь у двери, заглянешь, скажешь «пардон».

Оставшись одна, Магда молила бога, чтобы никакого звонка не было. К счастью, Ютка очень скоро вернулась.

— Иди, госпожа ждет тебя, — сказала Магде вернувшаяся Ютка.

5

Каждую субботу вечером Йене проверял друга по всем предметам и давал задание на следующую неделю.

На этой неделе Лаци сумел многое сделать и теперь был доволен собой, да и Йене похвалил его. Приближалась весна, а там скоро и пора экзаменов, так что приходилось налегать на учение.

Обычно Лаци приходил с завода усталый, ужинал и на полчаса ложился на кушетку. Лежал расслабившись — это помогало скоро прийти в себя. Потом вставал, мылся до пояса холодной водой и сразу же садился заниматься. Труднее всего ему давалась математика: сказывались школьные пробелы. Алгебру и начертательную геометрию пришлось учить заново. Много времени уходило на латынь. Больше всего он любил географию и зоологию. Когда Лаци чувствовал, что устал и хочет спать, он брал газ, наливал холодной воды и, опустив в него ноги, продолжал заниматься. Он не давал себе никаких поблажек и ни на йоту не хотел отступить от плана, который они составили вместе с Йене. Лаци помнил разговор с директором гимназии, и ему во что бы то ни стало хотелось доказать этому человеку, на что он способен.

Как-то на следующей неделе Йене пригласил Лаци на вечер писателя Деже Сабо[8], который состоялся в доме профсоюзов мясников. На вечере должен был выступать сам Деже Сабо. Пестрая толпа народа спешила к подъезду дома. Среди них Лаци видел аскетически худых студентов с живыми, любознательными глазами; с веселым щебетом шли жадные до сенсаций дамы — члены общества, разодетые в вечерние туалеты; с важным видом шествовали представители среднего сословия: провинциальные учителя, столичные бухгалтеры, торговцы, врачи и просто любопытные.

Огромный зал был заполнен до отказа. Деже Сабо вышел на сцену. Дикция у него была неважная, да и усилитель был, видимо, неисправен, поэтому Лаци понял не все, сказанное Сабо. Он много слышал о нем, знал, что это писатель большого таланта, объявивший войну целому миру, но из разговора с друзьями, в том числе и Шухангом, понял, что у Сабо есть ошибки и противоречия, которые никак не позволяют причислить его к лагерю марксистских писателей.

Теперь, слушая Сабо, Лаци и сам убедился, что перед ним исключительно талантливый человек с богатым духовным миром, беспокойно ищущий истину. Такой убийственной иронией не обладал, наверное, ни один венгерский писатель. Глядя на сидящего на сцене старого седовласого писателя, Лаци вспомнил своего деда Ференца Гуйаша, неугомонного и резкого старика, очень острого на язык.

Когда Лаци последний раз был в маленькой деревушке, в которой когда-то жили его дед и его мать, от тамошних крестьян впервые услышал о Деже Сабо. Писатель долго жил в этой деревне. Засиживаясь до поздней ночи, он слушал рассказы стариков, записывал жалобы молодых. О чем говорил тогда крестьянам Деже Сабо, в точности никто из жителей села уже не помнил. Однако до сих пор о нем любили вспоминать в этом селе, чувствовалось, что он нашел тропочку к крестьянским душам. Люди просили Лаци, если судьба сведет его когда-нибудь с писателем, обязательно передать от них низкий поклон.

И вот, кажется, судьба действительно предоставила ему такую возможность.

После лекции началась распродажа книг Деже Сабо — ее устроили энтузиасты — почитатели таланта писателя. Многие из собравшихся на лекций, купив книгу, протягивали ее писателю для автографа.

Лаци вместе с Йене стоял неподалеку от стола, за которым сидел Деже, и ждал, когда очередь дойдет до него. Он заметно волновался, не зная, как лучше обратиться к писателю. Назвать его «мастером»? Слишком высокопарно. А «господином Сабо» или «господином писателем» просто смешно.

Стоявший впереди Лаци молодой человек наклонился к столу и, пододвинув к писателю книжку, которую он держал в руке, сказал:

— Дорогой брат Деже, будь добр…

Писатель расписался на книжке и бросил мимолетный взгляд на парня:

— Как поживает ваша мама? Как-то, помню, я ел у нее превосходные трансильванские голубцы.

Молодой человек покраснел от удовольствия.

— Спасибо. Хорошо.

К столу подошел Лаци.

— Дорогой брат Деже… — торжественно начал он. — Когда я последний раз был в своем селе Феню, тамошние крестьяне просили меня передать вам поклон…

Деже Сабо быстро поднял голову и с раздражением посмотрел на Лаци.

— Что такое? — возмутился он. — Почему «брат Деже»?

Теперь он уже обращался ко всем собравшимся:

— Какова современная молодежь! «Брат Деже»! Первый раз тебя видит и сразу же с тобой запанибрата. Ни скромности, ни уважения к старшим! Избалованы, циничны! Никого не уважают!

Лаци так и застыл, он хотел что-то сказать, но не мог произнести ни слова. А потом, вытерев со лба пот, в замешательстве попятился к двери.

— Черт возьми! — пробормотал он, оказавшись на улице. — И как это все получилось?..

Йене хохотал от души.

— Нужно было тебе назвать его мастером. Знаешь, у людей не от мира сего бывают всякие заскоки…

— А как же парень, который стоял передо мной, назвал Сабо на «ты»?

— Назвал, но ты не обратил внимания на такую мелочь, что старик ел у его мамы голубцы.

— Ладно, хватит об этом. Больше ты меня ни за что на свете не затащишь ни на гимназический бал, ни на лекцию Деже Сабо.

Придя домой, Лаци сразу же взялся за латынь, но вдруг позвонили. В доме все уже спали, и Лаци пошел открывать дверь.

На пороге стоял Криштоф Ач.

— Что случилось, дядюшка Криштоф? Входите, пожалуйста. У нас все спят, но…

— Нет, не будем мешать. Лучше ты сам выйди, проводи меня немного.

— Что случилось? — испугался Лаци, почувствовав по голосу Криштофа что-то недоброе.

— Сегодня вечером Магду забрали в полицию… — Голос старика задрожал. — Мы узнали, что из молодежной группы рабочих многих арестовали. Вполне возможно, что будут новые аресты. Кто-то предал, не выдержал пыток. В общем, надо быть готовым ко всему… Ты тоже… сделай выводы…

Лаци обнял старика и почувствовал, что тот плачет.

— Дядюшка Криштоф, дорогой… Для меня Магда… Вы ведь знаете… Что я могу сделать? Чем помочь?

— Пока ничем. Делай вид, что ничего не произошло. А теперь иди домой, родным об этом ничего не говори. Будет лучше, если нас не будут видеть вдвоем.

Высокая, худая, чуть согнутая фигура старика исчезла в темноте.

В начале года Яни Кором привел на завод новичка-парня. Это был высокий блондин, скромный на вид, молчаливый. Поступил он учеником к слесарю-инструментальщику. Особого внимания он на себя не обращал, тем более что в то время на заводе появилось много новичков.

Война вызвала новый подъем антифашистской борьбы. Коммунисты, проводя политику партии, стремились создать в различных рабочих организациях широкую легальную базу, привлекая на свою сторону всех сочувствующих Народному фронту Сопротивления.

Франци Бордаш не раз приглядывался к новичку, стараясь вспомнить, где он видел этого парня, но так и не вспомнил. Дел у него было по горло: он вел драмкружок, разыскивал одноактные пьесы, подбирал исполнителей, проводил репетиции, договаривался насчет помещения.

Новичка прикрепили к девушке-активистке Мари Юхас. На заводе так уж установилось, что новичка, который еще не был членом какой-нибудь молодежной организации, прикрепляли к руководителю молодежной группы: тот осторожно выяснял, что за человек перед ним, чем дышит, чем интересуется, и старался понемногу прочищать его мозги от всевозможного хлама…

Как-то вечером Франци вместе с Мари Юхас возвращались домой.

— Слушай, Мари, у тебя в группе есть высокий такой парень, блондин, что он за человек?

— Ничего особенного я про него пока сказать не могу, — пожала плечами Мари. — На семинары ходит регулярно, человек довольно грамотный. Да, он поет, у него приятный чистый голос. Можно записать его в хор. А почему ты спрашиваешь?

— Никак не могу вспомнить, откуда я его знаю. Как его фамилия?

— Не то Келепеш, не то Калапач. Нет, нет, Капаяч.

— Вспомнил! — воскликнул Франци. — Это же сын жандарма Капаяча.

— Ты в этом уверен? — испуганно спросила Мари. — Тогда нужно доложить нашему руководству.

— Конечно, уверен. Я вместе с ним ходил в школу, правда, учились мы в разных классах, поэтому я его не сразу вспомнил. После школы он часто заходил к отцу, в жандармский участок. Точно, это он!

— Тогда нам его с целью подсунули.

— Кто его рекомендовал?

— Яни Кором.

— Нет ли тут какой-нибудь пакости? Яни Кором в прошлом году здорово перетрусил. Помнишь тот случай, на улице Зрини?..

— Ты сразу же готов всех подозревать! Яни Корома мы знаем не первый год, человек проверенный. А то, что однажды струсил…

— Знаешь, — сказал Франци, — давай-ка сейчас сходим к Пиште Хамошу.

— Пойдем!

Хамош посоветовал Франци под каким-нибудь благовидным предлогом убрать Капаяча из группы.

На следующей неделе перед очередным собранием молодежной группы Франци вызвал в коридор Капаяча.

— Чтобы твоей ноги здесь больше не было! Понял? — решительно выпалил Франци, приблизив свое лицо к лицу Капаяча. — Нечего тебе здесь делать. Уматывай по-тихому, чтобы никто и не заметил этого.

Высокий блондин спокойно выдержал взгляд Франци, повернулся кругом и, не говоря ни слова, пошел прочь.

Через три дня у себя на квартире были арестованы Пишти Хамош и Шаньо Кертес. Две недели их держали в политическом отделе центральной полиции. Хамоша сильно, до крови избили. Следователи старались во что бы то ни стало узнать связи организации и фамилии руководителей. Так ничего и не добившись, обоих в конце второй недели выпустили.

Пишти Хамош в тот же день с палочкой кое-как доковылял до профсоюза металлистов, хотя жандармы строго-настрого запретили ему там появляться.

— Немедленно сожгите все документы, списки, листовки! Правда, у них уже есть список нашей организации. На столе у следователя я видел и наши листовки.

— А как все это могло попасть в полицию? — спросила Мари Юхас.

— Документы им передал Капаяч. Вместе с Яни Коромом они открыли шкаф и забрали бумаги. Мы пробовали отпираться, но было уже поздно.

— Значит, Яни Кором шпион!

— Еще во время прошлогоднего провала стало ясно, что он за тип. Наверно, на этот раз его вызвали в жандармерию, припугнули как следует — и все. Не случайно, что именно он порекомендовал нам принять Капаяча в нашу организацию.

Хамош сидел на полу, вытянув искалеченные ноги, подпирая руками бледное измученное лицо, и внимательно наблюдал за тем, как огонь пожирал брошенные в него бумаги. Тут были и переписанные от руки одноактные пьесы, и тексты песен, и революционные стихи, и нелегальные листовки, написанные еще в годы гражданской войны в Испании, и различные списки. Большой шкаф для бумаг сразу же опустел, в нем остались лишь бухгалтерские ведомости да несколько квитанций на покупку спортивного оборудования.

— Ну, мне пора! — проговорил Хамош и хотел было встать, но застонал и повалился на пол. Франци Бордаш обнял его за плечи, помог встать.

— Я провожу тебя, — предложил он.

— Не надо, лучше сообщите обо всем товарищам.

В тот же день, когда Яни Кором возвращался с работы домой, на пустыре его догнали какие-то люди, он и оглянуться не успел, как его избили до полусмерти. Он начал кричать, из соседних домов прибежали люди, но незнакомцев уже и след простыл.

В тот же день, когда Франци вернулся домой, у двери позвонил полицейский инспектор.

— Надевайте пальто, молодой человек. Мне приказано проводить вас в центральную полицию.

Франци надел плащ.

— Не знаете, в каком доме живут Ачи?

— Не знаю, господин инспектор.

— На меня не обижайтесь, не я все это заварил, — пробормотал инспектор, закуривая.

Это был пожилой человек с серым усталым лицом. И занимался он в маргитварошской полиции делами, связанными с кражами и драками в общественных местах. Ему осталось совсем немного до пенсии, и он предпочитал уголовные дела политическим. Его начальник полицейский судья Вадаш тоже отличался либерализмом и не раз предупреждал старого Такача, секретаря металлистов, о готовящейся облаве. Франци уже не раз приходилось беседовать с Вадашем по поводу нарушения каких-нибудь полицейских правил. Когда Франци доставили в полицейское управление, Вадаш сидел за шахматной доской — решал очередную шахматную задачу. Он взглянул на Франци.

— Что прикажете с вами делать! Я должен отправить вас в пересыльную тюрьму, — заявил он.

— Не делайте этого, пожалуйста, — оттуда трудно вырваться обратно, — попросил Франци.

— Трое суток ареста здесь, в полиции, достаточно будет? — почесав затылок, спросил Вадаш.

— Благодарю, — сказал Франци.

Трое суток прошли быстро. Франци помогал полицейским рубить дрова, выполняя за день две нормы.

Вадаш ненавидел начальника полиции Вари. Вадаш здесь родился и всю жизнь прожил в этом рабочем районе. Бывая по делам своей службы в доме профсоюзов, он слушал выступления ораторов на собраниях, смотрел самодеятельные спектакли и спрашивал самого себя: «А что преступного они делают?» Выступая, социал-демократические руководители, секретари профсоюзов делали полезные замечания и предложения, касающиеся интересов широких слоев населения. Вадаш лучше других знал хитроумные маневры и махинации «отцов города». Городские власти утвердили проект постройки дороги, ведущей к вилле бургомистра, в то время как в центре города стояла непролазная грязь. В последние годы он слышал разглагольствования нилашистов и уже давно почувствовал, что человечество находится на пороховой бочке, что война с каждым годом приближается. А Вадаш не так давно построил себе уютный домик и хотел в нем тихо и мирно дожить остаток лет.

В полиции маргитварошского района оказались помимо Франци Бордаша Магда Ач, Йоцо Надь и Ими Пинтер. Отсюда всех четверых увезли в тюрьму на улицу Зрини, а на рассвете перевезли в Алаг. Там они увидели Тони Фонтоша — дирижера самодеятельного хора. Тони сильно били, все лицо у него было в кровоподтеках и сильно распухло.

Магду вызвали к следователю, высокому человеку с серо-желтым от злоупотребления табаком лицом и тонкими насмешливыми губами.

— Хочешь посмотреть свое новое жилище? — спросил он.

— Прошу вас не называть меня на «ты», — резко ответила она.

— Заткнись-ка лучше! Ты не со своим миленком в городском парке! — услышала она в ответ.

Следователь пошел впереди, Магда — за ним. Спустились в подвал. «Наверное, сейчас начнут бить», — подумала Магда. Она уже подготовилась к этому.

Они остановились в конце длинного коридора, по обе стороны которого располагались обитые железом двери с «волчками». Следователь остановился у первой двери, вынул из кармана портсигар. Длинными костлявыми пальцами достал сигарету и закурил. Жадно затянулся и кивнул Магде:

— Загляни! Знакомься!

Магда заглянула в «волчок». Увидела узкую маленькую камеру с забранным решеткой оконцем почти под самым потолком. На полу камеры, поджав под себя ноги калачиком, сидела какая-то женщина. Магде захотелось получше рассмотреть женщину, она приблизилась к двери и задела ее. Услышав шум, женщина подняла голову и посмотрела на «волчок»…

У нее было разбитое, опухшее лицо, а глаза такие молодые… и в них застыл ужас. Кто эта женщина?

Следователь загремел засовом.

— Это жена Лукача, — сухо бросил он, раскрыв дверь. — Она тебе, конечно, знакома?

— Нет, я ее никогда не видела, — тихо ответила Магда.

— Скоро и ты у нас размякнешь. — Следователь закрыл камеру и проследовал дальше. Остановился перед дверью соседней камеры. Открыл ее. Там на сером бетонном полу вверх лицом лежал мужчина. Нар в камере не было. Босые ноги мужчины страшно распухли. Волосы на лбу слиплись от запекшейся крови. Он лежал без движения, лишь судорожно поднималась грудная клетка. Казалось, дышит умирающий, которому не хватает воздуха.

Так они прошли через весь коридор, заглядывая в каждую камеру. В глазах у Магды стояли слезы. Обессилев, она прислонилась к стене, сердце билось неровно, перед глазами пошли черные круги.

— Не могу больше, — простонала она. Следователь привел ее в чувство, несколько раз ударив ладонью по щекам.

Поднялись в комнату для допроса.

— Прошу вас, мамзель… — следователь грубо втолкнул девушку в комнату.

За письменным столом сидел розовощекий блондин.

— Додо! Что это за стиль! — весело закричал он. — Ты же знаешь, что у нас так не делают!.. Прошу вас, подойдите ближе, — обратился он к Магде. — К сожалению, не могу предложить вам сесть, это запрещает этика.

Магда сделала несколько шагов вперед. На стене, над головой блондина, висел арапник, на столе лежал кнут, под столом — резиновые дубинки. Он перехватил ее взгляд.

— Не обращайте на это внимания, — заметил он, вставляя в пишущую машинку чистый лист бумаги. — Ничего страшного, уверяю вас, — всего-навсего формальности, нужно вас допросить. У нас в руках уже имеются все доказательства.

И начал печатать общие данные о Магде.

— Когда вы встречались с Лукачем? — спросил блондин, уставившись на Магду своими голубыми глазами.

— Я не знаю никакого Лукача.

— В организации он известен под фамилией Секереша, по профессии инженер-инструменталист. Он выступал с докладом о Народном фронте в профсоюзе кожевенников. Среднего роста, черноволосый, носит очки. Вспомните.

Магда в самом деле не знала Лукача, но даже если бы и знала, то все равно отрицала бы это.

— Я вам ничего другого сказать не могу, я такого не знаю.

— Между прочим, в показаниях Хамоша сказано, что вы вместе ходили на нелегальные семинары.

Магда сразу же решила, что это ловушка, — Хамош не мог такого сказать.

— Можно посмотреть его показания?

— Уж не обвиняете ли вы нас во лжи? Когда вы в последний раз разговаривали с Лукачем?

В комнату вошел Додо.

— Ну как дела, Рекси? Малышка заговорила?

— Упрямится. А я-то еще думал, что с ней можно договориться по-хорошему.

— Ах так!..

С перекошенным от злобы лицом Додо подскочил к Магде и, схватив ее за волосы, начал бить головой о стену. Рекси помогал ему. Магда почувствовала невыносимую боль. Голова, казалось, раскалывалась на части.

Она помнила, что ей что-то нужно сказать, чтобы прекратились эти мучения… Ее продолжали бить, пинать ногами. А перед ней проходили картины прошлого: свидания в кондитерских, поцелуи, пение в хоре, листовки… А вот теперь ее искалечат, убьют…

По правде сказать, она пока еще ничего не успела сделать, а ее все равно бьют. Сейчас, когда они перестанут бить, она им расскажет, что ничего не сделала…

Кровь течет по лицу Магды. Вот Хамошу они изуродовали ноги, а он все равно так ничего и не сказал им.

Оба палача так увлеклись истязанием своей жертвы, что, казалось, не слышали ни ее стонов, ни криков. Потом они все-таки прекратили бить девушку. Додо вышел из комнаты, а Рекси подошел к умывальнику, вымыл руки и снова сел за машинку.

— А сегодня хорошая погода. Настоящий весенний день… Ну ладно, продолжим беседу. Так когда же вы встречались с Лукачем?

У Магды кружилась голова, и она прислонилась к стене, чтобы не упасть. Самое главное — она перенесла первую пытку…

Рукой она вытирала с лица слезы, ей так не хотелось плакать, а слезы помимо ее воли текли из глаз. Когда она начала говорить, то сама не узнала своего голоса, он был совсем чужой.

— Я не знакома с Лукачем.

— Он писал листовки с требованием возвратить северные районы страны чехам, а вы и Йожеф Надь распространяли их на площади Сент-Маргит и на улице Петефи.

В прошлом году Магда действительно занималась распространением листовок. Но теперь она, конечно, все отрицала.

Через стенку послышался шум, вопли, крики. Один голос показался Магде знакомым. Да это же Йоцо Надь!

— Пойдем посмотрим, — кивнул девушке Рекси, выйдя из-за стола.

— Нет…

— Нужно, — весело подмигнул Рекси.

Магда пошла за ним.

В соседней комнате на полу плашмя лежал Йоцо Надь, босой, со связанными руками. Один полицейский придерживал парня за плечи, другой резиновой дубинкой бил по лиловым ступням Надя.

Йоцо крепко стиснул зубы и тихо стонал.

— Признался? — спросил Рекси.

— Ничего, еще заговорит, — отозвался полицейский, державший Надя.

— Ну, мы пошли работать, — вздохнул Рекси.

Магду допрашивали часа два. Она отвечала только на те вопросы, которые и без ее показаний были хорошо известны полиции.

Около полудня дежурный полицейский, появившийся по вызову Рекси, отвел девушку в подвал и втолкнул в камеру.

Магда заметила, что это не тот коридор, по которому утром ее водил Додо. Окно в камере находилось гораздо ниже, чем в тех камерах, и стекло в нем было простое, а не матовое. Если немного приподняться, можно увидеть тюремный двор, отгороженный высокой стеной. В камере у самой стены сидела женщина.

— Будем знакомы, — сказала она протягивая девушке руку. — Эстер Шарлош, из Мункача. Преподаю математику в женской гимназии.

Магда назвала себя. Голова у нее сильно болела. На Эстер она смотрела с подозрением: знала, что в тюрьме к арестованным, которые отказываются давать показания на допросе, часто подсаживают шпиков.

— Давайте условимся не говорить ни о чем конспиративном, хорошо? — предложила сама Эстер.

— Хорошо. А как вы сюда попали из своего Мункача? — поинтересовалась Магда.

— В прошлом году, когда северные районы присоединили к Венгрии, местные коммунисты стали искать связей с Коммунистической партией Венгрии. Жандармерия всю зиму гонялась за коммунистами. Многих арестовали. Напасть на меня было нетрудно, так как в то время, когда Мункач был в руках чехов, я работала на легальном положении, и в Мункаче все хорошо знали, что я коммунистка. — Немного помолчав, она продолжала: — Здешние полицейские ищут партийный центр. Разыскивают Лукача. Жену его они избили до неузнаваемости, хотя она и на самом деле ни о чем не знает. Тебе ее тоже показывали?

Магда кивнула.

— Здесь не только бьют дубинками, но еще и действуют на психику, — заметила Эстер, с трудом сделав несколько шагов по камере.

— Тебя били? — спросила Магда.

— Дважды.

— А как ты перенесла пытки? — спросила Магда.

— Нужно переносить. Не думай, будто стоит им только что-нибудь рассказать, и они оставят тебя в покое. Еще больше бить будут. Поймут, что ты сдаешься, и еще больше начинают звереть, готовы разорвать тебя на части, лишь бы только вывернуть тебя наизнанку. — Эстер задумалась на миг и продолжала: — Правда, иногда можно сказать какую-нибудь мелочь, чтобы не прикончили тебя на месте… Я кричу, когда меня бьют. Становится легче. Однажды мне повесили на спину целый мешок кирпичей и заставили бегать по двору. Казалось, что сердце вот-вот лопнет… А как это унизительно! Я упала на землю и думала только о том, чтобы смерть поскорее пришла.

— У тебя, наверное, есть муж, ребенок… Подумай о них.

— Никого у меня нет. Я одна. У меня есть только партия, да мои ученики, да математика.

В полдень им принесли похлебку и по куску хлеба. После обеда Магду снова вызвали на допрос. Допрашивал ее на этот раз новый следователь, молодой мужчина в очках. Он все время потел и то и дело платком вытирал себе лицо и лоб.

— Признаете, что в 1938 году вы распространяли большевистские листовки, которые призывали поддерживать республиканское правительство в Испании? Такие листовки вы передавали Йожефу Надю, помощнику слесаря, — строго проговорил следователь.

— Не признаю. Никаких листовок я не знаю.

— Йожеф Надь во всем сознался. Я вам устрою очную ставку с Надем.

И он провел Магду в соседнюю камеру, где на полу сидел Надь. Его так избили, что человека с трудом можно было узнать.

— Встать! — рявкнул стоявший рядом Додо. Парень попробовал было приподняться, но тут же рухнул на землю. Додо принялся бить его ногами.

— Встать!

Парень с большим трудом поднялся с пола.

— Ну, говори!

Йоцо бросил на Магду испуганный взгляд и произнес:

— Она передавала мне листовки… когда была война в Испании…

Магда остолбенела от неожиданности. И тут она вспомнила слова Эстер: «Иногда можно сказать какую-нибудь мелочь, чтобы тебя не забили до смерти…» Хорошо еще, что он рассказал о листовках, в которых коммунисты призывали к поддержке республиканцев, а не о листовках, в которых они писали о положении внутри страны.

— Я не помню, — сказала она.

Больше ее не били и сразу же после допроса отвели в камеру, в которой уже не было Эстер. По-видимому, ее куда-то увели.

Магда свалилась на пол, у нее даже не хватило сил присесть на корточки. Понемногу она успокоилась, лишь в голову лезли разные мысли, одна назойливее другой.

Прошел всего-навсего один день с тех пор, как взяли, а ей уже казалось, что она давным-давно здесь, а тот мир, в котором она жила до этого, где-то далеко-далеко.

Другая жизнь… все другое… Работа у вязальной машины при ярком электрическом свете… Милые человеческие заботы и радости… А о Роби Радаи… И ее мечта о несбыточной любви… Ведь у нее закружилась голова от одной только мысли, что она может стать женой Роби Радаи. С какой покорностью она пошла с ним к его матери, чтобы быть представленной ей как невеста, как будущая жена ее сына. Она хорошо запомнила эту высокую худую женщину с водянисто-голубыми глазами, длинным тонким носом и упрямым ртом. А как безжалостно эта женщина дала понять им, что все их планы на будущее — это воздушные замки. «Я желаю своему сыну такую невесту, как вы, такую же красивую, умную и скромную… Но ведь вот в чем дело: на что вы будете жить?»

Ага, значит, дело в том, что ее отец — бывший поденщик, в тридцать лет ставший учеником каменщика, не может выделить ей приданого… «Ведь у вашего отца нет диплома мастера» — так сказала мать Роби. А она, Магда, ничего не смогла ей на это ответить — так растерялась. Надо было сказать этой женщине правду в глаза о том, что ее отец и без диплома мастера больше стоит, чем иной господин, что у него больше чести, совести, человечности, чем у некоторых господ, которые кичатся своей культурой и благовоспитанностью, что такие люди, как ее отец и мать, гнут спину с утра до вечера на таких вот господ. Пусть почитают за честь, если такая девушка войдет в их семью, войдет в их дом… Надо было высказать все это и хлопнуть дверью, а не так пассивно уйти со сцены.

Роби сейчас в Дьёре. Марио и Оси сидят себе, наверное, опять на террасе «Гранд-отеля» на острове Маргариты… А что сейчас делает Лаци?

Магда встала и подошла к окошку.

Тюремный двор заливали лучи заходящего солнца. Вдоль стены, шатаясь и спотыкаясь от усталости, плелась Эстер. Руками она держалась за ремни рюкзака, набитого кирпичами. Ноша была слишком тяжела, и ремни больно врезались в тело. На лице выражение полной отрешенности. На какой-то миг она остановилась, и в тот же миг раздался громкий пронзительный крик:

— Марш… бегом!

Эстер быстро пошла.

Не в силах наблюдать за этой картиной дальше, Магда отошла от окошка. Прислонившись головой к стене, она закрыла глаза.

Вскоре загремел засов двери, и в камеру вошла Эстер. Сделав несколько шагов, она медленно опустилась на бетонный пол. Магда присела рядом, погладила ее по волосам.

— Надо отдохнуть, — прошептала Эстер. — Вечером всех нас переведут в тюрьму, в Дунакеси. Надо передохнуть немного. Если я не смогу встать, меня прикончат…

На ужин дали жидкую баланду. Потом на девушек надели наручники. Магда поддерживала Эстер. Разговаривать было строго-настрого запрещено.

Их вели по мостовой мимо домиков, от которых пахло чем-то уютным. У ворот одного дома стояла влюбленная парочка. Когда колонна арестованных поравнялась с ними, они замолчали. Парень затянулся сигаретой, и маленький огонек выхватил из темноты рыжие усы и крупное лицо юноши. До Магды долетели его слова:

— Черт их знает, что это за сброд такой…

Заведя всех арестантов во двор управы, мужчин затолкали в большой сарай, а Эстер и Магду втолкнули в крошечную каморку. До самого утра их не беспокоили. И Магда и Эстер были так измучены, что долго не могли заснуть.

— Я не думаю, чтобы тебя долго стали держать. Хотя я вот сижу уже целый месяц… — заметила Эстер.

— Целый месяц! — воскликнула Магда. — Страшно сказать!

— Тебя взяли последней, следствие по делу Лукача идет к концу. Лукача, видимо, им так и не удалось схватить… Ты любишь математику, Магда?

— Нет. Мне она кажется скучной, — призналась Магда. — Ты уж извини меня.

— Ты где получила аттестат зрелости?

— У меня нет аттестата зрелости. Я закончила только восемь классов. Работаю в вязальной мастерской.

— Ах да, ты же говорила. — Эстер села на нарах. — Ужасно болят ноги, мо́чи нет.

— Давай я сделаю компресс, — предложила Магда, отрывая край от своей сорочки. Подойдя к окну, она намочила тряпку в миске с водой и положила ее на ноги Эстер.

— Как хорошо! Спасибо! — проговорила Эстер, натягивая на себя одеяло. — Знаешь, Магда, надо вот в такие моменты, как сейчас, в промежутки между пытками, полностью занять чем-то свой мозг. Конечно, не теорией государства и права. Если бы я была историком, то с удовольствием перебирала бы в памяти различные исторические события, вспоминала бы жизнь героев истории. А я математик. И мне нравится решать в уме различные математические задачи… Ты еще не спишь?

— Нет. Я слушаю тебя. Это интересно.

— По-настоящему я поняла, что такое математика, только в университете. Хотя с детства увлекалась наукой чисел. Отец мой работал в одной страховой компании, а искусство страхования — это своеобразная высшая математика. Отец создал мне все условия для учебы, я учила языки, увлекалась литературой, музыкой. С жадностью читала книги. Повзрослела — стала интересоваться геометрией. Потом получила аттестат зрелости, и тут встал вопрос: кем быть, по какому пути мне идти. Я не могла ответить на этот вопрос.

Дома у нас бывало много интересных людей — мама любила это, хотя отец всегда ей внушал, что нам при наших скромных возможностях поддерживать широкие знакомства явно не под силу. Бывал в нашем доме один математик. Как-то они с мамой посоветовали мне пойти в университет на лекцию профессора Липота Фейера. Наш знакомый считал его одним из самых выдающихся математиков мира.

Эстер села на нарах, спустив ноги на бетонный пол.

— Болят? — сочувственно спросила Магда.

— Вот так, на холодном полу, им лучше. — Эстер прислонилась спиной к стене и продолжала: — Мы отправились на лекцию вдвоем с этим знакомым. Аудитория до отказа была набита студентами. Кому не досталось места, стояли у стен. Тут были студенты с разных курсов и с разных факультетов. Были даже юристы и медики. Они сбежали со своих лекций, чтобы послушать профессора Фейера. Это был человек маленького роста, лысый, некрасивый. Он говорил о дифференциальных уравнениях, о которых я уже слышала в школе, но его объяснение показало мне, что это за наука такая — математика и для чего она существует.

Когда лекция кончилась и мы вышли из аудитории, мой спутник спросил:

— Ну как, понравилась лекция?

В ответ на это я заявила:

— Теперь я знаю, чем мне заниматься, — математикой. Я буду учиться у профессора Фейера.

В этот момент электричество неожиданно погасло. Было слышно, как где-то устало пыхтел паровоз. Магда живо представила себе длинный ряд вагонов с освещенными окнами. Она с детских лет полюбила поездки в поезде с укачивающим перестуком колес и плавным покачиванием. Отец не раз возил детишек в Тёрёксентмиклош на летние каникулы; новые впечатления, новые люди… Вот и сейчас едут в поездах люди, едут по своим служебным делам, едут влюбленные, едут матери с детьми… А они сидят вот тут в темноте, и неизвестно, что их ждет… И все-таки хорошо, что она сейчас не одна, что с ней рядом Эстер!

— С товарищами мы часто разговаривали о том, как должен вести себя человек в тюрьме. Рассказывали, что коммунисты поют в тюрьме революционные песни, вспоминают товарищей по борьбе и тем самым укрепляют свой дух… — Эстер помолчала. — А у меня нет никакого желания петь. Мое пребывание в тюрьме кажется мне трудным партийным заданием, которое во что бы то ни стало нужно выполнить. И вот теперь мы сидим здесь и разговариваем о лекциях профессора Фейера. Порой мне кажется, что все это происходит не со мной… что во мне два человека, и один внимательно наблюдает за другим. Один бегает с кирпичами за спиной по тюремному двору, а другой удивляется, почему это так: собственно говоря, Эстер Шарлош сейчас положено быть в Мункаче, в школе, ведь швейцар уже дал звонок на урок. Настоящая шизофрения, а?

Магда подошла к Эстер, присела на край нар и обняла ее за плечи. Эстер дрожала мелкой нервной дрожью.

— Успокойся, Эстер. Нельзя так…

— Иногда мне становится так страшно…

— Это просто нервы. Это пройдет, вот увидишь, пройдет. Ты ведь смелая. И потом, ведь самое страшное и тяжелое позади. Хуже того, что было, уже не будет. Попробуй лучше сейчас уснуть.

Эстер прижалась к Магде и постепенно успокоилась.

— Все равно я не усну, очень болят ноги. Мне лучше, когда я говорю. Не сердись на меня, Магда. Мне хочется рассказать тебе дальше. А когда захочешь спать, скажи мне об этом.

Магда легла на свое место:

— Я тебя слушаю.

— Когда я говорю о своей профессии, я забываю обо всем другом. Математика и техника перевернут мир, как теория относительности Эйнштейна перевернула все наши старые представления о мире.

Магде захотелось возразить: мир перевернет революционный пролетариат — но она не осмелилась. Эстер говорила так увлеченно, с такой верой, и чувствовалось, что эта вера придает ей силы, помогает снова обрести себя.

— Незадолго до моего ареста состоялся международный конгресс математиков, на котором выяснилось, что почти половина математиков мира являются учениками этого маленького согбенного старичка с невероятно голубыми глазами.

— Видимо, это замечательный человек, — заметила Магда.

Спать ей не хотелось. Все, что она слышала сейчас, она слышала впервые, и это было интересно.

— После окончания университета я вернулась к себе на родину, в Чехословакию. Отец к тому времени умер, меня забрала к себе в Мункач тетушка. Я с таким ужасом думала о работе в провинциальной школе, ведь я мечтала заниматься наукой в чистом виде. Но стоило мне дать несколько уроков, как я поняла, что лучшей работы для меня быть не может, что я попала на место, которое как будто создано для меня. Работа в школе заполнила всю мою жизнь.

— Эстер, расскажи мне о теории относительности. Что это такое?

— Обязательно расскажу, — тихо рассмеялась Эстер. — А сейчас давай все-таки попытаемся заснуть. Согласна?

Разговор на эту тему они смогли продолжить только в воскресенье вечером. В полдень арестованных передали жандармам, которые доставили их в Дунакеси. Там их опять поместили в одну камеру, и Магда напомнила Эстер о ее обещании посвятить ее в тайны теории относительности.

Эстер заговорила, и на Магду обрушился целый каскад никогда не слышанных ею ученых слов и непонятных терминов.

Эстер заметила, как нахмурилась Магда.

— Я, наверное, непонятно объясняю? — спохватилась она.

— Эстер, я прошу тебя, не забывай, что ты сейчас не на университетской кафедре, — взмолилась Магда.

— Да, ты права, прости меня. Ну вот такой пример… Представь себе, что в одном грамме какого-то вещества содержится столько энергии, сколько можно получить от сжигания двухсот тысяч тонн лучшего каменного угля. Это значит, что энергия одного грамма этого вещества равна энергии двухсот тысяч тонн каменного угля. Следовательно, четыре килограмма вещества потенциально содержат в себе столько энергии, сколько можно получить от сжигания всех земных запасов угля. Эта энергия скрыта в материи вещества, то есть в самом атомном ядре. Будет время, когда люди смогут высвободить эту энергию. Представляешь, каким великим благом это может стать для человечества?

Магда во все глаза смотрела на маленькую худую женщину, раскрывавшую перед ней неизвестные тайны природы.

— Для меня ты сейчас то же самое, что профессор Фейер для тебя, — произнесла Магда.

Долго еще они говорили в тот вечер. Свет в камере погас. Незаметно они перешли на другую тему.

— Ты любишь кого-нибудь? — спросила Эстер.

— У меня была странная история. Любила одного парня, казалось, что по-настоящему любила, и не замечала, кроме него, никого на свете. Звали его Роби. Высокий, стройный, красивый. Окончил гимназию. Предложил мне стать его женой. А мать его все расстроила. И он сдался, уступил ей. Правда, в знак протеста ушел в солдаты.

— И отказался от тебя?

— Да. И как это случилось — не знаю: в моей жизни появился Лаци. Я и не думала, что полюблю его вот так… как полюбила. Простой, незаметный парень. Маляр. Идет после работы, краской от него пахнет, костюм ему мал. На ногах ботинки, забрызганные краской… Он искренний, честный и добрый. Я его очень люблю. И он меня. Нам было так хорошо вместе! Иногда мне казалось, что никогда ни у кого не было ничего такого, как у нас. Вот закрою глаза, представлю его лицо, склонившееся надо мной, сразу же чувствую себя такой счастливой!

— Я завидую тебе, Магда, — тихо произнесла Эстер.

Утром на завтрак принесли кружку разбавленного водой молока и два куска черствого черного хлеба.

— Евреям молока не даем, — объяснил дежурный жандарм. В ответ на это Магда заявила, что отказывается от молока.

На следующий день обе арестованные получили молоко.

Через пять дней арестованных юношей и девушек отпустили по домам. Эстер к тому времени перевели в тюрьму на улицу Марко.

Франци Бордаша вскоре вызвали в полицию и объявили ему, что он приговорен к месячному заключению за нарушение правил прописки.

6

Настал июнь. Всего несколько дней отделяли Лаци от экзаменов. Для сдачи их пришлось взять отпуск. Теперь он с раннего утра до позднего вечера сидел в прохладной комнате, зубрил математику, латынь, химию и ботанику, делая короткие перерывы минут по двадцать. И тогда ложился на диван и лежал без движения. Никогда еще Лаци не чувствовал в себе столько сил, энергии, никогда еще ни одной цели не добивался он с таким упорством, как это было сейчас. С гордостью и нескрываемым уважением относились теперь к нему и отец и младший брат. А мать была по-прежнему заботливой и ласковой.

К семейной жизни Мартинов приспособился и дядюшка Дюри Гуйаш. Жил он тихо и скромно. С завода сразу же шел домой, ужинал, потом выходил в крохотный садик, садился, закуривал. Иногда пытался осилить книгу, которую ему давал почитать Лаци, но ему это с трудом удавалось. От книг его сразу же начинало клонить в сон.

Дядя вступил в профсоюз, вместе с Лаци ходил в дом профсоюзов, регулярно платил членские взносы, внимательно слушал, что говорят люди о немцах, о войне, иногда высказывался сам.

— Знаешь, Фюлеп, — услышал как-то Лаци разговор дяди с одним рабочим, — а ведь эти немцы допрыгаются… Вот схватятся с русскими и сразу же получат свое. До сих пор с русскими никто не слаживал.

Лаци был поражен. Откуда только его дядя мог набраться таких мыслей?

В свободные вечера Йене Риго помогал Лаци готовиться к экзаменам, они засиживались до поздней ночи. Сквозь распахнутые окна в маленькую комнатку Йене, где сидели друзья, лился аромат распустившейся сирени, доносился протяжный звонок последнего трамвая на повороте, а западный ветер доносил с Чепеля шум авиационных моторов — там проводили испытания. Иногда в комнату неслышными шагами заходила тетушка Риго, ставила на стол холодный чай с лимоном и хлеб, намазанный смальцем и густо посыпанный красным перцем, и, не говоря ни слова, бесшумно выходила.

Возвращаясь от друга домой по тихим безлюдным улицам с тяжелой от усталости головой, Лаци вспоминал стихи любимого поэта Аттилы Йожефа. Казалось, поэт сам жил здесь, в одном из маленьких домиков с облупившейся штукатуркой и полуразвалившейся оградой или в убогой будке, сколоченной из старых листов жести, дыры в которых заделаны кусками толстого картона. Тяжелый сон изможденных дневной работой людей и мертвую тишину улиц нарушают только пыхтение паровозов да их пронзительные гудки. Кажется, что именно на этой окраине жил поэт, дышал ее воздухом, чтобы потом перенести увиденное из жизни в поэзию, в литературу.

Несмотря на сильную занятость, Лаци все же урывал время для того, чтобы встречаться с Магдой. Дни ее ареста, дни отчаяния и одиночества позади. Теперь она дома, и он может ее увидеть, когда захочет.

Как только Магду выпустили и она вернулась домой, тетушка Ач тотчас же послала Эржи к Лаци. Он сразу же помчался к Ачам. Всю дорогу бежал по железнодорожному полотну, не чувствуя под собой ног от радости.

Магда, бледная, похудевшая, лежала в постели. Лаци склонился над ней, поцеловал, присел рядом.

— Натерпелась наша бедняжка!.. — запричитала тетушка Ач. — Вот изверги!..

— Ну что ты такое говоришь! — возражала тетушка Кечкеш. Ничего страшного с ней не случилось, разве что побледнела. Еще бы, сидеть в камере без воздуха! Ну да ничего, дома быстро поправится. Я вот ей сейчас принесу свежего молочка. Главное — отпустили. И на том спасибо…

Ирен тоже была в этот вечер около Магды. На ней было новое шелковое платье, на руке кольцо с крупным рубином. Лицо ее, познакомившееся с косметикой, стало еще более привлекательным, волосы были уложены в лучшей парикмахерской на улице Ваци.

— Марио очень беспокоился, когда узнал о твоем аресте, — шепнула Ирен подруге. — Он тебя не забыл! Обещал поговорить о тебе с каким-то начальником…

Как-то тетушка Кечкеш похвасталась соседке Ачне:

— Девка совсем с ума свела какого-то итальянского маркиза. А у него свой дворец в Буде, большая черная машина…

— Я бы ей посоветовала, — ответила ей тетушка Ач, — с этим маркизом ухо держать востро. Не пришлось бы расплачиваться дорогой ценой за это колечко!..

— Зачем во всем видеть только плохое? — не сдавалась Кечкешне. — Молодые они и любят друг друга. Иногда богатому нужнее бывает бедная девушка…

— Не девушка таким нужна, а кое-что другое… — отрезала Ачне.

— Не стоит об этом говорить, — заявила Магда матери, когда та стала выкладывать ей свои соображения насчет поведения Ирен. — Она человек взрослый, у нее своя голова на плечах.

Все дни после возвращения Магды домой Лаци был с ней очень нежен, она казалась ему как будто тяжелобольной. Он чувствовал, что его Магда сильно изменилась, что мысли ее все еще бродят где-то далеко от дома. Она стала молчаливее, о днях пребывания в тюрьме рассказывала неохотно, видимо, это причиняло ей боль. Только об Эстер она вспоминала часто и охотно рассказывала о ней.

Лаци понимал, что лучшее лекарство для Магды — поскорее забыть все ужасное, что пришлось ей видеть и пережить. Однажды вечером Магда разговорилась:

— Помню один вечер. Его запахи и звуки. Запах воды — его принес ветер с Дуная. Уютный запах от маленьких домиков, стоявших на улице. Повозки стучат по дороге — люди возвращаются с полевых работ. А мы идем колонной, сопровождаемые жандармами. Я поддерживаю Эстер, которая еле-еле поднимает ноги. На тротуаре какой-то парень стоит со своей девушкой. Молодой, здоровый. Затягивается сигаретой. Посмотрел он на нас и сказал: «Черт их знает, что это за сброд такой…»

— Мерзавец!.. — не выдержал Лаци.

— Но ведь он не виноват. Это мы виноваты. Наш голос до народа не доходит. В тюрьме пытают наших товарищей, и они молчат, сжав зубы. За народ страдают! За этих самых крестьян, которые возвращаются с полевых работ, за парней, которые у ворот шутят с девушками. Сколько раз по той дороге водили арестованных, водили у них на глазах, а они только смотрели, даже жалости у них не было никакой. Им была безразлична судьба этих людей. «Черт их знает, что это за сброд такой…» И парень тут не виноват! Откуда он знает, кто мы такие? Чего хотим? Что делаем? А ведь я уверена в том, что в селах много честных людей, которые хотят знать правду. Свои лозунги мы писали на стенах домов мелом да углем, а привратники тут же стирали их. Сколько человек могло прочитать эти лозунги в тихих переулках?

— Успокойся, дорогая, — уговаривал Магду Лаци. — Я понимаю тебя… Но ты же знаешь, в каких условиях приходится нам работать. Полиция, жандармерия, шпики… С ними приходится считаться. И все же, несмотря ни на что, в Венгрии есть профсоюзы, существует социал-демократическая партия, рабочее движение…

— Не знаю… Иногда у меня появляются такие мысли, от которых мне страшно становится. Я знаю, что нет другой правды на свете, чем правда революции. Мне иногда кажется, что для огромных масс народа… я говорю о Народном фронте… часто один социал-демократ бывает опаснее фашиста… Понимаешь?

— Видишь ли, — проговорил Лаци, — когда я хотел было вступить в социал-демократическую партию, Шуханг отговорил меня. Он говорил, что это партия оппортунистов…

— Плохо мы еще работаем, — перебила его Магда. — Не могу сказать точно, почему плохо, но плохо…

А как-то вечером она обратилась к Лаци с просьбой, показавшейся ему странной.

— Лаци… когда сдашь экзамены, поможешь мне в одном деле?.. Я хотела бы получше познакомиться с математикой.

— Зачем это тебе? — удивился Лаци. — Ты же всегда говорила, что не любишь этот предмет.

— Мне столько о ней рассказывала Эстер…

— Конечно, обязательно займемся математикой.

И вот наконец наступила пора экзаменов. Сдавали их в гимназии Святой Маргит. Лаци больше всего боялся математики, наиболее уверенно чувствовал себя в латинском.

И вот уже все экзамены сданы. Два часа ждал Лаци объявления результатов.

По ботанике, географии и химии Лаци отвечал без сучка и задоринки. На математике у него не все прошло гладко, но в конце концов обошлось, а вот на латыни он завалился.

Перед зданием гимназии его ожидала Магда.

— Ничего не понимаю… В латыни я был абсолютно уверен… Может быть, хотели нарочно завалить меня?.. Недаром Шуханг все время твердил, что ничего у меня не выйдет с учебой, что все равно мне не разрешат учиться в гимназии. Как видишь, он оказался прав… Что теперь делать?

— Сдашь дополнительно.

— Заниматься все лето, а осенью снова идти к этому зверю сдавать латынь…

— Встретил первое препятствие — и сразу же пятиться назад? — упрекнула его Магда. — А не ты ли сам говорил, что не сдашься? Скорее всего тебя намеренно завалили, ну и что? Уж раз взялся за дело, так доводи его до конца. Тебе нужно учиться.

— Ты, конечно, права. Вот только… Знаешь, когда человек столько энергии тратит — и все попусту… Как я теперь заявлюсь домой, что скажу своим родителям? — И, горько улыбнувшись, спросил: — Интересно, что скажет на это Йене?

— Можешь мне поверить, что он скажет тебе то же самое, что и я.

Магда стихла и нахмурилась. Лаци дотронулся до ее руки:

— Не расстраивайся. Ты так мило утешаешь меня, а у самой такой вид…

— А у меня такой вид по другой причине, — резко сказала Магда.

— Что-нибудь случилось?

— Да как сказать?..

— Расскажи…

— Не хотелось бы об этом говорить.

— Расскажи, Магда, прошу тебя. Или у тебя есть какие-то тайны от меня?

— Собственно говоря, это пустяк. Но очень противный пустяк. Брр… Господин Хайагош вдруг воспылал… В общем, начал меня сегодня обнимать и целовать.

Лаци окаменел.

— Самое скверное в том, — продолжала Магда, — что я работаю у него. Сейчас, когда я побывала в полиции, меня никуда больше не возьмут на работу. Да и он в любой момент может выбросить меня на улицу. И он, видно, хочет на этом сыграть.

— Но ведь ты сама не раз говорила, что он хороший человек, честный, добрый, трудяга. А выходит?..

— Наверное, он привык к тому, что девушки не отказывают ему, особенно те, кто у него под началом. Я, конечно, сразу же потребовала у него отдать мне мою трудовую книжку. Он притих и попросил прощения. Обещал, что больше подобное не повторится. Ты прав, я действительно считала его порядочным человеком. Он неплохо обращается со своими подчиненными. Сам много работает. Еще помню, как он напился в день взятия Бастилии. Нам это тогда понравилось. И вот вдруг такое. Хуже всего в этом то, что он мой хозяин, а я его работница. Мне теперь противно ходить на работу.

— Эх, размозжу я голову этому старому юбошнику!.. — вскипел Лаци.

— Нет, нет! Только не это. Не хватало только, чтобы тебя посадили. Я и сама сумею постоять за себя. Но почему так получается? Всегда нам с тобой что-нибудь мешает. Мой арест. Теперь твой провал на экзаменах. И даже это… А вдруг все наши силы уйдут на борьбу со всем этим? А лучше не станет? Ведь целое поколение людей — наши отцы — боролись за лучшее будущее. А что в результате? Ничего. Вдруг то же самое случится и с нами?

Лаци не нашелся, что ответить Магде, — слишком он был подавлен всем, что произошло.

Проводив ее до ворот, он пошел домой, и, чем ближе подходил к нему, тем тяжелее ему было. Что сказать дома? Все так надеялись на его успех, а он провалился. Ему стало невыносимо горько и стыдно.

В этот момент из дома Такача донеслись какие-то крики. Лаци остановился и прислушался. Такач ругался со своей женой.

— Черт бы тебя побрал! Человек после дежурства приходит домой, а ему даже поужинать не дают!..

— Я тебе не прислуга! Без конца одно и то же! Кухня, штаны, пеленки! Если тебе не нравится, можешь катиться на все четыре стороны! — шумела его супруга.

Послышался звон разбитой посуды.

Лаци повернул в сторону от дома, к озеру.

На душе было тяжело. И опять вспомнились стихи:

Крикливый голос Такачне слышался даже отсюда.

Тошно жить! Как было бы хорошо уйти сейчас из этой жизни…

Лаци услышал далекое дыхание паровоза. Вдали показался товарный состав. Медленно и спокойно приближалась длинная вереница вагонов, а Лаци стоял на железнодорожном полотне, не шевелясь. Что будет, если он вот так и будет стоять и не сдвинется с места? Машинист занят делом и не заметит его.

Лаци стоял между рельсами, и мысли одна мрачнее другой мелькали в голове. Изо дня в день он напрягал все силы, чтобы заставить себя, уставшего после рабочего дня, сесть за книги. Все это время он жил надеждой сдать экзамены, и вот провалился. Вернее, его провалили. Магду избили в полиции, ее оскорбил Хайагош. Чем ответить на все это? Сколько поколений людей надеялось, что при их жизни произойдут какие-то перемены, а перемен никаких не было, нищета похоронила все надежды людей. Освобождение? Когда оно придет? Да и придет ли вообще? Не лучше ли вот сейчас одним махом покончить со всем?

Шипя и вздыхая, приближался поезд. Два огромных глаза освещали шпалы желтым дрожащим светом.

А Лаци неподвижно стоял на шпале. Он уже чувствовал горячее дыхание приближающегося паровоза, ноги, казалось, приросли к земле. Еще момент — и конец всему. Но этого не случилось. В какую-то долю секунды могучий инстинкт жизни оторвал его от шпалы и бросил под откос. Оглушительный грохот вагонов заполнил, казалось, все пространство вокруг.

7

Франци Бордаш испытывал отвращение к тюремной жизни, но все же начал привыкать к ней. Он понимал, что способность человека приспосабливаться к самым тяжелым условиям жизни является одним из основных признаков жизненной силы. Способность приспосабливаться он понимал не как унижение и сдачу своих позиций, а как выдержку и борьбу.

Стоит ли бунтовать против того, что здесь только два раза в день дают есть, все равно ничего от этого не изменится. На завтрак давали жидкую баланду, чуть-чуть заправленную жареной мукой, без единой звездочки жира и даже без соли, а к ней — кусок черного хлеба. На обед — тоже баланда с куском хлеба и что-нибудь из овощей. Раз в неделю приносили «мясо» — кусок каких-то сухожилий, который невозможно было ни разжевать, ни проглотить. Ужина не полагалось. И с этим ничего нельзя было сделать: оставалось только терпеть.

Людей в камере битком набито — семьдесят человек. И это тоже нужно терпеть. Кого тут только нет: бродяги, нищие, карманники, хулиганы, иеговисты, картежные шулера, несколько политических и бог знает кто еще. И у каждого свой нрав и свои привычки. В такой компании приходится быть все время начеку, нельзя давать себя в обиду, а то сразу съедят.

В первую же ночь Франци позвали к «прокурору». Он только расположился на раскладушке, на которой не было ни матраца, ни одеяла, задремал, как в темноте раздался чей-то голос:

— Арестованный Ференц Бордаш, доложить о себе!

«Что это за шуточки?» — подумал Франци. Сел на своей сетке, осмотрелся и снова лег.

— Франци Бордаш! Не слышишь?.. Встать!

Кто-то подошел к нему и потряс за плечо:

— Господин прокурор вызывает! Иди на доклад!

Франци рывком скинул со своего плеча чужую руку и, вывернув ее немного в сторону, с силой оттолкнул от себя. Потом сел на нарах и громко сказал:

— Прошу со мной дурака не валять! Если кто будет приставать, морду разобью!

В камере было тихо. Больше к нему никто не приставал.

В течение нескольких дней Франци присматривался к обитателям камеры. И сразу же обратил внимание на то, что все хулиганы и жулики сгруппировались в одну компанию, вместе старались ложиться на ночь, устанавливали раскладушки, которые днем стояли в углу, вместе держали свои вещички, за которыми всегда кто-нибудь из них наблюдал. Арестованного-одиночку, который не примкнул к какой-нибудь группе, сразу же обирали как липку. Он мог сколько угодно жаловаться — все равно оказывалось, что никто ничего не брал и ничего не видел.

Вскоре Франци обратил внимание на высокого блондина с худым лицом, который не присоединился ни к одной из групп и не принимал участия ни в каких «шуточках». Его почему-то никто не трогал, как и Франци.

— Вы давно здесь? — спросил Франци мужчину, подойдя к нему.

— Уже два месяца.

— Политический?

— Да.

— Тогда здравствуйте, — поздоровался Франци и назвал себя.

Мужчина оказался Мате Керчаи из Зугло, он состоял членом социал-демократической партии, работал в Зугло, там и был арестован. С тех пор Франци и Мате днем и ночью держались вместе. Тюремная жизнь стала легче.

Каждый день прибывали новые арестованные, камера была до отказа забита людьми.

По ночам новичков вызывали к «прокурору».

Однажды в камеру привели щегольски одетого мужчину. Оказалось, это сутенер. В первую же ночь его подвергли «обработке».

— Арестованный Йене Синчак, доложить о себе!

Синчак вскочил:

— Кому доложить?

Свои люди, выспросив заранее как следует новичка, уже доложили о нем все подробности «прокурору». Теперь тот решил покуражиться:

— Проиграл в карты денежки любовницы? Так? А потом пошел к другой, избил ее и обобрал?

— Так точно!

— Сколько у тебя денег с собой?

Синчак молчал.

— У нас здесь не должно быть секретов друг от друга. А то, сам знаешь, что бывает.

— Три сотенных.

— Гм… как ты посмел украсть вчера вечером чужую пайку хлеба?

— Есть хотелось, господин прокурор.

Синчаку и в голову не пришло, что эту пайку картежные шулера ему специально подсунули под нос.

— Ну что ж, сынок, справедливости ради, надо тебя наказать, а? Придется тебе громко поцеловать три раза зад у старосты камеры. Понял?

— Так точно, господин прокурор.

— Тогда иди и выполняй. Кругом, пять шагов вперед, потом налево.

Несчастный, дрожа от страха, пошел по камере.

— Теперь наклонись!.. — послышался приказ «прокурора».

Перед Синчаком стоял староста со спущенными штанами. Послушно запечатлев на его заднице три громких поцелуя, Синчак поплелся на свое место.

Камера надрывалась от хохота.

На следующий день староста камеры приказал провести кампанию по борьбе с насекомыми. Все разделись догола. Сосед Синчака в этот момент показывал ему новый карточный трюк, подбивал, чтобы тот сам попробовал повторить. Синчак, сложив свою одежду рядышком, потянулся за картами. Его длинные подвижные пальцы искусно тасовали карты, окружающие подбадривали его.

— У тебя уже неплохо получается!

Вдруг Синчак хватился трусов. Сердце учащенно забилось. Где же они? Ведь в них зашиты его сотенные. Ах, вот они. Он с облегчением вздохнул.

Закончив с картами, Синчак начал искать насекомых в одежде. Начал с трусов. Что же это? Место, где были зашиты деньги, разрезано бритвой. Деньги исчезли.

Он подскочил к старосте камеры, размахивая перед его носом своими трусами:

— Украли! Меня обокрали! — кричал он. — Отдайте мне мои деньги!..

— Кто украл? — холодно спросил староста.

— Вот эти картежники! Кто же еще!

Один из картежников подошел к Синчаку:

— Заткнись! Тебя уму-разуму учат, редкие трюки показывают, а ты вместо благодарности напраслину на людей возводишь?

— Воры вы! Грабители! Грязная банда! — не унимался Синчак.

Шулер не спеша развернулся и ударил Синчака по губам. Тот мигом замолчал и поплелся на свое место, вытирая кровь с лица.

После обеда Синчак подсел к Франци.

— Покурить есть? — вежливым голосом спросил он. — Вы, я вижу, не такие, как эти бандиты.

— Нет, не курю. Попал в тюрьму — и бросил.

На следующий день Синчак выменял за свой модный плащ три котелка гороха. За неделю он распродал все свои вещи.

Староста камеры, матерый жулик, оставил все-таки в покое Франци и Мате Керчаи. Иногда он даже подсаживался к ним и заводил разговор.

— Собственно говоря, — заявил он однажды, — между нами нет особой разницы. Только у вас другие методы, чем у нас. Вы хотите свергнуть капитализм, агитируете, проводите разные собрания, а я по-тихому, так, чтобы не поднимать лишнего шума, лишаю буржуев их денег и драгоценностей. Вот мы, сынок, и идем одним путем.

Франци внимательно посмотрел на морщинистое, хитрое лицо старого жулика и ответил:

— Только мы, папаша, не собираемся класть отторгнутое в свой карман. Вот тебе и разница.

Староста засмеялся:

— Вот вы боретесь за лучшую жизнь. В девятнадцатом году я носил винтовку на плече. С удовольствием бил господ. Потом вижу, все снова стало по-старому, опять господа наверху. Когда ты состаришься, то поймешь, сынок, что хорошо пожить хочется в этой жизни, а не в каком-то там далеком будущем.

Оказалось, что этот староста не просто жулик, а жулик со своей философией. Недаром «прокурор» в камере действовал по его указаниям.

Однажды в камеру ввели рыжеволосого молодого еврея в очках, стеклодува из Шальготарьяна. Арестовали его по подозрению в шпионаже, однако никаких улик против него не было. Позже признали его невиновным, но на всякий случай все же приговорили к шестимесячному тюремному заключению.

«Прокурору» удалось выведать у парня, какие мелочи он иногда таскал с завода, а за чистосердечное признание он «даровал» ему «свободу».

— Утром сложишь свою раскладушку — и марш в дежурку. Там скажешь, что тебя освободили. Сошлешься на меня, — заявил он.

Во время утренней уборки дверь камеры обычно оставалась открытой, так что можно было выйти в коридор. Попрощавшись со всеми, рыжеволосый парень, взвалив на плечи свою раскладушку, со счастливым выражением лица направился в коридор. Однако далеко уйти ему было не суждено: дежурный по коридору — полицейский отвесил парню несколько оплеух и грубо водворил его в камеру, приказав, чтобы он больше не высовывался из нее.

В углу у окна группой расположились «железногвардейцы»[12]. Большинство из них говорили только по-румынски, исключение составляли несколько парней из Трансильвании, которые понимали и по-венгерски. Все они перебежали в Венгрию, надеясь, что здешние власти встретят их с распростертыми объятиями. Однако сразу же после перехода границы они попали в руки контрразведки, которая работала по принципу: лучше засадить за решетку сотню ни в чем не повинных людей, чем дать возможность ускользнуть хоть одному преступнику.

По вечерам Франци и Мате присоединялись к их группе, так как с жуликами и хулиганами найти общий язык было затруднительно. Переводчиками в разговоре с «железногвардейцами» служили трансильванские парни. Скоро выяснилось, что все эти парни — горячие головы. Теперь они ненавидели не только Антонеску, но и Хорти.

— Мы думали, раз мы венгры, нас здесь встретят как родных, а нас — за решетку… — возмущались они.

Они ненавидели Хорти, однако никак не удавалось вбить им в голову, что «железная гвардия» — защитница румынского крупного капитала. Парни объявили голодовку. Девять дней они ничего не ели, и их забрали в тюремную больницу.

На второй неделе, в воскресенье, Франци вызвали из камеры и объявили, что к нему на свидание пришел отец. Вот чего Франци не ожидал. Отец его уже много лет сидел в тюрьме после кровавой семейной драмы. Теперь он увидит его…

Франци с трудом узнал отца: голова наголо острижена, лицо одутловатое, неестественно белое, в глазах безразличие ко всему на свете.

— Здравствуй, отец. Значит, теперь уже все позади?

— Да.

— А у меня, вот видишь, еще впереди…

— Подожди, и тебя выпустят. Береги только здоровье, смотри легкие не застуди.

Старик вручил сыну передачу. Все, что он принес, можно было съесть во время свидания. (Согласно приказу вносить передачу в камеру строго воспрещалось.) Тут было хорошо проваренное куриное мясо, мягкие булочки и чай с ромом в термосе. Франци торопливо ел.

Он глядел на отца, и в памяти всплывала та страшная ночь, когда отец задушил его мать… Он считал дни, когда, наконец, отца выпустят из тюрьмы, он так ждал его… И вот дождался. Наверное, отец уже ничего хорошего от жизни не ждет. Мать Франци не любил вспоминать. Главная его память в детстве — это отец. А для отца мать была самым дорогим существом на свете. Всю жизнь отец мучился с ней и любил ее. Это Франци знал. А мать к отцу относилась плохо, играла с ним.

Так же играла с Франци Ирен Кечкеш.

Такое сравнение впервые пришло ему в голову. Собственная обида так сильно захлестнула его, что сейчас трагедия родного отца показалась ему вдруг какой-то далекой и чужой. А ведь это несправедливо. Что значит его беда по сравнению с той, которая выпала на долю его родителей, свела мать в могилу, а отца бросила за тюремную решетку.

Время свидания пролетело быстро.

— Работаешь, отец?

— По специальности уже не могу. Пробовал один раз крышу крыть — голова закружилась, чуть было не свалился вниз. Раньше такого не было.

— Не для тебя эта работа. Оставь ее молодым. А где ты сейчас устроился?

— На складе лесоматериалов у Оноди-Кенереша. Не знаешь такого? Только начал дело. Ну ладно. Приду скоро опять.

— Хорошо, отец, приходи. Буду ждать.

Радостно стало на душе у Франци. После стольких лет одиночества у него снова есть дом, семья.

На следующее свидание отец пришел не один, а вместе с Мари Юхас. Она тоже принесла передачу: кусок сала и копченой колбасы. Он обрадовался девушке и забросал ее вопросами о ребятах и работе. Старый Бордаш был недоволен, что сын много разговаривает и так мало ест.

После этого свидания образ Мари неотступно преследовал Франци. Он вспоминал ее добрые, ласковые глаза, гладко зачесанные назад волосы. Ему нестерпимо захотелось увидеть ее. Хоть бы она пришла еще раз! Придет или не придет? Если придет, он не станет скрывать своей радости и прямо ей скажет, как он ждал ее.

Она пришла. Отец в этот раз немного опоздал, и на несколько минут Франци и Мари остались в комнате одни. Не теряя ни минуты, Франци заговорил:

— Послушай, Мари. У меня сейчас уйма свободного времени, и я много думаю обо всем. И о тебе я много думал. О тебе и о себе. Понимаешь?

— Нет, Франци.

— Ты мне очень нравишься. Может, выйдешь за меня замуж, когда я отсюда выйду?

Мари серьезно посмотрела на Франци и тихо сказала:

— Ты опоздал, Франци. Я люблю Тиби Грюна.

Оба замолчали.

В этот момент в комнату для свиданий вошел старый Бордаш. Он никак не мог понять, почему на этот раз сын даже не притронулся к еде.

Франци не был чересчур чувствительной натурой, однако тяжело перенес этот удар.

И все из-за Ирен! Совсем потерял голову из-за нее. Никого, кроме нее, не замечал. А она просто играла с ним. Для нее дороже всего была летная форма и нашивка золотого орла на груди фельдфебеля. Сейчас у нее опять новый ухажер. Какой-то богач с машиной. Ведь он же бросит ее, как только она ему надоест.

А он, дурак, годами жил рядом с Мари, видел, какая она милая и порядочная. У нее тогда не было никаких парней. А он только и думал об этой Ирен. И на руке выколол: «Люблю Ирен».

А сейчас у Мари этот Тиби Грюн. Вот не везет! У Франци было такое чувство, как будто его обокрали. Лежал у него в кармане золотой самородок, и вдруг его вытащили, и не кто-нибудь другой, а Тиби Грюн. Правда, Тиби порядочный парень, развитой. Зато некрасивый. В довершение всего приказ о евреях. Нелегко же им будет обоим.

Сначала у него отняли Ирен, а теперь Мари.

Ну ладно, сам это заслужил. Жил, как крот под землей, ничего не замечая вокруг. Теперь будет наука… А все-таки она прелесть, эта Мари. Вот счастливец Тиби Грюн! А может, еще не все потеряно? Жизнь длинна, и может случиться всякое… Поживем — увидим…

Старый Бордаш нашел неплохое место — на складе лесоматериалов у Оноди-Кенереша. Хозяин казался ему порядочным человеком, точно платил жалованье, а иногда даже давал несколько пенге сверх жалованья. Он не перегружал старика, ослабшего в заключении. Иной раз сам помогал сгружать и носить тяжеленные бревна.

Ференц Оноди-Кенереш хорошо относился к старику Бордашу. «Ничего, он здесь у меня постепенно окрепнет», — думал он. Ему нисколько не мешало, что Бордаш — убийца собственной жены; он знал, что в этой жизни всякое может случиться, что каждый несет свой крест.

Они хорошо сработались друг с другом.

Когда в полдень в ворота склада на велосипеде въезжала жена хозяина Илонка, бренча раскачивающимся на руле бидоном с супом, дядюшка Бордаш уходил за штабеля досок, чтобы никто не подумал, что он разевает рот на чужой кусок. Но хозяин подзывал его и чем-нибудь угощал. После обеда, когда Илонка уезжала домой, они садились возле конторки в тени громадной акации. Конец склада выходил к Дунаю, отсюда можно было видеть Чепель, а за ним, еще дальше, купающиеся в солнечных лучах синеющие Будайские горы. Бордаш посасывал свою самокрутку, а его хозяин молча смотрел куда-то вдаль. А порой хозяин становился разговорчивым:

— Не было бы здесь никаких бед, дядюшка Бордаш, если бы не эта проклятая война. А сейчас разве можно что-то планировать на будущее? Повестки с призывного пункта так и летят одна за другой, скоро и до моего возраста доберутся. А что будет, если меня тоже заберут в армию? Бедная жена останется одна-одинешенька, и на нее лягут все деловые заботы. А разве это женское дело — возиться на складе?

Дядюшка Бордаш согласно кивал головой.

А хозяин продолжал:

— Конечно, интересы родины — это само собой… И тут в политику лучше не вдаваться. Простым людям политика ни к чему. Я не раз видел, к чему приводило, если человек слишком распускал язык. Отец мой, которого я очень уважаю, тоже прожил бы дольше, если бы умел держать язык за зубами. Сейчас он был бы самостоятельным мастером, имел бы свое дело. В девятнадцатом году он вел себя беспокойно, да и позже любил поговорить. А зачем? Кому это нужно? Я сам был рабочим. Этот склад достался мне нелегко, немало я попотел, пока заполучил его. И я понимаю рабочего человека. Самое главное для него — накормить семью, насытить голодных ребятишек. Конечно, родина — святое дело. Кто говорит? У каждого человека есть обязанности перед родиной…

Франц Оноди-Кенереш любил иногда поговорить. Обычно он давал волю своему красноречию в какой-нибудь корчме, выбрав приятных собутыльников. Те охотно слушали его и еще более охотно пили, когда он угощал их.

Теперь он все чаще изливал душу здесь, на складе, среди штабелей досок, пахнущих смолой, а дядюшка Бордаш молча его слушал.

Около шести часов вечера, незадолго до закрытия склада, в воротах снова появлялся велосипед Илонки. Молодая женщина помогала мужу снимать кассу, закрывать склад, а потом супруги вместе направлялись домой. Ференц знал, что Илонка не любит, когда он после работы сворачивает в какую-нибудь корчму, поэтому она и сопровождает его. Лучшей жены, чем Илонка, Ференц и желать не мог: и чистоплотная, и практичная, и готовить умеет превосходно. К тому же — он отдавал себе в этом отчет — все ее приданое было вложено в этот склад.

Дома Илонка быстро накрывала на стол ужинать. На столе пиво, пей на здоровье. А о вине или палинке и не заикайся. «Зря все-таки я женился… Был свободный человек. Пил что хотел. А сейчас? Эх, выпить бы!..» — такие крамольные мысли приходили иногда Ференцу в голову.

По воскресеньям они с женой ходили на обед к теще, тетушке Энекеш, и та не упускала случая рассказать страшную историю о каком-нибудь пьянице. Дядюшка Энекеш, с головой, гладкой, как биллиардный шар, и с огромными, как у слона, ушами, молча кивал головой и с улыбкой безгрешного в этом отношении человека ел свой молочный суп.

Постепенно Ференц привык к семейной жизни. У Илонки девичьи годы прошли довольно бесцветно, кавалеров у нее совсем не было, и теперь любовь к мужу захлестнула ее. Особенно она любила, когда у Ференца было веселое настроение и он шутил с ней, рассказывал смешные истории из своего детства или байки, которые слышал от деда. В такие минуты Илонка чувствовала себя совершенно счастливой, была с мужем нежной и ласковой, и Ференцу нравилось это.

Тетушка Мартин радовалась переменам, происшедшим в жизни сына. Она помнила, сколько горя принесла ей пагубная страсть мужа к спиртному. Ференц унаследовал эту страсть от своего папаши. Какие только сумасбродства не выкидывал он раньше! Прошлой весной пропил все деньги, какие были у него в кармане, а потом и одежду и, оставшись в одних трусах, лег белым днем на виду у всего честного народа в кювет у железнодорожной насыпи.

И все-таки тетушка Мартин верила, что господь рано или поздно вразумит ее сына, сжалится над ее материнским сердцем. И вот чудо свершилось. Только Янош Мартин, приходившийся Ференцу приемным отцом, порой отравлял ее радость, приговаривал:

— Дай бог, чтобы ты оказалась права. Но погоди еще радоваться… Кто знает…

Время шло своим чередом, и тетушка Мартин совсем уже успокоилась: видела, что Ференц действительно твердо вступил на путь порядочного человека. Все понимали, что основная заслуга в этом принадлежит его жене Илонке.

И Илонка верила, что муж уже никогда не вернется к старому. Теперь ей уже не нужно было сломя голову бежать на склад, чтобы поспеть точно к шести часам. Она могла и опоздать на четверть часа, если было некогда. И если раньше она, как ангел-хранитель, сопровождала его с работы до дома, то теперь это стало для них семейной привычкой — хорошо прогуляться вдвоем после работы.

Как-то в разгаре лета Илонка, проснувшись поутру, почувствовала дурноту. Ее чуть было не вырвало. Отчего бы это? Прошло еще некоторое время, и она поняла, что забеременела.

Мужу она решила пока ничего не говорить об этом. Надо сперва показаться врачу. Какое счастье — у них будет ребенок!

— Сегодня вечером я не приду снимать кассу, Ферике, — сказала она во время обеда мужу. — Мама плохо себя чувствует, я хочу ее навестить. Видишь, какая жара стоит, а у нее сердце больное. Я прошу тебя: не выкини какую-нибудь глупость.

— Хорошо, хорошо, — ответил муж. — Только не задерживайся слишком долго…

В тот день Ференца словно черт попутал. Весь день он никак не мог отделаться от назойливой мысли, что сегодня он весь вечер — вольная птица. Жены рядом нет, так почему бы ему не выпить глоток вина? Выпьет стаканчик, Илонка ничего и не заметит. Или можно большой бокал фреча[13]. Как приятно в такую жарищу пропустить бокал холодного искрящегося фреча. Потом — несколько зерен черного кофе, и никакого запаха не останется. Да и в конце концов на что это похоже! Совсем баба села ему на шею! Верховодит, как ей захочется. А почему он должен терпеть такое? Он сам зарабатывает деньги своим трудом. Все-таки Илонка слишком много себе позволяет. Надо дай ей понять это…

Размышляя таким образом, он убедил себя в том, что лучше всего заскочить вот сейчас прямо в корчму, которая тут рядом находится. Он спокойно может положиться на старого Бордаша и оставить склад на него. Нет, пожалуй, все-таки не стоит. Лучше уж дождаться шести часов. Бокал фреча он еще успеет выпить, а больше ему ни к чему, у него на руках склад, который приносит неплохие доходы, нельзя об этом забывать.

Бокал фреча так и стоял у него перед глазами. Влажный, холодный бокал. Эх, хлебнуть бы сейчас глоточек! Нет, лучше залпом выпить весь бокал сразу.

Под вечер Ференц еле ходил — так извел себя. Очень хотелось пить, но на бутылку содовой и на вторую — с сиропом, которые стояли в ведре с холодной водой, ему и смотреть было противно. Как медленно все-таки тянется время! Но вот наконец шесть часов. Ференц снял кассу, забрал все деньги себе и вдруг как-то оробел. Знал он за собой эту скверную привычку: стоит выпить один бокал — и пойдет… Второй, третий, а потом еще и еще. И все начнется снова.

Заперев склад на замок и попрощавшись со старым Бордашем, Ференц зашагал по дороге к дому. Прошел несколько шагов, как вдруг кто-то поздоровался с ним:

— Добрый день! Что, не узнаешь бедного родственника, с тех пор как господином стал?

Подняв глаза, Ференц увидел перед собой Дьердя Гуйаша. На нем были грубые тяжелые сапоги, темно-синий помятый пиджак нараспашку, ворот рубахи расстегнут. Дьердь вытирал рукой вспотевший лоб.

— А, Дюри! — радостно воскликнул Ференц, раскрывая объятия, чтобы заключить в них родственника.

Детишками они вместе росли. Дьердь был родным младшим братом тетушки Мартин, а значит, Ференцу приходился дядей. Однако они были почти одного возраста с разницей в несколько лет.

— Я иду от Ачаи, — начал объяснять Дьердь. — И как раз сегодня решил во что бы то ни стало зайти к тебе. Не виделись с самой свадьбы. Раньше мы с тобой чаще встречались, а? Нехорошее это дело — забывать своих родственников.

— И очень хорошо сделал, брат, что решил зайти, — похвалил его Ференц и тут же решил, что эту встречу обязательно надо спрыснуть. — Зайдем-ка к «Золотому селезню», выпьем!

— Дело хорошее, да ведь тебе, я слышал, это запрещено, — съязвил Дьердь.

— Мне?! — возмутился Ференц. — Кто может мне запретить?

— Жена у тебя, говорят, больно строгая.

— Мне, брат, никто ничего запретить не может, — категорически заявил Ференц. — Особенно баба.

И они сразу же направились в корчму. Там было прохладно, вкусно пахло пивом и вином. Хозяин корчмы подошел к их столику. Он сразу же узнал Ференца.

— Приветствую вас, господин Оноди-Кенереш. Давненько вы не бывали у нас, а ведь мы как-никак соседи. Каждый вечер я вижу вас в обществе вашей почтенной супруги…

Слова корчмаря словно подлили масла в огонь.

— Дело у меня большое, серьезное, внимания требует, — оправдывался Ференц, изнемогая от жажды.

— Ваша правда, — улыбнулся корчмарь. — Чем могу служить?

— Два фреча…

— Большие бокалы или маленькие?

— Два больших фреча.

Получив вино, они мигом опустошили свои бокалы.

— Господин корчмарь, еще по одному, — распорядился Дюри Гуйаш, решив, что теперь его очередь угостить родственника. Второй бокал пили не спеша.

— Ну как тебе нравится семейная жизнь, брат?

— Все в порядке, — пробормотал Ференц, чувствуя, что захмелел: он пил на голодный желудок. — Жена попалась хорошая. Беда вовсе не в ней. Я свободный человек, брат. А свободному человеку семейная жизнь не по вкусу.

— Трудное это дело — засадить в клетку вольную птицу, — согласился с ним Дьердь.

Они допили свои бокалы. Дьердь встал.

— Ну пошли, брат. Платим — и пошли.

— Что такое?.. — возмутился Ференц. — Почему «пошли»? Сиди, говорят! Корчмарь! Принеси-ка литр «серого брата»!

— Смотри только, Ференц, чтобы беды после этого не было.

— Какой еще беды? — разошелся Ференц. — Я пью, но ума не пропиваю. И я сам себе хозяин!

Когда литр вина был выпит, Ференц совсем опьянел. А у Гуйаша — ни в одном глазу. Ференц вытащил из кармана бумажник и, размахивая несколькими банкнотами, подозвал цыгана-музыканта:

— Сыграй что-нибудь веселенькое!

— Черт бы тебя побрал, — Дьердь почесал затылок. — Заявимся домой — без скандала не обойдется.

— Никуда мы отсюда не пойдем! — заявил Ференц. — Зачем нам с тобой домой?

— А я тебе говорю, надо идти домой, — не отступался Дьердь.

Он подхватил Ференца под мышки и пытался оторвать его от стула, но тот рассвирепел и стал выкручивать Дьердю руку. Тот побледнел и закричал.

— Я человек свободный, самостоятельный, — заплетающимся языком бормотал Ференц. — Никто мне не указ…

Совсем стемнело. Гуйаш хотел было один уйти домой, но раздумал: нельзя бросать здесь брата одного, мало ли что может случиться с ним. И он тоже напился. Потом оба запели. И опять пили до тех пор, пока у Ференца не кончились все деньги.

В девятом часу Илонка вернулась домой от врача — он подтвердил, что она беременна.

Она ехала на своем велосипеде, стараясь держаться осторожно, и улыбалась. Все вокруг казалось ей теперь другим, более значительным, все радовало ее. Как обрадуется Ференц, когда она объявит ему, что он скоро станет отцом!

А потом они обрадуют деда с бабкой…

Прислонив велосипед к крылечку, она подошла к двери, которая, к ее удивлению, оказалась запертой на ключ. «Быть может, Ференц ушел куда-нибудь? — мелькнула у нее мысль. — Я слишком долго задержалась у врача. Наверное, он меня ждал-ждал и пошел погулять…»

Войдя в кухню, она увидела, что муж к еде не прикасался.

Что же такое случилось? Где его теперь искать, куда бежать? Может, он зашел к своим родителям? Значит, он скоро придет.

Прошел час. Илонка боялась даже подумать, что ее Фери снова может оказаться «там». Ведь он теперь совсем другой человек. Или его и сейчас нельзя ни на один вечер оставлять одного? Сегодня особенный для них день, и ничего плохого произойти не должно. Когда угодно, только не сегодня.

Начало темнеть, и Илонку охватило нехорошее предчувствие. Ей хотелось встать, выйти из дома, что-то делать, где-то искать Ференца, но она не могла даже подняться со стула, такое оцепенение овладело ею. Потом она услышала скрип калитки, шаги, голос Ференца, какие-то неразборчивые слова.

Раздался шум — муж натолкнулся на велосипед и грубо выругался.

Илонка продолжала неподвижно сидеть. Она слышала, как приближались неуверенные шаги мужа.

Щелкнул выключатель, и яркий свет резко ударил в глаза. На пороге стоял Ференц и криво улыбался.

— Ну что смотришь? — спросил он. — Ты что, нарочно поставила так велосипед, чтобы я запнулся и упал?.. И почему ты так смотришь на меня?..

Он подошел ближе к ней. От него несло спиртным.

— Ты кто такая? Госпожа, что ли? Вот захочу и выгоню тебя вон! — кричал Ференц.

Он, шатаясь, подошел к кухонному шкафу и стал выбрасывать из него посуду.

— Я здесь хозяин. Что хочу, то и делаю. А ты — марш отсюда!

Боже мой! Илонка бросилась к двери. Мартины жили неподалеку, и она, вся в слезах, побежала к ним.

Мартин сидел с трубкой в руках и просматривал «Непсаву».

— Ах… дядюшка Янчи, пожалуйста, скорее… Фери напился и себя не помнит, буянит!

Мартин стал напяливать на себя пальто:

— Вот тебе и на… А ведь я знал, что это когда-нибудь опять начнется!

— Он совсем обезумел!

— Я его приведу в чувство…

— Господь лишил его разума, так хоть ты его не теряй, — вставила свое слово тетушка Мартин.

Отчим и Илонка почти бегом побежали в дом к Ференцу. Еще у ворот они услышали звон разбиваемой посуды.

Ференц стоял перед пустым кухонным шкафом, а вокруг него на полу валялись черепки.

— Фери! — крикнул Мартин.

Ференц поднял налитые кровью глаза на отчима:

— Вам чего тут нужно?

— И тебе не стыдно, мерзавец? На кого ты похож?! И во что ты кухню превратил!

— Что хочу, то и делаю! И вы тут не командуйте!

Янош Мартин подскочил к сыну и влепил ему такую оплеуху, что тот сразу же свалился на пол. И тут же Мартину стало жаль сына. А Ференц, стоя на четвереньках, рыдал:

— Кто вы тут такой? Вы мне не отец, а я вам не сын!

Слова эти ножом полоснули по сердцу старика, который любил Ференца, как родного.

— Ну и пропадай тут пропадом! — выкрикнул Мартин и вышел вон.

Илонка плакала. Подняв мужа с пола, она раздела его и уложила в постель. Сама легла на другую кровать.

Только одно утешало ее. — новая, крохотная жизнь, которая зарождалась в ней.

На следующее утро Ференц проснулся поздно. Дядюшка Бордаш напрасно ждал его утром перед закрытыми воротами склада; так и не дождавшись, он сел на свой велосипед и поехал к хозяину домой, чтобы узнать, что же все-таки случилось. Илонка ничего не стала рассказывать ему, отдала ключи от склада, попросив открыть его и пообещав, что хозяин явится попозже. Старик успел заметить разбитое стекло в шкафу, не ускользнуло от него и то, что Илонка была очень расстроена.

Около десяти часов, зевая и потягиваясь, в кухне появился сам Ференц.

— Что это такое со шкафом? — удивился он.

Илонка обрушила на мужа поток упреков. Ференц несколько минут молча слушал ее, а потом мрачно сказал:

— Хорошо, хватит на эту тему!

— …А что ты наговорил отцу, который всегда относился к тебе, как к родному сыну!

— Ладно, хватит!

Ференц быстро оделся и, не завтракая, ушел. Он зашагал по направлению к складу и решил выбросить из головы все, что связано со вчерашним происшествием. Ни раскаяния, ни угрызений совести он не чувствовал.

На углу их улицы находился небольшой магазинчик, где Ференц, идя на работу, по пути покупал что-нибудь из копченостей, они были здесь особенно вкусны. Мадам Саркане развелась с мужем и жила одна, ни один человек не мог сказать о ней ничего плохого — так старательно она оберегала свое доброе имя. Это была высокая стройная женщина с волосами медного цвета, уложенными короной вокруг головы, держалась мадам Саркане с большим достоинством. Ференц замечал, что она всегда была более любезна и внимательна с ним, чем с другими покупателями. Это приятно щекотало мужское самолюбие Ференца, хотя он и не придавал вниманию лавочницы особого значения. Но сейчас в нем родилось желание как-то отомстить жене за свои собственные грехи.

Ференц открыл дверь и вошел в лавочку, ни одного покупателя в ней не было. Сарка стояла за прилавком.

— Добрый день, дорогой господин Кенереш! Вы сегодня так поздно?..

— Да вчера вечером немножко покутил. Решил встряхнуться. Вот только недавно проснулся.

— Вот и хорошо. Мужчине иногда нужно отдохнуть от жены, повеселиться. Не хотите ли сыру? Или вот мясо, совсем без жира…

— И соленых огурчиков тоже дайте.

— Понимаю, — засмеялась Сарка. — На похмелье очень хорошо! У меня такая палинка есть! Налить рюмочку?

Ференц поколебался, но не нашел в себе сил отказаться от предложения женщины.

— Пройдемте в комнату, если вы не очень спешите.

Позади прилавка находилась дверь, завешанная шторой. Она вела в красиво обставленную комнату. Фарфоровые безделушки, картины на стенах, ковры, — все говорило о том, что владелица их была совсем другим человеком, чем казалась. Хозяйка сбросила с плеч шаль, которую она постоянно набрасывала на себя, выходя в помещение лавочки. Когда она полезла в шкаф за рюмками, Ференц невольно обратил внимание на ее полные белые руки.

— Я буду пить только при условии, что и вы выпьете со мной. — Голос у Ференца при этих словах почему-то задрожал.

— Ну разве совсем немножко, а то я быстро хмелею.

Они чокнулись. Ференц опрокинул в рот рюмку, палинка огнем обожгла его. Огляделся по сторонам.

— У вас тут настоящий волшебный замок. И вы живете в нем, как заколдованная королева.

— Да, только вот короля не хватает, — засмеялась женщина.

Ференц подсел к ней, поцеловал ей руки. Потянул ее к себе, но она высвободилась.

— Господин Кенереш, так нельзя. Даст бог, когда-нибудь, не сейчас…

— Вы мне очень нравитесь.

— Я рада слышать это.

— Я не хочу отсюда уходить, — простонал Ференц.

— Минуточку!..

Кто-то вошел в лавочку, и женщина, приложив палец к губам, вышла из комнаты. Ференц слышал ее спокойный голос, она разговаривала с покупателем, отпуская хлеб, соль, сыр, подсчитывая деньги. Потом Сарка снова вошла в комнату, села рядом с Ференцем.

— Ну, так что мы будем делать? — не без кокетства спросила она.

А он даже не знал, что и сказать. Еще четверть часа назад Ференц и не подозревал, что может оказаться вот в таком положении.

— Я зайду к вам как-нибудь, — проговорил он.

— Да, только нам нужно быть очень осторожными. Вы человек не свободный. Мы оба попадем в беду, если нас заметят вдвоем. Здесь нам не стоит встречаться. Надо подумать, где это лучше делать. Вы согласны? — И она со значением пожала ему руку.

В лавочке никого из покупателей не было, и Ференц вышел никем не замеченный.

После этого они стали регулярно встречаться в маленькой корчме на берегу Дуная, которая находилась неподалеку от склада, но была скрыта от посторонних взглядов в густой зелени деревьев. Корчму эту отыскала мадам Сарка. Молчаливый, тугой на ухо старичок корчмарь за несколько пенге предоставлял им надежный приют.

На время свиданий мадам Сарка оставляла лавочку на попечение своей родственницы, а Ференц доверял свой склад дядюшке Бордашу. И тот и другой говорили, что идут куда-нибудь по служебным делам. Часы, которые они проводили вместе на берегу реки, были для них самыми радостными.

Тому, что Ференц снова не спился, он был обязан Сарке. Эта женщина не цепенела от страха перед алкоголем, как Илонка. Она трезво объясняла Ференцу, что это своеобразная болезнь, унаследованная им скорее всего от отца, в конец спившегося, и нужно стараться не поддаваться этой болезни, как и всякой другой.

С Илонкой Ференц вскоре помирился. Жена посвятила его в свою тайну, и на другой день Ференц принес ей огромный букет красных роз. Теперь его не покидала радостная мысль о том, что у него будет ребенок, что род Оноди-Кенерешей не прекратится. Он чувствовал себя гордым. Доходы их потихоньку приумножались — и это радовало. Кроме всего прочего, Ференц испытывал особое чувство внутреннего удовлетворения от сознания, что у него теперь любовница, милая, ласковая, образованная женщина, настоящая королева.

Сарка любила своего краснощекого, красивого, здорового избранника, любила по-умному, спокойно, как хороший хозяин любит доброго коня.

8

После столкновения с Ференцем у Яноша Мартина остался горький осадок на душе. Он заявил жене: «Передай этому пьянице, чтобы ноги его не было в нашем доме. А появится — кнутом выгоню».

Иногда жена начинала с ним разговор о том, что пока это единственный случай с Ференцем, больше такое не повторялось, но Янош оставался непреклонным:

— Я уже сказал, что, если он появится у меня в дома, я выгоню его кнутом. Ты его мать, если хочешь, можешь сходить к нему, я тебе этого не запрещаю, но сюда, в мой дом, он больше не войдет.

— Отец, — успокаивала его жена. — Ведь он в тот раз пьяный был… до беспамятства… Он не хотел так…

— Я ему неродной! Ишь как заговорил! А я-то о нем заботился, воспитывал, специальность ему дал в руки. И вот — благодарность за это… Попомни мои слова, наплюет он на свою семью и сдохнет где-нибудь в канаве…

— Что ты говоришь! — сокрушалась тетушка Мартин. — Вспомни, как он тебя любил, когда был маленьким!

В последнее время Мартин часто бывал хмурым, даже злым. Тяжелая и однообразная работа на мясокомбинате выматывала его. Его возмущали придирки мастеров, их несправедливость. Он ругался с ними, но не переступал границы, боясь потерять работу. Часто у Мартина так схватывало сердце, что его бросало в пот, и он прямо у мясорубки садился на ящики. Его товарищ Мишка Хорват, работавший с ним в паре, подходил к нему и беспокойно спрашивал:

— Что с тобой? Сейчас принесу стакан воды…

— Нет, не нужно, мне уже лучше, — отказывался Мартин, боясь, как бы мастер не заметил, что он нездоров.

Работать приходилось все больше и больше, так как мясокомбинат открывал в городе все новые лавки, производство расширялось, а рабочих оставалось столько же. У огромной мясорубки, в которой мололи фарш для колбас, всегда было полно ящиков. Поносишь целый день такие ящики — а в каждом из них по пятьдесят килограммов, — к вечеру и спины не разогнешь. А сядешь за стол ужинать — слушай нескончаемые жалобы жены на дороговизну да на то, что приближается срок уплаты долгов, а платить нечем.

Дети без особой радости ждали возвращения отца с работы: придет — и начнет ругать.

Лаци часто задумывался над тем, почему в их доме радость и смех такие редкие гости. В платяном шкафу, на самой верхней полке, стояла коробка, в которой хранились старые фотографии. Время от времени Лаци разглядывал их. На одной из них отец, еще молодой человек, сидел, закинув ногу на ногу, за столом — так посадил его фотограф. На отце хороший костюм, в руках какой-то журнал, на лице выражение силы и спокойствия. Куда же оно делось, это выражение лица? Почему его не бывает у отца теперь?

Лаци был еще совсем маленьким, но хорошо помнит, как иногда летними вечерами отец с матерью вместе пели песни. У них так хорошо получалось:

А теперь они уже больше не поют. Заботы вытеснили из их жизни все остальное.

В один из первых дней мая, утром, до начала работы, в раздевалке появился мастер Микша Шалк, угрюмый, ворчливый, в непомерно большом, не по росту, белом халате и в фуражке с козырьком с золотыми буквами «Г» и «М», это означало, что владелец такой фуражки пользуется особым доверием на городском мясокомбинате. Янош Мартин ненавидел Шалка за то, что тот грубо, как со скотиной, обращался с рабочими.

Мастер носил очки с выпуклыми стеклами в черепаховой оправе, через которые зрачки казались увеличенными, а взгляд рассеянным и глуповатым.

И вот Шалк стоял на пороге раздевалки, держа руки в карманах.

«Этот болван воображает, что мы вытянемся перед ним в струнку…» — подумал Мартин и, как бы не замечая мастера, продолжал разговаривать с Мишкой Хорватом.

— Ну, долго я буду ждать, пока вы заткнете свои глотки! — закричал Шалк.

Стало тихо.

— С сего дня на мясокомбинате работает господин инспектор Йожеф Брумер, который будет следить за тем, чтобы никто из вас здесь ничего не крал. Кто будет замечен, того немедленно уволят. Все рабочие обязаны подчиняться инспектору, выполнять его распоряжения. В последнее время все вы очень избаловались. В уборной не раз находили куски дорогих колбас, вы слишком много съедаете ценного добра.

— Господин мастер, у нас в поместье был барин, который приказывал крестьянам петь в пору уборки винограда, чтобы они не ели во время работы. Уж не хотите ли вы, чтобы и мы во время работы пели? — спросил Мартин.

— Попридержи свой длинный язык, Мартин, — сказал Шалк, — господин Брумер — представитель власти. Того, кто не будет подчиняться ему, дирекция выбросит вон. Господин Брумер…

— …Шпик… — тихо, но внятно бросил Мартин.

— Молчать! Он будет выполнять возложенные на него обязанности. — И Шалк вышел из раздевалки.

Все сразу же наперебой заговорили:

— Черт бы их всех забрал, взвалили на нашу шею шпика.

— Какой же дурак будет есть в его присутствии?

— Не беспокойся, он будет наблюдать исподтишка…

— И кто это додумался бросать объедки в уборную?

— А почему человеку и не поесть вволю, если он голодный?

Загудел гудок, и рабочие разошлись по цехам.

Началась незаметная борьба с Брумером. У шпика (так называли его все рабочие) было одно-единственное занятие — следить за рабочими. Спрячется в камере для холодного копчения за висящими на штангах связками колбас и ждет, когда кто-нибудь попытается взять кусок колбасы.

Однажды, когда Клауко, проходя мимо, отломил кусок чабайской колбасы, шпик схватил его за руку.

— Пошли в контору! — приказал инспектор, не выпуская руки рабочего.

— Господин Брумер, у меня же семья на шее! — начал было упрашивать его Клауко. — Дома трое детишек, и все голодные.

— А у меня их четверо.

Клауко сразу же уволили с работы.

Рабочие стали более осторожными. Мясникам постоянно требовалась горячая вода, за ней они ходили в цех, где в чане готовился фарш для дебреценской колбасы. Раньше они брали этот горячий, копченый, вкусно пахнущий фарш и без хлеба там же его съедали. Теперь стали уносить фарш в ведре с водой. Однако Брумер и это разнюхал. Просверлив в стене дырку, он наблюдал за котлами с фаршем. И как только рабочий с ведром выходил из цеха, перед ним неожиданно вырастал Брумер: засучив рукав, шарил рукой в ведре и, если что-нибудь находил, тут же вел рабочего в контору.

Мартин долго ломал голову над тем, как бы обезопасить шпика. Выставлять рабочего к двери — безнадежно, так как Брумер мог наблюдать в какую-нибудь дырочку или щель. Мишке Хорвату пришла в голову мысль привлечь на свою сторону кого-нибудь из рабочих, которые могли беспрепятственно ходить по цехам. Они тоже страдали из-за Брумера, так как до его прихода и им иногда перепадал какой-нибудь лакомый кусок.

Договорились с одним столяром, который охотно согласился наблюдать за Брумером. В обеденный перерыв он брал пилу, рейку и горсть гвоздей и отправлялся по цехам, разыскивая Брумера. Потом возвращался и сообщал, где находится шпик. Тогда все начинали торопливо есть колбасу и съедали намного больше, чем раньше, когда за ними никто не следил.

Успехи Брумера заметно пошли на убыль, рабочие почувствовали себя в относительной безопасности. Мартин, который был не из трусливого десятка, совсем расхрабрился.

Как-то из камеры для копчения вынимали пластины сала и тут же густо посыпали его красным перцем. Рабочие решили полакомиться. Мишку Хорвата выставили наблюдателем к дверям, но он на что-то загляделся и не заметил, как Брумер оказался на пороге.

Мартин не растерялся и сунул свой кусок сала в котел. Брумер хотел было схватить этот кусок, но не успел. Тогда он начал хватать Мартина за горло:

— Ну-ка, что у тебя во рту?

Мартин из всех сил сжал руку Брумера. Тот побелел и стал судорожно вырывать руку. Но Мартин уже другой рукой схватил Брумера. Он моментально оценил ситуацию, решив, что лучше всего представить дело так, что мастер напал на него, стал душить и ему ничего не оставалось, как защищаться.

— Не хватай меня за глотку! — крикнул Мартин и в тот же миг стал выворачивать шпику руку, перекручивая ее двумя руками, как женщины выжимают белье.

Дикий, нечеловеческий вопль разорвал глухой шум машин.

— Мать твою так! — выругался Мартин и, оттолкнув от себя шпика, схватился за свое горло. — Чуть было не задушил, мерзавец!

Со всех сторон на крик сбегались рабочие.

— Что тут такое?

— Все видели, как мастер набросился на него!

Брумера увели в медпункт, а оттуда на скорой помощи увезли в травматологическую больницу. Шалк повел Мартина в отдел кадров. Начальник отдела кадров господин Монори нарезал на столе тонкими ломтиками свежие дебреценские колбаски. Он знал: раз Брумер схватил рабочего за горло, тут ничего не поделаешь — рабочего уже нельзя привлечь к ответственности.

— Почему вы нарушили приказ? Ели сало!

— А почему вы сейчас сами нарушаете приказ? Едите колбасу!

Кусок застрял у начальника в горле.

— Мне можно. А вам нельзя. Вас много. Если вы все будете есть…

— Между прочим, — спокойно сказал Мартин, — я ел кусок хлеба, но я имею право и на колбасу. Ведь моими руками и руками других рабочих делается эта колбаса.

— Кончайте эту канитель! — начальник с трудом сдерживал бешенство. — Вы признаете, что ели?..

— Да, но только хлеб.

— Считайте, что на этот раз вам крупно повезло. В следующий раз так просто не отделаетесь.

Монори позвонил секретарше, продиктовал ей текст протокола, который в качестве свидетеля подписал Шалк.

— Учитывая вашу долголетнюю работу на мясокомбинате и отсутствие каких бы то ни было взысканий, я вас не выгоняю, — сказал Монори.

Мартин с облегчением вздохнул, чувствуя, что сейчас ему следовало бы поблагодарить начальника за его доброту. Но тут Монори добавил:

— За ваш проступок я оштрафую вас на пятьдесят пенге, которые вы выплатите в течение шести недель.

Вот это удар! Мартин получал в неделю всего тридцать пять пенге… А если удержать из них восемь пенге…

Мартин молчал, прекрасно понимая, что он весь во власти Монори.

Когда он возвращался в цех, Шалк сказал ему:

— Сколько раз я предупреждал тебя, Мартин, что язык тебя до добра не доведет. Вот теперь и расплачивайся!

— Я ему сказал правду, и он мне этого не простил.

— Сколько бы лягушка не дулась, она все равно никогда не станет волом. На работе должен быть порядок, — внушал Шалк.

Скоро прогудел гудок, известивший, что рабочий день кончился. Мартин пошел в раздевалку. Встав под душ, он долго мылся, дожидаясь, пока разойдутся рабочие, чтобы избежать всяких расспросов. Теперь он почему-то начал стесняться своего проступка, который казался ему проказой школьника.

Мишка Хорват поджидал Мартина, и тот в нескольких словах рассказал ему о Монори и о штрафе. Около проходной они догнали Шалка, который шел с важным видом. На голове у него, как всегда, красовалась фуражка с козырьком.

Неподалеку от проходной стоял открытый «мерседес», на заднем сиденье его важно восседал господин директор Кенешеи. Все сняли головные уборы, а Шалк вежливо кивнул и коснулся пальцами своей фуражки.

— Мне кажется, господин Шалк, — услышали все голос директора, — что вы тоже могли бы снять свою фуражку.

— М-м-м, — раздалось что-то нечленораздельное. Никто никогда не видел Шалка таким растерянным.

— Снимите, пожалуйста, фуражку, я вас прошу, — повторил директор.

Шалк приподнял фуражку, — несколько яиц выкатились из-под нее и с треском разбились.

Зрелище было великолепное. Рабочие не могли удержаться от громкого смеха.

Директор с нескрываемым презрением смотрел на мастера.

— Завтра же явитесь в контору. — Он махнул шоферу, и «мерседес» покатил.

После этого случая Шалка на мясокомбинате больше не видели.

В августе в семью Мартинов пришла беда.

Однажды, когда Янош, как обычно, тяжелой походкой, устав после трудового дня, возвращался с работы, у ворот дома его поджидал младший сын Пишти. Мартин удивился: давно уже никто его так не встречал. Когда Лаци был маленький, он, бывало, выбегал навстречу отцу и спрашивал:

— Папа, что ты мне принес?

В те времена он обычно что-нибудь приносил, теперь он уже ничего не приносит домой, разве что костей для собаки.

Сын подбежал к отцу и срывающимся от волнения голосом выпалил:

— Маму… увезли в больницу!

Янош остолбенел:

— Когда?

— После обеда… Плохо ей стало, побледнела, скорчилась. Я позвал тетушку Фаркаш. Когда мы с ней вбежали в дом, мама уже лежала на полу. Уложили ее на кровать. Я сбегал за врачом, он вызвал скорую помощь. Тетушка Фаркаш поехала с мамой на машине, еще не вернулась.

— В какую больницу ее увезли?

— В больницу Иштвана. Доктор сделал маме укол. Сказал, что-то с почками.

— Когда это случилось?

— Полчаса или час назад.

— Ладно, я еду к ней…

— Вот, возьми деньги, в шкафу лежали. Теперь понадобятся.

— Это за квартиру… Ну да теперь все равно.

Пишти вернулся домой, а Мартин заспешил к трамвайной остановке. Скоро он уже стоял у кровати жены в больнице. Боль исказила ее лицо, лоб был в испарине. Мартин со слезами на глазах глядел на жену, гладил ее волосы и тихонечко уговаривал:

— Не бойся… Ничего страшного… Это не опасно. И я тут с тобой.

Он разыскал дежурного врача.

— У нас, кроме нее, никого нет! Спасите ее, господин доктор!.. — умолял он и неловким движением положил перед врачом сто пенге.

— Заберите деньги, господин Мартин! Здесь они не нужны. Сделаем все, что нужно.

Но Мартин успокоился только тогда, когда врач взял бумажку и запер ее в ящик письменного стола. Вместе с Мартином он направился в палату, где лежала больная. Сделал ей укол морфия, боли сразу утихли.

— Завтра после анализов мы будем точно знать, в чем дело, — заметил доктор, отдавая сестре пустой шприц. — Полагаю, что у нее не в порядке с желчью, но такие боли могут быть и по другим причинам.

Поздно вечером к больной на несколько минут пустили Лаци.

Болезнь оказалась затяжной. Главный хирург как радикальное средство предложил операцию. Тетушка Мартин никак не могла решиться на нее. По ночам она плохо спала, подолгу лежала с открытыми глазами, разглядывая бледную синюю лампочку на стене, слушала тяжелое дыхание больных и сама беспокойно вздыхала. Рядом с кроватью тетушки Мартин стояла кровать, на которой лежала маленькая высохшая старушка лет семидесяти. Она страдала от сильных болей в желудке, ничего не ела и жила на одних лекарствах, от которых так ослабла, что с трудом могла позвать сестру, чтобы та перевернула ее на другой бок. У старушки этой не было ни родных, ни знакомых.

В воскресенье у постели тетушки Мартин собралась вся семья. Принесли ей варенья, и жареного цыпленка, и всяких других вкусных вещей, о которых дома никто и мечтать не мог. Но она почти ничего не ела и все отсылала обратно.

Доктор Барта, лечащий врач, частенько подсаживался на край ее постели, успокаивал, подбадривал ее, советовал согласиться на операцию. И в конце концов добился своего.

Однажды утром тетушку Мартин посадили в кресло и повезли в операционную. В то же утро умерла старушка, мучившаяся от рака желудка.

Тетушка Мартин помнила, как ее усыпляли, как заставили считать, после чего она погрузилась в какую-то пустоту. Издалека доносился голос доктора Барты:

— Ну, ну, тетушка Мартин… Спокойно… Все будет хорошо…

Потом голос доктора стал похож на голос Лаци, а сам доктор как-то незаметно превратился в сына. После этого она глубоко вздохнула и снова услышала голос доктора:

— Проснитесь, тетушка Мартин, пора проснуться… Сейчас к вам придет муж… Проснитесь…

С трудом раздвигалась пелена перед ней. Глаза стали различать дневной свет. Кто-то потрепал ее по щекам, она открыла глаза и увидела склонившееся над ней строгое лицо доктора.

Тетушка Мартин почувствовала, что самое страшное и трудное уже позади, что она будет жить, и ей захотелось поцеловать доктору руку. Ведь он спас ее. Сестры показали ей разноцветные камешки, вырезанные у нее из печени.

В отсутствие матери оба сына Мартина крепко подружились с отцом. Пишти присматривал за домом, ходил за покупками в лавку или на базар и даже готовил обед, ему помогал на кухне отец. Белье тоже стирал отец. Как-то Лаци вызвался сделать это, но отец возразил:

— У меня лучше выйдет. Я и в детстве сам стирал, когда в людях жил, и в армии приходилось.

Мир, согласие и порядок царили в доме.

Однако стоило матери вернуться из больницы домой, как всему этому пришел конец. Отец опять ругал Пишти за то, что тот разбросал инструмент, ворчал на Лаци за то, что тот вечно пропадает неизвестно где и мало сидит над учебниками. «Почему равновесию в семье пришел конец, как только мать вернулась из больницы?» — ломал голову Лаци.

Последнее время он готовился к повторному экзамену по латыни, готовился, как к поединку с серьезным и опасным противником.

Второго сентября после обеда Лаци пошел в гимназию. Экзамен сдал блестяще. Преподаватель латыни заявил гимназистам:

— Господа, все вы должны знать латынь так, как знает ее Ласло Мартин… — В табеле Лаци он записал: «После успешной сдачи повторных экзаменов по латыни переводится в пятый класс гимназии…»

Итак, путь к аттестату зрелости открыт. Но пятый класс! Еще четыре года учебы, и каждый год экзамены. Сколько предметов! Сколько раз можно провалиться!

В середине сентября отец принес печальную весть: умер друг Мишка Хорват, ведь он и затащил их жить в Маргитварош.

— Мы уже оделись, я стою курю. Люди уже большинство разошлись. Остались Ситаш, Кенереш да Сенкар… Мишка стоял у окна и чистил ногти: мяснику всегда нужно следить, чтобы у него ногти были в порядке. А мы курили, шутили. Вдруг слышим, что-то упало. Смотрим — Мишка, подбежали к нему. «Мишка, что с тобой?» — спрашиваю я. А он уже мертв, изо рта — тоненькая струйка крови. Сразу же вызвали врача, скорую помощь, но все напрасно. Смерть от разрыва сердца.

— Бедняжка жена! И сын остался у нее на руках! — причитала тетушка Мартин. — Жизнь человеческая — все равно что листок на дереве… Сегодня растет, а завтра — подул сильный ветер и сорвал его…

— Выплатили пособие на похороны, — сказал Мартин. — Рабочие кое-что собрали, на первое время хватит, а там бедняжке придется идти работать.

— Дело разве только в деньгах! — Тетушка Мартин снова заплакала.

В субботу рабочий день кончался в два часа. Когда часовая стрелка приближалась к часу, настроение у всех в мастерской повышалось.

В помещении день и ночь горел электрический свет, оглушительно гремели вязальные машины, выпуская в воздух тончайшие волокна шерстяной пыли. К концу смены в носу и ушах вязальщиц оседал тонкий слой этой пыли. К шуму, стоявшему в мастерской от грохота машин, так привыкли, что не замечали его. Однако малейшее отклонение от привычного ритма работающей машины уже ощущалось. Обычно это означало неверный ход челнока или обрыв нити.

Тиби Грюн ненавидел эту мастерскую. Она принадлежала Махмету Ачу, который раз в год наведывался сюда из Турции. Тиби считал ее образцом эксплуатации рабочих и не раз говорил об этом Мари Юхас. Мари работала на крупном предприятии, в цехах у них горели неоновые лампы, и кругом была чуть ли не стерильная чистота.

— Бросил бы ты эту работу, что тебя там держит? — уговаривала она Тиби. — Чего доброго, заработаешь туберкулез…

Предприятие, на котором работала Мари, было немецкое, и Тиби знал, что с улицы туда человека не возьмут, а если и возьмут, то в два счета засадят в жандармерию, стоит только ему раскрыть рот. Здесь же его хорошо знают, как-никак пять лет проработал учеником, ценят его как работника. Здесь он иногда мог позволить себе говорить то, что думает.

«Как медленно тянется время, — думал Тиби, выглядывая через разбитое окно на улицу. — А солнце-то какое на дворе! Забегу домой, отдам получку матери — и на Дунай. Искупаться! Жаль, что Мари не любит ходить на пляж. А ведь у нее красивая фигура».

На улице по выложенному плитняком шоссе в сторону Пешта неслись автомобили. Промчалась электричка, оставляя за собой долгий пронзительный свист.

Вот проехали военные грузовики с солдатами в форме саперов. А вот везут железные части для понтонного моста, громоздкие, больше самих машин. Подъехав к улице Петефи, машины по сигналу, поданному красным жезлом из окна головной машины, затормозили и остановились. Из головной машины вышел солдат, проверил надежность крепления груза и снова залез в кабину. Выбросив в воздух клубы сизого дыма из выхлопных труб, машины свернули на улицу Петефи.

Тиби смотрел им вслед.

Какие здоровые и довольные парни — эти солдаты! Не то что он: на носу очки с толстыми стеклами, большой нос, худые, как плети, руки. И почему все-таки Мари предпочла его?

Как-то весной они встретились в доме профсоюзов, разговорились о Бабиче[14]. А потом Мари попросила Тиби проводить ее до дома, по дороге они продолжали спорить. С тех пор они всегда вместе. О любви они избегают говорить. Все товарищи считают, что у них любовь. А сам Тиби не уверен. Больше всего он боится показаться смешным.

Что может быть страшнее насмешки? Вот почему он не отваживается рассказать Мари о своих чувствах. Вдруг в ответ она холодно скажет, что об этом не может быть и речи…

Однако как бы то ни было, а объясниться все же нужно. Нужно решиться.

Раздался гудок. Рабочий день кончился. Тиби остановил машину. Через десять минут он был уже на улице. Мари ожидала его на углу. На ней был новый белый костюм.

— Какая ты красивая! Тебе очень идет белое…

— Я рада, что ты это заметил, — Мари улыбнулась.

— Пошли, я тебе куплю мороженое величиной с гору Геллерт. В кармане у меня получка, целый карман денег. Пошли в татарскую кондитерскую, хорошо? — предложил Тиби.

И они пошли по улице Петефи, мимо многочисленных магазинов. В толпе хорошо одетых мужчин и нарядных дам Тиби почувствовал себя неуверенно.

— Я совсем зарос, — сказал он, трогая свой подбородок. — Может, сначала заскочить домой?.. Переодеться?.. Как ты думаешь?

— Для меня ты и так хорош, — проговорила Мари, беря его под руку.

Татарская кондитерская находилась на другом конце улицы, недалеко от собора. Жарко грело солнце, хотя стоял сентябрь. Асфальт под ногами был совсем мягким.

Тиби на мгновение закрыл глаза, чтобы лучше насладиться солнечным теплом.

— Как я люблю солнце, тепло. Ведь во мне течет южная кровь. Мои предки — испанские евреи, во время разгула инквизиции они покинули Испанию.

— Тиби, кого-то хоронят! — перебила его Мари. — Смотри, сколько людей идет за гробом! Процессия двигалась им навстречу. Впереди конная упряжка с катафалком. Позади шла рыдающая вдова в черном и толпа провожающих.

Когда катафалк приблизился, они прочитали надпись на траурной ленте: «Михай Хорват, сорока трех лет».

Только что шумная улица сразу же притихла, прохожие молча останавливались, машины и повозки уступали дорогу похоронной процессии. Только слышались цоканье лошадиных подков, скрип рессор да тихие причитания вдовы покойного.

Посетители татарской кондитерской тоже вышли поглядеть на похоронную процессию. В дверях вязальной мастерской Хайагоша Тиби увидел Магду Ач.

Спустя некоторое время Мари и Тиби сидели на берегу Дуная.

— Я давно хочу тебе сказать, Мари…

— Наверное, как раз то, чего я давно жду?

— Я еще никого не любил… до тебя, Мари. Ты красивая и умная, а я тощий и уродливый…

— Ты у меня самый лучший. — Мари ласково перебирала волосы Тиби.

— Когда я бреюсь и вижу в зеркале свою физиономию, свой нос, я не верю, что меня можно любить, что ты можешь меня любить…

— Оставь в покое свой нос, — перебила его Мари. — У тебя прекрасный лоб, очень умные глаза и губы, которые я люблю…

— Я так счастлив сейчас, Мари!

— У тебя светлая голова. Мне кажется, тебе обязательно надо учиться.

— Я обязательно буду учиться!

Тиби обнял Мари, поцеловав в губы раз, другой… Потом скинул с себя ботинки, рубашку, брюки и побежал к реке. Берег здесь был крутой, обрывистый, и сразу же у берега начиналась большая глубина. Тиби прыгнул в воду, вынырнул и поплыл.

— Не заплывай далеко! — кричала Мари.