Одичавшие годы

1

После обеда опустевший учебный плац снова ожил: рассредоточившиеся на нем взводы приступили к занятиям. Капитан Рац-Уйфалуши, в полевой шапке, в портупее с пистолетом, твердым шагом расхаживал взад и вперед по плотно утрамбованной земле, зорко следя своими маленькими глазками за всем происходящим на плацу. О прибытии второго взвода капитану бодро доложил лейтенант Рихард Галамбош. Капитан приказал построить всю роту. Унтер-офицеры разбежались по плацу, выкрикивая на ходу слова команды, строили свои отделения.

— Быстрее шевелитесь, быстрее! — шипел лейтенант Галамбош. — А то положу весь взвод!.. Что вы как дохлые!..

Скомандовав «смирно», он снова прыгающей походкой подошел к капитану и громко доложил:

— Господин капитан, покорнейше докладываю: взвод по вашему приказанию построен!

Франци Бордаш был зачислен в третье отделение и в строю стоял рядом с командиром отделения Тотом. Франци с любопытством наблюдал за тем, как выслуживается Галамбош. Действительно, с Рац-Уйфалуши шутки были плохи: стоило ему заметить хоть малейшее нарушение, как он тут же приказывал наложить арест на виновного унтер-офицера. Ему бы давно уже быть подполковником, а он вот никак не может подняться выше капитана: очень уж неказист на вид.

Появление капитана Рац-Уйфалуши в этой старой казарме, построенной еще во времена императора Франца-Йосифа, не было сенсацией. За каждым офицером, служившим здесь, числилась какая-нибудь провинность, из-за которой он и попал в этот «сахарский легион», или, как еще называли этот военный лагерь, «адский остров». Сейчас здесь пребывали инженерная рота, две саперные роты и саперный батальон.

Весной Франци вместе с самыми крупными и здоровыми парнями записали в саперы, а две недели назад, в начале октября, призвали на действительную военную службу. Его ждала нелегкая жизнь, и если он теперь не особенно страдал, то только благодаря тому, что жизнь его и до этого не особенно баловала. Он часто вспоминал старого Криштофа Ача, у которого под началом работал, товарищей и друзей, самодеятельные спектакли и загородные прогулки. Даже когда служба казалась особенно невыносимой, Франци утешал себя: по крайней мере здесь неплохо кормят. Надо отдать справедливость: капитан Рац-Уйфалуши заботился, чтобы у солдат с пайком было все в порядке.

Стоя в строю и с любопытством посматривая на капитана, Франци думал о том, зачем их сейчас построили. «Ишь герой! А с собственной женой справиться не может. Нет офицера в гарнизоне, который бы с ней не переспал».

Среди сержантов на этом «адском острове» попадались и неплохие люди. С Тотом, командиром отделения, Франци как-то разговорился в пивной, и тот рассказал ему о проделках капитанской жены, которая совращает всех прибывающих в гарнизон новых офицеров. Из среды вольноопределяющихся Франци сблизился с младшим сержантом Робертом Радаи, сыном главного врача. Как выяснилось, он был из Маргитвароша. Они были с ним на «ты». Другие вольноопределяющиеся задирали нос в ожидании, что не сегодня-завтра на воротнике у них появятся офицерские звездочки.

— Гонвед Ференц Бордаш! — Ференц вздрогнул, услышав свою фамилию. — Пулей выскакивайте, когда вас вызывают, что у вас, уши ватой заложило, что ли?! — рявкнул лейтенант Галамбош.

В нескольких шагах перед строем взвода стоял ротный. Франци вышел из строя. Рац-Уйфалуши просверлил его взглядом и громко, словно Франци на самом деле был глухим, заорал:

— Пришло ваше личное дело, так что теперь нам все о вас известно! Имейте в виду: здесь вам не дом культуры и не профсоюзы! А рота не большевистская банда! Если я хоть малейшую жалобу на вас услышу, вам несдобровать! Понятно?

— Господин капитан, покорнейше докладываю, все понятно! — гаркнул Франци.

— Ну то-то! Встать в строй! Продолжайте, господин лейтенант!

Занятия продолжались. Нужно было бегом доставлять к реке огромные бревна, каждое бревно несли на плечах два человека. Франци работал в паре с Пиштой Сабо, пареньком из Ниршега, ростом тот был выше Франци, но не такой крепкий и сильный. Франци шел первым, за ним — Пишта.

Франци приходилось замедлять шаг, потому что Пиште было трудно бежать, он мог упасть, и тогда бревно переломало бы ему кости.

— Бордаш, бросьте бревно! Ко мне! — снова услышал крик капитана Франци.

Франци молнией подлетел к капитану, понимая, что единственное его спасение от гнева начальства — показать, что он такой же исполнительный солдат, как и все другие. Вытянувшись и щелкнув каблуками, он доложил:

— Господин капитан, покорнейше докладываю, по вашему приказанию явился.

— Бревна носят к берегу только бегом! А не ползком, как вши! Быстрота — основной козырь сапера! От нее при наведении переправы зависит успех целого полка, понятно?

— Господин капитан, покорнейше докладываю, все понятно!

— Взять бревно и бегом! Марш!

Франци понял, что если сейчас не бежать бегом, то капитан вернет его еще и еще раз, пока окончательно не замучает. Все сейчас зависит от Сабо. Но ведь он не может таскать бревна бегом… Что же делать?

— Слышал, в чем дело?.. Так что смотри… — тихо шепнул Франци своему напарнику.

Повторный заход удался, и скоро они были на берегу реки. Десять минут передышки, а затем вверх по реке, навстречу течению нужно гнать громоздкий понтон, отталкиваясь от дна длинными шестами. Дело это нелегкое, когда, стоя на носу с шестом, нужно гнать тяжелый и неуклюжий металлический понтон вверх по реке. И все же, несмотря на мощное сопротивление потока, понтон медленно скользил по воде. При этом нужно соблюдать строго определенные правила; понтон должен идти ровно, словно по струнке, не виляя из стороны в сторону.

Вода спокойная и серая. Дует свежий осенний ветерок.

Франци, стоя на носу понтона, равномерно погружает шест в воду. Когда шест коснется дна, надо с силой оттолкнуться. И так все время.

Глубина реки у берега невелика, примерно по шею. Кругом ни души, и требование, чтобы нос понтона не танцевал из стороны в сторону, кажется никому не нужным. Разве самое важное не в том, чтобы понтон как можно скорее двигался по воде? На фронте под артиллерийским огнем сапер не больно-то будет придерживаться инструкций…

— Гонвед Бордаш! Как двигается ваш понтон? Все равно как бык!.. — доносится до Франци рычание Рац-Уйфалуши.

Стоит только на секунду задуматься, как вдруг откуда-то прорывается этот ненавистный голос.

— Я вам покажу, как это делается! Не умеете владеть шестом, будете толкать понтон руками! В воду!

Вода в реке холодная, а в обмундировании и сапогах еще хуже, чем в одних трусах. Ухватившись за край понтона, Франци толкает его вперед. Из воды торчит только нос, и Франци похож сейчас на плывущую собаку. Осторожно он притягивает понтон поближе к берегу, а сам про себя ругается на чем свет стоит.

А на берегу, в кустах, стоит Рац-Уйфалуши и грозит:

— Погоди, я тебя научу службе!

Франци из чистого злорадства начинает представлять себе, чем занимается жена ротного в то время, когда он учит солдат службе.

Перед обедом положен получасовой перекур. Придя в казарму, Франци сменил белье, портянки, выжал как следует френч — ничего, на теле досохнет. К Франци подошел вольноопределяющийся Йенашек. Обычно он держался на расстоянии с рядовыми, с Франци их вместе призвали, и первое время они были на «ты», но вскоре Йенашек перестроился и дал понять Франци, что они не ровня. И вдруг он подошел к Франци и сказал:

— С тобой сегодня поступили бесчеловечно…

Франци насторожился. Вот уж чего не ожидал — сочувствия этого типа. А Йенашек, присев на край кровати Бордаша, продолжал:

— Жалко тебя, парень… Хороший ты человек…

«Что это с ним случилось?» — подумал Франци и, внимательно посмотрев на Йенашека, заметил что-то подозрительное в его лице.

— На меня можешь положиться… — гнул свое Йенашек.

Франци, не говоря ни слова, достал сапожную щетку и начал чистить сапоги.

— Только бы на фронт попасть, там совсем другое дело. А? Как ты думаешь?

Ах вот оно что! Теперь все ясно.

— Что ты скажешь о Красной Армии? — с невинным видом спросил Йенашек.

Франци отложил в сторону щетку и задумался. Не может быть, чтобы человек, имеющий хоть какое-то отношение к рабочему движению, вот так глупо искал связи с товарищами. Скорее всего, это провокатор.

— Есть у меня один друг — каменщик. — Франци старался говорить спокойно и тихо. — Так вот к нему однажды подошел новый начальник смены и начал выспрашивать его, что да как. Мой друг не растерялся и сказал: «Убирайся отсюда к чертовой матери, а то окуну рожей в известку…»

Йенашек так и подскочил:

— Я к тебе по-хорошему… А ты не ценишь, смотри, еще пожалеешь.

— Я-то не пожалею. Смотри сам не пожалей… — Франци подошел к окну. У саперов работа опасная: тяжелые бревна, понтоны… река глубокая…

Вечером, когда Франци перед вечерней поверкой вышел покурить во двор, навстречу ему попался Роберт Радаи.

— Пошли, Франци, в пивнушку, выпьем по стакану вина с содовой! — И шепотом добавил: — Ты поосторожней с этим Йенашеком. Он стеной стоит за гитлеровцев…

— Послал я его…

— И правильно сделал.

В насквозь прокуренной пивной командир взвода Бароти разглагольствовал с унтер-офицером. На столе перед ними стояли граненые стопки с водкой. Оба были навеселе. Унтер время от времени пытался что-то напевать, взводный подтягивал ему.

Франци и Радаи, проходя мимо, поприветствовали их. Бароти поднял мутные глаза на Радаи:

— Господин унтер, офицер из вас выйдет неплохой. А вот друзей, с которыми можно выпить, нужно выбирать лучше…

Радаи ничего не ответил офицеру. Найдя в углу свободный столик, друзья сели. Выпили по стакану легкого вина с содовой.

— Ты, случайно, не знаком с Магдой Ач? — спросил Радаи.

— Как же, конечно знаком. А что?

— Мы с ней были друзья. Умная и красивая девушка.

— В прошлом году она тоже сидела в тюрьме, — подумав, решился сказать Франци.

— За что ее?

— Это случилось, когда маргитварошские ребята провалились. Но она упорно стояла на своем, от всего отказывалась.

— Ее… били? — тихо спросил Радаи.

— А как же! Без этого там не обходится.

И тут Радаи не выдержал.

— Я люблю ее. Любил и люблю. А она такая гордая. Жениться на ней хотел, но ничего не вышло.

Франци удивился: всегда знал, кто за кем ухаживает, но никогда не слышал, что за Магдой ухаживает сын врача.

— Неужели ее били? Такую красивую и гордую! Ничего у нас с ней не вышло — моя мать все расстроила. Последний раз я ее видел в прошлом году осенью. Нас переводили сюда из Дьёра, мы перевозили на грузовиках понтоны. На улице Петефи произошел жуткий случай — задели катафалк с мертвецом.

— Я об этом слышал, мне рассказывали…

— Мы проехали по городу на большой скорости. Нам приказано было ехать по шоссе, никуда не сворачивая, но мне захотелось увидеть мать. Заехали к нам домой, потом пришлось наверстывать время. И тут эта процессия. Мы проскочили и не остановились. Я боялся скандала. Вот тогда-то я и видел Магду последний раз. Она смотрела на похоронную процессию из дверей мастерской.

— Да, их выпустили из тюрьмы в мае. Хайагош проявил великодушие и принял ее снова на работу.

Радаи предложил Франци сигарету.

— Знаешь, я никогда к их кружку не принадлежал, но во многом разделяю их взгляды. Магда об этом знает. Интернационалистом я не стану. Для меня существует бог. И вообще, прежде всего я венгр. Немцев ненавижу. Ведь они всегда приносили нам одно только горе.

— Немецкие пролетарии и Гитлер не одно и то же, — заметил Франци.

Бароти и унтер снова запели, на этот раз какую-то солдатскую песню.

Командир отделения Тот рассказал как-то Франци, что Бароти пришел в армию из барского поместья, был там слугой, в строй он встал первый раз босиком. А теперь у него три звездочки на воротнике, выслуживается, как может, перед начальством и очень жесток с солдатами.

— Сейчас вот снова льется венгерская кровь — ради интересов немцев… Что мы потеряли в русских степях? — говорил Радаи. — Никаких претензий у нас к русским нет…

Франци огляделся по сторонам и, хотя поблизости никого не было, решил все-таки не пускаться в разговоры на эту тему. Пивная — мало подходящее место для политических дискуссий. Видно, вино вскружило Радаи голову. Лучше уйти отсюда.

Франци заметил, что взводный не спускает с него глаз. Что нужно этому болвану? Вот он встал с места и идет к ним.

— Осторожно, сюда идет Бароти! — предупредил Франци товарища.

Взводный тем временем подошел к их столику и, по-дружески положив руку на плечо Радаи, сказал:

— Сегодня утром господин капитан сказал, что этот Франци Бордаш подозрительный тип… Ты бы, Радаи, выбирал людей попорядочнее.

Язык у взводного заплетался, глаза от выпитой палинки были мутными, и своим мутным взглядом он уставился на Франци. А тот решил, что если взводный начнет бесчинствовать, он влепит ему оплеуху.

— Я не сажусь за один стол с подозрительными типами, господин взводный командир, — резко сказал Радаи. — Да и вообще вам нет никакого дела до того, с кем я пью, а с кем нет.

Но Бароти был упрям:

— Господин капитан говорил сегодня утром…

— Отвяжитесь от нас, Бароти! — взорвался Радаи.

Взводный был ошеломлен, а потом, придя в себя, гаркнул:

— Смирно! Как вы говорите со старшим?!

Радаи встал, заложил руки в карманы и, с презрением глядя на стоящего перед ним унтер-офицера и стараясь сдерживаться, сказал:

— Послушайте, господин взводный командир. Я раньше вас стану фельдфебелем. Из вас никогда офицера не выйдет, а я стану им через два года. Ведите себя прилично, или через два года для вас наступят горькие дни, и вам придется оплакивать тот день и час, в который вы родились.

Дальнейший спор был прерван сигналом трубы: «Отбой». Всем нужно было немедленно бежать в казарму.

— Пошли! — тронул Радаи за плечо Франци.

Взводный что-то кричал, размахивая руками, его пытался успокоить икающий младший сержант, а друзья уже бежали по дорожке в казарму. Перед зданием казармы замедлили бег, а по коридору уже шли шагом. У входа в спальню Радаи сказал:

— Вовремя раздался этот сигнал. Я боялся, что ты не выдержишь и вмажешь ему…

— Ты правильно боялся.

Франци лег в постель, но заснуть долго не мог: в голове теснились мысли о событиях прошедшего дня. То ему казалось, что он слышит хриплый голос капитана: «Это вам не дом культуры!..» То виделась перегонка понтонов по холодному Дунаю… Брр… А этот Бароти нализался, как свинья, и наверняка завтра ничего не вспомнит.

Потом в голову пришли мысли о фронте. После обеда взводный командир Тот дал Франци на несколько минут газету «Пешти хирлап», на страницах которой мелькали заголовки: «Германская авиация нанесла бомбовый удар по Москве», «Дальнейшая оккупация промышленных районов Донецкого бассейна», «Румынские войска взяли Одессу». Никогда бы не поверил, что немцы могут продвинуться так далеко… Остановятся, задохнутся… Не всегда они будут такими героями. Уже сейчас они плачутся, что на юге бездорожье, непролазная грязь, а на севере страшные морозы. А ведь сейчас всего-навсего только октябрь… Русские им еще покажут! Красная Армия держит нож у горла фашистов и пустит его в ход в самый подходящий момент.

…А как началась эта война! Было воскресенье, 22 июня. «Непсава» крупным шрифтом поместила статью «В Берлине все спокойно…». В статье говорилось о том, что, согласно сообщениям из Берлина, «в воскресенье не произойдет никаких событий, которые могли бы нарушить отдых и радостное настроение». И как странно было читать эти строки в газете в тот же самый день, когда по радио только и говорили о начавшейся войне между Германией и Советским Союзом. С тех пор прошел июль, август, сентябрь, октябрь.

Как сильно продвинулись фашисты! Правда, Наполеон тоже дошел до Москвы. Ребята на заводе были ошеломлены. Можно было ждать, что вот-вот и Венгрия…

В те дни Франци верил, что очень скоро Красная Армия вступит в Венгрию, это же совсем рядом — граница-то общая. Высадятся десантные дивизии. Однако этого не произошло. Наоборот. Фашисты все глубже и глубже вклинивались на территорию России. Так могут и до Москвы дойти. Но ведь Наполеон даже побывал в самой Москве, а все равно Кутузов разбил его…

А что теперь с Мари Юхас? Говорили, что она вместе с Тиби Грюном уехала куда-то в Северную Венгрию…

Прошло шесть недель, и Франци получил первое увольнение в город.

Он тщательно готовился к этому событию, зная, что начальник караула будет внимательно осматривать увольняющихся. Проверил, хорошо ли начищены пуговицы, подтянуты ли ремни, нет ли каких пятен на штыке, достаточно ли ослепительно начищены сапоги, не разорвалась ли подкладка на шапке. За малейшее упущение лишали увольнения.

Франци всегда любил порядок, и привыкать к казарменной жизни ему было нетрудно. Он добросовестно выполнял все, что от него требовалось, а его крепкое здоровье позволяло переносить все испытания. У командиров он теперь был на хорошем счету, придираться к нему перестали.

На пути к воротам впереди Франци шел младший сержант Сечкам, тот самый унтер, который вместе со взводным командиром Бароти был в памятный вечер в пивной. Унтер быстро подошел к начальнику караула и стал ему докладывать о себе, но тут словно из-под земли вырос капитан Рац-Уйфалуши и сам стал осматривать унтера, не делая скидки на его звание. Франци подошел к ним, отдал честь капитану и стал ждать своей очереди. Вдруг капитан заорал:

— У вас, господин унтер-офицер, не хватает трех гвоздей на подошве! И подкладка на кителе отпоролась! Все равно как у цыгана из табора! Как вы можете требовать порядка от подчиненных? Марш обратно в казарму! Если подобное повторится еще раз, упрячу под арест!

«Неплохое начало… — подумал Франци. — Так, пожалуй, не получишь никакого увольнения. Сейчас обязательно к чему-нибудь придерется».

Вытянувшись по струнке, Франци молодцевато щелкнул каблуками и доложил о себе, глядя прямо в глаза капитану.

— А, так это вы, гонвед Бордаш? Получили увольнение? Ну что ж, посмотрим.

Капитан весьма внимательно осмотрел его.

— Все в порядке. Можете идти. Но смотрите, если на вас будет какая-нибудь жалоба…

Франци не верилось, что казарма уже позади. Сладостное, ни с чем не сравнимое чувство свободы охватило его.

В ноябре обычно темнеет рано. Фонари бросали скупой свет на тротуар. Сев в электричку, Франци поехал в Буду.

Ехал и думал о том, что в этот вечер вряд ли удастся куда-нибудь сходить… Пока пересядешь в трамвай да попадешь из Буды в Пешт, а потом в Маргитварош, станет совсем поздно. Поговоришь немного с отцом — и уже пора спать. Жаль, конечно, что впустую время пройдет, но ничего не поделаешь. Деньги в кармане есть, можно зайти в кафе или кондитерскую, послушать музыку, выпить чего-нибудь, на людей посмотреть. Как-никак полтора месяца в город не выходил.

На проспекте Кристины Франци сошел с трамвая и пошел наугад пешком по направлению к Южному вокзалу, решив, что по дороге зайдет куда-нибудь и посидит немного. Он шел легко и бодро, чувствовал себя сильным, здоровым и, кроме того, знал, что ему идет военная форма.

Он шел и с любопытством оглядывался по сторонам. Квартал был богатый. Машин на дорогах стало намного меньше, чем раньше, так как выдачу бензина ограничили. Проходя мимо корчмы, из которой доносилась цыганская музыка, Франци решил зайти в нее.

Это было небольшое, но весьма опрятное заведение. За столиками выпивали свой фреч после ужина местные простолюдины, привратники, слуги. Музыка доносилась из внутреннего зала. Корчмарь приветливо улыбнулся солдату:

— Пожалуйста, входите, господин… витязь.

Во внутреннем зале, стены которого до половины были облицованы деревом, висели различные охотничьи трофеи, старинные ружья и картины. Оркестр темпераментно, со вкусом, исполнял какие-то цыганские мотивы. Вдоль одной стены находилось нечто похожее на ложи, с правой стороны стояли застланные белыми скатертями столики.

Франци огляделся, выбирая место, где бы присесть. За ближайшим столиком сидел какой-то господин со скучным лицом и резал ножом мясо, придерживая его вилкой. За другим столиком две дамы в шляпках ели суп. В конце зала за длинным столом сидела шумная компания, на вид аристократическая.

«Пожалуй, зря я сюда зашел, — подумал Франци. — Почему же это хозяин меня так ласково встретил? Не понятно…»

Франци уже хотел было уйти. Присмотрелся к ложам. Одна из них была пуста, в средней сидела женщина, официант что-то объяснял ей. Франци сразу же узнал в женщине Ирен Кечкеш. Почему она здесь? Одна! Наверное, ждет своего кавалера.

Франци решил остаться. Просто из любопытства. Раз уж зашел сюда, стоит остаться. Хотя бы посмотреть на Ирен Кечкеш.

Прежде чем Ирен успела заметить его, он расположился в соседней пустой ложе. Было слышно, как Ирен сказала:

— …Я не знаю, что мне делать… Пожалуй, еще подожду…

— Как угодно, — отрезал официант.

— Почему я денег с собой не захватила! Господин маркиз всегда…

— Изволил платить сам? — подхватил официант.

— Да.

— Ничем не могу вам помочь, мадемуазель. Если человек что-нибудь заказывает, за это нужно… Нельзя вот так, без денег, зайти, сесть и заказывать. Всегда следует рассчитывать, что партнер может не прийти.

— Такого еще никогда не было.

— А почему бы вам не позвонить своему маркизу по телефону? Телефон у нас есть, справа от уборной.

— У меня нет монеты…

— Я вам дам. Пожалуйста.

Последние слова официант произнес с нескрываемым презрением.

Ирен прошла к телефону мимо Франци, но не заметила его.

— Чего изволите? — обратился официант к Франци.

— Пол-литра вина и содовой. Скажите… эта девушка ходит сюда… с маркизом?

Официант провел по столу салфеткой:

— Я ни разу не видел… Все это выдумки, рассчитанные на дураков. Говорит о каком-то маркизе…

Официант говорил с явным раздражением:

— Вот увидите, сейчас вернется и скажет, что никто не снимает трубку… — добавил он доверительно.

Через несколько минут он принес вино. В это время Ирен прошла мимо, и официант направился в ее ложу.

— Никто не снимает трубку. Хотя слуга обычно всегда дома.

— Слуга? — с насмешкой повторил официант.

— Что же теперь делать? Мне пора домой.

— Я лично хорошо знаю, что делать. Позову сейчас полицейского, и он составит протокол, вас задержат. Я уже двадцать пять лет в этой должности и хорошо знаю подобные трюки. Не раз слышал: «Мой жених почему-то не пришел».

— Не смейте меня оскорблять! — Ирен заплакала.

— Не поднимайте шума, это приличное заведение, — прошипел официант.

Франци встал и прошел в соседнюю ложу.

— Сколько она должна?

— Один ликер, две чашечки кофе… три коньячных конфеты. Всего пятнадцать пенге.

— Плюс мое вино и содовая.

— Семнадцать пенге двадцать пять филлеров.

— Вот вам двадцать пенге, сдачи не надо.

— Покорно благодарю. Мадемуазель сильно повезло, такой добрый кавалер нашелся.

Официант ушел.

Ирен онемела. Вот уж чего не ждала! Франци! Здесь! Откуда он взялся? И спасает ее! Просто как в сказке! Не кто-нибудь, а именно Франци!

— Бери свое пальто и пошли отсюда! — сказал Франци.

На улице было влажно, пахло прелой листвой. Шли медленно. Ирен смотрела себе под ноги. Боже, как ты жесток! За что такое наказание? И что же все-таки случилось с Марио? Уже два года, как они любят друг друга. Марио никогда не опаздывал ни на одну минуту. И всегда к телефону кто-нибудь подходил. Уж не случилось ли какое несчастье?..

А Франци? Каким неуклюжим он казался в своей старой рабочей одежде и как хорошо на нем сидит военная форма. И он спас ее от позора. Какой молодец, что вступился за нее, когда никто-никто не мог бы ей помочь. Теперь он, конечно, ждет, что она начнет благодарить его.

— Спасибо тебе… Дома я отдам деньги, — сказала Ирен.

— Пустяки.

— Как бы тебе все объяснить… Поверь, он еще ни разу не бросал меня так.

— Значит, что-нибудь случилось. Бывает. Меня все это нисколько не интересует. Поговорим о другом, — предложил Франци. Он взглянул на Ирен и поразился, до чего же она изменилась за то время, пока он ее не видел. Красивая, элегантно, со вкусом одетая. В темно-синем платье с узким кружевным воротничком и легком шерстяном пальто, в туфельках на высоких каблучках. Сумочка из крокодиловой кожи. А может быть, это не ее вкус, а того, кто ее одевает. И косметика ей идет. Нет, она просто удивительно хороша.

Она нравилась ему, но от прежней его любви к ней не осталось и следа. Боль, нанесенная ее изменой, уже прошла. А солдатская жизнь упростила все его представления о жизни, да и о любви тоже. Солдата в любой момент могут послать на смерть, и надо быть готовым к этому. Поэтому солдат, как никто другой, ценит жизнь.

— Знаешь, раз твой благородный маркиз не явился, не думай о нем. А если судьба свела нас сегодня… давай проведем этот вечер вместе?

Ирен молча посмотрела на Франци и взяла его под руку.

— А куда мы пойдем?

— Куда хочешь, мне все равно. Надо, чтобы мое первое увольнение прошло весело.

— Поехали к вам в Маргитварош! У Шрейбера неплохой оркестр. И не нужно беспокоиться, что опоздаешь на трамвай или автобус.

Это идея! У Шрейбера готовили неплохую уху, которую можно было получить без карточек, да и вино там было недурно. Оркестр играл старую музыку, в его репертуаре не было всяких модных песенок военного времени.

Ирен и Франци поужинали, потом пошли танцевать. Франци держал Ирен в своих объятиях и думал о том, почему этого не было раньше, в то время, когда он так любил ее. Никогда им не удавалось как следует повеселиться. Никогда он не чувствовал так близко ее тело. Временами он перехватывал ее взгляд, в котором сквозило желание. Франци это льстило.

А почему бы Ирен и не стать его? Когда-то она оттолкнула его. А Тиби Грюн увел от него Мари. Теперь судьба более благосклонна к нему. Можно хоть немного отыграться.

— Какая ты красивая, Инци, — произнес он.

— Хорошо с тобой, Франци. Очень хорошо… Если бы так было тогда…

— Давай условимся не вспоминать старого. Мы сейчас вместе. И нам хорошо. Играет музыка. И ты самая красивая девушка на свете.

Ирен приняла эти слова всерьез, приняла как признание в любви. Ведь она знала, как Франци любил ее раньше. Она закрыла глаза, положила голову ему на грудь и вся отдалась музыке.

Это был тот момент, когда музыка приводит в движение все и всех на свете, кажется, что даже вещи покидают свои привычные места и начинают кружиться в танце оркестр, пьяные лица людей.

доносились до нее слова песенки из старой оперетты.

«Как я раньше ее любил! И как далек был от того, что сейчас само плывет в руки. Даже на руке выколол «Люблю Ирен!», ни на минуту я не забывал ее. Каким высоким было это чувство! А она тогда связалась с фельдфебелем. Потом появился маркиз с машиной… Никаких иллюзий тут быть не должно…»

— Этот вечер для меня — подарок судьбы, — сказал он и погладил Ирен по волосам.

Они опять сели за столик, выпили, потом, расплатившись, вышли на улицу.

Стоял прохладный вечер, дул легкий ветерок, было темно, луна совсем спряталась. Пройдя немного, они остановились. Франци прижал к себе Ирен и начал ее целовать.

Неподалеку они увидели недостроенный дом. Подошли к нему. В нем было темно и тихо. Франци разостлал шинель на шершавом, пахнущем стружкой полу.

Даже в угаре страсти он не забыл о том, что Ирен когда-то бросила его, обманула. А для нее как будто и не было этих двух лет. Они шли по пустынной улице. Ирен держала Франци под руку.

— Я чувствовала, что ты вернешься ко мне, — шептала она. — Я ведь много думала о тебе. И вот видишь: бог сделал так, что мы снова вместе.

— Это капитан Рац-Уйфалуши сделал, а не бог. Он дал мне увольнительную.

Ирен покоробило от этих слов, от их холодной иронии, но не хотелось придавать им большого значения. Хотелось сохранить ощущение счастья, которое так неожиданно принес ей этот вечер.

— Меня сейчас ничто и никто не интересует. Неважно, что скажут дома, ничего неважно. Франци, если хочешь, я завтра же…

Франци молчал. «Она меня считает круглым идиотом…»

— Нельзя все начать сначала, Ирен, — проговорил он. — Все, что было, сгорело там, на площади Дамьянич, вместе с горящим самолетом. Моя рана давно затянулась. У тебя есть маркиз, ты уже два года с ним.

— Это кончилось. Маркиза больше не будет, раз мы встретились с тобой. Я всегда помнила о тебе. Поверь мне, Франци. Никого, кроме тебя, у меня нет. Два года я была с Марио. Он любил меня, делал все для меня, но завтра я напишу ему, что все это кончилось. Еще утром он у меня был. А теперь его нет и больше не будет. Я тебя люблю. Если бы этого не было, разве случилось бы то, что у нас с тобой сегодня произошло?

Они остановились у столба. И Франци опять залюбовался Ирен. Как она хороша! Он еще никогда не видел ее такой, а может быть, она никогда и не была такой.

— Ирен… измену нельзя простить.

Девушка испуганно заглянула в лицо Франци.

— Не поступай так со мной, Франци, — тихо вымолвила она. — Однажды ты оттолкнул меня…

— Я тебя оттолкнул… Да, конечно. А ты меня никогда не отталкивала! Это я тебя оттолкнул. Бедная, несчастная Ирен! — Франци начинал злиться, хоть и старался этого не показать. — Давай, Ирен, сделаем так, чтобы этот хороший вечер закончился по-хорошему. Никто из нас ничего не должен другому.

Ирен поняла, что ей нечего ждать от Франци. Как будто холодной водой окатили ее. Господи, еще одно унижение! Второе за этот вечер.

— Значит, я тебе больше не нужна? Значит, вот ты какой? Что ж, такой и ты мне не нужен. Марио в тысячу раз лучше тебя!

— Может, он и лучше меня, — перебил ее Франци. — Может, тебе он нужнее. Только нужна ли ты ему, Ирен? Ведь он маркиз, а ты дочь рабочего.

— Марио любит меня! — горячилась Ирен. — Знаешь ли ты, что такое любовь?.. Не знаешь. Ты всегда был таким бесчувственным.

Тут Франци не сдержался:

— Это я-то не знаю, что такое любовь? Ну что ж! Где мне знать! Это ты у нас все знаешь! Все, кроме одного: поиграет тобой маркиз и бросит, как надоевшую игрушку.

Он круто повернулся и зашагал прочь.

Ирен, обвив руками фонарный столб, смотрела вслед Франци, вслушивалась в его удаляющиеся шаги и чувствовала, что внутри у нее все рвется от жгучей, нестерпимой боли.

Ночью, уткнувшись в подушку, чтобы не услышал отец, Ирен плакала. Ей хотелось кричать, выть от обиды и жалости к самой себе. Франци оказался таким же холодным и недосягаемым, как и раньше. Добился того, чего хотел, унизил ее — и все, успокоился. Боже, какая жестокость!

А почему не пришел Марио? Что с ним?

В душе росло тревожное чувство. Разбился на своей машине? Она живо представила автомобильную катастрофу и своего Марио, искалеченного, с разбитой головой! Или заболел и лежит сейчас в больнице? За два года знакомства бывали случаи, когда Марио не приходил на назначенное им же свидание, но в таких случаях всегда давал ей телеграмму или же присылал в кондитерскую, где она ждала его, своего слугу. Такого, как вчера, еще не случалось ни разу.

С нетерпением ждала Ирен утра. Дома она сказала, что идет на работу, а сама поехала к Марио.

Она долго звонила у ворот виллы, прежде чем услышала шаги. Потом в калитке приоткрылась железная заслонка, закрывающая смотровое окошечко.

— Мадемуазель Иренке… Сейчас открою! — услышала она голос шофера Марио.

— Целую ручки, — сказал шофер, открыв небольшую дверку в воротах. — Что прикажете?

— Мне нужен господин маркиз.

— Господин маркиз? — удивился шофер. — Разве он не простился с мадемуазель?

— Нет. Он уехал?

Ирен старалась не показывать своего волнения, но это ей плохо удавалось.

— Вчера вечером маркиз скорым поездом уехал в Тироль к жене, к ее сиятельству графине, а оттуда они поедут в Италию. Графиня ждет ребенка…

— А, помню, господин маркиз говорил мне об этом. — Ирен даже попыталась улыбнуться, хотя известие о рождении ребенка было для нее подобно удару грома. Марио никогда ей не заикался об этом.

— А потом, я слышал, — продолжал шофер, — когда уже родится ребенок, маркиз отправится на фронт. Он хочет попасть на Кавказ. Скупить там старинные иконы.

— Да, да, это я знаю.

— Немцы сейчас поворачивают на юг, и маркиз полагает, что итальянские войска последуют туда же. Или он добьется перевода в штаб немецких войск. Между прочим, я не хотел бы там у него быть шофером…

— И… маркиз не оставил для меня какого-нибудь письма? У кого-нибудь…

Шофер пожал плечами:

— Во всей вилле остался только я с женой. Беппо маркиз взял с собой, мне же ничего не передавал.

Ирен казалось, что сейчас она свалится на землю от слабости.

— Не могли бы вы… отвезти меня домой? Я плохо себя чувствую.

— Нет, нет! Что вы! Об этом и речи быть не может. Как же так? Господин маркиз из дому, а тут сразу беспорядок? И потом, вы же знаете: сейчас введены очень строгие ограничения на частные машины.

— Да, конечно, я понимаю.

— Вам что-нибудь еще угодно?

— Нет, спасибо, ничего не нужно.

Калитка захлопнулась.

Такой несчастной Ирен себя еще никогда не чувствовала. Она перешла площадь возле собора Матьяша и села на скамейку в Бастионе рыбаков. Утро было холодное, с Дуная дул пронизывающий ветер, но она ничего не замечала.

Она вспоминала тихий осенний вечер, когда из окна, завешенного кружевной шторой, донесся колокольный перезвон. В комнате горела лампа под желтым абажуром и было так уютно, что Ирен вдруг живо представила себе, как уютно бывает здесь зимой, когда за окном мягкими хлопьями падает снег. Позже из окна виллы она видела и как идет снег, и как цветут цветы весной, и как зеленеют деревья летом. Два года время не малое. Правда, чаще всего они с Марио встречались в центре города в небольшой квартирке, которая, как позже узнала Ирен, принадлежала Оси. Как-то Марио признался ей, что у него в Тироле жена — он сделал это просто, естественно. «Я глубоко сожалею, что связан с графиней, — сказал Марио и добавил: — Но твоя любовь утешает меня во всем и все заменяет».

А как ее отец ненавидел этого Марио! Чего только он не говорил ей о нем! Мать же все время была на ее стороне, вместе с ней верила и надеялась, что их любовь победит все преграды.

Марио не раз говорил ей о том, что у него с графиней давно нет ничего общего, кроме состояния и фамилии. А почему бы ей и не верить, что ее любовь окажется в конечном счете сильнее? И вдруг — графиня ждет ребенка…

Ей так хотелось верить, что рано или поздно она станет хозяйкой виллы. Она упивалась своей мечтой. Представляла, как ахнут все жители их улицы, когда она появится там под руку с маркизом. А как будет потрясен Франци, когда увидит их! Когда шофер Марио медленно ехал по их улице, потом останавливался перед ее домом и, проворно выскочив, открывал перед ней дверцу, говоря: «Пожалуйста, мадемуазель Иренке», она с видом настоящей маркизы выходила из машины.

А как он сейчас разговаривал с ней, этот шофер: «Нет, нет! Что вы! Об этом и речи быть не может! Как же так? Господин маркиз из дому, а тут сразу беспорядок?» Вот наглец. И ведь прекрасно понимает, что скрывается за отъездом маркиза. Какой стыд! Какой позор! Тысячу раз прав был ее отец! Почему она его не слушала? И Франци прав. «Все ты знаешь, кроме одного: поиграет тобой маркиз и бросит, как надоевшую игрушку», — это были его последние слова. И они сбылись. Сбылись на другой же день.

Ирен разрыдалась. Да, ее действительно выбросили вон, как самую ненужную вещь.

Вся улица будет теперь смеяться над ней. Когда она на машине приезжала домой, ей завидовали, а сейчас каждый будет показывать на нее пальцем и сплетничать. А отец пустит в ход хлыст, и она ничего не сможет ему сказать, потому что он оказался прав.

Все прошло как сон: и огромные залы виллы, увешанные картинами, и окно с кружевными шторами, из-за которых доносился приятный колокольный звон. Вот только кольцо осталось на пальце — его подарок.

Она еще вчера почувствовала: что-то произошло. Поэтому, наверное, так и цеплялась за Франци. Франци она не нужна тоже.

— Чем могу служить, мадемуазель?

Голос испугал Ирен. Перед ней стоял молодой священник, высокий, красивый, со строгим выражением лица.

— Вы здесь замерзнете на скамейке… пойдемте со мной, я вас исповедую. Милость господа безгранична, и он вселит в вас веру.

Ирен встала, вытерла слезы:

— Нет, нет, со мной ничего не случилось…

Ирен пошла прочь, чувствуя на себе внимательный взгляд священника.

Да, такой подлости она от Марио не ожидала. Благородный маркиз, не попрощавшись, сел в скорый поезд и укатил в Тироль, а потом поедет в Италию, а там графиня родит ему ребенка. Значит, все это время жене своей он уделял достаточное внимание, и многие из его «деловых» поездок наверняка были визитами к жене.

Постепенно Ирен начала уяснять ту роль, которую она играла в жизни маркиза, роль дешевой игрушки. Наверное, ни одна женщина не обходилась ему так дешево. Правда, он подарил ей колечко и устроил на работу в антикварный магазин — пусть, мол, будет в нем красивая девушка, умеющая приятно улыбаться покупателям. И все. Любовница обычно стоит больших денег. А влюбленная отдается даром, да еще с радостью. Если бы Марио хоть немного ценил ее, он бы не уехал так подло…

Почему всем было ясно раньше, чем это кончится? Вот и Франци вчера говорил ей об этом. И только она одна не хотела ничего ни видеть, ни слышать. Она да ее мать. Что же делать? Что же делать? Неужели позволить людям смеяться над ней? Или жалеть? Нет, нет!

Начиная с этой минуты ей стало ясно, что делать. Она быстрым шагом направилась в аптеку и на все имеющиеся у нее деньги купила снотворного. Потом зашла во вторую, в третью аптеку. Зашла в корчму на площади Сены и попросила стакан содовой. В такой ранний час в корчме, кроме нее, никого не было. Как принять снотворное, чтобы не заметил корчмарь? Сесть за столик и отвернуться? Могут заметить. Зайти в туалет? Нет, это противно.

Тут корчмаря вызвали на кухню, и она осталась одна. Быстрыми движениями она разорвала обертку, ссыпала таблетки в руку и начала жадно глотать их, запивая содовой.

Вышла на улицу. Почувствовала удовлетворение, которое обычно испытывает беглец, когда ему удается провести своих преследователей. Огляделась. Мимо проехал трамвай. Промчалась конная повозка. Из ноздрей лошадей валил пар. На крышах лежал грязный от копоти и сажи иней, из печных труб валил густой черный дым, и ветер отрывал его от труб.

Кругом унылые, серые дома.

А в Тироле сейчас сверкает снег. В замке Марио весело потрескивает огонь в камине.

Скорее бы уйти из этой жизни, уйти совсем! Навстречу ей дул холодный, пронизывающий ветер. Ирен почувствовала сильное сердцебиение и слабость. Наверное, это смерть вошла в ее кровь.

Потом она видела обрывки серого неба, какого-то старика в шляпе с седой бородой и голубыми глазами. Старик изучающе смотрел на нее, о чем-то спрашивал, но она ничего не могла разобрать: мешал шум в голове.

Потом она опустилась на асфальт, а он все время выскальзывал из-под нее, крутился, горбился, и в этот дикий водоворот заглянули на миг голубые глаза старца.

2

Попрощавшись вечером с отцом, Франци направился обратно в казарму. Старый Бордаш проводил его до ворот.

— Береги себя, сынок, — советовал отец. — Не садись на сырую землю. Вспотеешь — не расстегивайся. Если выходишь из воды в мокрой одежде — все время двигайся, пока не обсохнешь. Саперы часто простужаются.

— Хорошо, отец, буду беречься.

— Лучше бы служить тебе в пехоте или в артиллерии.

Франци протянул отцу руку.

— Теперь уже ничего не изменишь, — заметил Франци и слегка усмехнулся. — Ну, до встречи. Навещу опять, как только отпустят.

Сын подумал о том, что отец теперь все мысли и заботы сосредоточил на нем. А ведь самому ему надо беречься еще больше: возраст немолодой, здоровье в тюрьме потерял. Целый день работает на складе, а там такой ветер с Дуная гуляет.

Франци вышел из дому как раз вовремя, чтобы не опоздать к отбою. Улица Эстергом была темна: все окна в домах плотно закрыты светомаскировочными шторами. На углу улицы он чуть было не столкнулся с женщиной — та быстро уступила ему дорогу. Может быть, это кто-нибудь с их улицы, он не узнал, но только не Ирен. У нее походка другая.

Женщина прошла несколько шагов, остановилась и спросила:

— Франци! Это ты?

Похоже, голос был Магды.

— Я. А ты Магдуш?

Девушка подошла к нему.

— Ты знаешь, что Ирен отравилась?.. Я только что от нее из больницы.

— Что ты говоришь? Ирен?.. Еще вчера… вечером…

— Это случилось сегодня утром.

— Как она себя чувствует?

— Она без сознания. Положение очень тяжелое. Неизвестно, выживет ли.

— Это ужасно! — Франци был потрясен. — Почему она это сделала?

— Она любила маркиза, ты, видимо, слышал о нем… Мать Ирен сразу же побежала к нему, как только узнала, что она в больнице. Но оказалось, что маркиз уехал за границу. Может быть, из-за этого…

— Ага, бросил, значит. Я знал, что так будет.

— Моя мать тоже всегда говорила тетушке Кечкеш, что добром это не кончится. А знаешь, какой у нее вид? Лицо синее. Почти не дышит. Словно труп лежит… А как она любила жизнь!

Они замолчали. Потом Франци сказал:

— Прости, но мне к отбою нужно успеть в казарму. Был я сегодня у наших ребят, жаль только, мало кто пришел.

— Да, сегодня и я не смогла…

— Я слышал, что Мари Юхас вместе с Тиби Грюном уехали в Северную Венгрию.

— Да, уже давно… Сходил бы ты, Франци, к Иренке, а?

— Если смогу…

— Постарайся!

— Я постараюсь. Попрощавшись, они разошлись.

Франци все время думал о случившемся. Если бы не было этой вчерашней встречи, Ирен наверняка легче бы восприняла отъезд маркиза. Значит, он, Франци, виноват… Но чем же он виноват? Это была совершенно случайная встреча.

Бедная Ирен!.. Нужно сходить к ней в больницу. Нужно обязательно получить увольнение. Только бы она не умерла! Что греха таить! Все-таки у него всегда было желание как-то досадить ей, отомстить за измену. Однажды ему захотелось отколотить шофера, когда тот привез Ирен и, словно нарочно, направил свет фар прямо ему в окно. Он с большим трудом сдержал себя.

Когда же, интересно, кончается любовь?

Вот и вчера его все время бесило, когда он вспоминал о фельдфебеле, о маркизе. А Ирен думала, что любовь можно продолжать… Продолжать с того момента, где они остановились два года назад.

И вот она умирает. И ее больше никогда не будет. А когда-то он хотел жениться на ней, чтобы все время быть вместе. Все время. Принадлежать только друг другу. Ирен тогда играла с ним, а сама любила фельдфебеля. Потом маркиза. Что же ей было нужно от него?..

И все-таки он виноват. Конечно, виноват. Может быть, эта их вчерашняя встреча все и решила, явилась той последней каплей, которая переполнила чашу ее терпения.

Как только Франци появился в казарме, взводный командир вызвал его к себе:

— Вас искал господин лейтенант Галамбош. Он чем-то очень обеспокоен.

— Я так и знал, что с вами бед не оберешься! — со злостью начал лейтенант, беря со стола какую-то бумагу. — Вот повестка. Вас вызывают в городской суд на улицу Марко. Туда вас будет сопровождать командир взвода Бароти. Понятно? Черт бы побрал этих коммунистов!

— Господин лейтенант, покорнейше докладываю, все понятно.

— Молчать! Кругом, шагом марш! — взвился лейтенант.

«Ну вот, — подумал Франци, — теперь вряд ли удастся навестить Ирен. А если она умрет?..»

С полным сознанием своей ответственности Бароти каждый день сопровождал Франци в суд. При этом вел он себя строго официально, не допуская ни грубости, ни ругани.

— Предупреждаю вас, гонвед Бордаш, ведите себя согласно инструкциям. Если попытаетесь бежать, я применю оружие.

Франци чуть было не расхохотался:

— Не беспокойтесь, господин взводный командир. Не бойтесь, вам из-за меня не придется чистить оружие.

Молодым рабочим было предъявлено обвинение в коммунистической пропаганде и нарушении государственного и общественного порядка. Обвиняемые на суде отказались от своих показаний, данных во время следствия в результате применения насилия. Однако в деле имелись кое-какие вещественные доказательства, которые говорили сами за себя. Обвиняемых приговорили к различным срокам тюремного заключения: Пишти Хамоша к трем с половиной годам, Йоцо Надя и Ими Пинтера к двум годам восьми месяцам, Франци Бордаша к двум годам двум месяцам, Эстер Шарлош к одному году, Магду Ач к шести месяцам, Тони Фантоша к одному месяцу тюремного заключения.

После обжалования приговора суда Пишти Хамошу срок заключения скостили до шести месяцев, Йоцо Надю, Ими Пинтеру и Франци Бордашу — до одного года. Приговор в отношении Эстер Шарлош и Магды Ач оставили в силе, а Тони Фантоша вообще освободили из-под стражи.

Пока ходила апелляция, Франци в течение двух месяцев пребывал под стражей на гауптвахте. Более приятного времени давно у него не было: старый Бордаш приносил ему книги и еду, топлива было сколько хочешь. Франци сидел в одиночной камере, сам же отапливал ее, и на холод жаловаться не приходилось. Начальником караула одну неделю в месяц был взводный командир Тот, в это время он усиленно подкармливал Франци за казенный счет.

Во дворе казармы Франци, сопровождаемый часовым, как-то встретился с Робертом Радаи. Они не виделись со дня суда. Роберт все еще был унтер-офицером. За время пребывания Франци на гауптвахте Роберт ни разу не навестил его, не желая, видимо, навлекать на себя подозрение.

Здесь, позади помещения для рядового состава, опасаться было некого. Часовой, земляк Тота, человек надежный, их не выдаст — это было ясно. Роберт протянул руку Франци:

— Вот мы и встретились! Я ждал тебя тут. Знал, когда тебя выводят на прогулку. Хотел сказать, что перевожусь из батальона.

— Почему? Что случилось?

— Переводят в Ясберень, к танкистам.

— Почему же это?

— Я не раз рассказывал отцу о здешних порядках, а потом мать написала мне, что отец обратился-к нашему родственнику подполковнику, который служит в Дьёре, с просьбой, чтобы меня куда-нибудь перевели отсюда.

— Может, там будет лучше? Хуже этой дыры ничего, наверное, не бывает.

— Поживем — увидим. Сколько тебе дали?

— Год и шесть месяцев.

— За это время много воды утечет. Может, это спасет тебя от фронта. — Радаи обнял Франци. — Ну, будь здоров! Выйдешь на свободу — увидимся.

Вскоре Франци перевели в тюрьму на улице Марио. Это было вполне современное здание с паровым отоплением и теплой уборной. Соседом Франци по камере оказался карманник, смуглолицый итальянец невысокого роста, со вставными золотыми зубами и густыми подстриженными усиками. Волосы у итальянца на самой макушке начали редеть. Сосед представился, озорно блеснув плутоватыми глазами:

— Мы с тобой тезки! Меня звать Франческо, а тебя Франци, Ференц. Это одно и то же.

Итальянец работал в поездах. К удивлению Франци, он на правильном венгерском языке начал объяснять ему, что знаком с массой профессий. Поинтересовался, за что попал в тюрьму Франци.

— А, политика! Понимаю. Каждому свое… Дуче будет висеть с петлей на шее… как раньше вешали рабов, головой вниз. Я-то уж это точно знаю, — ухмыльнулся он.

Франци поделился с Франческо продуктами, которые ему удалось купить по дороге. В знак признательности Франческо спел ему несколько итальянских песен. Во всем, вплоть до мелочей, Франческо был корректен и честен.

Спустя три недели Франци перевели в пересыльную тюрьму в Кебанье.

В тот год зима была на редкость лютой, и морозы в феврале достигали порой тридцати градусов.

В пересыльную тюрьму Франци привезли в полдень и сразу же после обеда вывели на работу на мебельную фабрику, поставив к циркулярной пиле. День прошел незаметно, а вечером, вернувшись в камеру, Франци почувствовал усталость. Скинув с себя тюремную куртку, нырнул под два одеяла и сразу же уснул.

Проснулся он среди ночи от лютого холода. Все тело окоченело. И тут он вспомнил, что ведь камеры тут не отапливают. А на дворе тридцатиградусный мороз. Черт знает что! Человек живет в городе с миллионным населением, в условиях современной цивилизации — кругом электричество, кирпичные здания, машины — и замерзает от холода, как бездомная собака. И чувствует себя, как будто оказался один в ледяной пустыне. Ведь так и околеть можно. Может, у них испортился паровой котел? Тогда должен же кто-то распорядиться, чтобы его исправили! Но что для них арестованные? Не беда, если кое-кто из них действительно околеет.

Спрыгнув с нар на пол, Франци натянул на себя грубую тюремную куртку, хотя она была холодная как лед. Франци мысленно скомандовал себе: «Гонвед Бордаш, приседания! Раз-два. Раз-два. Раз-два». Он приседал до тех пор, пока не согрелся.

Сосед Франци, спекулянт валютой, проснулся от шума.

— Что, замерз? Надо было в одежде спать!

Франци, одетый, снова нырнул под одеяло.

Вспомнил Ирен. Отец, когда он еще сидел на гарнизонной гауптвахте, во время одного из свиданий рассказал, что Ирен выздоровела. Полтора месяца пролежала в больнице. Теперь уж не ездит домой на машине, никто ее не провожает.

Когда он теперь сможет увидеть ее? И что с ней будет за это время? Как она сейчас выглядит? Изменилась, наверное. Подурнела. Может быть, она когда-нибудь придет к нему на свидание? Ведь каждый из них сейчас совсем одинок.

Франци вспомнил Мари Юхас. Какая она умная, спокойная! Вот была бы ему образцовая жена. Но Мари сейчас с Тиби Грюном.

Вскоре Франци заснул.

Проснувшись утром, он заметил, что брови его покрылись инеем.

Принесли завтрак. Он был горячий, слава богу. Прошел еще один рабочий день.

Вечером Франци лег спать, послушавшись совета своего соседа: надел на себя всю одежду, какая у него имелась. Постепенно он привык к холоду.

Первое время Франци работал на циркулярной пиле, позже, в середине марта, его перевели в цех, где гнули из дерева детали для мебели. Каждую неделю ему платили два пенге — два пятьдесят, а если дело особенно спорилось, даже три пенге. Половину денег он тратил на питание, прикупая сало к тюремному пайку.

В камере сидели самые различные преступники: спекулянты валютой, укрыватель драгоценностей, мелкий жулик из Сегеда и тип, который любил выдавать себя за политического. Франци с неприязнью слушал, как этот тип разглагольствовал о правых и левых взглядах — в голове у него был настоящий ералаш из самых разнообразных идей. Однако со временем выяснилось, что никаким он политиком не был, что он обычный уголовник, посаженный за хищение.

О том, чтобы сколотить из этих людей коллектив, не приходилось и думать. Главное, чего добивался Франци, — соблюдение элементарного порядка, чтобы арестованные не крали чужого пайка, чужих вещей. Во всем остальном каждый арестованный был предоставлен самому себе.

Наступившая весна влила во Франци новые силы. Он задумался: чем бы заняться, чтобы время здесь не проходило впустую. После работы он запоем читал, книги брал в тюремной библиотеке. Заведовал ею старый священник. От него зависело, кому что читать: он мог дать или не дать ту или иную книгу. Он же был единственным цензором всей переписки заключенных и сам решал: позволить заключенному переписку с родными и друзьями или нет. В воскресные дни по утрам священник читал в тюремной часовне проповеди, и от слушания их увильнуть нельзя было. Старик внимательно следил за тем, кто посещает его проповеди, а кто нет. Франци особенно и не старался их избегать, потому что во время проповеди можно было достать камни для зажигалки, обменять прочитанные книги, от души повеселиться, глядя, как суетится священник, прежде чем взобраться на кафедру. Произнося монотонным голосом заученные фразы, поп постепенно убаюкивал сам себя и засыпал на полуслове. Потом быстро просыпался, испуганно оглядывался по сторонам и без всякой связи с предыдущим продолжал говорить дальше. Бывали случаи, когда он основательно засыпал, прислонившись к стенке кафедры, как пьяный прислоняется к фонарному столбу, чтобы не упасть. Никто не мешал ему спать, будили его обычно в конце заутрени, когда часовня была уже почти совсем пуста.

Пишти Хамош сидел в этой же тюрьме, однако за всю зиму они ни разу не встретились с Франци. Еще на допросах в центральной полиции его сильно били следователи, особенно по ногам. С тех пор он не мог оправиться, кровь плохо циркулировала в ногах. Он ходил сильно хромая, опираясь на палку. Суровая зима чуть совсем не доконала Пишти: он отморозил пальцы на левой ноге, и их пришлось ампутировать. Весной, когда он выздоровел, его тоже направили работать на мебельную фабрику.

Долгое пребывание в тюремной больнице совсем обесцветило лицо Пишти. Он стал молчалив и замкнут. Работа в цехе, где гнули деревянные детали над паром, была ему явно не под силу. Но он работал, как и все. Однажды его поставили на рабочее место рядом с Франци, и они смогли поговорить.

— Слышал я, что с тобой произошло. Вот беда! — произнес Франци.

— Да, нога уже заживать было начала… — как будто неохотно отозвался Пишти.

— Не берег ты себя. А ведь знаешь, что твое здоровье не только тебе самому нужно, но и для всего нашего дела.

— Не стоит оно того, чтобы много говорить о нем… А вот я слышал, ты ходишь в тюремную церковь? Слушаешь проповеди этого старого дурака?

Рядом прошел часовой, и Франци ничего не смог ответить товарищу. Молча продолжал работать.

«Вот тебе и Пишти! — думал он. — Лезет с выговором!» Он даже разозлился на него и, если бы не присутствие часового, послал бы Пишти ко всем чертям. Но он сумел взять себя в руки.

— Я тебе не ординарец, а ты мне не фельдфебель, — заявил он товарищу, как только часовой прошел дальше.

— Брось болтать, — перебил его Пишти. — Скажи лучше — правда это или нет?

— Правда. И для этого у меня есть причины.

— Знаю! На проповеди можно заниматься куплей-продажей, — снова перебил его Пишти. — Но не забывай, что ты политический заключенный, а не какой-то там жулик или мелкий воришка! Ничто не должно заставить тебя ходить в церковь слушать проповеди. Это же оппортунизм! Это наносит вред нашему делу. Борьба продолжается и здесь, в тюрьме. Нельзя забывать об этом.

Франци задумался.

— Пожалуй, ты прав, — согласился он. — Я сделал глупость.

— Хорошо хоть, что понял это. Займись-ка лучше делом. Попроси, чтобы тебе принесли учебник французского языка и словарь, изучи французский язык.

Старый Бордаш достал нужные сыну книги в букинистическом магазине и в первое же свидание передал их ему. И Франци принялся изучать французский. На обложке учебника стояла надпись: «Общество святого Иштвана по изданию учебников для средних школ». И ниже: «Д-р Геза Биркаш. Учебник французского языка для 3-го и 4-го класса женских средних школ».

«Старый Биркаш небось не думал, что по его учебнику будут заниматься политзаключенные», — подумал Франци.

Франци решил познакомиться с введением.

«Ага, — думал Франци, — если представители небольшой нации не будут говорить на иностранном языке, то они просто-напросто не попадут ложкой в собственный рот… Что ж, это понятно».

Франци все это показалось достаточно убедительным, чтобы, не теряя времени и не жалея сил, взяться за изучение языка. Да ведь и Пишти Хамош сказал, что интересы партии требуют, чтобы он занялся изучением иностранного языка. Задание пришлось Франци по душе. Он, простой рабочий парень, научится говорить по-французски! Помимо всего прочего, это еще и романтично.

Однако стоило ему вникнуть в первые страницы учебника, как вся эта идея сразу же показалась ему пустой и совершенно нереальной. А главное — никому не нужной. Идет война. И рано или поздно сюда придут русские. Придет Красная Армия. Значит, если уж и изучать иностранный язык, то только русский!

Франци наугад раскрыл книжку. На обеих страницах помещалось по рисунку, изображающему две комнаты: в одной комнате стояли кресла, на полу лежал ковер, стоял рояль, а в углу на подставке красовалась скульптура рыцаря на коне; другая комната представляла собой спальню, в ней над широким ложем нависал балдахин. «Проклятые буржуи! — кипятился Франци, разглядывая картинки. — Дурак я буду, если стану учить эту ерунду…»

Охотнее всего он забросил бы учебник в угол, но боялся, что соседи по камере начнут смеяться над ним. Франци заставил себя читать по буквам. Прочитал целое предложение, в нем ему было понятно только одно-единственное слово — «гранд», он знал, что оно означает что-то большое. Раскрыв словарь, он начал искать другие непонятные ему слова и с огромным трудом сложил предложение: «У нас есть большой пятиэтажный дом».

«Ну и достанется же завтра от меня Хамошу!» — решил Франци.

Однако на следующий день не успел Франци и рта раскрыть, как Хамош сообщил ему, что учить французскому языку его будет Йене Шен. Завтра же приступят прямо в мастерской. Как-никак работают рядом по девять часов, так что найдут время заниматься этим делом. Франци смолчал.

Йене Шен оказался высоким полноватым мужчиной с темными глазами. У него были мягкие длинные черные волосы, которые то и дело спадали на мясистое лицо, щекоча большой нос.

— Бонжур, камарад! — поздоровался он с Франци.

— Я не понимаю. Со мной нужно начинать с самого начала… — ответил Франци.

— Как так не понимаешь! — улыбнулся Йене. — Эти слова знает каждый. Ты их слышал в кино, встречал в книгах. «Бонжур» означает «добрый день», а «камарад» на любой язык переводится как «товарищ». Что же тут непонятного? Я просто поздоровался с тобой. Подожди, и ты научишься.

— Но я не знаю, как эти слова произносить, и вообще ничего не знаю…

— Не беда, камарад. У меня тоже не было французской гувернантки. Я учился в университете, а по ночам ходил на центральный рынок подрабатывать, таскал мешки с овощами. Сколько хороших ребят встретил я среди грузчиков! Как-нибудь расскажу тебе о них. По образованию я адвокат, и вот сам заработал два года. Хамош говорил, что ты тоже сидел в Алаге, только позднее, когда меня там уже не было. Как нужно гнуть эту деталь?..

Франци объяснил. А потом в течение дня Йене терпеливо, как и подобает настоящему педагогу, объяснял Франци материал первого урока, задавал вопросы, учил, как нужно на них отвечать, познакомил с правилами произношения. Франци все слушал, но ничего не понимал.

— Не унывай, друг, — успокаивал его Йене. — Вечером возьмешь в руки книгу — и все станет ясным. Одного не забудь — что для изучения иностранного языка необходимы три вещи: усердие, усердие и усердие. Все время повторять слова, пока они не засядут прочно в голове.

— Это я могу. Я иногда бываю упрямый. Вот только скажи мне, зачем нужно мучиться над французским, если?..

— А затем, дружище, что время даже в тюрьме нельзя растрачивать понапрасну. Для коммунистов тюрьма — это и институт иностранных языков, и курсы по повышению квалификации. Партии нужны образованные люди. А ты хоть еще и не член партии, но уже в какой-то степени принадлежишь партии.

— А русский?..

— Русский язык учат многие, но ведь ты знаешь, что никто не разрешит принести сюда учебник русского языка.

Йене пришлось знакомить Франци с грамматикой не только французского, но и венгерского языка. Чувствовалось, что Йене не впервые выступает в роли преподавателя французского языка.

— Я только тем и утешаю себя, — признался как-то Франци, — что если бездельники-богачи могли выучиться французскому, то я уж и вовсе должен…

— Этим ты себя не утешай. В богатых семьях для детей специально держали гувернанток-француженок и языку обучали с малых лет. Тебе придется потруднее. Ну да ладно, хватит с тебя на сегодня…

В середине июля в дождливый, ветреный день Франци в наручниках отправили в сегедскую тюрьму.

Он попал в камеру, где сидело несколько «левых». Старостой камеры был Дьердь Пилар — преподаватель истории и скульптор. После первого же провала в своей партийной деятельности и последовавшего вслед за этим ареста ему запретили преподавать, и тогда он начал лепить из глины и обжигать небольшие фигурки — кузнецов, грузчиков, женщин-прачек, одним словом, людей труда. Эти фигурки он продавал и кое-как существовал, едва сводя концы с концами. Но лепить на потеху богатым господам ласкающие глаз безделушки — какого-нибудь фокстерьера с перевязанной платочком головой, веселую пастушку в пышной юбке, лихого всадника на разгоряченном коне — он не хотел ни за какие деньги.

Дьердь подолгу разговаривал с Франци, стараясь пробудить в нем интерес к искусству. Он знал немного по-французски и охотно согласился заниматься с Франци языком. Раз в неделю в камере происходили беседы на политические темы. Пилар говорил о политике Народного фронта, проводимой коммунистическими партиями, о необходимости тесного сотрудничества партии со средними слоями населения.

— Сейчас, когда главная цель заключается в разгроме гитлеровского фашизма, нельзя пренебрегать помощью, которую мы можем получить от отдельных аристократов, священников, фабрикантов, настроенных в антигитлеровском духе. Партия не может отказываться от сотрудничества с ними только на том основании, что она передовой отряд пролетариата, — горячо говорил Дьердь.

— Вопрос в том, где мы найдем таких антигитлеровски настроенных буржуа, — перебил Дьердя Франци. — Я вот сколько в тюрьмах сидел, а ни разу не видел, чтобы в камеру вошел избитый в кровь человек, который назвал бы себя каким-нибудь графом Йегеном Бютекфохази…

— Это, конечно, правильно, но жизнь дает нам и другие примеры. Возьмем французское движение Сопротивления. В нем участвуют и священники, и аристократы. О расправе над ними пишут даже в наших газетах.

Это заговорил Пилар, смуглолицый худой мужчина с седой головой, сын священника. Он подумал, уместно ли будет сейчас сослаться на самого себя, на собственный путь?.. Осторожность подсказывала ему, что не следует этого делать. Лучше будет, если он сошлется на другие примеры. Взять хотя бы Эндре, с которым он познакомился в Дебрецене.

— Есть замечательные люди и среди венгерской интеллигенции. Я знаю Эндре Байчи-Жилинского, он из богатой семьи. Еще будучи студентом, он вместе со своим старшим братом был приверженцем крайне левых взглядов. Этот человек — один из трех депутатов, которые голосовали в парламенте против вступления Венгрии в войну. Когда же он потребовал провести тщательное расследование кровавой расправы в Нови Саде, его объявили предателем. Он ясно видит угрозу фашистской опасности и сотрудничает с нами. Он не маневрирует, не ведет двойной игры, а откровенно разделяет интересы Народного фронта. Или взять такой общеизвестный факт. Советский Союз ведет переговоры с Англией и США о создании антигитлеровской коалиции.

Я еще вспомнил кое-что. Одно время у меня на квартире скрывался Ласло Райк, по ночам мы часто разговаривали, спорили. Он всегда доказывал, что только коммунисты по-настоящему защищают интересы нации в целом. Это ясно на примере Советского Союза. А мы живем в католической крестьянской стране, и общие интересы нации в наших условиях — это сложное переплетение интересов самых разных слоев населения. Наша задача — объяснить людям задачи Народного фронта, чтобы они поняли, что борьба за коммунистические идеи — это не только борьба за повышение заработной платы, не только стачки и распространение листовок, не только организация сил пролетариата, но и воспитание всего народа, борьба за исполнение его вековых чаяний…

Хочется привести еще один пример, хотя, может быть, я немного отклонился от темы.

Одно время я вел в доме профсоюзов семинар. Помню одного участника семинара, старого каменщика. Однажды разговорились мы с ним по дороге домой. Он мне и говорит, что придет сейчас домой, а старуха устроит ему скандал за то, что он ходит на «какие-то там собрания». Жил он в Маргитвароше и после тяжелого рабочего дня посещал дом профсоюзов. Оттуда до самого дома, чтобы не тратить на дорогу денег, шел пешком, а это ни много ни мало — километров восемь. Старик сказал мне тогда: «Если бы я нетвердо придерживался своей линии, меня бы давно сбили разными разговорами. А моя линия такая: нельзя сидеть сложа руки и ждать, когда другие завоюют для тебя лучшее будущее. Святой долг каждого — вносить свой вклад в общее дело борьбы за это будущее».

— А как звали старика? — спросил Франци.

— Ах да, ты ведь тоже из Маргитвароша. Может быть, знаешь этого старика. Это Криштоф Ач.

— Знаю, как же! Они живут напротив нас, через улицу. Это он и вовлек меня в рабочее движение.

— Вот как рассуждает старый каменщик. Святой долг каждого человека — вносить свой посильный вклад…

— А немцы тем временем наступают на Москву и к рождеству возьмут ее, — ехидно заметил Горчик, отбывающий наказание за какие-то темные дела.

Ходили слухи, что этот туповатый, похожий на боксера парень увлекался малолетними девочками-цыганками, за что и посажен за решетку. Здесь, в камере, он всех сторонился, а во время общих бесед обычно сидел на нарах, курил и со скучающим видом слушал, о чем говорили.

Франци перебил Горчика:

— И все-таки далеко не всех можно привлечь на нашу сторону. Поэтому надо быть очень осторожными в выборе людей. Не всякому можно доверять.

Лицо Пилара стало растерянным. В этот момент он вспомнил свою жену. Она странно улыбнулась, когда Пилар прощался с ней. На руках у него уже были наручники, и он не мог обнять ее. Марта подошла к нему, поцеловала, улыбнулась. Увели его два жандарма, а один остался в квартире. Когда Пилар спускался по лестнице, ему в голову пришла страшная мысль, от которой он содрогнулся: не Марта ли выдала его жандармам? Вот уже сколько месяцев он ломает себе голову над этим. Спорит сам с собой, а подозрение его все растет, как снежный ком: Марта — тайный агент политической полиции…

Слава богу, он мало во что посвящал жену, не называл имен товарищей и потому стал единственной жертвой. Из тюрьмы он написал ей, что не хочет ее никогда больше видеть… Пилара увели тогда, а с ней остался тот, третий. Кто он? Ее любовник? Как же он был так слеп, ничего не подозревал раньше? Наверное, потому, что сильно любил ее. Сейчас ему было очень тяжело.

Семинар закончился.

Пилар взял с полки кусок хлеба, разломил пополам и протянул половину Франци. Каждый день он отдавал юноше половину своей пайки.

В тюрьме арестованные голодали. На воле с питанием тоже было худо — продукты выдавались только по карточкам. Пилар видел, что Франци больше всех страдает от голода, несколько раз перехватывал его жадный взгляд, когда он украдкой смотрел, как едят другие. Сам Пилар всегда ел мало и теперь голода особого не чувствовал, поэтому стал делиться с Франци своей пайкой. Тот сначала упрямился, краснел и не хотел слышать о том, чтобы брать у кого-то хлеб.

— Пайка здесь у всех одинаковая! Я такой же, как и все. Мне чужого не надо.

— Пайка, конечно, одинаковая. Только вот мы-то не одинаковые, — доказывал Пилар. — На дереве и то не бывает двух одинаковых листьев. Из тебя одного можно выкроить трех Пиларов. Так что бери и ешь.

В конце концов Франци взял хлеб.

Как-то Пилар и Франци разговорились о том, почему чаще всего происходят провалы. Говорили шепотом. Юноша рассказал, как к ним в организацию с помощью Корома попал сын жандарма Капаяча, которого он узнал потому, что они учились когда-то в одной школе. Но узнал он его слишком поздно, время было упущено, и предатель успел сделать свое черное дело. А ведь достаточно было хоть немного поинтересоваться его личностью раньше — и никакой беды бы не произошло.

— Ты говоришь, что в организацию этого типа ввел Кором, который уже не один год числился в ней? Значит, если бы у полиции ничего не вышло с Капаячем — узнай ты его сразу, — она бы завербовала Корома. Так что ты тут ни в чем не виноват… Иногда полиция идет по другому пути. Стоит этим ищейкам узнать, что ты безумно любишь жену, как они тут же воспользуются твоей слабостью. В их распоряжении имеется множество способов, чтобы скомпрометировать женщину, а потом завербовать. Они могут впутать несчастную в любовную интригу, потом сфотографируют ее незаметно вместе с любовником… Дли подошлют к ней своего торгового агента, у которого она наберет в долг всякой всячины — не каждая женщина устоит перед таким соблазном. Способы у них различные. Ты и представить себе не можешь, что в твоей собственной семье живет предатель, доносчик…

Франци заметил, что при последних словах Пилар изменился в лице и будто окаменел. Франци тоже молчал.

— Есть одна замечательная книга, — спустя некоторое время прервал молчание Пилар. — Называется она «Божественная комедия»… В этой книге Данте описывает ад. И знаешь, самую страшную кару в аду поэт назначил предателям.

И Пилар стал припоминать и произносить вслух отрывок из «Божественной комедии», в котором говорилось о предателях. Отрывок произвел на Франци большое впечатление.

— Черт возьми, до чего здорово написано!

— Да, — согласился Пилар. — Знаешь, меня мучает мысль, что моя жена, которую я так любил, была агентом полиции.

— Что ты говоришь! И у тебя есть доказательства?

— Вещественных доказательств у меня нет, да они, наверное, и не нужны. Просто я стараюсь сейчас припомнить все, как было, и мне многое становится понятным.

Соседи по камере легли спать, электрическая лампочка под потолком погасла. Франци лег на свое место на нарах и тихо сказал Пилару:

— Дядя Дюри… Я знаю по себе: стоит начать думать о чем-то, как фантазия разыгрывается и ее уже нельзя унять. И память в таких случаях может подсказывать самые невероятные вещи. Не мучай себя, вот выйдешь на волю, тогда обо всем и узнаешь.

— Не могу я не думать об этом, — с болью произнес Пилар.

— Тогда нужно поговорить с товарищами, которые на свободе. Пусть они наведут справки…

После этого Пилар больше не заводил разговора о своей жене.

В середине августа в камере появился новенький. Это был семидесятилетний садовник из Мако дядюшка Сабо, которому спокойно можно было дать сто лет, таким старым он выглядел: скрюченный, худой, в лице ни кровинки, с огромными пожелтевшими усами, как у императора Вильгельма, и постоянно слезящимися глазами.

— Весной в воскресенье зашел я в «Общество», чтобы узнать, почем покупают лук, — начал он объяснять Пилару причину своего ареста. — Оказалось, очень дешево. Так и своих трудов не оправдаешь. Вместе с другом Диоши зашел я к Берко — мы с ним вместе воевали на Пьяве, — чтобы выпить по стаканчику и забыть все печали. Сели, значит, мы. На стене прямо перед нами висел портрет его сиятельства господина регента Миклоша Хорти в морской форме. Посмотрел я на портрет и подумал: сколько безобразия у нас в стране происходит, а он все это молча терпит. Я сказал об этом Диоши, а он мне и отвечает, что Хорти наверняка ничего не знает, ведь дел у него по горло. А я говорю: конечно, ты, Диоши, будешь защищать регента, коли сам получил от него звание витязя и земельный участок в придачу. Посмотрел еще раз на этот самый портрет и совсем рассердился: почему управитель терпит такие безобразия, когда честный человек не может получить деньги за собственный труд? Ведь сколько забот с этим самым луком! Это только может понять тот, кто сам лук сажает. Вот нынешней весной напал на лук червь — сердце болит, как посмотришь. А тут такую цену дают… Совсем совесть потеряли! А разве не для того правительство в стране, чтобы заботиться о народе? Кто накормит моих голодных внуков?

— И вы все это там сказали, дядюшка Сабо? — поинтересовался Пилар.

— Сказал, конечно! Да еще так разошелся, что себя уже не помнил, не заметил, как в корчму вошел жандармский патруль. Тут они мне оплеух надавали и увели.

— За оскорбление личности регента тебя?..

— Да. Упекли на два года.

Денеш Сабо довольно скоро приспособился к установившемуся в камере порядку. Днем он обычно сидел на нарах и листал библию или просто молчал и смотрел прямо перед собой. Пилар взял старика под свою опеку и временами подолгу разговаривал с ним о правде, о справедливости, о том, каким путем можно ее добиться. Пилар был неутомимым и терпеливым воспитателем. Он сумел растолковать старику марксистскую теорию классовой борьбы.

Горчика старик Сабо почему-то раздражал, и он всякий раз придирался к нему. Франци едва сдерживался, чтобы не съездить Горчику по нахальной физиономии. В камере Франци уважали за физическую силу. Горчик часто нарочно ходил по камере полураздетым, показывая свою мускулатуру. Спортом он никогда не занимался, но действительно походил на боксера. Франци не раз просил Горчика, чтобы тот оставил в покое старика Сабо. Горчик неохотно отступал, а однажды бросил:

— Если бы мы с тобой были не здесь, показал бы я тебе…

Его сдерживало только то, что он в тюрьме.

— А если бы я тебе показал? — спокойно спросил Франци. — Что было бы тогда? Мне не раз приходилось утюжить таких, как ты.

— Я из Ференцвароша. Не дай бог тебе попасть мне в лапы, — не отступался Горчик.

— А я из Маргитвароша. И у нас есть такие же горлопаны, как ты. Знаешь, нам отец в детстве говорил, когда мы ему уж очень досаждали: «Не ори, щенок, а то как шлепну!» И это были не просто слова — мы хорошо знали. А я, учти, весь в отца…

Приближался праздник короля святого Иштвана. Горчик заявил, что в этот день каждый заключенный получит по полкило жареного мяса и килограмму вареного картофеля. Пилар, услышав это, махнул рукой и сказал, что все эти разговоры — голодный бред. Однако Горчик настаивал на том, что слышал эту весть от одного рабочего на кухне и что мясо уже заказано на бойне.

— А почему бы этому и не быть? — поддержал Горчика Резек. — Раз в году они могут раскошелиться на нас, к тому же этим кое-чего добьются… Может, они надеются, что, получив полкило мяса, некоторые изъявят желание поехать на фронт?.. Откровенно говоря, мне лично все равно, с какой целью они нам его дадут, лишь бы дали…

— Только нельзя съедать все полкило сразу. Нужно будет разделить его на порции, — стал предлагать Келенеш.

— Шиш под нос вы получите, а не мясо… — разозлился Франци. — А на фронт вас и без того могут погнать в любую минуту…

— Однажды священник, — вмешался в спор старый Сабо, — обещал цыгану целого поросенка. Пришел цыган к себе, рассказал родственникам, а детишки тут же бросились бутузить друг друга — спорили и кричали, кому есть кровяную колбасу, а кому обычную…

Настал праздничный день. На завтрак заключенным дали кофе из цикория, а на обед целое ведро вареной фасоли. Все бросились наполнять фасолью имеющуюся посуду. Это было большим благодеянием — по крайней мере первый раз за все время удалось поесть досыта. Дядюшка Сабо, медленно разжевывая фасоль, приговаривал:

— Вот тебе и мясцо… Да еще какое…

— Заткнись, старый осел! — И Горчик с силой толкнул дядюшку Сабо.

Подскочивший к Горчику Франци влепил ему такую оплеуху, что тот ударился о стену. Горчик бросился на Франци и опять получил оплеуху, ударился о нары и разбил ухо. Франци, схватив Горчика левой рукой за куртку, поднял его на ноги, а правой начал бить по щекам. Горчик сначала только стонал, а потом начал дико выть. Лицо его распухло.

— Хватит! — тронул Франци за плечо Пилар.

Франци отпустил противника — тот мешком свалился на пол.

— Хорошая работа! Словно молотом бил по наковальне, — восхищенно заметил Резек.

— Что тут был за крик? — В дверях камеры показался надзиратель.

— С Горчиком истерика, — начал объяснять Келенеш. — Он думал, мясо дадут, а принесли фасоль, вот и взбеленился. Он сегодня все утро как-то странно себя вел, а сейчас вот упал на пол и начал биться.

— Смотрите у меня, чтобы никаких происшествий не было! Сегодня праздник! — Надзиратель захлопнул дверь.

На следующий день после утренней прогулки Франци вызвали в надзирательскую. Увидев на столе газету «Дельвидеки хирлап», Франци сразу все понял. Начальник тюрьмы смерил его взглядом и сухо сказал:

— Сегодня мы проверяли в камерах порядок и нашли на твоих нарах эту газету, она была спрятана. Ты знаешь, что тюремный устав строго-настрого запрещает заключенным вносить в камеры газеты и распространять их. Как эта газета попала к тебе?

— Сегодня утром кто-то подсунул ее под дверь. Я знал, что мне следовало заявить об этом надзирателю, но я хотел прочесть ее…

— Врешь как собака! Но мы поймаем и твоих друзей.

— Господин начальник, во всей камере я один знал о газете. Это первый случай, и больше такого никогда не повторится. Я один виноват в этом.

— Четверо суток темного карцера!

Франци понял: это ему отомстил Горчик. Шепнул надзирателю — и все. Про других не сказал ни слова, хотел насолить только ему одному.

Появление газеты в камере было большим событием. Проносили газеты арестованные, которых посылали на работы. В камере Франци взял на себя обязанность прятать газеты, чтобы их не нашли. И вот Горчик выдал его.

В карцере стояли старые деревянные нары, на них было брошено дырявое одеяло. Под самым потолком крохотная электролампочка. Кормили не одинаково: один день арестованному давали только кусок хлеба и кружку воды, на другой день какую-то баланду. Свет в камере зажигали только на время еды, затем сразу же тушили. Оправляться нужно было в парашу.

Карцер не пугал Франци. Темная камера, и только. Хоть выспаться можно вволю. Четверо суток — это не так уж много. Представлю себе, что ослеп на четыре дня. Франци вспомнил, что, когда он был еще ребенком, у них на улице жил слепой. Слепой Мишка. Франци удивлялся тогда, что Мишка даже ночью ходил к колодцу за водой…

Темная одиночка — психологическое оружие тюремщиков. Франци это знал и решил противостоять испытанию изо всех сил.

Как только он вошел в камеру, свет моментально погас, и наступила кромешная тьма. На ощупь Франци нашел нары, осторожно сел. Такой темноты Франци еще никогда не встречал. Он поднес ладони рук к самому носу, а глаза все равно их не видели.

Вдруг он услышал бой часов, они висели в коридоре перед камерой. Пробило четверть часа. Франци обрадовался: по крайней мере он будет знать время.

Он сидел и ждал, когда пробьет следующую четверть. Но что же это такое? Прошло уже не менее получаса. А может, даже целый час. Видно, остановились часы. Только этого и не хватало…

Ладно, не нужно думать о времени, нужно думать о чем-нибудь другом. О Мари, например. Мари Юхас. До чего же она красива! Глаза глубокие, рот крупный, волосы черные, тяжелые. Как странно, что она связала свою жизнь с этим Тиби Грюном. Он такой маленький, щуплый. А вот взял и увез ее. Что-то она сейчас делает, Мари? И вспоминает ли его, Франци? Нет, наверно. А как там сейчас отец и брат? Не думает ли старик снова жениться?..

Пишти Хамош. Хорошо, что есть такие твердые люди, как он. Для него партия и ее интересы — самое главное.

А фашисты, видать, застряли на Дону. Зимой их от Москвы отогнали. Этот негодяй Горчик говорит, что они якобы снова наступают на Москву. Врет. Красная Армия нанесла им хороший удар. Какая же огромная эта Россия! Посмотришь на карту — и диву даешься. Сколько земли за Уралом — ни конца ни края! Так что войне еще не скоро конец будет.

Интересно, когда англичане высадятся в Европе и докуда они дойдут? Может, дойдут до Балкан? Что тогда будет в этих странах? В Англии Коммунистическая партия на легальном положении, хочешь — пой «Интернационал» во все горло, хоть на улице.

Который сейчас час? Наверное, полдень. Как-то теряешь себя в этой темноте. Вот-вот, наверное, принесут еду. Интересно, сегодня «сухой» день или дадут баланду?

Неожиданно часы ожили и пробили четверть часа. Неужели прошло всего только четверть часа? Не может быть!

Франци лег на нары. Странно: закроешь глаза или откроешь — одно и то же.

Тихонько, словно про себя, он начал напевать «Интернационал». Песня бодрила. Он начал по очереди петь все революционные песни, какие только знал. Потом пел, что приходило на ум.

Часы снова пробили четверть.

Значит, время все же не стоит на место, а идет своим чередом. Вскоре Франци вообще потерял чувство времени. Немного задремал, а когда проснулся, то не знал, день сейчас или ночь.

В этот момент загорелся свет, до боли ослепив глаза. Принесли миску баланды: ага, значит, полдень.

После обеда Франци начал вспоминать, как он работал вместе с дядюшкой Криштофом. Потом вспомнил, как два года назад на международной выставке в Будапеште впервые открылся советский павильон. Все устремились к нему, чтобы посмотреть своими глазами, как живут люди в Советском Союзе, а рядом был почти пустой немецкий павильон, туда мало кто заходил.

А в прошлом году, в августе, какая интересная встреча молодежи состоялась в Геде! Со всей Венгрии из городов и сел съехались парни и девушки. Весь берег Дуная так и кишел молодежью. Немало, конечно, было в толпе и шпиков. Парни и девчата сами себе готовили обед, жили в палатках, разговоры и песни не умолкали весь день. Светило солнце, вода в Дунае была такой теплой. Все мечтали о том времени, когда не только этот берег, но и вся страна будет принадлежать людям труда. К вечеру пошли слухи о том, что жандармы перерезали дороги и у Дунакеси проверяют документы. Те, у кого документов не было, переплывали на другой берег Дуная, связав одежду в узелок и пристроив его себе на голову. Франци и его друзья сначала доплыли до острова, там немного отдохнули — и дальше, на тот берег, к Сентендре. Там сели на электричку и поехали. А билеты купить не успели. Проводник всех арестовал. Штраф платить было нечем, тогда их ссадили на ближайшей станции. Не дожидаясь, пока на них обратит внимание жандармерия, ребята пошли в поле, нашли там большую яму, выспались в ней, а утром на попутных машинах добрались до Обуды.

Потом в голове Франци начали мелькать какие-то бессвязные обрывки мыслей, воспоминаний.

Когда принесли ужин, у Франци было такое ощущение, что он провел в этом карцере несколько суток.

Ночью он спал, а проснувшись, с тоской подумал о том, что предстоит просидеть в этой темной дыре еще семьдесят два часа. А тут еще никакого завтрака сегодня не будет, в обед дадут кусок хлеба да кружку воды.

И нужно же было ему ввязаться в эту драку с Горчиком! Все-таки он поступил опрометчиво. Зато этот мерзавец получил свое сполна.

Затем Франци стал вспоминать содержание прочитанных книг, но вскоре ему это надоело. Почему человек всегда должен о чем-нибудь думать? Почему всегда нужно чем-нибудь себя занимать?

Оказалось, что действительно ни о чем не думать невозможно. Темнота давит на сознание, угнетает. Хочется куда-то сбежать, избавиться от нее — хотя бы уйти в воспоминания или заснуть. Но темнота от этого не исчезает, она все равно преследует тебя.

Пробили часы в коридоре. Напрасно Франци старался не обращать на них внимания. Его все время занимал один вопрос: а сколько сейчас времени?

Прошли вторые сутки. На третьи, утром, Франци услышал какой-то странный шорох. Шорох был слабый и доносился откуда-то из-за стены. Франци решил, что это крысы, а он до отвращения их боялся.

Снова послышался шорох, затем к шороху прибавился визг.

Неужели в стене есть дыра? И эта мерзость может попасть в камеру? Вдруг они накинутся на него? Может, их много?

На свете нет более омерзительного животного, чем крысы: усатая острая морда, острые уши и длинный хвост. Однажды Франци увидел огромную крысу, которая, видимо, что-то съела и отравилась. Вылезла она из трубы и долго, медленно ползла по мостовой. Франци не осмелился подойти ближе и издалека смотрел, как мальчишки бросали в нее камнями, а крыса на это никак не реагировала, только смотрела прямо перед собой воспаленными глазами. А потом сдохла.

В тюрьмах полно крыс. Правда, на верхних этажах их нет, зато в подвале и на первом этаже — сколько хочешь. Есть им тут нечего, и они, наверное, вполне могут напасть на человека.

Если закричать, услышит кто-нибудь? Часовой стоит далеко… А стоит ли кричать? Ведь будут смеяться, когда я скажу, что испугался крыс. Говорят, они набрасываются на грудных детишек. А на взрослых? Черт его знает. Здесь может произойти что угодно, и никто ничего не узнает. Арестованные в камерах все время меняются. Разве поймешь, кто куда делся?

Снова послышался шорох. Напрягая зрение, Франци тщетно вглядывался в темноту. На лбу у него выступил пот. Теперь не оставалось никакого сомнения: это крысы.

Он взял себя в руки, с шумом поднялся и пошел вдоль стены, громко топая, чтобы распугать крыс.

Остановился, вытер со лба пот. Страшно. Каким же трусливым может быть человек, когда он остается один-одинешенек!

Вернувшись к нарам, Франци лег лицом кверху.

…И нужно мне было связываться с этой газетой! Читали ее все, достал Пилар. А он, Франци, просто спрятал — и все. А отвечать за всех приходится ему. Пилар бы, конечно, не отказался от газеты. Не такой он человек. И смело пошел бы в темную одиночку. Но это еще хуже. Он здесь со своими мрачными мыслями о предательстве жены мог бы вообще сойти с ума. Вспоминал бы «Божественную комедию», а потом ему начали бы мерещиться всякие чудовища… Нет, лучше уж Франци самому здесь посидеть.

Быть может, Данте тоже сидел когда-нибудь в тюрьме? Иначе он не смог бы так описать всевозможные ужасы. Может, и на него нападали крысы?

А может, никаких крыс здесь вовсе и нет и все это просто истерика?

Кончился день — это Франци определил по бою часов. Он закутался с головой в тюремное одеяло, чтобы крысы не могли коснуться его тела.

На завтрак дали горячую баланду. Надзиратель изучающе заглянул ему в глаза:

— Ну как, нравится?

— Хороший суп, господин надзиратель.

— Да я не о супе, а о темной камере спрашиваю.

— Если это вас так интересует, попробуйте сесть сюда на четверо суток, тогда узнаете.

— Молчи, идиот!

До самого обеда Франци просидел на нарах, поджав ноги под себя и ожидая появления крыс, но крыс не было.

Вспомнил сон, который он видел ночью. Самолет падает на улицу Эстергом. В кабине сидит Ирен. Но самолет на этот раз не врезался в мостовую площади, а, пролетев над головами людей, застрочил по ним из пулеметов. Франци спрятался в сарае. Сидел и слышал, как где-то совсем рядом, в этом же сарае, Ирен разговаривает с фельдфебелем. Франци громко сказал ей: «Ирен, измену нельзя простить!» «Я тебе говорил, что его нужно прикончить…» — произнес фельдфебель. Потом он каким-то образом оказался в самолете, сидел позади Ирен, и они летели высоко над домами. Ирен делала различные фигуры, чтобы он выпал из самолета, а внизу, на земле, сидела огромная стая больших крыс и жадно смотрела на него. И Франци чувствовал, что спасение для него теперь только в одном: самому превратиться в крысу. Ирен направила самолет прямо на огромную гору, чтобы оба они разбились, тогда он выбросился из самолета и заболтался в воздухе.

Утешало только то, что пошел последний день его пребывания в одиночке.

На обед принесли капусту. Один заключенный подал ему котелок, и в тот момент, когда Франци взял его в руку, другой заключенный выбил у него котелок и тут же крикнул:

— Держи, а то уронишь!

Надзиратель захохотал.

— Этот трюк нужно было проделать с чем-нибудь повкуснее, — заметил Франци. — Я с детства терпеть не могу капусту.

Как только Франци сделал уборку в камере, свет погас. Он сел на нары.

«Какие мерзавцы! И это надзиратель натравливает их на нас!»

Теперь его уже не пугали крысы, так как он знал, что страшнее крыс может быть человек.

На следующий день Франци перевели в общую камеру. Когда он вышел на свет, глаза пронзила ужасная боль, пришлось закрыть их руками. Войдя в камеру, Франци увидел надпись на стене: «Твои товарищи приветствуют тебя!» Горчика не было: его перевели в другую камеру. Перед Франци, словно по волшебству, появились несколько хлебных паек, куски колбасы и сала, полученные из дома. Франци обвел взглядом товарищей и подумал: «Ради этого стоило терпеть…»

На следующий год, в конце января, у Франци кончался срок заключения, но еще в начале месяца в тюрьме из заключенных началось формирование штрафных рот. Франци был зачислен в одну из них.

В тюрьме ходили слухи, что ни один человек из ранее сформированных и посланных на фронт штрафных рот живым не вернулся: все погибли.

В начале февраля стали поговаривать о времени отправки на фронт.

Однажды утром во время утренней переклички Франци вышел из строя и подошел к подполковнику, который прохаживался вдоль стены.

— Господин подполковник, покорнейше докладывает гонвед Ференц Бордаш. Срок наказания я отбыл и желаю вернуться в свою часть. Меня же по ошибке включили в штрафную роту.

На следующий день Франци и еще семерых таких же, как он, вычеркнули из списков штрафной роты, направляемой на фронт.

Через месяц Франци выпустили на свободу.

Последнюю ночь в тюрьме он провел в одиночке. Утром в шесть часов за ним должен был прийти жандарм, чтобы сопроводить его в Пешт, а потом его должны были тут же выслать из столицы. Неизвестно почему, но утром никакой жандарм за ним не пришел. Франци начал бить в дверь и кричать, чтобы его выпустили. Жандарма за ним так и не прислали, в надзирательской ему вручили бумагу об освобождении и предложили поскорее убраться отсюда.

Франци вышел из тюремных ворот и остановился. На нем был старый, сильно пахнущий дезинфекцией костюм, голова острижена наголо, а в душе росло ни с чем не сравнимое чувство свободы.

Весь день он ходил по окраине города, боясь, что его снова могут схватить и арестовать безо всякой причины. Вечером он купил билет на поезд и поехал в Будапешт.

3

Прапорщик Радаи вышел из дома, где еще недавно размещалось правление колхоза, и, остановившись, осмотрел двор. Около разбросанных по двору хозяйственных построек стояли три грузовика «рекс», соединенные друг с другом буксирной цепью. Утром эти три грузовика притащил сюда на буксире танк «Нимрод». Нахмурив брови, Радаи разглядывал полуторатонные грузовики. Первый грузовик был разбит, шипы вконец изношены, казалось, машина смертельно устала от всего; у второго — карданный вал беспомощно болтался под кузовом, а третий, как собачонка с подбитой ногой, жалко скособочился на одну сторону.

Прапорщик в сердцах плюнул:

— Хлам для свалки!

Он слишком хорошо знал эти ненадежные машины, еще когда был на родине и служил в Ясберенье. Ни у одной из машин стартера не было; чтобы завести мотор, требовалось долго вертеть заводную ручку. А в холодное утро машина никак не заводилась. Зимой на заводку таких машин выходило целое отделение. Раньше других обычно удавалось завести «рекса»; он брал на буксир другие машины и таскал их по двору до тех пор, пока они начинали чихать и заводились. Но все это было на родине, дома, в мирной спокойной обстановке. Здесь же, на фронте, на разбитых дорогах они моментально выходили из строя. Притащив эти машины во двор, «Нимрод» уехал.

Начальник ремонтной мастерской старший лейтенант Бузаш распоряжался в бывшей колхозной конторе. За трое суток кое-что все же удалось привести в порядок.

— Весь вопрос в том, что с моторами, — высказал свое мнение Радаи.

— Моторы снимите. Если нужно, мы их отремонтируем, — заявил Бузаш.

— Но на складе нет никаких запчастей.

— Достаньте! Если надо — значит, надо. На то здесь и фронт. Надо привыкать к фронтовым условиям.

В голосе его чувствовалось пренебрежение к этому желторотому офицеру из вольноопределяющихся. Вильмош Бузаш во второй раз попал на фронт. Весной 1941 года он служил в подразделении велосипедистов, сформированных в Ясберенье, которые после переформирования попали в 31-й отдельный танковый батальон. Здесь в чине лейтенанта он был назначен начальником ремонтной мастерской батальона и вскоре после начала войны попал на фронт — в первый раз.

Бузаш — кадровый офицер, с упрямым, деятельным характером. Военная точность, кажется, въелась ему в кровь. Гражданских он презирал, его до глубины души возмущала неразбериха гражданской жизни. Главную линию своей жизни он нашел в приказах командиров и твердых указаниях уставов.

…Подразделения, подлежащие отправке на фронт, были выстроены на плацу перед ясбереньской казармой. Протрубил горн, раздались слова команды: «Батальон, смирно! На молитву становись!» Руки офицеров взметнулись к козырькам, оркестр заиграл гимн.

Краешком глаза лейтенант Бузаш видел выстроившийся как по линейке батальон, неподвижные лица солдат и задранные к небу грозные стволы орудий. Какая сила! — думал он тогда. Сто десять танков «Нимрод»… Плюс десяток итальянских «Ансальдо», которые за их небольшие размеры и юркость называли лилипутами… А за ними, в хвосте колонны, его ремонтная мастерская.

Щедрое летнее солнце нестерпимо жжет каски, украшенные дубовыми листьями, обжигает суровые лица солдат. Лейтенанта Вильмоша Бузаша охватывает странное чувство. Родина… Фронт… Герои… В глазах начинает рябить, горло перехватывает спазма, становится трудно дышать от волнения. Ясно он видит только одну фигуру — пожилую женщину в черном, с вуалью на шляпе. Она стоит в толпе провожающих. Его мать… Вдова…

Генерал произнес великолепную речь: дамы то и дело доставали из сумочек и подносили к глазам носовые платки. Это были незабываемые минуты. Господин генерал Ласло Сендреи-Секеи говорил четко, по-военному:

«Венгерские солдаты! Я смотрю в ваши глаза и вижу в них выражение верности, самопожертвования и высокого сознания своего долга. Именно этими качествами и славятся наши солдаты! Да и как же иначе! И вы — достойные сыновья героев-отцов!

Этот ваш молчаливый взгляд говорит больше, чем громкие слова клятвы.

Венгерские солдаты, вы вступаете на путь сражений! В те далекие степи, где некогда жили ваши предки, вас ведет рука судьбы. К берегам Дона, где ваши предки-витязи когда-то поили своих боевых коней, вас направляет сам перст господень! Скоро вы будете стоять там на страже, вооруженные теми военными доблестями, которые снискали венгерским воинам здесь, в сердце Европы, честь и славу. Именно благодаря этим доблестям мы, венгры, представители небольшой нации, смогли достойно проявить себя в истории и с полным правом занимаем свое место в семье великих народов.

Только забота об этих военных доблестях, только безукоризненное выполнение своих обязанностей умножит ваши силы, а вместе с тем и защитит вас, венгерские солдаты! Счастье и удача будут сопровождать только того, кто твердо будет стоять на своем посту, и только тот может рассчитывать на помощь господа бога. Тот же, кто сойдет с этого пути, погибнет.

Гонведы! Вы находитесь перед серьезными испытаниями! Будьте же сильны и спокойны! Идите вперед, как настоящие витязи, быстро и решительно! Я верю в венгерского солдата! Эту веру в вас, как самый дорогой подарок, я унесу отсюда в своем сердце и доложу о ней главному военному совету! Я верю в вас! Вперед, венгерские солдаты!..»

Восторженная речь утомила генерала, маленького, щупленького человечка. Закончив говорить, он снял черный кивер и батистовым платком вытер редкие белые волосы. Бузаш с умилением смотрел на его детское личико.

До Варшавы их везли в эшелоне, там они выгрузились и на машинах двинулись в сторону фронта, делая в сутки по сто пятьдесят — двести километров. Войдя в непосредственное соприкосновение с противником, они в течение двух суток вели бой, в котором потеряли половину танков. Лобовая броня «Нимрода» — тринадцать миллиметров, а бортовая и того меньше — восемь миллиметров, и тяжелая артиллерия русских прошивала их насквозь. «Ансальдо» же русские своими бронебойками превращали в сито. Эти итальянские танки, опробованные в Абиссинии против местного населения, превосходно показали себя. Но в украинских степях их можно было применять только при преследовании противника. Стоило откуда-нибудь появиться русскому танку, как те сразу же удирали, так как от одного снаряда они раскалывались пополам, как орех. Батальон понес большие потери и в живой силе. Хоронить убитых приходилось очень редко: большинство танкистов сгорало в танках.

От длинных переходов моторы и ходовая часть танков приходили в негодность. Под Первомайском батальон Бузаша получил трехдневную передышку. Солдаты разбили палатки, отрыли укрытия. Отдав танкистам необходимые указания по уходу за машинами, Бузаш вместе с офицерами отправился в Первомайск, там в подвалах пивоваренного завода разыскал запасы спиртного. Всю ночь они пропьянствовали, а на следующее утро к ним прислали рассыльного с известием, что на батальон напал противник. Сев в машину, офицеры, полупьяные, помчались обратно в расположение батальона. Подъехав к большой палатке рядового состава, Бузаш услышал пение. Подошел ближе и не поверил ушам.

Это же они о нем поют, о своем офицере. Вот оно уважение к командирам!

Он ворвался в палатку. Солдаты сидели за столом, а на столе стояли бутылки с водкой.

— Марш отсюда! Свиньи! Строиться!

Когда все оказались под открытым небом, лейтенант начал приводить их в сознание, командовал:

— Ложись! Встать! Ложись! Встать!..

Вдруг кто-то дотронулся до плеча Бузаша. Оглянувшись, лейтенант увидел капитана Гергени, который тихо шепнул ему:

— Господин лейтенант, отпустите солдат и следуйте за мной!

Когда офицеры отошли на достаточное расстояние, капитан потребовал доложить ему о случившемся. Потом сказал:

— Видите ли, лейтенант… Сегодня мы похоронили трех солдат. Русские обстреляли палатки, в то время как вы распивали пиво на пивоваренном заводе.

— Но, господин капитан…

— Помолчите! — отрезал Гергени. — Если вы и впредь будете подрывать авторитет офицерского состава, я прикажу посадить вас под арест. Здесь, друг мой, фронт. Понимаете, фронт? Здесь все зависит от того, выполняет ли личный состав приказы командиров, а если выполняет, то как. Понятно?

«Знаю, что фронт, — думал Бузаш. — Поэтому каленым железом тут надо действовать, чтобы была дисциплина». Когда за ним приехал рассыльный и он спешно выехал в расположение части, по дороге думал, что никакого лагеря нет уже и в помине, кругом валяются обломки машин, трупы. А вместо этого нашел пьяную компанию, которая распевает:

Что же такое происходит? Половину техники они потеряли в бою. Указания и приказы наводят на мысль о том, что они идут навстречу катастрофе. Правда, об этом никто ничего пока не говорит.

Поэтому приказ капитана Гергени, как и указания, которые он отдавал позже, сковывали инициативу лейтенанта.

Спустя несколько дней после попойки в Первомайске лейтенанта с несколькими офицерами вызвали в штаб дивизии.

Старший лейтенант Йожеф Кондор был кадровым офицером, но очень рано растолстел, у него с трудом сходились полы френча на животе. Кондор постоянно потел, и на спине у него выступали большие темные пятна.

Когда машина проезжала через какую-то маленькую украинскую деревеньку, Кондор постучал шоферу по плечу:

— Остановись, сынок. Попить надо.

Соскочив на землю, он оглянулся на Бузаша:

— Пойдешь?

Бузаш покачал головой, зная, что чем больше пьешь, тем больше хочется.

Кондор огляделся по сторонам. Недалеко стоял небольшой домик, во дворе которого в тени развесистого дерева сидела молодая женщина и перебирала фасоль. Кондор зашагал к ней, поднимая сапогами облачко пыли.

— Вода… — сказал он по-русски, остановившись перед женщиной и делая движение рукой, как будто подносит ко рту стакан с водой. — Вода…

Женщина встала и направилась в хату. Была она худа и смугла, в старом вылинявшем от солнца ситцевом платье, и не было в ней ничего, что могло бы притянуть жадный мужской взгляд. Кондор последовал за женщиной.

Офицеры ждали возвращения Кондора, а он все не приходил.

— За это время ведро воды можно выпить, — заметил водитель и лениво зевнул.

Ничего особенного в этом замечании не было, хотя его и сделал подчиненный.

— Твое дело ждать и молчать, — недовольно бросил Бузаш, но все же соскочил с машины и, подойдя к хате, заглянул в окно.

Стол, стулья, лавки — все было опрокинуто, а в углу комнаты шла борьба. Капитан с налитыми кровью глазами наваливался на женщину, а та, в разорванном платье, отбивалась из последних сил.

Бузаш отошел от окна.

«Если бы я думал, что он способен на такое, не пустил бы его в дом. Какая же он свинья… За это полагается отдавать под суд военного трибунала!»

Бузаш подошел к машине, закурил и жадно затянулся дымом. «А, черт с ним, с этим бегемотом! Все равно…»

Вскоре вышел из дома Кондор и молча залез в машину. Бузаш затоптал сигарету и сел рядом с шофером: видеть Кондора ему было противно. После этого случая он никогда больше не ездил вместе с ним в штаб.

Шли недели, месяцы. В сентябре начались ночные заморозки, а теплых вещей все еще не поступало. Батальон расположился в одной украинской деревушке. Во всем батальоне осталось не больше десятка целых танков, итальянские танки были уничтожены полностью.

В середине октября выпал первый снег. Бузаш с мрачным видом ходил по избе, думая, что же будет дальше. Подошел к окну, посмотрел на заснеженный двор. Из крытого дранкой дома напротив вышла полная женщина со светлыми волосами. В руках у нее были пустые ведра. Она подошла к колодцу, наполнила ведра водой и направилась к дому. Казалось, ей совсем и не тяжело. Да, конечно, это Фрося… Только вчера она родила ребенка, а сегодня как ни в чем не бывало снова на ногах. Ее знали в батальоне, давали ей хлеб, консервы, а она стирала солдатам белье. И вот она уже опять за работой. Просто уму непостижимо. Если рассказать об этом дома, никто не поверит. Или поверят и скажут: азиаты, варвары… Только варварство ли это? Или необыкновенная жизненная сила?

Что осталось от их части? Сто десять «Нимрод», десять «Ансальдо» как не бывало. Бузаш вспомнил отправку на фронт. Плац перед казармой, залитый солнечным светом, грозные дула орудий… Слова генерала: «Венгерские солдаты, вы вступаете на путь сражений! В те далекие степи, где некогда жили ваши предки, вас ведет рука судьбы…»

В конце октября остатки разбитых танков и машин направили на сборный пункт аварийной техники, там все это погрузили в эшелон и отправили в Будапешт. Лейтенант Бузаш сопровождал этот груз. 31-й отдельный танковый батальон числился в то время полностью уничтоженным.

Машины и танки на скорую руку починили на заводе «Маваг». Бузаша наградили и присвоили чин старшего лейтенанта.

В апреле следующего, 1942 года был сформирован батальон связи, входящий в состав танковой дивизии. Начальника ремонтной мастерской старшего лейтенанта Бузаша снова направили на фронт — во второй раз. В его распоряжении находилось несколько радиомашин, четыре танка для охраны и ремонтные машины.

Не прошло и года, как он ездит по этим дорогам. Раньше за линией фронта они находили много продуктов: на сахарном заводе — сахар, на мельницах — муку, в брошенных жителями городских квартирах — добротную одежду, радиоприемники. Да и с пополнением тогда дело обстояло лучше. Фронт не испытывал никакого недостатка ни в запасных частях, ни в горючем.

Не прошло и года, а война все сожрала, все уничтожила. Немцы организовали так называемые транспортные подразделения, которые разграбили все вконец. Там, где они прошли, остаются пустые дома, разоренные сады и огороды. Что-нибудь из еды сейчас у населения лучше и не ищи. Продовольствие завозят только из глубокого тыла, но прибывает оно далеко не регулярно. Запасные части к машинам и танкам вообще не присылают. Может быть, их и посылают, но они не доходят до фронта, где-то застревают по дороге. Эшелоны взрывают партизаны, и все летит на воздух. Смазочных масел нет, зачастую приходится искать где-нибудь в поле брошенный русскими трактор, выпускать из него масло, бензин, чтобы завести машину.

Прапорщика Роберта Радаи направили на фронт в середине июля. Незадолго до этого его родственник — подполковник умер от воспаления кишечника, и Роберт сразу же лишился протекции. Самого Радаи отправка на фронт не очень опечалила.

И вот он стоит посредине колхозного двора, рассматривая три подбитые машины.

«Вот пакость! Лом какой-то, а не машины! И запчастей нет. Достаньте! Если надо — значит надо. На то здесь и фронт!» — вспомнил он слова старшего лейтенанта. Сам бы попробовал их достать!

Роберт пошел в мастерскую, где Ботонд и еще несколько солдат возились возле снятого с машины мотора. Заметив начальника, унтер Тураи неохотно скомандовал: «Смирно!» — ремонтники не очень-то боялись молодого прапорщика.

Радаи махнул рукой:

— Можете продолжать. Подготовьте машину к выезду, через час поедем… Поедут унтер Тураи, гонвед Коломнар и вы… как вас зовут?

— Господин прапорщик, покорнейше докладываю, Ференц Оноди-Кенереш…

— Вы из Маргитвароша, не так ли? Хорошо. Тураи, осмотрите стоящие во дворе три развалины, сделайте, что необходимо. Старик дал нам сорок восемь часов…

— За сорок восемь часов, господин прапорщик, ничего мы из них не сделаем. Нужно же разобрать три мотора…

Через час машина выехала со двора. Вел ее Коломнар, рядом с ним на сиденье сидел Тураи с автоматом на шее, сзади — Радаи и Оноди-Кенереш. Сначала ехали по полевой дороге, которую до неузнаваемости разъездили танки и грузовики. Хорошо хоть, что уже целую неделю не было дождей и по дороге удалось проехать без особых трудностей. Останавливались у каждой разбитой машины, сброшенной в кювет. Тураи выходил, осматривал разбитую машину и злой возвращался обратно.

— Немцы все разобрали, — бросал он сквозь зубы.

Потом поехали по степи. Солнце палило по-летнему. Сухой ветер гнал густую пыль, пахло бензином и горелым маслом. Радаи с любопытством разглядывал степные просторы с кое-где вкрапленными в них осенними ржавыми пятнами. Справа вдали зеленел лесок.

— Господин прапорщик, давайте свернем в сторону, может быть, там что-нибудь найдем.

Коломнар свернул в сторону леса.

Радаи вспомнил, что когда-то читал Тургенева: у него есть замечательное описание степи. Роби читал книгу, и ему казалось, что он чувствует аромат скошенных трав, тишину и далекий собачий лай. А гоголевские страшные рассказы? Неужели это те самые места?.. Никто не косит здесь траву. Мужиков нет. Лишь печальные, изможденные старухи, одинокие молчаливые женщины да голодные ребятишки. Газеты на родине писали о том, что местное население с радостью встречает наши войска. Там, наверное, никто не знает правду.

Обстановка на фронте стала совсем иной, не то что год назад, как ему об этом рассказывали. Правда, стоило Роби попасть на фронт, как мнение у него о фронтовой жизни сразу изменилось. Еще в Варшаве. Их эшелон два часа стоял на станции, и он вышел немного посмотреть город. На улицах стояли виселицы. Немцы на грузовиках увозили трупы повешенных. Руки у несчастных были связаны за спиной, лица обезображены, в большинстве это были мужчины, но Роби видел и двух женщин в крестьянской одежде. Самое страшное было смотреть в открытые глаза повешенных…

Воспоминания Радаи прервал голос земляка Оноди-Кенереша, который что-то говорил ему. Радаи пытался понять, что же ему говорят.

— …все зависит от этого. Разве я не прав, господин прапорщик?

— Я думаю, правы.

— Господин прапорщик, вы можете звать меня просто Ференцем. Здесь, на фронте, земляки могут себе позволить это.

— Верно, Ференц.

— Всем нам приходится нести нелегкую службу. Хоть я вижу, что многие оградили себя от всяких жертв. Между нами говоря, таких много. Мы тут страдаем, а дома некоторые сбивают сливки. Сидят себе в барах и ресторанах. Я бы прикрыл все эти заведения. Ведь другие люди проливают в это время кровь за родину. У меня жена осталась одна-одинешенька. Склад лесоматериалов остался на берегу Дуная… Может, вы знаете, где он находится?..

— Как же, как же, знаю, — закивал Радаи, хотя не имел ни малейшего представления, где находится этот склад.

— Если я не ошибаюсь, господин прапорщик, вы родственник господину Радаи — военному врачу?

— Я его сын.

— Я знаю вашего отца. Обращался к нему один раз. Золотой человек! — Оноди-Кенереш совсем разошелся. Все это время он мечтал об отпуске домой и теперь возлагал надежды на прапорщика Радаи. Вот была бы неожиданность, если бы он вдруг заявился домой! И мадам Саркане бы навестил. И подарков привез. Дома от солдата с фронта всегда ждут чего-нибудь. Он мог бы купить в Киеве на рынке хороший ковер или картину. Илонке хорошо бы достать теплую шубу. Через унтера на складе всегда можно достать пару сапог, нижнее белье, консервы, а это самая лучшая валюта. Настоящий деловой человек не растеряется и не пропадет нигде.

Между тем машина уже ехала по лесной дороге. Радаи любовался пестрыми красками осеннего леса. Терпкий запах прелой листвы. По обе стороны дороги кустарник. Если бы не пугающая мысль о партизанах, можно было бы подумать, что ты просто на прогулке. Правда, говорят, что партизаны относятся к венграм лучше, чем к немцам: к тем они беспощадны.

Водитель неожиданно затормозил, и все резко подались вперед. Радаи не на шутку перепугался: уж не показались ли где партизаны? Огляделся, но нигде ничего подозрительного не заметил.

— Какого ты черта!.. — закричал он на шофера.

— Кто-то лежит на дороге! Чуть было не раздавил его…

— Где?

— Под самыми колесами.

Пришлось выскочить из машины. Почти под самыми колесами поперек дороги лежал труп. Это был советский солдат.

— Наверное, ранен был, — заметил Тураи.

— Кто-то добил его, — побледнев, добавил Коломнар.

— Поехали дальше! — сказал Радаи и сел в машину, за ним сели остальные. Коломнар завел мотор.

Проехав несколько десятков метров, выехали на лесную поляну. Посредине дороги стояла разбитая русская санитарная машина. Они остановились.

— Может, из этой машины еще не все утащили? — заметил Тураи. — Неси инструмент, Коломнар.

Тураи открыл дверь санитарной машины и тотчас же резко захлопнул ее.

— Забита трупами.

Полуденное солнце заливало светом поляну. Они оглянулись и по краям ее увидели разбросанные трупы, склянки из-под йода, обрывки бинтов, хирургические инструменты.

Лес стоял безмолвный, только раздавались шаги и негромкие голоса четырех венгерских солдат.

— Как же это они здесь оказались? — хрипло спросил Оноди-Кенереш.

— Полевой госпиталь… догнали их, вот и… — проговорил Тураи.

— Неужели наши? Раненых? — не верил глазам Оноди-Кенереш. — Ведь здесь человек триста…

Тураи наклонился и что-то поднял с земли.

— Такими патронами стреляют только немцы, — сказал он, подняв с земли пустой магазин. — А вот еще.

Коломнар отошел в сторонку, прислонился к дереву, его начало рвать.

— Помогите ему, — распорядился Радаи. — Помогите сесть в машину.

Обратно машину вел Тураи. Вскоре снова выехали на шоссе.

— Теперь куда? — спросил Тураи у прапорщика. — Никаких запчастей мы тут не найдем.

— Поехали к Дону. Это ближе к фронту, и там наверняка что-нибудь найдем.

Сориентировались по карте и на развилке дорог свернули к Коротояку.

Городок, расположившийся на берегу реки, словно вымер. День клонился к вечеру, и солнце отсвечивало в окнах домов. Нигде не было ни души.

— Что такое? — произнес Оноди-Кенереш. — Куда подевались жители?

Вошли во двор одного дома. Под сливой виднелась могила с крестом. На ней лежала каска.

— Наш похоронен, — сказал Радаи.

Забор был смят гусеницами танков, и по соседству виднелось еще несколько свежих могил с венгерскими солдатскими касками.

— Большой бой был, наверное, — заметил Тураи. — На крестах даже имен нет. Вот тебе и геройская смерть.

Радаи вспомнил кадры кинохроники, в которых женщины радостно встречали венгерских гонведов.

Так вот где они нашли свою смерть! Городок превратился в кладбище. А дома сколько матерей, жен будут ждать от них писем! Ждать их самих! Радаи почему-то вспомнил Магду…

Довоенная жизнь казалась ему сейчас далекой-далекой, и не было такого мостика, который мог бы соединить прошлое и настоящее.

А ведь можно было жениться на ней, уйти из родительского дома и поступить в университет. Отец не оставил бы их без своей помощи.

Радаи молча ходил от одного двора к другому, рассматривал свежие могилы и, казалось, совсем забыл, что он здесь не один, а со своими солдатами.

«…Я струсил. Из-за трусости, собственно, и на фронт попал. Слава богу, что у меня хватает ума понять это. А теперь надо выжить. То, что было, — сон. А вот это все вокруг — явь. И надо во что бы то ни стало вернуться домой, хотя это очень трудно. Женюсь на Магде, поступлю в университет. Может быть, она простит меня? Как лживо я себя вел! Она чувствовала это и оттого страдала».

Скоро все четверо снова оказались на улице и стали спускаться по дороге к реке. Всюду видны были следы недавнего боя: разрушенные дома, перевернутые грузовики, сожженные танки.

Описав небольшую дугу, дорога привела их к заводскому зданию, которое почти не было разрушено. Вошли на заводской двор.

Неподалеку от конторы лежала перевернутая телега, рядом околевшая лошадь, а чуть подальше — мертвый венгерский солдат, свернувшийся калачиком, совсем молоденький, и унтер-офицер — он лежал на спине, а из кармана у него торчала не то книжка, не то блокнот. Оноди-Кенереш штыком осторожно вытащил книжку из кармана френча и протянул прапорщику. Это была карманная библия, на титульном листе которой неровным почерком было написано:

Оба погибли от взрыва гранаты.

Теперь в Радаи заговорило любопытство, хотелось до конца узнать о случившейся здесь трагедии. Гуськом они направились к мастерским, но из здания заводоуправления выскочили немцы:

— Хальт! Хальт!

Немцы стали показывать и объяснять, что дальше идти по двору опасно, их сразу же снимет советский снайпер, он уже уничтожил несколько человек, которые были неосторожны.

В общем, эти фашисты спасли им жизнь. А ведь, может быть, это те же самые молодчики, думал Радаи, которые расстреливали русских раненых… Он никак не мог забыть ту поляну.

Выйдя с территории завода, Радаи под прикрытием каменного забора повел своих людей по направлению к церкви. Из ворот церквушки хорошо просматривалась ведущая к реке дорога. Примерно на середине подъема стояло пять целых грузовиков.

— Ну, наконец-то! — вздохнул Тураи. — Нашли, что искали.

Подойдя к машинам, они внимательно осмотрели их, заглянули в мотор: все было целехоньким.

И тут с противоположного берега раздался пушечный выстрел. Снаряд попал в колокольню церквушки.

— Это в нас стреляют! — закричал Коломнар и бросился во двор ближайшего дома. Следующий снаряд попал в головной грузовик и зажег его. Все, словно по сигналу, кинулись в траншею, вырытую неподалеку и занятую немецкими солдатами. Следующий снаряд разорвался на дороге, около ближайшего дома.

Радаи понимал, что один из следующих снарядов русской артиллерии обязательно накроет их. Сознание этой опасности подняло всех четверых из окопа и погнало прочь, подальше от этого места. Первым выскочил из окопа Радаи, за ним Тураи, Коломнар и Оноди-Кенереш. Немцы кричали им вслед, чтобы венгры остались в окопе, но они уже ничего не слышали. За спиной у бегущих раздавались взрывы, один снаряд попал прямо в окоп, где они только что сидели. Добежав до своей машины, все четверо мигом вскочили в нее и на полном газу покинули злополучный городок.

Когда он остался далеко позади, Тураи затормозил и остановил машину.

— Отдышаться хоть немного, — сказал он и как мешок вывалился из кабины на землю. Потом отполз на обочину дороги, лег на спину, тяжело дыша. Радаи стал поить его из фляжки.

— Теперь мы спасены. Самое страшное позади, — успокаивал он Тураи. — Думаю, что это наша последняя поездка за запчастями, ребята. Я посоветую Бузашу отправить разбитые машины для ремонта в Будапешт. — Радаи завернул крышку фляжки.

К вечеру они вернулись в колхоз. Старшего лейтенанта они там не нашли — его как раз вызвали к командиру батальона. Радаи был рад, что встреча с Бузашем откладывается, он побаивался ее: ведь для его командира самое главное — неукоснительное выполнение приказа.

Лучше завтра доложить ему… В конце концов что можно сделать, то можно, а что нельзя, то нельзя…

После ужина к прапорщику постучался Тураи. Войдя в комнату, он попросил разрешения доложить. Радаи перебил его:

— Оставь эти формальности… Мы же сейчас вдвоем. Садись.

— Я пришел, господин прапорщик, спросить вас: слышали ли вы радиопередачу, которую передают через громкоговоритель?

— Нет, ничего не слышал.

— В батальоне только и разговор об этом. К северу от города русские через громкоговорители передавали музыку с самого утра, а потом передали, что завтра утром они перейдут в наступление, что сопротивляться бесполезно, чтобы сдавались в плен. Кто сдастся в плен с листовкой, тому ничего не будет…

— Странно, что мы ничего этого не слышали.

— Потому что нас здесь не было. Наши радисты доложили об этих передачах в штаб, оттуда пришел приказ ни в коем случае не слушать такие передачи. А русские все продолжали говорить. Наши связисты снова доложили в штаб, ведь это их обязанность, не так ли? И что же вы думаете, господин прапорщик? Господин генерал-майор отдал приказ расстреливать на месте каждого, кто будет слушать или говорить об этих передачах. Теперь солдаты ничего не говорят об этом, боятся.

— Слушай… Они на том берегу Дона, между нами река, так что не такое это простое дело…

Тураи встал. Он ждал от Радаи другой реакции.

— Лишь бы потом не пришлось нам за все расплачиваться, господин прапорщик…

— В общем, спасибо, что доложили. На всякий случай… выставьте вперед дозорных. И не теряйте головы… — посоветовал Радаи.

Тураи кивнул.

— Если русские, чего доброго, переправятся через Дон, тогда у нас одно спасение — бежать без задних ног. Я на всякий случай прикажу держать машину наготове.

В ту ночь Радаи спал беспокойным сном, напряженные до предела нервы не давали покоя уставшему телу даже ночью. Слишком много тревожных событий произошло лишь за минувший день. Виденные в лесу ужасы все еще стояли перед глазами. И разрывы снарядов. И их бегство. Перепуганный насмерть Тураи. Да и все они. И он сам растянулся пластом на лугу. А Оноди-Кенереш?.. Странные у него взгляды…

Радаи беспокойно ворочался с боку на бок, потом ненадолго забылся, но вскоре вскочил на ноги. В окнах было светло. Неужели уже утро? Значит, он заснул?

Через неравные промежутки времени слышались артиллерийские разрывы. Ага, это русские, как и обещали, начали наступление.

Вскочив с кровати, он посмотрел на часы. Было половина седьмого. Быстро надев на себя форму и натянув сапоги, Радаи схватил ремень с кобурой и выскочил во двор.

В направлении села летели самолеты противника, сбрасывая легкие бомбы. Грохот разрывов на какое-то мгновение парализовал Радаи, а взрывная волна отбросила его к стене дома. Когда он пришел в себя и открыл глаза, увидел, как в ворота въехала его машина. Почувствовал, как кто-то взял его за руку: перед ним стоял Оноди-Кенереш.

— В укрытие, господин прапорщик! — И потащил офицера в укрытие.

А по улице, громко лязгая гусеницами, мчались советские танки, ведя огонь с коротких остановок. После каждого выстрела стены дома содрогались, а с крыши сыпалась черепица.

— Бежать отсюда нужно, — бросил Радаи, — а то мы тут как в мышеловке.

— Штаб отошел в тыл еще в шесть часов, как только началась артподготовка. Сейчас здесь нет ни одной машины, — шепотом сказал Оноди-Кенереш, словно боясь, что его может услышать противник.

— А почему меня не разбудили?

— Как начали бомбить, началась такая паника, связь по радио прекратилась, все бросились бежать…

Радаи никак не мог сообразить, каким образом могли попасть на этот берег Дона русские танки, как они переправились через реку? Или, быть может, русские ночью навели мост? Но как же тогда наши позволили им сделать это?

«Раз здесь советские танки, значит, мы все окружены…»

Радаи испытывал одно-единственное желание — бежать, бежать как можно дальше и быстрее, бежать без оглядки, бежать до полного изнеможения, и это желание вытеснило из головы все другие мысли.

Что это было такое? Страх перед пленом? Ведь говорили, что русские истязают и убивают пленных. Или, быть может, события последнего времени пробудили в нем сознание собственной вины даже за то, чего он никогда не делал, — за виселицы в Варшаве и за бесчеловечную расправу с ранеными? Или просто нервы сдали? Или это естественный страх перед смертью, инстинкт самосохранения?

С большим трудом Радаи взял себя в руки.

— Может, как-нибудь удастся выскользнуть… Пошли…

Они слезли с чердака. Улица была пустынна. Прижавшись к изгороди, они побежали к околице. Домики здесь стояли у самой дороги. Там, где дорога выходила из села, валялась перевернутая машина, а рядом трупы Тураи и Коломнара. Отчего погиб Тураи? На его трупе не было видно никаких следов пули или осколка, а голова и грудь Коломнара были изуродованы до неузнаваемости.

Оноди-Кенереш, сняв каску, начал шептать молитву. Быстро обшарив карманы Тураи, Радаи забрал его документы и письмо, написанное жене.

Отчего же он погиб? Не от взрывной ли волны?

Осторожно он перевернул унтера на спину и осмотрел его. Оказалось, что крохотный осколок попал ему в голову.

— Он словно чувствовал, что его ждет, — тихо промолвил Оноди-Кенереш. — Еще с вечера машину приготовил.

Между тем артиллерийская канонада усилилась, создавалось впечатление, что грохот идет уже с запада.

— Бежать нужно полем, минуя дороги… Может, проскочим…

Двое суток подряд они вдвоем шли на запад, ориентируясь по карте и компасу, шли то степью, то лесом. Где-то поблизости гремели бои. На третьи сутки они наткнулись на немецкую танковую часть, во втором эшелоне которой наступал венгерский батальон. О прибытии доложили венгерскому майору, а к вечеру того же дня догнали свою часть. К тому времени немцы снова овладели Коротояком. Линия фронта была восстановлена в первоначальном положении.

Венгерская танковая дивизия потеряла больше половины живой силы и техники; в батальоне связи не осталось ни одного целого танка, всего несколько машин с рациями уцелели. Ремонтная мастерская, к огромному удивлению, осталась цела и невредима.

— Что здесь произошло? — спросил Радаи.

Из рассказов офицеров и солдат постепенно вырисовывалась полная картина событий.

…В день наступления уже в половине шестого утра русские танки начали форсировать Дон. А за полчаса до этого артиллерия и минометы начали артиллерийскую подготовку. Одновременно с ними советская авиация нанесла бомбовый удар по позициям немецких и венгерских войск. Вся надежда была на Дон, форсировать который, казалось, было невозможно. Однако на деле получилось иначе. Танки быстро форсировали Дон по наведенным через реку мостам, которых даже не было видно, так как сверху их скрывала от глаз небольшая толща воды. Как и когда русским удалось навести эти мосты, никто не знал. Однако факт остается фактом: за всю ночь не поступило ни одного донесения о том, что противник наводит переправу.

Как только венгерские связисты, выставленные к реке, перестали передавать свои сообщения, в частях началась паника, солдаты побежали. Штаб корпуса оставил Шубное. Лишь к вечеру того же дня с грехом пополам удалось остановить бегущие немецкие и венгерские части и бросить их в бой. На третьи сутки командование ввело в бой резервы и снова овладело Коротояком.

От одного офицера связиста Радаи узнал о том, что на рассвете поднятые по тревоге венгерские бронебойщики, не разобравшись, сожгли два своих танка, которые отходили в тыл.

Радаи поразил рассказ о переправе русских танков через Дон. Ему вспомнились слова капитана Рац-Уйфалуши. Маленький хриплый капитан муштровал саперов на учениях и без конца твердил: «Бревна к реке нужно носить бегом! А не копаться, как вшам! У сапера только один козырь — скорость! От скорости наведения переправы зависит успех боя, а то и целой операции!»

Да, Рац-Уйфалуши прав.

Положение венгерской дивизии ухудшалось из-за отсутствия нужного количества боеприпасов. Артиллеристы рассказывали, что для борьбы с танками им прислали учебные болванки. Не лучше обстояло дело и у зенитчиков. Наступление же советских войск поддерживалось уничтожающим огнем артиллерии и «катюш». Снарядов там не жалели.

Радаи задумался обо всем, что пришлось пережить за последнее время. От отца он унаследовал враждебное отношение к немцам, сознание того, что испокон веков заклятыми врагами венгров были австрийцы, немцы, румыны да собственные политики, прислуживавшие Габсбургам и предававшие интересы страны. Против русских венгры никогда не воевали, разве что в тысяча восемьсот сорок восьмом году, да и то главными виновниками войны тогда были австрийцы. А вот теперь приходится воевать против русских. Радаи знал, что в эту войну Венгрию втянули Гитлер да венгерская аристократия, профашистски настроенная. Об этом не раз говорил и отец. Здесь, на фронте, Радаи познакомился с главным законом войны: убей врага или он убьет тебя. Долго раздумывать тут не приходится. От огня русской артиллерии и автоматов гибнут товарищи, и он до последнего дыхания должен воевать с русскими.

Близко, своими глазами видеть войну — уже одно это, наверное, может пробудить в человеке дикий инстинкт убивать, он звереет от вида крови. Нет, это глупость, ерунда.

Радаи сам удивлялся тому, с каким подъемом он говорил перед строем взвода о долге, о защите родины, вдохновлял солдат на борьбу с противником. Он говорил и сам воодушевлялся, чувствовал в душе прилив новых сил, чувствовал кровную связь вот с этими людьми, своими подчиненными.

Когда-нибудь в будущем он расскажет своему сыну о переживаниях этих дней. Он женится на Магде, у них будут дети, и они будут слушать его рассказы… Радаи почему-то был уверен в том, что его не убьют. Другие могут погибнуть, но только не он. Возможно, он попадет в плен, а может быть, и не попадет, но останется в живых.

Русские вполне могут побить немцев. И что за страна, эта Россия? Они вот все еще топчутся у Дона, а стоит только русским перейти в наступление, как весь фронт дрогнет. Чем кончится эта война? Жить нужно сегодняшним днем, только сегодняшним, так делают все.

Как-то осенью после полудня Радаи сел на мотоцикл и поехал в штаб дивизии. Погода стояла чудесная, солнечная. Мотоцикл жадно глотал километры. Скоро дорога побежала через редкий лесок. На ней было так много выбоин, что пришлось сбавить скорость. Навстречу ему по обочине дороги шла крестьянка-украинка, на спине она несла большой узел, увязанный в скатерть. Радаи почему-то остановился и стал ждать, пока женщина подойдет ближе. Увидев офицера, женщина растерялась и пошла медленнее. Кроме них, на дороге не было ни души.

Радаи жестом приказал женщине подойти к нему.

Женщина сделала несколько шагов и остановилась. Радаи улыбнулся, сам подошел к ней. Ему хотелось как-то успокоить женщину, и, протянув руку, он погладил ее по плечу.

— Куда идешь? — спросил он на ломаном русском языке.

С лица женщины исчезло выражение тревоги, и она рукой показала вперед. Затем что-то стала объяснять ему по-украински, но он ничего не понял. Радаи смотрел на нее и не мог насмотреться, хотя ничего особенного в этой женщине не было — обычная, как все другие. Смуглая, довольно молодая, сильная крестьянка.

Тишина леса по краям дороги, безбрежное море степи, там, дальше, безоблачное небо, теплые запахи земли, и женщина с ним рядом… Все это разгорячило кровь.

— Я хочу вам… — как-то неуверенно пробормотал он.

Женщина засмеялась и, покачав головой, пошла дальше. Радаи протянул руки и, схватив ее за талию, привлек к себе. Женщина с силой оттолкнула его и, не бросая своей, видимо, нелегкой ноши, побежала по дороге.

— Стой! Стой! — закричал Радаи.

В голосе его слышалась угроза. Он полез в кобуру за пистолетом.

Женщина остановилась, повернулась и медленно опустила узел на землю.

Держа пистолет в вытянутой руке, Радаи подошел к женщине.

— Ложись…

Когда он снова уселся на мотоцикл и, оглянувшись на миг, увидел удаляющуюся фигуру женщины, то почувствовал, что с этой минуты ненавидит себя, ненавидит эту проклятую войну, ведь это война превратила его в зверя… Так нельзя… Так не должно быть…

Ференц Оноди-Кенереш спрыгнул с трамвая и с замиранием сердца направился к родному дому. На фронте он не раз пытался представить, что с ним будет, когда он снова пересечет границу и ступит на родную землю.

Он знал, что на границе они подвергнутся строгому осмотру, и решил, что, пока пограничники будут осматривать вагоны и проверять документы, у него будет достаточно времени, чтобы выскочить из вагона и хотя бы прикоснуться к родной земле, поцеловать ее, пусть на виду у всех — ему не будет стыдно.

Солдат, побывавший на необозримых русских равнинах, насмотревшийся на могилы своих товарищей, украшенные березовыми крестами, на могилы, число которых растет с каждым днем, солдат, хоть раз побывавший под огнем русской артиллерии, по-настоящему понимает, что такое родина.

На фронте Ференцу казалось, что прохожие на улицах будут с уважением смотреть на него как на героя, как на фронтовика, который защищает родину, рискуя каждую минуту своей жизнью. Его сразу же окружат люди, будут жать руку, старухи с плачем будут причитать: «Да сохранит тебя господь на долгие годы, да воздаст тебе за все страдания, что ты перенес…»

И вот он действительно получил отпуск и поехал домой, но все вышло совсем по-другому. Когда он на первой венгерской станции хотел выйти из купе, жандарм грубо втолкнул его обратно. После тщательного осмотра всего багажа у него отобрали норковую шубу, которую он достал для жены на черном рынке в Киеве. Чтобы утешиться, Ференц откупорил бутылку водки и то и дело прикладывался к ней. Он сильно захмелел и проспал весь вечер и всю ночь. Проснулся только тогда, когда поезд прибыл в Пешт.

В вагоне было жарко. В этом же составе везли раненых и сильно топили. Расстегнув френч, Ференц снова заснул, а проснулся от холода. Кто-то раскрыл настежь двери и устроил страшный сквозняк. Приехав в Кебанью, Ференц почувствовал жар. «Неплохо начинается отпуск», — с горечью подумал он, слезая на Восточном вокзале.

В первой попавшейся аптеке он купил аспирин и тут же проглотил таблетку. Идя по улице, он присматривался к прохожим и встречал их беглый или равнодушный взгляд. Никто на него не обращал внимания. Витрины магазинов выглядели намного беднее, чем раньше, в них поражало обилие всевозможных эрзацев.

Только одна из уличных девиц удостоила Ференца своим вниманием, сказав ему:

— Пойдем со мной, вояка… Замерз небось в России, а? Пойдем, я тебя отогрею…

А вот и родной Маргитварош с его горьковатым, пропитанным дымом воздухом. Но и тут никто не бросился навстречу со слезами радости на глазах. Даже знакомые, которые попадались по дороге, обменивались с ним несколькими словами, находя, видимо, вполне естественным то, что они пребывают дома, а он, Оноди-Кенереш, только сейчас вернулся с русского фронта. Заплакала при виде Ференца лишь одна старушка, да и то лишь потому, что, глядя на него, вспомнила своего сына-солдата.

Ференц свернул на свою улицу. По рельсам как раз ехал состав, за паровозом оставался длинный шлейф дыма. Сердце солдата тревожно забилось. Сейчас он по-настоящему дома. Он почувствовал расстояние, которое отделяет его от фронта и товарищей. Они отодвинулись куда-то далеко-далеко, там был и Радаи, который помог ему получить отпуск. Вот наконец и дом, а через два дома лавочка Саркане, а вон там Илонка. Куда же зайти в первую очередь? «В лавочку!» — неожиданно решил он.

Саркане как раз принимала бутылки с содовой, и ей что-то говорил высокий светловолосый парень, доставивший их, а она со смехом отвечала ему. Ференц хорошо знал этот смех, и в миг в нем родилось подозрение, что неспроста Саркане смеется так. Саркане, увидев Ференца, обрадовалась, но это была не та радость, которой ждал Ференц.

— О, господин Оноди-Кенереш!.. Приехал мой дорогой покупатель!.. — сказала она, протягивая Ференцу руки.

Тот ждал, что сейчас Саркане поцелует его, — не стесняться же им этого парня, который развозит по лавкам бутылки с содовой! Но дальше пожатия руки дело не пошло.

— Хоть бы открыточку написали… — произнесла Саркане.

— Я писал… И очень часто… — Ференц говорил правду.

— Сказать что угодно можно… — Саркане обиженно повела плечами.

— Неужели вы ничего не получали? — удивился Ференц.

— Если бы писали, почта доставила бы, господин витязь, — с упреком сказала хозяйка лавочки и, обратившись к парню, добавила: — Если сможете еще ящичек подбросить мне, завезите к вечеру.

Оноди-Кенереш украдкой взглянул на парня, и их взгляды встретились. В глазах высокого, длиннорукого парня он прочел то же подозрение, что мучило его самого.

Наверняка между ними что-то есть… Ференц почувствовал себя в этой лавочке лишним. Как глупо все получилось! Зачем он сюда пришел? И чего он теперь ждет? Он не попрощавшись вышел на улицу.

Да и на что он надеялся? Что пока он на фронте, Саркане будет жить монахиней? С какой стати? Ну надо же быть таким глупцом! Ладно, теперь с этим покончено. Раз и навсегда.

Это даже лучше, что покончено. И все-таки почему она так легко и быстро променяла его на другого? Черт возьми!

Саркане значила для Ференца больше, чем ему самому казалось, особенно в первое время. Это не было обычное любовное похождение, которое радует мужское самолюбие. С Саркане ему было намного легче, чем с Илонкой. Жена все время старалась направить его на верный путь, не давала пить, вечно наставляла и внушала. Конечно, она приросла к нему душой и телом, любила его и потому, наверное, мучила, а Саркане не вмешивалась в его дела, ничем не докучала, позволяла ему жить как хочется и часто давала умные, полезные советы.

Ференцу не раз приходила в голову мысль о том, что Саркане — более подходящая жена для него во всех отношениях. Вместе с ней они могут многого добиться. Значит, нужен развод с Илонкой. Как решиться на такой шаг?

В семье Мартинов не раз заходил разговор о Саркане. Тетушка Мартин в течение многих лет покупала продукты в лавочке Саркане и хорошо ее знала. И хотя лавочница всегда вела себя очень осторожно, стараясь сохранить свое доброе имя, тем не менее тетушка Мартин о многом догадывалась. Не скрылось от материнского глаза и то, что Ференц зачастил одно время к вдовушке. Это не могло не беспокоить мать. По сравнению с лавочницей Илонка была святой в глазах Мартинов, в их семье все без исключения любили ее.

И Ференц знал, что если он вдруг решится на развод, то натолкнется на такую стену, которую не сможет пробить, лучше гнать эту мысль из головы.

Теперь Ференц шел по дороге к дому и думал, что так оно будет лучше. Никаких разводов не нужно, он остается с Илонкой. «Конечно, с ней не так интересно, зато она честная, неиспорченная женщина, верная и любящая. Дай бог, чтобы у каждого мужчины была такая жена, как у меня», — утешал себя Ференц.

Погруженный в такие думы, он шагал по мокрым улицам, на которых кое-где лежали островки снега, и снова и снова вспоминал Саркане. Сколько писем ей написал! Пожалуй, больше, чем жене. И в каждом письме говорил, что по-прежнему помнит и любит ее. А она не ответила ни на одно из них, а теперь упрекает, и прямо при этом парне… А может, специально для него и заговорила об этом. Скорее всего, так. Только для него…

Приблизившись к собственному дому, он вдруг почувствовал, как дорога ему Илонка, ласковая и заботливая. Сердце бешено заколотилось в груди, пришлось на миг остановиться, чтобы хоть немного успокоиться. Все-таки замечательная у него жена! И зачем нужны все эти приключения? Хватит с него. Больше никогда такого не будет. В конце концов, самое главное — это простое и тихое счастье, теплый семейный очаг. Разве не ради этого он воевал, не ради этого столько перенес? Надо побывать на фронте, чтобы по-настоящему оценить, что такое чистая теплая постель и ласковая рука жены. Саркане — его последняя ошибка. Больше не будет. Слава богу, что у него хватает ума понять это.

Тихонько Франци отворил калитку и бесшумными шагами вошел в дом. Вот радости сейчас будет! Илонка, Илонка!..

Илонка что-то делала у плиты, когда он распахнул дверь в кухню.

— Здравствуй, жена! — счастливым голосом сказал он. — Дорогая моя! — И он с распростертыми объятиями двинулся к ней.

А она продолжала неподвижно стоять у плиты и была как чужая. Что такое? Первый порыв радости у Ференца прошел, он почувствовал беспокойство и даже неловкость. Что случилось? Человек приезжает с фронта домой, а тут…

— Это я, Ференц! Ты что, не узнаешь меня? — выпалил он, подумав на миг, не получила ли она по ошибке похоронку о нем.

— Здравствуй, Ференц, — усталым голосом проговорила Илонка.

Ференц присел на стул. Ждал, что будет дальше.

Илонка подошла к шкафу и, вынув из него какой-то сверток, положила его перед мужем на стол.

— Что это?

— А ты посмотри, — с ненавистью в голосе проговорила Илонка. — Твои письма к Саркане. Любовные письма.

Ференц остолбенел. Потом взял сверток, развернул его и, вытащив одно письмо из пачки, посмотрел на адрес. Он чувствовал себя совершенно уничтоженным.

— Беги к ней, подлец! — зло вскрикнула Илонка, опустилась на стул, уронила голову на стол и разрыдалась.

Ференц виновато глядел на жену.

Рыдала она недолго, видно, много слез пролила раньше, когда к ней в руки попали письма. Немного успокоившись, она встала, и только теперь Ференц заметил, как изменилась жена, осунулась, похудела. Под глазами легли тени.

— Ты и сейчас небось от нее идешь? Сначала к ней зашел, потом уж домой…

— Ну что ты говоришь! — запротестовал Ференц. — Это было давно. И все прошло, совсем все кончилось. Я так хотел к тебе! Еле-еле дождался… а ты так меня встречаешь. Ты же знаешь, откуда я приехал, из какого пекла.

— Твой почерк… — тихо проговорила Илонка.

Сколько раз она думала о том, как встретится с мужем, что ему скажет, и сейчас испугалась, что у нее не хватит сил высказать все до конца, как ей того хотелось раньше.

— Многие соседи знают, что ты ходил к ней. Не раз меня предупреждали. А когда ты написал ей первое письмо, почтальон сразу же узнал твой почерк и штемпель полевой почты и принес письмо мне. Решил, что тут какое-то недоразумение.

— Я сообщу об этом мерзавце куда следует, и его засадят в тюрьму! — взорвался Ференц и ударил кулаком по столу.

— Тогда и меня нужно сажать в тюрьму: это я его подкупила, — возразила Илонка.

— Послушай, Илонка, — начал Ференц, ломая голову над тем, как выйти из столь скверного положения. — Лошадь на четырех ногах, да спотыкается, а мы люди. Что было, то было. Я с этой женщиной покончил навсегда. Я такого насмотрелся на фронте, столько перенес… Неужели ты не можешь простить меня? — Он снова взял пачку писем, потом резким движением швырнул на стол. — Ведь это же бумага! Что она значит? Вчера я написал что-то, а сегодня уже забыл. Да и написал-то только, чтобы отвлечься как-то от того, что вокруг, забыться. Ведь там люди гибнут как мухи. Есть один город — Коротояк называется, — так это сплошное кладбище. И все наши парни лежат, венгры. Лежат под березовыми крестами в этом чужом городе. И я мог бы лежать там, и ты больше никогда бы не увидела меня.

Илонка пристально смотрела на мужа. Она знала, что все это правда. Другие фронтовики говорили о том же. И все-таки рассказ мужа не смягчил ее, не разжалобил. И ей не было никакого дела до его страданий. Она чувствовала только ненависть и презрение к мужу — больше ничего.

— И ты не ангел! — не успокаивался Ференц. — Может, именно ты сама и толкнула меня к ней…

— Я? Это как же?..

— А вспомни! Два года назад я как-то встретился с Дюри Гайашем, выпили мы с ним, а когда я пришел домой, вы вместе с отцом набросились на меня!.. Вот я потом, вскоре после этого, и пошел искать утешения. Ведь ты же меня поедом ела! Неужели человека нельзя понять? Ну виноват я. И перед отцом виноват, наговорил ему тогда лишнего, был неправ. Пойду к нему и попрошу прощения…

— Помню, как же! Заявить человеку, который тебя воспитал, столько для тебя сделал, что он чужой!..

Оба замолчали. Если бы Ференц был повнимательнее, он заметил бы, что перед ним уже не та женщина, которую он оставил, уезжая на фронт. Илонка, видно, все-таки решила выговориться.

— Каждый раз, как идти почтальону, я стою у калитки и жду. Закушу губы до крови и гадаю, кому он несет письмо: ей или мне. Сколько раз было, когда ты писал только ей, а мне хоть бы слово! И вот я получила твое письмо, адресованное ей. Ты там предаешься воспоминаниям. В тот год я ждала ребенка, носила его в себе, берегла, а ты тем временем таскался с этой шлюхой по разным квартирам да по корчмам… Я хотела тебя человеком сделать, а ты… Мне от людей пришлось прятаться, чтобы никого не видеть и не слышать, чтобы хоть вдоволь наплакаться, и не было этому конца — ведь письма от тебя к ней все шли и шли. — Взглянув на Ференца, как на совершенно чужого человека, она продолжала: — Что тебе нужно? Между нами уже нет того, что было… Ведь это из-за тебя я потеряла ребенка, не смогла его доносить… Ты довел меня до такого состояния, и получился выкидыш.

Ференц понял, что его семейной жизни пришел конец.

— Илонка, скажи мне свое последнее слово.

— Нет у меня для тебя никакого последнего слова. И вообще нам больше не о чем говорить.

— Ну ладно. — Ференц встал.

Он расстегнул ремень, снял с себя шинель и снова сел к столу, одним движением сбросил все письма на пол.

— Дай чего-нибудь поесть.

Поел и лег в постель, чувствуя, что жар увеличивается. К тому же заболело ухо.

Под вечер он почувствовал себя лучше, оделся и пошел в дом родителей. Встреча с отцом была радостной. Ференц начал с того, что попросил у него прощения. Старик был растроган. Обнял его и поцеловал.

— Бог с тобой, сынок! Садись и рассказывай, что там делается на этом самом Восточном фронте.

Тетушка Мартин заплакала, прижав к груди Ференца:

— Как хорошо, что ты приехал… Господь бог смилостивился… Надолго ли ты?

— На две недели.

Никто не обратил внимания на то, что Ференц мрачно настроен. Во всяком случае, никому и в голову не пришло, что у него семейный разлад. С родителями мужа Илонка своими переживаниями не делилась. Старики видели, как она изменилась, и решили, что она сильно переживает за Ференца, боится за него.

За две недели, в течение которых Ференц был дома, он особенно крепко подружился с Лаци. Раньше они не слишком интересовались друг другом — уж очень разными людьми были, хотя между ними сложились неплохие отношения.

Теперь они подолгу разговаривали на разные темы. Лаци расспрашивал брата о том, как живут люди в России, что такое колхоз; правда ли, что любой человек может там стать инженером, ученым, артистом; как вообще выглядят советские люди, как красноармейцы сражаются на фронте… Ференц старался ответить на эти вопросы.

— Точно рассказать тебе, что там и как было в мирное время, я не сумею. Война есть война… Она все сметает на своем пути, поверь мне, братишка, война опустошает даже человеческую душу.

Ференц, будучи в отпуске, совсем не пил. Лаци это нравилось. Однажды он сам пригласил старшего брата в корчму выпить по стаканчику вина, но тот наотрез отказался:

— Я теперь ни капли в рот не беру. Не тянет. Не хочется одурманивать себя.

Нравилось Лаци в Ференце и то, что он перестал разглагольствовать о национальном духе венгров, к чему ранее был очень привержен, а теперь как-то заявил, что, если эту дрянь дать съесть псу, тот сразу же околеет. Ференц много рассказывал Лаци о своих фронтовых впечатлениях.

Лаци довольно быстро заметил, что Ференц нездоров. Они вместе отправились на прием к районному врачу, и тот определил воспаление среднего уха, посоветовал Ференцу отсрочить отпуск.

Ференц покачал головой:

— Не могу. Долг есть долг. Лучше лекарство дайте посильнее, господин доктор. Больше ничего не нужно.

Доктор лечил всех членов семьи Мартин, Илонка тоже обращалась к нему, и он охотно помог бы Ференцу получить отсрочку.

— Знаете, господин Оноди-Кенереш, я на вашем месте не поехал бы в таком состоянии. Можно получить осложнение… Да и какая польза на фронте от больного человека!

Но Ференц помнил: он дал слово Радаи, что вернется вовремя, никаких происшествий с ним не случится. Товарищи ждут его возвращения, и он не может обмануть их. И еще он обещал господину прапорщику навестить его отца.

В семье военного врача Радаи Ференца встретили очень приветливо, не отпускали до позднего вечера, и он все рассказывал о своем командире и о фронте вообще. Старики передали ему для сына всевозможного печенья, теплых вещей и письмо. Все это Ференц тщательно упаковал, чтобы в целости и сохранности довезти до места.

Двадцать четвертого декабря, на пороге рождества, Ференц снова оказался на Восточном вокзале. Его провожал Лаци.

— Напрасно ты еще не остался. И зачем туда спешить? — произнес Лаци, когда они стояли около поезда на огромной застекленной платформе. — Ведь не нужна нам эта война, не нужна она ни тебе, ни мне.

— Что об этом говорить! От судьбы никуда не уйдешь. Присматривай тут, пожалуйста, за Илонкой, чтобы она не чувствовала себя одинокой.

Подождав, пока поезд скроется вдали, Лаци медленно пошел домой. Ему было жаль Ференца. К тому же брат уезжал на фронт больным. Что такое «дом», о котором он говорил? «Дом» в этой войне?

А Ференц тем временем, сидя у вагонного окошка, смотрел в темноту ночи, освещаемую порой снопом летящих от паровоза искр. Голова у него гудела, а в ухе стреляло. И все-таки не ехать было нельзя.

Он думал о своем родном отце, которого никогда не видел: отец погиб где-то в далекой России. Потом вспомнил Илонку. Даже на вокзал проводить его не пошла. Ференц чувствовал, вернее, уже определенно знал, что она вычеркнула его из своей жизни, и ему казалось это несправедливым. Если бы он знал, до какой беды доведут его эти письма к Саркане!..

Прошли две недели отпуска. Две недели Ференц крепился, а теперь, оставшись один, вдруг сдал. Прижавшись носом к стеклу, он смотрел в темноту и тихо, беззвучно плакал.

Двадцать девятого декабря к вечеру Ференц добрался до ремонтной мастерской. Доложив командиру о своем прибытии, он передал Радаи подарки, присланные родителями, и рассказал о том, что делается дома. Заметив, в каком состоянии Ференц вернулся, Радаи сразу же сам повел его в батальонный медпункт, где его осмотрел врач лейтенант.

— Дурак ты, брат, что дома не отлежался. Дело может кончиться воспалением мозговой оболочки, и околеешь ты здесь как пес. Что с тобой делать? Отправить в Киев, в госпиталь? Положу пока здесь, в наш лазарет. — Он передал Ференца санитару, который проводил больного в лазарет.

— Не читал новый приказ? — возбужденно спросил доктор Радаи. — Сегодня утром получили. Сходи в штаб, прочти. Очень любопытный документ.

В штабе дежурный офицер подал Радаи лист бумаги, на котором на машинке был напечатан следующий текст:

Радаи несколько раз прочитал приказ, под которым стояла подпись начальника генерального штаба венгерской армии. Останавливался на некоторых тяжеловесных фразах, сформулированных скорее по-немецки, чем по-венгерски: «Упорное удержание — до последнего солдата — любого оборонительного пункта, даже в условиях окружения и потери связи с соседними частями…»

До последнего солдата…

Только сейчас до сознания Радаи дошло, что существование или гибель дивизии и даже целой армии зависит от подобной бумажки, придуманной в штабах. И напрасно рядовой солдат или офицер будет надеяться, что, проявив геройство и смелость, он будет спасен. Ведь от него отказались заранее, его заранее принесли в жертву. В жертву чему?

На мгновение Радаи живо представил себе генеральский кабинет во дворце над Дунаем; в огромном кожаном кресле старик генерал, попыхивая сигарой, диктует офицеру штаба этот приказ: «Каждый гонвед должен проникнуться сознанием того, чтобы…» Стиль такой, как будто этот приказ только что переведен с немецкого, хотя вполне возможно, что венгерский генерал думает по-немецки и в уме переводит эти мысли на венгерский язык.

«До последнего человека», — диктует немощный старик в расшитом серебром мундире и, лениво позевывая, постукивает по губам ладонью. В прошлую войну он был куда моложе, но и тогда уже сидел над картой боевых действий, потягивая сигарный дым, посылал тысячи людей на убой.

Ознакомившись с приказом, Радаи вернулся к доктору Варфони, который что-то писал. Доктор любил молодого прапорщика, быть может, потому, что отец Радаи тоже был военным врачом. Варфони чувствовал себя вправе наставлять молодого человека, предостерегать его от опрометчивых поступков. Кроме того, Радаи так же, как и он сам, не любил немцев и этим нравился доктору.

— Ну, что скажешь? — спросил доктор и, не дожидаясь ответа, сказал: — Вот я пишу сейчас донесение о состоянии батальона. Знаешь, что творится в частях? Там не то, что у вас в ремонтной мастерской, дорогой! У вас там настоящий санаторий! Вот послушай, о чем я тут пишу. — И он начал читать: — «В ходе обследования санитарного состояния окопов я заметил, что на передовых позициях соломы для тюфяков и топлива нет. Роте выдается два кубометра древесины, большую часть которой приходится использовать на строительство укрытий, а солдаты вынуждены находиться в нетопленых землянках». — Доктор оторвал от бумаги красные от бессонницы глаза и со злостью крикнул: — Как могут сражаться эти солдаты? Стоять до последнего солдата?! Вот слушай дальше. «Среди рядового состава участились случаи дизентерии и энтероколита, а необходимые медикаменты отсутствуют…» Знаешь ли ты, что это такое? Тридцатилетние — сорокалетние солдаты умирают от истощения, а не от пули противника, друг мой! «В любое время в любом батальоне можно найти двадцать — тридцать солдат, стоящих на пороге смерти…» Что это? Современная армия двадцатого века? Понапрасну льется венгерская кровь. Надежда своих семей, лучший цвет нации гибнет здесь. И я, как врач, должен терпеть, наблюдая все это? Способствовать этому?.. А знаешь ли ты, что делается в укрытиях? Кто виновен в том, что в действующей армии не выдают белье? Большинство солдат носит старое белье, которое невозможно починить, а у некоторых под френчем вообще нет рубах, они износились вконец. Вот тебе и стой, воюй до последнего солдата!.. Я, дорогой, ненавижу большевиков, но я боюсь за нас, потому и кричу здесь…

— Пишти, ты, конечно, прав, — сказал Радаи. — Но куда ты денешься с этим своим криком? Только в беду попадешь. Разве не знаешь, что́ за положение сейчас сложилось?

Лейтенант Варфони встал, растирая ладонями лицо.

— Часто мне кажется, что я сошел с ума, — устало сказал доктор. — Я не силен в военной стратегии, хотя когда-то и читал Клаузевица. Я не понимаю того, что здесь происходит. Сегодня я был у нашего старика, смазывал ему нарывы в горле.

— У господина полковника?

— Да. Он сказал, что русские продолжают гнать дальше корпус Альпини. Иначе говоря, они разорвут итальянский участок фронта на части. А потом старик по секрету сказал мне, что, по имеющимся у него данным, нам нечего бояться, участок обороны второй венгерской армии русские оставят в покое. «Вы так думаете, господин полковник?» — спросил я его. — «Да, точно, доктор, за это можно поручиться. Собственно говоря, скоро немцы сами накрутят хвост итальянцам и наведут порядок, а то эти макаронники устроили у себя такой хаос…» Я не стал спорить с полковником. А теперь, дружище, посмотри на карту, и ты сам поймешь, когда это случится. Понял?.. Если большевистская армада обрушится на нас в излучине Дона, выгонит наших солдат из окопов и укрытий на снег и мороз, а сейчас январь, и морозы стоят до тридцати — тридцати пяти градусов…

Радаи перебил его:

— Не сердись на меня, но слушать тебя дальше я просто не могу. Ты говоришь ужасные вещи. Если дело обстоит так, тогда нам ничего не остается, как уповать на милость божию.

— Нет, дорогой, — покачал головой лейтенант Варфони. — Уповай не уповай, исход ясен, и никакой бог нас не помилует…

4

Лейтенант Варфони оказался прав, когда предсказывал Ференцу Оноди-Кенерешу, что состояние его может резко ухудшиться. На следующий день после того, как его положили в больницу, температура у Ференца подскочила до сорока.

Снежный буран замел все дороги, так что нечего было и думать о перевозке больного в госпиталь. Лейтенант Варфони на чем свет ругал районного врача из Будапешта.

Ференцу нужно было сделать прокол в ухе, а обезболивающих средств не было, новокаин давным-давно кончился, а нового вот уже несколько недель не присылали.

Ференц скрежетал зубами от боли, пока доктор удалял из уха гной. К вечеру у больного жар спал, а через несколько дней температура стала нормальной. Доктор хотел подержать Ференца еще с неделю в лазарете, боясь, как бы он не простыл на морозе, но все вышло иначе.

Как-то утром в лазарет в обществе майора вошел полковник — командир дивизии; от его обычного добродушия не осталось и следа. Он резко прервал доклад лейтенанта Варфони:

— Где у вас находятся эти симулянты?

— Господин полковник, покорнейше докладываю, что здесь находятся только больные…

— Э, бросьте болтать! Либеральничаете с ними! Всех способных передвигаться немедленно направить на передовую! Я сам проверю!

Когда нежданные гости шли по двору, Варфони подумал о том, что, видимо, случилось что-то серьезное, раз сам полковник пожаловал в лазарет.

Оноди-Кенереш сидел у печки напротив двери и первым заметил офицеров. Он вскочил и подал команду «Смирно». Полковник подошел к нему вплотную и спросил:

— Что ты тут делаешь?

— Покорнейше докладываю, у него воспаление среднего уха… — ответил за Ференца доктор.

— Какая температура? — поинтересовался майор.

— Он в состоянии выздоровления, — доложил Варфони.

— Обратно в часть! Немедленно!

— Слушаюсь! — рявкнул Оноди-Кенереш.

Полковник подошел к соседней койке, возле которой навытяжку стоял ефрейтор с перевязанной рукой.

— А у этого что? — обратился полковник к доктору.

— Ранен во время несения караульной службы, — доложил ефрейтор.

— И как раз в левую руку, да? — набросился полковник на раненого. — Благодари бога, что я не отдал тебя под суд военного трибунала! Немедленно на передовую!

— Господин полковник, — дрожащим от возмущения голосом заговорил Варфони, — я сам оперировал его и вытащил у него из запястья русскую пулю. Я хорошо помню это.

— Еще одно слово, господин лейтенант, и я отправлю вас под арест!

В тот же день лазарет почти опустел, в нем остались всего лишь несколько больных с высокой температурой и не способных передвигаться самостоятельно.

К вечеру того же дня Ференц добрался до усадьбы колхоза, где располагалась ремонтная мастерская. Шел он пешком. Буран уже утих, и день стоял ясный, солнечный, под ногами поскрипывал снег. Было приятно оказаться на свежем морозном воздухе и чувствовать, что выздоравливаешь. Ференц шел один по пустынной улице по направлению к колхозной усадьбе. Единственно, что его беспокоило, был глухой шум артиллерийской канонады, который он слышал, когда останавливался, чтобы немного отдохнуть. Гул шел откуда-то с юга.

«Видно, что-то готовится. — подумал Оноди-Кенереш и зашагал дальше. — Что-то будет… Иначе полковник не вышвырнул бы из госпиталя раненых».

Еще в лазарете ходил слух, что в конце января — начале февраля всю вторую венгерскую армию целиком выведут в тыл на отдых. Слух этот подтверждал и доктор Варфони. Сейчас было непохоже, что этот слух может оправдаться. «Что будет, то будет», — махнул рукой на все Ференц.

Он доложил о своем прибытии прапорщику Радаи и заметил, что тот чем-то озабочен.

— Садись, Ференц, — сказал прапорщик и молча выслушал все, что ему рассказал Оноди-Кенереш.

— Пока ничего не известно. Мне на следующей неделе обещали отпуск домой. Но вот эта артиллерийская канонада… На юге русские перешли в крупное контрнаступление. А господин полковник всех больных разогнал, говоришь?.. Ну иди на кухню, попроси у повара чаю с ромом. К вечеру, может, станет что-нибудь известно.

После ужина зачитали новый приказ, и старший лейтенант объявил, чтобы все были готовы к боевой тревоге. Грузовики, имевшиеся в ремонтной мастерской, находились в специально отрытых для них укрытиях. Нужно было завести их, прогреть как следует моторы. Термометр, висевший в сенцах у командира батальона, показывал сорок пять градусов мороза. Личный состав спал не раздеваясь и не снимая обуви. Ночью Ференц несколько раз просыпался и выходил во двор, прислушивался к далекому грохоту канонады. К утру, услышав грохот канонады с севера, со стороны Воронежа, Ференц не на шутку испугался. Ведь она раздавалась также и на юго-западе, в районе Николаевки. В чем дело?

Когда совсем рассвело, во двор въехала легковая машина, из нее выскочил тот самый майор, который сопровождал полковника во время обхода лазарета.

Майор бегом бросился в дом, не ответив на приветствие Ференца. Через несколько минут дверь дома, где расположился комбат, отворилась, и на пороге показался красный от возбуждения старший лейтенант. Он громко крикнул Оноди-Кенерешу:

— Вызвать сюда немедленно господина прапорщика! Немедленно!

Прапорщика Ференц нашел в землянке. Беспокойство, охватившее офицеров, распространилось и на солдат, которые не спускали глаз с дома комбата, гадая, что же там происходит. Спустя несколько минут офицеры вышли из дома, вместе с комбатом сели в машину и укатили. Прапорщик Радаи неподвижно стоял на крыльце, пока машина не скрылась из виду, потом тяжелыми шагами прошел через двор по направлению к мастерским. Его тут же окружили солдаты:

— Что случилось, господин прапорщик?

— Тревога! Русские перешли в контрнаступление и прорвались у моста. Всем занять свои места! Старший сержант Кертес и рядовой Оноди-Кенереш, со мной! Немедленно выезжаем в Шубное за горючим. Командир отделения Бароти руководит здесь свертыванием мастерской. Чтобы к нашему возвращению все было погружено на машины!

Солдаты разошлись по своим местам — не разбежались, как предусмотрено уставом, по тревоге, а неторопливо разошлись, словно обдумывая что-то. Всех ошеломила артиллерийская канонада, грохот которой был слышен все ближе и ближе; пугало то, что русские в любую минуту могут появиться здесь.

Радаи, старший сержант и Ференц мчались в грузовике по дороге в Шубное. В кабине водителя не было стекол: их недавно выбило взрывной волной, а вставить так и не успели. Все трое сидели в кабине. Машина шла на предельной скорости, и холодный ветер больно сек лицо. Две недели назад, когда командование вдруг неизвестно почему решило, что участку фронта, на котором находятся венгерские войска, никакая опасность не угрожает, склад горючего был переведен в Шубное. Теперь туда нужно было попасть во что бы то ни стало. Радаи решил перевезти бензин в батальон, чтобы иметь его под рукой.

Паническое бегство комбата красноречивее всего говорило о положении, в котором они оказались. Кертес, сидевший за баранкой, заметил:

— Помнишь, Оноди-Кенереш, тот случай, когда комбат бросил нас на произвол судьбы и уехал пьянствовать в Первомайск? Сейчас в самый раз спеть песенку о Вилли.

— Верно! — согласился Ференц. — Куда он бросился на сей раз?

Радаи молчал. Он думал о том, что отпуска ему не видать теперь как своих ушей. И было такое предчувствие, что даже ремонтной мастерской он уже больше не увидит. Если повезет, они попадут в Шубное, но только вот удастся ли им оттуда выбраться? Как бы там ни было, нужно постараться, хотя русские в любой момент могут отрезать дорогу. Радаи было жаль покидать мастерскую, солдат, к которым привык, жаль было оставлять их одних. Но что делать? Приказ старшего лейтенанта нужно выполнять: перевезти горючее, а потом оставить колхозную усадьбу. Дальнейшие указания Радаи должен был получить позже. Приказ приказом, а что он почти невыполним, выяснилось только сейчас, когда артиллерийские разрывы грохотали совсем близко.

И хотя Радаи было жаль оставленных в мастерской солдат, в то же время где-то в глубине души теплилась мысль: а не спасется ли он таким образом, вот на этом грузовике?

Ехали они со скоростью двадцать — двадцать пять километров в час: плохо тянул недавно отремонтированный мотор, да и дорога вся обледенела, не говоря уж о бесконечных выбоинах и воронках. Но даже при такой скорости ледяной ветер пронизывал их до костей, не помогали ни поднятые воротники шинелей, ни шапки, нахлобученные на лоб и уши. Всем троим казалось, что они примерзли к сиденью.

Добравшись до Шубного, они тотчас же поняли, что ни о какой перевозке горючего не может быть и речи. Все начальство выехало из Шубного еще ночью. Улицы были забиты отходящими воинскими подразделениями, которыми за отсутствием офицеров командовали унтер-офицеры; они как могли пытались пресечь панику и навести хоть какой-нибудь порядок среди солдат.

Это столпотворение поразило Радаи. Прибыв из Острогорска, проехав по заброшенным полевым дорогам, расчищенным от снега местными жителями, они вдруг оказались здесь, среди отступающих частей, среди дьявольской неразберихи.

С трудом подъехали к зданию комендатуры. В глубине двора солдаты, руководимые фельдфебелем, выносили из вещевого склада и грузили на автомашины зимнее обмундирование: длинные меховые шубы, — видимо, для часовых, меховые сапоги, меховые шапки, шерстяные свитеры, теплое нижнее белье, короче говоря, вещи, предназначенные для солдат-фронтовиков, но они — неизвестно по каким причинам — никогда не получали этих вещей и мерзли в своем легком обмундировании. Даже сейчас, когда войска отступали, никто из солдат не мог взять себе что-нибудь из теплых вещей, так как склад тщательно охранялся отделением горных стрелков.

Радаи вдруг словно осенило, и он приказал подогнать машину к самому складу, где шла погрузка. Могло показаться, что он действовал по чьему-то приказу. Вместе со старшим сержантом и Оноди-Кенерешем они стали грузить на машину теплые вещи. Прапорщик видел, что порядка здесь больше не будет, и решил, вернувшись в батальон, одеть своих людей в теплое, а потом уже начать отход. Несмотря на общую сумятицу и неразбериху, он упрямо верил в то, что ему удастся вывести своих людей из окружения.

Ему далеко не все было ясно. Однажды он был очевидцем того, как противник ловко взломал их оборону, но сейчас он никак не мог сообразить, как венгерские части могли так быстро откатиться назад, если русские прорвали их оборону. Когда же русские перешли в контрнаступление? На рассвете? Или, может быть, ночью? Неужели их нигде нельзя остановить? Что же случилось здесь?

Радаи остановил какого-то прапорщика (с равным по званию, по крайней мере, можно попросту поговорить) и спросил, откуда они двигаются.

Это был молодой парнишка, у которого вместо усов пробивался рыжий пушок, а на носу сидели очки в золотой оправе. Изъяснялся он с трудом, был в явном замешательстве и все время следил глазами за своим взводом, от которого боялся отстать.

— Какое сегодня число? Я никак не могу вспомнить… — пробормотал парнишка.

— Четырнадцатое января, — ответил Радаи.

— Ах да, четырнадцатое!.. Русские перешли в контрнаступление двенадцатого утром, вернее, в половине одиннадцатого. Это-то я крепко запомнил…

— Что ты мелешь? — удивился Радаи. — Два дня назад?

— Боже мой, ты еще удивляешься!.. Мне кажется, что это было две недели назад! Я из тридцать пятого венгерского пехотного полка. А видишь, сколько нас от полка осталось?.. Все, кому удалось прорваться… Ну ладно, я побегу, а то отстану от своих…

И, помахав рукой, прапорщик, прихрамывая, побежал за взводом.

Радаи сразу бросило в жар. Два дня вокруг идут бои, а их только сегодня поставили об этом в известность! Все эти солдаты отступают от Урива, а ведь до него ни много ни мало километров сорок — пятьдесят будет.

— Теперь мы куда двинемся, господин прапорщик? — спросил Кертес.

— Обратно, к своим.

— Это вы серьезно, господин прапорщик? — остолбенел унтер-офицер. — Все бегут в тыл, а мы на передовую?..

Кертес не нравился Радаи, хотя особых оснований для этого не было. Этот худощавый унтер с холодными голубыми глазами отличался самоуверенностью и заносчивостью, хотя и старался безупречно выполнять приказы начальства.

— Я сказал, что мы возвращаемся в батальон за ребятами! — повторил Радаи.

— Но, господин прапорщик, может быть, все-таки ехать туда, куда едут все, на запад или на северо-запад?.. Ребята наши не такие уж бестолковые, разберутся, куда им идти. А нам не стоит рисковать жизнью только ради того, чтобы полюбоваться пустыми мастерскими.

— Садитесь за баранку — и поехали!

Оноди-Кенереш, чтобы не так болело ухо, повязал голову шерстяным шарфом, а сверху надел шапку, но и это не помогало. Ему казалось, что ухо его где-то внутри рвется на части.

— Не мое это дело — вмешиваться в ваши дела, господин прапорщик, — продолжал Кертес, — но я тут встретил одного своего знакомого, и он сказал, что русские прорвали фронт и в другом месте. Так что мы попали в клещи.

— Нам необходимо ехать к Острогорску! — решительно заявил Радаи, садясь в кабину.

Кертес сел за баранку, а Оноди-Кенереш правее прапорщика. Унтер-офицер прибавил газу, и они выехали из деревни, двигаясь навстречу потоку немецких и венгерских подразделений, отходивших на запад.

— Что-то случилось с машиной, господин прапорщик, — заявил унтер-офицер, когда они выехали на пустынную полевую дорогу. — Мотор плохо тянет…

— Значит, он не будет тянуть и в том случае, если мы повернем на запад, — заметил Радаи.

Унтер затормозил и остановил машину.

— Послушайте, господин прапорщик! — повернулся Кертес к Радаи. — Мне мои товарищи дороги не меньше, чем вам, и совесть у меня тоже есть. И ваши шуточки тут неуместны! — Кертес разозлился не на шутку, голос его дрожал.

Но Радаи это не рассердило, наоборот, даже понравилось.

— У меня не было никакого желания обидеть вас, Кертес, — сказал он.

Унтер-офицер, казалось, успокоился, запустил мотор, и они поехали дальше.

— Зажигание барахлит, — заметил Кертес вскоре.

Мотор действительно работал неровно, в выхлопной трубе то и дело раздавался громкий треск.

Кертес остановил машину и, выпрыгнув из кабины, заглянул под колеса. Потом сказал:

— Выхлопная труба сильно накалилась, мотор перегрелся… Но если в такой холод остановить мотор, то…

— Разве у тебя нет противоморозной жидкости?

— До двадцати градусов мороза она действует, а сейчас тридцать пять, если не больше. В общем, на этой машине мы дальше никуда не уедем.

Между тем быстро темнело, и нужно было что-то решать. Все трое уже натянули на себя теплые сапоги, надели шубы, но и это мало помогало. Подняв капот машины, Кертес осматривал мотор.

— Нужно сориентироваться, пока еще не совсем стемнело. Может, поблизости есть какой-нибудь хутор, где можно переночевать… — предложил Радаи. — Разойдемся в разные стороны, через полчаса встретимся на этом месте.

Когда все трое снова сошлись у машины, было совсем темно.

— Никто ничего не нашел? — спросил Радаи.

Кертес вместо ответа ткнул рукой в сторону мотора:

— Посмотрите, что тут натворил мороз…

Блок мотора треснул, словно его изнутри подорвали гранатой.

— Красиво, а? — спросил унтер-офицер. — При минус сорок меняются свойства металлов. У нас дома такой температуры сроду не бывает, так что не предусмотрели…

— А может, нам лучше лечь в кузове и накрыться шубами? — предложил Оноди-Кенереш. — До утра как-нибудь перебьемся.

Радаи задумался, не зная, что предпринять, потом спросил Кертеса:

— А вы что думаете, унтер-офицер?

— Думаю, что мы километрах в десяти от Шубного. Два часа ходьбы, не больше… Там выспимся среди своих, а на рассвете, может, найдем какую-нибудь машину.

Оноди-Кенерешу не понравилась эта идея: он и так совсем измучился, а тут надо идти десять километров по морозу. Если его воля, он бы завалился сейчас спать в кузов, накрывшись несколькими шубами. Но ему ничего не оставалось, как последовать за Радаи и Кертесом в деревню.

Шли гуськом. Скоро подул ветер, бросая в лицо колючим снегом, стало трудно дышать. Чтобы не сбиться с пути и не потеряться, каждый держался за полу шинели впереди идущего.

— Так вам и надо, — бормотал недовольно Ференц. — Околеем в этой степи, если не сегодня, так завтра. И никто никогда не узнает, что нам пришлось вынести.

Он вспомнил дом, Илонку, и на глаза навернулись слезы. «Эх, Илонка, Илонка, если бы ты знала, как мне сейчас трудно, ты бы, конечно, простила меня. Я тут в такой мясорубке! И никто не может помочь. А Саркане я действительно забыл. Был отпуск, целых две недели, я ждал его как манны небесной, и вот он прошел, и вспомнить нечего… А больше уже, наверное, не будет. Ничего не будет…»

Снежная буря не утихала. Ференц шел спотыкаясь, держась за подол шинели Радаи.

Десять километров, казалось, никогда не кончатся, но вот стали видны первые дома. И наконец они добрались до них, ветер донес обрывки немецкой и венгерской речи. Солдаты ругались между собой из-за ночевки в теплых домах — всем места, видно, не хватало. Оставаться же под открытым небом при такой погоде было равносильно смерти.

Где-то недалеко слышались выстрелы.

Около домов ветер был чуть потише. Прислонившись к стене какого-то дома, все трое остановились, чтобы передохнуть и решить, что делать дальше.

— В каждом доме столько солдат набилось, что втроем мы нигде не найдем себе пристанища, — сказал унтер-офицер, доставая сигареты и спички; прикрывшись полой шубы, он закурил.

— Если мы сейчас разойдемся по домам, то вместе нам уже не сойтись, — заявил Оноди-Кенереш. Ему очень не хотелось оставаться одному среди совершенно незнакомых людей.

— Почему не сойтись! — возразил унтер, жадно затягиваясь сигаретой и прикрывая ее ладонью. — Село небольшое, мудрено в нем потеряться.

Радаи стало ясно, что Кертесу хочется удрать.

— Можете идти, Кертес, если хотите, — разрешил он.

— Господин прапорщик, если позволите, я останусь с вами, — произнес Оноди-Кенереш.

— Очень хорошо, Ференц. — Радаи вспомнил юного прапорщика в очках, который боялся отстать от своих солдат.

— Ладно. Встретимся утром у церкви, — проговорил Кертес, затаптывая окурок в снег, и пошел прочь.

Радаи подумал: видно, унтер знал, куда идти, иначе бы он не откололся от них.

— Ну, пошли и мы, Ференц. Где-нибудь приютимся.

Не успели они сделать и нескольких шагов, как к ним кто-то подошел и спросил:

— Радаи?

Это оказался лейтенант Варфони. Прапорщик удивился и обрадовался неожиданной встрече.

— Твои солдаты вечером уехали на ремонтных летучках. От них я и узнал, что ты поехал сюда за бензином. Где же вас все это время носило?..

— Длинная история, потом расскажу. Значит, нашим удалось?..

— Они сообразили, что делать, хотя никакого приказа ни от кого не получали. Действовали на свой страх и риск. — И, повернувшись к Ференцу, Варфони добавил: — Ну а с тобой что, брат?

— Болен, держусь из последних сил.

— Плохо дело. Ну что ж, пошли! Здесь в одной избе расположились мои ребята; правда, нас чуть было не выставили оттуда немцы, но все обошлось.

— Если такой снег будет идти до самого утра, все дороги заметет. Не знаю, как выберемся отсюда… — с беспокойством сказал Радаи.

— Не бойся, танки пробьют дорогу…

Санитары Варфони напоили Радаи и Ференца горячим чаем, накормили консервами. Доктор дал Ференцу лекарство и, осмотрев ухо, покачал головой.

— Необходима немедленная госпитализация. Никакие уколы тут не помогут. Только операция. А это сейчас невозможно.

Спать легли кто на печи, кто на полу, кто на столах.

Радаи быстро уснул, но проснулся, когда было еще темно. Посмотрел на светящиеся стрелки часов — они показывали пять. С улицы доносились обрывки разговоров, какой-то шум, слова команд, выкрикиваемых по-немецки, грохот гусениц, гудение моторов.

Радаи огляделся. Прислонившись спиной к печке, сидел и курил доктор Варфони. Прапорщик осторожно подошел к нему и, чтобы никого не разбудить, прошептал:

— Что, Пишти? Не можешь спать?

— Выспался… Меня беспокоит то, что здесь происходит. Это ведь катастрофа. Поступать так слепо, безответственно, бездумно… Что будет со всеми нами? И ради чего гибнут люди? Зачем? — Варфони тоже говорил шепотом.

Радаи подумал, что вопросы «ради чего?», «зачем?» тревожат многих в эту войну. Ему стало стыдно, когда он вспомнил, с каким воодушевлением выступал перед своими солдатами, говорил им о родине, о победе, о воинском долге. Теперь он сам себе задавал эти вопросы — «ради чего?», «зачем?».

— Пишти, ведь мы же солдаты, — сказал он. — А солдат не имеет права спрашивать, почему и зачем. Если он спрашивает, он уже не солдат… Пусть мы сейчас отходим, но мы же не перестаем быть солдатами.

— Идиоты мы, форменные идиоты! А то, что ты сейчас говоришь, ерунда. Видно, бог лишает разума каждого, кто натягивает на себя военную форму, — перебил прапорщика Варфони. — Имеешь ли ты хоть какое-нибудь представление о том, что здесь происходит? Я сегодня разговаривал с офицерами, которые кое-что знают о создавшемся положении. Линию обороны, которую мы сами себе придумали, они, военные специалисты, называют «кисейной обороной». Ты, дорогой, все время сидел в ремонтной мастерской и дальше своего носа ничего не видел. Восстановить первоначальное положение на участке обороны, прорванной противником, можно только в том случае, если в глубине обороны на участке образовавшегося прорыва сосредоточены крупные резервы танковых и механизированных войск, которые в состоянии нанести по противнику ответный удар и восстановить положение. Именно для этой цели в тылу второй венгерской армии находился корпус Крамера, но поддержка оказалась только на бумаге, потому что корпус Крамера перебросили на помощь итальянцам. Как мне рассказывал подполковник из штаба, сколько наше командование ни просило у немцев поддержать вторую армию танковыми подразделениями из состава корпуса Крамера, ничего из этого не вышло: это, видишь ли, резерв самого Гитлера. И потому всю нашу «кисейную оборону» русские теперь рвут там, где хотят и как хотят.

Выслушав все это, Радаи долго молчал, а потом сказал:

— Если все обстоит так, как ты рассказал, тогда, выходит, нам ничего другого не остается, как пустить себе пулю в лоб. Если же мы хотим выжить, тогда не стоит сейчас заниматься философией и задавать себе и другим вопросы «почему?» и «зачем?». Прежде всего нам необходимо действовать, а когда-нибудь после разберемся, «почему?» и «зачем?». Сейчас нам во что бы то ни стало нужно закрепиться здесь. Это наша единственная возможность остаться в живых.

Тут в дверь дома забарабанили. Спящие солдаты проснулись и повскакивали со своих мест. Рассветало.

В избу ворвалась группа немецких солдат. Судя по их виду, они только что вышли из боя. Не успели венгры опомниться, как гитлеровцы уже выгнали их во двор.

Лейтенант Варфони с трудом удерживал разбушевавшегося унтер-офицера, который орал на немцев:

— Грязные швабы! Сброд! Пострелять вас всех тут! — И рвался обратно в избу.

Они пошли по улице по направлению к церкви. Неожиданно только что бушевавший унтер-офицер со всех ног бросился к избе, из которой гитлеровцы выгнали венгров. На ходу он сорвал с гранаты предохранительную чеку. Теперь уже никто не осмелился бежать за ним. Подбежав к дому, он бросил гранату в окно. Раздался взрыв. Унтер бросил в окно вторую гранату. Вслед за взрывом второй гранаты из соседнего дома выскочил офицер-эсэсовец в черной шинели и стал стрелять в унтера из автомата. Он стрелял до тех пор, пока не кончились патроны в магазине. Унтер лежал на снегу — он был убит.

— Ну, ребята, давайте бежать отсюда, и как можно дальше! — предложил Варфони. В тот же миг позади раздались выстрелы, кто-то свалился в снег.

На главной улице беглецы смешались с колонной солдат-пехотинцев. Убедившись в том, что их никто не преследует, венгры вышли из колонны и снова разделились на небольшие группы. Варфони с Радаи рассматривали карту, хотя и так знали, что идти нужно только на Николаевку. Туда и направлялся весь поток отступающих. Но прежде чем пуститься в путь, они еще поговорили с несколькими офицерами, чтобы лучше сориентироваться. От одного немецкого унтер-офицера Варфони узнал, где идут бои.

— Еще можно надеяться, что нам удастся прорваться в собственный тыл, — сказал Варфони.

Наступило свинцово-серое утро. В группе осталось девять человек. Потеряли двоих: гитлеровцы убили того унтер-офицера и еще одного пожилого санитара.

Когда группа подошла к церкви, кто-то окликнул их из затянутого брезентом грузовика:

— А я думал, господин прапорщик, что вы уже и не придете…

К огромному удивлению Радаи, это оказался унтер-офицер Кертес.

— А с вами и наш доктор! Залезайте в машину, сейчас поедем!

Радаи сел рядом с унтером в кабину, остальные забрались в кузов, в том числе и Оноди-Кенереш.

— Где вы достали машину? — спросил прапорщик Кертеса, когда они уже ехали по заснеженному шоссе.

— Наши, отходя, бросили, она не заводилась. Пришлось сменить свечи, а за бутылку водки немцы на самоходке таскали грузовик до тех пор, пока не завелся мотор.

Радаи хотелось сказать Кертесу какие-то теплые слова, признаться в том, как он рад, что ошибся в нем, думая о нем плохо, а он оказался таким порядочным человеком, но слова эти не шли с языка.

Перед самой Николаевкой движение застопорилось, и длинная вереница машин остановилась. Оказалось, что впереди большой овраг, а через него перекинут узенький мостик, по которому может пройти только одна машина. Ничего не оставалось, как ждать своей очереди. После обеда над колонной появился советский штурмовик; летел он так низко, что видны были красные звезды на фюзеляже и даже голова летчика под прозрачным колпаком, когда он шел на разворот. Самолет можно было бы обить из стрелкового оружия, но никто не осмеливался открыть по нему огонь, так как под крыльями у него висело несколько бомб, которые он неизвестно почему не бросал на застрявшую колонну и не обстреливал ее ни из пулеметов, ни из пушки.

— Ничего не понимаю… — недоуменно бормотал Варфони.

Их очередь переезжать через мост подошла часам к девяти вечера, но этого сделать так и не пришлось, так как с противоположного берега прибыл связной на мотоцикле и сообщил, что в Николаевку ехать нельзя: там уже русские, они замкнули кольцо окружения.

— Вот теперь мне понятно, почему русский самолет не обстреливал нас и не бомбил: летчик смотрел на нас как на пленных, а пленных русские не расстреливают, — произнес Варфони.

Ночь они провели в сарае, набитом соломой. Но солома не спасала от холода, заснуть было трудно. Радаи лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к стонам Оноди-Кенереша, и сквозь щели в стене смотрел на залитый лунным светом крестьянский двор. Посреди двора стоял дом, в нем расположились на ночь гитлеровцы, пригрозившие венграм автоматами, когда те тоже стали проситься в дом.

«Что будет с несчастным Оноди-Кенерешем? Он сильно страдает. Как ему помочь?» — думал доктор.

Утром он осмотрел его.

— Ничего не могу сделать, — печально вымолвил доктор. — Ни одно лекарство сейчас не поможет, а укол делать опасно — может произойти заражение крови. А швабы даже раненых венгров не любят брать в свои санитарные машины…

Скоро все опять сели в машину и двинулись дальше. Кое-как объехали Николаевку, а оттуда чудом удалось проскочить сквозь кольцо окружения к Буденновке. Когда уже стали видны дома, стоящие на окраине, над головами появились русские штурмовики. Они открыли огонь из пулеметов. Все бросились врассыпную подальше от машины. Штурмовики сбросили несколько небольших бомб. Радаи лежал, распластавшись на снегу, и смотрел, как горела их машина, на которую они возлагали все свои надежды.

Трое погибли от обстрела. Осталось семеро — Радаи, Варфони, Кертес, Оноди-Кенереш и еще трое санитаров. Село горело, были хорошо видны языки пламени, а ветер доносил запах горелого. Село подожгли гитлеровцы в отместку местным жителям за то, что кто-то обстрелял их с чердака школы. Когда венгры добрались до околицы, в небе снова появились русские самолеты. Кертесу пулеметной очередью перебило позвоночник, он лежал недвижимый на снегу, испытывая страшную боль, и умолял пристрелить его.

— Держись, брат. Сейчас я приведу сюда санитарную машину, — старался успокоить раненого доктор, хотя хорошо понимал, что положение унтер-офицера безнадежно.

Радаи глядел на Кертеса и с трудом сдерживал слезы. Ведь если бы он не стал ждать их, то, возможно, успел бы выскочить из кольца окружения и был бы сейчас в полной безопасности. Через полчаса Кертес стих. Доктор пощупал пульс — его не было.

До самого вечера шли они по шоссе, пока не дошли до какого-то городка. Все так измучились и устали, что даже не пытались узнать, что это за городок. Двигались вместе с потоком отступающих войск. В центре города их остановили, потом разрешили идти дальше. В здании церкви раздавали продовольствие. Уставшие, грязные, обросшие щетиной солдаты, отступающие от самого Дона, оттеснили очередь в сторону и ворвались в церковь, освещенную светом фонарей «летучая мышь». Доктор, прапорщик и Ференц вместе с фронтовиками попали внутрь собора.

Каких продуктов здесь только не было: сало, свиные туши, рис в мешках, большие картонные коробки со сливочным маслом, шоколадом, ром в бочках, палинка. Таких продуктов на передовой давно не видели. В последнее время железнодорожные составы подвозили в основном боеприпасы и пополнение, видно, командованию было не до отправки обмундирования и продовольствия. Многие составы не доходили до линии фронта, пущенные под откос партизанами. Была и еще одна причина, по которой солдатам не доставались хорошие продукты. Немецких солдат держали в основном на эрзацах, и они уже к ним привыкли.

Дать венгерским солдатам сало, свинину, масло — значило дразнить своих, поэтому гитлеровцы придерживали эти продукты.

Если бы ворвавшиеся в церковь голодные и измученные солдаты были способны осмыслить происходящее, дело не обошлось бы без кровопролития: наверняка несколько офицеров-тыловиков поплатились бы жизнью. Но до этого не дошло, солдат интересовало в это время одно: сало, ром, шоколад. Напрасно доктор Варфони пытался навести какой-то порядок, никто его не слушал, его просто оттолкнули в сторону. Голодные люди хватали все, что попадало им под руку. Кто-то выстрелил в бочку, и из нее заструился ром. Все бросились к бочке. Люди напивались и тут же валились на пол, мертвецки пьяные. Их сразу же оттаскивали в сторону, в угол, или даже выволакивали на мороз, многие потом замерзли.

Доктор Варфони строго предупредил своих:

— Ни одного куска в рот не брать, не пить ни глотка. Наполнить только фляжки, в рюкзаки положить необходимые продукты. Есть и пить будем потом…

Все трое протиснулись в ризницу и, загородив какими-то досками дверь, поели немного и легли, прижавшись друг к другу. До них доносились пьяные голоса разгулявшихся солдат, крики, стрельба. Кто-то затянул песню, кто-то зарыдал.

Радаи и Варфони быстро заснули, а Оноди-Кенерешу не спалось.

Потом заснул и он, и приснилось ему, что он у себя на складе, дома. Стоит солнечный день. Дядюшка Бордаш сбрасывает на землю большие тяжелые бревна, которые звенят при падении. И так приятно чувствовать, что кругом мир и покой, знать, что вот-вот приедет Илонка, ловко соскочит со своего велосипеда и протянет ему сумку, а в ней — то, что она приготовила ему на обед.

Проснулся Ференц оттого, что Радаи с силой тряс его за плечо.

— Да проснись же ты! А то оставим тебя здесь и уйдем. Русские совсем близко! Слышишь, как стреляют?

Ференц сел. Русская артиллерия обстреливала город, снаряды рвались где-то недалеко. Ференц еще не совсем пришел в себя, ему казалось, что он на складе на берегу Дуная. Ухо почему-то беспокоило меньше, повязка соскочила.

— Хорошенько завяжи ухо шарфом! Смотри не застуди еще раз, — строго сказал доктор.

Светало. Они вышли на площадь. На ней валялись убитые. Неподалеку виднелся лес, и оттуда раздавались артиллерийские выстрелы, которые можно было заметить по вспышкам.

На площадь медленно выехал венгерский танк, сделал короткую остановку и выстрелил в сторону леса. Сильная взрывная волна бросила всех троих на землю. Через несколько секунд люк башни откинулся, и в нем показалась фигура венгерского офицера. Осмотревшись, он жестом подозвал к себе соотечественников.

— Залезайте на танк, ребята, он нас заберет! — крикнул Варфони.

Радаи и доктор взобрались на танк и помогли залезть Ференцу. Тот только сейчас заметил, что потерял одну рукавицу. Взревел мотор, и танк, поднимая облако снега, помчался по шоссе из городка. Чтобы не свалиться, нужно было крепко держаться за металлические скобы, приваренные по бокам у орудийной башни. Быстро промелькнули последние дома на окраине, замерзшие трупы погибших и различный скарб: чемоданы, ящики — вещи, награбленные солдатами у местного населения и брошенные во время бегства. Русские держали шоссе под обстрелом, и потому оно было безлюдным. Танк мчался на огромной скорости по неровной, исковерканной воронками дороге, и его все время подбрасывало, кренило и трясло. Русские артиллеристы пытались накрыть танк артиллерийским огнем; то справа, то слева, то впереди, то сзади в воздухе поднимались черные фонтаны земли.

Все трое судорожно вцепились руками в скобы, встречный ветер больно, до слез хлестал лицо. Голая рука Ференца побелела, и он уже не чувствовал ее, держался он другой рукой, которая от сильного напряжения совсем ослабла. Ференц медленно начал оползать с брони на железный лист, под которым бешено крутились гусеницы. Он крикнул, чтобы ему помогли, но из-за шума мотора ни Радаи, ни доктор не услышали его. На ближайшем повороте танк резко бросило в сторону, и Ференц, не удержавшись, камнем полетел в снег. Через несколько секунд доктор Варфони заметил его отсутствие и толкнул плечом Радаи, который сразу же понял, что случилось. Оглядевшись, они увидели на снегу черный комок, который с каждым мгновением становился все меньше и меньше, а на следующем повороте вообще исчез из виду. Прыгать с танка на ходу было бессмысленно, все равно они ничем не смогли бы помочь Оноди-Кенерешу, а сообщить о том, что случилось, командиру танка, когда люк закрыт, не было никакой возможности. Не снижая скорости, танк мчался дальше.

…Сначала Ференц потерял сознание, а потом пришел в себя от боли в ухе. При падении шапка слетела у него с головы, шарф, которым было завязано ухо, съехал на шею. Голова раскалывалась от боли, казалось, по ней били огромными молотками. Приподнявшись и до боли сжав зубы, Ференц пытался вспомнить, как же случилось, что он оказался в снегу. Ага, все ясно…

Он ощупал руками лицо, голову. Огляделся. На дороге не было ни души.

В поисках шапки он стал шарить по снегу, удивился, что не почувствовал холода. Пальцы на руках скрючились и побелели; он попробовал согнуть — боли не ощутил.

Шатаясь, Ференц обошел место, на котором свалился с танка. Наконец нашел свою шапку. Наклонившись, протянул к ней белые бесчувственные руки, но поднять шапку не смог. Взмокшая на голове от пота, она теперь намертво примерзла к снегу. Оторвать ее Ференцу никак не удавалось. Тогда он громко, безудержно зарыдал: понял, что ему уже не выбраться живым из этой белой пустыни. Не зная, куда девать непослушные руки, он шел вперед по шоссе. Ветер дул ему в спину. Он уже не рыдал, а только всхлипывал. Холода почему-то Ференц не чувствовал. Голова горела, телу тоже было жарко — хотелось расстегнуться нараспашку, но руки ему не повиновались.

Ференц побежал. Ему казалось, что он бежит изо всех сил — так хотелось поскорее найти живых людей, но это только казалось, на самом деле он медленно плелся, еле-еле переставляя ноги.

В сознании Ференца вспыхивали какие-то проблески, и тогда он решал, что ни за что не сдастся, будет бороться за жизнь до конца. Вспомнил Илонку, потом вдруг вспомнил, что он последний Оноди-Кенереш, и если погибнет, то на этом закончится их род.

Инстинкт заставлял его идти по шоссе. Вдруг под ногу ему попало что-то твердое, и Ференц свалился. Подняться он уже не смог.

У него начались галлюцинации. Он видел себя снова на своем складе. Ярко светило солнце, дул легкий ветерок с Дуная. Ференц слышал, как звенели бревна, которые старый Бордаш сбрасывал со штабелей. Были мгновения, когда Ференцу становилось ясно, что это не звон бревен, а звон у него в голове…

Постепенно Ференца занесло тонким слоем снега; теперь это был такой же безвестный и безликий труп, как и тысячи других, разбросанных по безграничным донским степям.

Когда танк въехал в небольшой городок, офицер-регулировщик остановил его и направил на сборный пункт.

Радаи и Варфони офицер приказал немедленно отправиться во двор школы, где шло на скорую руку формирование подразделений из отступающих солдат.

Варфони отнюдь не радовала мысль снова оказаться под огнем. Он никак не мог опомниться от всего случившегося, исчезновение Оноди-Кенереша потрясло его.

— Господин капитан, я врач, и моя обязанность — лечить солдат. Мне необходимо попасть в полевой госпиталь, где я действительно буду полезен… — объяснял он офицеру.

— Положение сейчас у нас такое, что вам придется взять в руки оружие. Господин лейтенант, выполняйте приказ! Каждый, у кого есть руки, ноги, должен быть сейчас на передовой! — заключил капитан.

Варфони недоумевал. Как может вот эта кучка измученных, полуобмороженных людей остановить русскую армию с танками и артиллерией? То, что предлагает этот капитан, настоящее безумие. Все это Варфони хотел высказать ему, но вместо этого задал один-единственный вопрос:

— А вы, господин капитан?..

Капитан дотронулся до автомата, который висел у него на груди, и направил дуло в грудь Варфони:

— Я предупреждаю вас, господин лейтенант, что у меня есть право расстреливать на месте каждого, кто будет возражать… Еще одно слово — и…

Радаи схватил Варфони за руку:

— Пойдем, Пишти! — Он откозырял капитану: — Господин капитан, мы выполним ваш приказ.

И оба пошли по дороге. Варфони был бледен как полотно. Когда они миновали несколько улиц, Радаи сказал доктору:

— Пишти, ты прав… Но я хочу сказать тебе: пошли в тыл! Завтра русские возьмут и этот городок, и здесь никого не останется. Сколько бы людей мы ни бросили сегодня в бой — это будет бесполезно. Все они опять побегут на запад. Оставшиеся в живых, конечно… Но спорить с такими, как этот капитан, не следует.

Обойдя подальше здание школы, они снова вышли из города. Вся дорога была забита солдатами, которые спешили на запад, в тыл.

Вскоре они догнали гусара, который тащил на поводе измученную лошадь, она еле-еле переставляла ноги и тяжело дышала, выбрасывая из ноздрей клубы пара.

Варфони подошел к гусару и спросил:

— Что с ней?

— Трое суток ничего не ела! Не могу достать ни горсти овса, ни охапки сена. А до этого я с седла не слезал…

— А где же твоя рота?

— Я один из всей роты в живых остался.

Мимо в этот момент проходила группа солдат рабочего батальона. Вид у всех был голодный. Увидев лошадь, они стали уговаривать гусара пристрелить ее, не мучать зря. Было очевидно, что у них имелись свои виды на убитую скотину. Но гусар отогнал их прочь.

Лошадь прошла несколько шагов и споткнулась. Упала на землю, а встать уже не могла и только жалобно смотрела на него, тяжело хватая ртом морозный воздух.

Сняв винтовку, гусар выстрелил ей в голову. И в тот же миг солдаты набросились на лошадь, полосуя ее ножами, набивая кусками еще теплого мяса вещмешки. Через несколько минут от несчастного животного остался один только окровавленный скелет.

Гусар присоединился к Варфони и Радаи. Некоторое время все трое шли молча. Радаи вспомнил склад в церкви, который ломился от продуктов. А тут отощавшую лошадь рвут на части.

— Как тебя зовут, гусар? — поинтересовался Варфони.

— Дьердь Гуйаш, господин лейтенант.

— Откуда ты?

— Из Фенью.

— Все, наверное, лошадь свою жалеешь? Только ведь людей-то еще больше жалко, а? Погибают они. Мы вот только что потеряли своего товарища.

— Ференца Оноди-Кенереша, — вмешался Радаи. — Он тоже часто вспоминал Фенью. Ты, случайно, не знаешь такого?

— Что? Ференц Оноди-Кенереш? Из Фенью? — переспросил гусар. — Да ведь это мой брат двоюродный. Что с ним?..

Радаи и Варфони рассказали гусару, при каких обстоятельствах потеряли Ференца. Дьердь Гуйаш не мог прийти в себя от услышанного:

— Бог ты мой… Я пойду искать его…

С трудом удалось убедить Гуйаша не делать этого: все равно не найдет, только сам погибнет.

Несколько дней подряд шли втроем. В одной деревеньке Гуйаш каким-то чудом нашел сани и лошадь, на которой они ехали пятеро суток, до самой Сурьми, а там, прождав целый день, сели в поезд, идущий в Киев.

По прибытии в Киев доктора Варфони взяли работать в госпиталь, а прапорщику Радаи удалось все же получить отпуск и уехать домой. Гуйаша направили в пехотную роту, которая сразу же попала на фронт, и там гусар воспользовался удобным случаем, перебежал к русским и сдался в плен.

5

Тиби Грюн проснулся рано. Ночь он спал беспокойно, часто просыпался, потом забывался ненадолго и опять просыпался. И вот сейчас лежал, и сон никак не шел. Тиби Грюн уж и считать начинал: досчитал до тысячи, бросил. Старался ни о чем не думать, а мысли назойливо осаждали его. В конце концов ему надоело мучиться, и он, повернувшись на спину, лежал на нарах и смотрел через окошко во двор, залитый чистым, слегка подсиненным светом луны.

«Сон придает силы, — подумал Тиби. — До сих пор на сон я не жаловался, а если теперь спать перестану, то долго не протяну». Лунный свет не попадал в это барачное помещение, и оно походило на настоящую тюрьму.

Тиби вспомнил чистенькую комнатку учителя Васила Казинова.

Год назад они вместе с Мари провели ночь в его домике, засыпанном снегом. Через окно в комнату вливался поток лунного света, расцвечивал узоры домотканой скатерти на столе. В комнате было тепло, возле натопленной печки безмятежно спала Мари. А он лежал и думал о том, что сейчас встанет, поправит подушку под головой у Мари и полюбуется на нее спящую. Три года они уже были вместе. Он любил ее еще больше, чем раньше, и любил смотреть на нее, когда она спала.

Вот уже целых три месяца он не виделся с ней.

Свадьбу тогда они справили в Селенче, а Васил Казинов был у них свидетелем во время обручения. Нотариус за плетенку вина взялся совершить все необходимые формальности. Надев через плечо ленту цвета национального флага, он торжественно провозгласил: «Вы явились передо мной, чтобы…» Как раз в этот момент под окнами раздались громкие пьяные крики, и нотариус, не закончив своей торжественной речи, выскочил на улицу, чтобы узнать, в чем дело. Ужинали они у Васила.

В семье Васила все были православные. Отец его, Питер Касаш, плотник по профессии, женился на русинке, да и сам Васил взял себе в жены русинку; дети его были похожи скорее на русских, чем на венгров. В небольшом закарпатском селе, затерявшемся среди поросших густым лесом гор, мирно жили русины и евреи, а потом там появились и венгры. Это было не так уж глупо, когда они с Мари три года назад, опасаясь преследования, которым подвергались евреи, сбежали в это село. Там жил единственный двоюродный брат матери Тиби — Изидор Кахан. Он торговал лекарственными травами. Старик ладил с крестьянами, и ему без особого труда удалось договориться со старым нотариусом насчет оформления брачного контракта.

Что это было за время! Они с Мари бродили по горам, вместе с местными девушками собирали различные травы, которые дядюшка Изидор высушивал и продавал своим постоянным клиентам. Из березового сока они приготовляли туалетную воду. Здесь, в патриархальной сельской глуши, вдали от взбудораженного войной мира, все эти манипуляции дядюшки Изидора казались делом простым и естественным. В каморке дядюшки Тиби нашел несколько специальных книг по ботанике и занялся изучением флоры Венгрии. Мари охотно поднималась в горы вместе с Тиби, туда, где раскинулись пышные альпийские луга.

А теперь Тиби сидел в этом концлагере и не мог поверить, что все это было на самом деле. Было лето, когда они с Мари бродили по горным пастбищам, опьяненные запахом скошенных трав. Была зима, когда маленькая деревушка, казалось, утонула в глубоком снегу, а они в теплом уютном домике Васила садились за стол и пели песни — венгерские, грузинские и русские. Васил любил петь «Сулико», удивительно задушевную песню, совершенно не похожую на их венгерские песни, но такую красивую…

Васил Казинов — двухметровый гигант с чистыми голубыми глазами, добрый и искренний человек. Носил он тяжелые туристские ботинки с шипами, потому что ему приходилось много бродить по каменистым горным дорогам. Васил водил в горы своих учеников, показывал им, рассказывал много интересного.

Дядюшка Изидор жил на другом конце села. В ту ночь в горах дул сильный ветер, и сосны, росшие на склонах гор, жалобно стонали. Васил не выпустил их в такую погоду из дома.

Потом Тиби получил повестку. Тринадцатого октября тысяча девятьсот сорок первого года их батальон вошел в Кашшу. Тиби служил в подразделении, состоящем преимущественно из евреев. Они отпускали себе пейсы и одинаково хорошо изъяснялись по-чешски, по-русински, по-еврейски и по-венгерски и даже кичились своей интеллигентностью. Венгров они недолюбливали, так как при чехах жилось свободнее, никто не обзывал их жидами. Стоило северным районам Венгрии снова отойти к Венгрии, как их жизнь стала адом. Целых два года Тиби прослужил в этом подразделении, где на каждого нацепили шестиконечную желтую звезду, а пейсы приказали отрезать. Издевательства над людьми стали нормой.

Рассвет пришел вместе с сигналом подъема. Луна спряталась, первые солнечные лучи коснулись горных вершин. Дежурный будил тех, кто не проснулся сам, кричал и толкал спящих ногой.

Тиби встал в очередь у крана, чтобы умыться. Снял рубаху, по пояс вымылся холодной водой и почувствовал себя бодрее. Так хотелось вынести все это, выжить… ради Мари и ради тех изменений, которые могут произойти.

Через несколько минут с котелком в руках он уже стоял в очереди за баландой. Где-то в горах раздался выстрел как напоминание всем этим людям о том, что в лесах живут партизаны; они не выпускают из рук оружия, не прекращают борьбы с врагом. А здесь живешь в лагере смерти. С каждым днем лагерное кладбище все увеличивается. Человек, попадающий сюда, обычно не находит в себе силы, чтобы выстоять.

Кто хочет выжить, должен бежать отсюда, бежать в горы и с оружием в руках сражаться с врагом, а если и погибнуть, то в борьбе, погибнуть бойцом. Тиби это было ясно. Когда он сидел в полиции на улице Зрини, стойко перенес побои и унижения, он поверил в себя, в свои силы, в свою способность к сопротивлению. Но там он был не один. Рядом были товарищи, которых так не хватало ему сейчас. Верные и стойкие, с ними можно выдержать все. И пойти на любой риск.

Крутом вооруженная охрана, состоящая из эсэсовцев. И все же побеги случаются. Правда, всех, кто бежал, поймали и вернули в лагерь — кого живым, кого мертвым. Живых публично казнили.

Большинство людей в лагере — больные, измученные постоянными истязаниями. Их судьба предопределена. Тиби искал себе товарищей, которые, как и он, хотели во что бы то ни стало вырваться отсюда. Кое-кого нашел. Они вместе строили планы побега, жили надеждой: если другим не удалось, может быть, им повезет…

После завтрака раздавалась команда — и роты с лопатами и кирками отправлялись на работу. Работали в долине, насыпая железнодорожное полотно. Одни носили камни и щебень, другие рыли туннель, третьи рыли канаву. Весь склон горы усеян людьми. Казалось, они могли бы перенести эту гору на другое место.

Там-то у Тиби и его товарищей родилась идея бежать. Было их четверо — Грюн, Беркович, Штайнер и Удварди. Все четверо работали на вагонетке, нагружали ее землей, камнем, а она под действием собственной тяжести медленно спускалась по канату в карьер. Все четверо притормаживали катящуюся вагонетку, чтобы она, чего доброго, не сбила опору, на которой крепится канат. Каждый раз, когда вагонетка приближалась к опоре, всех охватывал страх: остановить вагонетку нужно вовремя, а внизу бездна. Все четверо, напрягая силы, старались тормозить: скрипели жалобно колесики, на которых ходила вагонетка, бревно, подставленное под колеса, трещало, и вагонетка останавливалась на самом краю. Потом пустую вагонетку тянули снова наверх. На обратном пути у них бывала свободная минутка, чтобы наскоро перекурить.

Удварди вытащил из кармана сигарету, прикурил, и сигарета пошла по кругу. Все с удовольствием затягивались. На какой-то миг Тиби показалось, что никакого концлагеря нет. А есть горы, чистый сосновый воздух и работа. Быть может, когда-нибудь после войны он приедет сюда вместе с Мари… Когда поезд будет проходить по этой насыпи, он расскажет ей, как когда-то работал здесь…

Тиби невольно следит глазами за вагонеткой. Она как раз проезжает у них над головой и, все ускоряя свой бег, удаляется к опоре, которая со стороны выглядит как огромный лыжный трамплин. Тиби заметил, что на этот раз вагонетка движется быстрее, чем следовало бы. Но, быть может, это только так кажется. Весь путь вагонетка проделывает за какие-нибудь три-четыре минуты. Повсюду работают люди, раздаются крики, слышны скрежет и стук лопат и кирок. Если смотреть издали, картина внушительная, но посмотри с близкого расстояния — и увидишь, как измучены эти люди, как медленно они шевелятся.

Взгляд Тиби словно магнитом притягивает к себе движущаяся вагонетка. Вот четверо затормаживают ее ход. Пора уже идти на смену. И в этот момент одно из бревен, которым тормозят вагонетку, с треском ломается, и человек, который подкладывал это бревно под колесо, поддетый им, летит в бездну. А трое других все еще пытаются затормозить вагонетку, хотя их сил для этого явно недостаточно. Все это происходит в считанные секунды. Человек обычно в таких случаях не успевает сообразить, что еще можно сделать, чтобы предупредить аварию. Единственное спасение сейчас для этих людей — спрыгнуть с вагонетки и каким-нибудь чудом уцепиться за опоры, бросив вагонетку на произвол судьбы. Но все трое словно окаменели, гибель товарища как будто парализовала их. Они понимают, что катастрофа приближается с каждым мигом, но не способны даже пошевельнуться.

Тиби Грюн слышит, как кто-то громко кричит им:

— Прыгайте!

Вагонетка срывается с рельсов и, несколько раз перевернувшись в воздухе, выбросив из себя людей, с треском и грохотом врезается в насыпь.

Эхо повторяет этот треск и грохот, потом неожиданно наступает такая тишина, что становится страшно.

Люди подбирают исковерканные тела узников, кладут их на носилки и несут в лазарет.

А стражники уже кричат:

— Продолжать работу!

Скоро становится известно, что все пострадавшие при аварии умерли. Во время короткого отдыха Тиби глазами подзывает к себе Удварди, они отходят в сторонку. Беркович и Штайнер молча присоединяются к ним.

— Послушайте, ребята. Сегодня ночью нужно попытаться, — решительно говорит Тиби. — Дальше откладывать побег нельзя. Пока нас здесь еще не угробили… Давайте уточним кое-что…

Удварди подавлен. Он не может прийти в себя после только что виденной страшной картины. Ведь то же самое могло произойти и с ними!

Беркович испуган:

— Избавьте меня от этой затеи! Я передумал. Все равно поймают и затравят собаками!

— Вспомни Келлера, — тихо говорит ему Тиби.

— Меня это не интересует. Я никуда не пойду.

— Знаешь, ты кто? — меряя колючим взглядом Берковича, говорит Удварди. — Трусливое дерьмо. Вот кто!

— Уж не думаешь ли ты, что все здесь передохнут, а ты останешься в живых? — спрашивает Штайнер.

— Оставьте его, ребята! Не хочет идти с нами — пусть остается, — отмахивается от него Тиби, и Беркович отходит в сторону.

Друзья уже не раз ломали себе голову над тем, как лучше бежать из лагеря, и пришли к одному мнению: бежать нужно в том месте, где лагерь соприкасается с лесом. Это северная сторона лагеря, и охраняется она двумя часовыми. Тиби предложил бесшумно напасть на одного часового, обезоружить его, потом так же обезоружить другого.

Договорились, что после отбоя, когда все будут спать, они с интервалом в десять минут втроем выйдут в уборную.

Начинать решили час спустя после отбоя.

Тиби Грюн вспомнил Келлера.

Из Кашши их перевели в Хуст, затем они строили укрепления под Лутаса, на плечах носили кирпичи, камни. Через год их перевели в Ньиредьхазу, где к ним прибыл новый командир — старший лейтенант Келлер. Распространился слух, что Келлер католик и добрый человек. До армии он работал на каком-то химическом заводе инженером и был призван в армию как офицер запаса. По воскресеньям он разрешал навещать солдат их знакомым и родственникам, пропускал их в казарму. Во взвод, где служил Тиби Грюн, попал некто Гофман, который до армии работал хирургом в клинике. Это был высокий толстый мужчина с очень белой кожей, светлая голова и золотые руки. На своем небольшом веку он сделал уже много труднейших операций и был известен в лучших клиниках Европы. Гофман очень любил поесть, и все деньги, какие у него имелись, тратил только на еду. При всем том он был непрактичен, как ребенок.

Когда Гофман в первый раз появился в части, вместе с ним приехала жена, элегантная, старше его по возрасту женщина. Приехали они на такси. Муж вышел из машины с сундучком в руках, набитым банками с консервами, и вещмешком за спиной. Жена принялась разыскивать командира. Ее провели к старшему лейтенанту.

— Господин старший лейтенант, мой муж, несмотря на молодость, один из лучших хирургов Европы. Его руки — национальное богатство. Известные профессора подписали прошение о том, чтобы его не забирали в армию. Они заверили нас, что этому прошению не сегодня-завтра будет дан ход и муж сможет вернуться к своей работе.

— Понимаю вас, — кивал Келлер.

Женщина улыбнулась и продолжала:

— Хочу просить вас, господин старший лейтенант, будьте снисходительны к нему. У него есть некоторые странности. Не будьте к нему слишком строги.

Старший лейтенант понимающе кивал:

— Будьте спокойны, я побеспокоюсь о нем.

Госпожа Гофман встала и протянула Келлеру руку:

— Я знаю, что вы, господин старший лейтенант, верующий человек, католик. Я тоже католичка. И теперь я буду спокойна за мужа.

— Никто не виноват, что один человек католик, другой иудей, — заметил старший лейтенант.

Успокоенная супруга удалилась.

Их часть направили на Украину. Когда они пересекли государственную границу и покинули родную землю, начались невиданные строгости. Келлер показал, на что он способен. Как выяснилось, он ненавидел евреев за то, что они распяли Христа. В лаборатории, где он работал до войны, в его подчинении было несколько евреев, и он избавился от них при первой же возможности. Здесь, в армии, он распоясался. Когда они проехали Польшу и поезд перевалил на восточные склоны Карпат, состав остановился. Было разрешено выйти из вагонов, чтобы сходить по нужде, но далеко расходиться запретили. Гофман, которому вечно хотелось есть, увидел неподалеку виноградник и направился к нему. Сам наелся винограду и товарищам принес в шапке. Тут паровоз засвистел, все солдаты уже были на месте, а Гофман, задыхаясь, бежал за составом. Келлер наблюдал за ним из окна офицерского вагона. В конце долгого пути, когда часть прибыла на фронт и дальше нужно было двигаться пешком, Келлер построил роту и приказал Гофману выйти из строя:

— Король святой Иштван в свое время издал приказ, согласно которому вору отрубали руку. Ко мне как-то приходила супруга Гофмана и умоляла меня, чтобы я поберег золотые руки ее мужа. Теперь я вижу, на что способны эти руки. Я обещал вашей жене позаботиться о вас, и я сдержу свое слово. Я сделаю все для того, чтобы отбить у вас желание воровать.

Из строя вышли четверо солдат с ореховыми прутьями в руках и подошли к Гофману.

— Начали! — скомандовал им Келлер.

И солдаты начали бить Гофмана по рукам. Келлер остановил их только тогда, когда руки Гофмана были исхлестаны в кровь.

Спустя две недели после этого произошел новый инцидент: Гофман съел неприкосновенный запас консервов. И на этот раз Келлер построил роту и приказал виновнику выйти из строя.

— В первую мировую войну тому, кто съедал неприкосновенный запас консервов, полагался расстрел! Я считаю себя вправе расстрелять Гофмана, но мне просто жаль пулю на него.

Из строя вышли четыре солдата с палками в руках.

— Начали! — скомандовал старший лейтенант.

Солдаты начали бить несчастного. Он упал. А когда Гофман уже недвижимый лежал на земле, старший лейтенант приказал:

— Добейте его!

Глядя на искаженное злобой и ненавистью лицо командира, Грюн понял в тот момент, что их командир ненормальный. Сейчас, вспоминая об этом, Тиби чувствовал, как по его спине ползут мурашки.

Лежа на нарах, Тиби то и дело поглядывал на часы. Время тянулось медленно.

…А потом было рождество. Вся рота готовилась к праздникам. Келлер предоставил им двое суток отдыха. Целый день его не было видно. Удварди тогда тоже был вместе с Тиби.

Под вечер начали раздавать посылки, полученные из дому, солдаты стали примерять новые свитеры, шарфы, теплое белье. Ели домашнее печенье, сало, пересказывали друг другу содержание полученных писем.

Когда стемнело, все стали готовиться ко сну, располагаясь в длинном сарае, служившем когда-то конюшней. В тот рождественский вечер Тиби впервые откровенно разговорился с Удварди. Выяснилось, что он имел в Пеште собственную ювелирную мастерскую, изготовлял серебряные украшения. Жена работала машинисткой на заводе медицинских препаратов, была спортсменкой, отлично каталась на коньках и лыжах и мечтала о том, чтобы поехать в отпуск в Альпы, жить там в бревенчатом туристском домике, окруженном елями. Юдит очень любила зиму, любила спорт. И очень любила мужа. Чувствовала себя совершенно счастливой и делала счастливым его.

После рождения второго ребенка она располнела, но стала еще прелестнее. Удварди, не стесняясь, рассказывал разные интимные подробности о жене. Тиби слушал его, а сам в откровения не пускался. Он любил Мари, но говорить о ней и о своей любви к ней казалось ему кощунством.

Их прервал стук в дверь. В конюшню вошел капрал Шанта, охранник, неплохой парень. Кто-то скомандовал «Смирно!». Шанта только махнул рукой. Подошел поближе к Тиби и Удварди, наклонился и, растирая замерзшие пальцы, тихо сказал:

— Беда, ребята. Наш старик, видать, тронулся. Выставил на стол все свои семейные фотографии, зажег свечи, пьет и плачет.

— Плачет? — удивился Удварди.

— Точно, — подтвердил Шанта, — горько плачет, видно, тоскует по семье.

— Мы тоже тоскуем, — тихо заметил Тиби.

— А он запил! Пристал ко мне и спрашивает, умею ли я играть на скрипке. Уж не свихнулся ли? На всякий случай имейте в виду.

— Благодарим вас, господин капрал.

Шанта пошел к двери. Удварди, который как раз был дневальным, скомандовал «Смирно!». Шанта козырнул ему и, повернувшись, сказал:

— Спокойной ночи. Приятного вам рождества.

После ухода капрала в конюшне поднялся невообразимый гвалт — все стали обсуждать новость.

Кто-то посоветовал на всякий случай быть наготове тем солдатам, которые умеют играть на каких-нибудь инструментах.

— Пусть ему палач играет на скрипке, — проворчал Удварди.

— А если этим можно облегчить положение всех остальных? Почему бы не поиграть на скрипке? — бросил Шингер.

Дверь конюшни снова распахнулась. На этот раз на пороге показался фельдфебель Бойтош.

— Кто из вас умеет петь рождественские песни? — спросил он, оглядывая собравшихся.

В роте было много католиков, которые неплохо пели. Вызвалось несколько человек.

— Чтобы через десять минут все были готовы петь! Танцоры среди вас есть?

Все молчали.

— Танго, чардаш или что-нибудь?..

Все продолжали молчать.

— Дневальный, отобрать двадцать человек! И чтобы через десять минут все были построены во дворе, перед квартирой господина старшего лейтенанта. Я их обучу сам.

Фельдфебель еще раз суровым взглядом оглядел всех и вышел из конюшни. Гвалт среди солдат усилился. Возмущению их не было предела.

— Садист! Чтобы у его детей было такое рождество, как у нас!

Удварди с большим трудом навел порядок:

— Да заткните же вы наконец свои глотки! Лучше оденьтесь потеплее! Кто умеет петь, пусть начинает, другие будут подпевать!

— А зачем ему понадобились танцоры? — с беспокойством спросил Тиби.

— По-моему, он просто валяет дурака. Это как в анекдоте: «Кто умеет играть на рояле? Ага, вы! Тогда марш на кухню чистить картошку!» Задумал что-нибудь в этом же духе.

— Но ведь нужно набрать целых двадцать человек!..

С трудом удалось отобрать двадцать человек. В это число попал и Шингер.

Старший лейтенант, набросив на плечи меховую шубу, сидел у открытого окна и смотрел во двор. Горящие свечи освещали его лицо и расставленные на столе фотографии родственников.

Фельдфебель приказал развесить по деревьям фонари, и двор стал похож на большую сцену. Позади стоял хор, а на переднем плане — двадцать человек, отобранных для танцев.

— По моему счету «раз, два, три» хор запевает рождественскую песню, а танцоры начинают танцевать. Понятно?! — гаркнул фельдфебель. — Раз, два, три! Начали!

Песня еще как-то удалась, а танец явно не получался. Тогда унтер-офицеры начали направо и налево раздавать солдатам оплеухи.

Старший лейтенант, то и дело отхлебывая из бутылки, с любопытством поглядывал на происходящее во дворе. Потом жестом подозвал к себе фельдфебеля и что-то тихо сказал ему.

— Грязный сброд! Свиньи! — закричал на солдат фельдфебель. — Убийцы Христовы! Все вы ленивые псы! Танцорам снять с себя рубашки и штаны! Живо!

— Мы же замерзнем! — вскрикнул Шингер.

— Молчать! Застрелю! — пригрозил Бойтош.

Люди начали сбрасывать с себя одежду, запрыгали, закружились, как одержимые, чтобы хоть немного согреться.

— Снять ботинки! Начали петь! Раз, два, три!

Вновь зазвучала рождественская песня, а танцоры запрыгали на снегу. Унтер-офицеры хохотали до упаду.

Через час старшему лейтенанту наскучило это зрелище, он захлопнул окно, и Бойтош приказал солдатам идти в конюшню.

Шингер умер на следующее утро, а через четыре дня скончалось еще девятнадцать человек.

Вспоминая ту страшную зиму на Украине, Тиби думал о том, есть ли предел человеческому терпению и покорности, как долго может сносить человек самые чудовищные издевательства. Чего только не пришлось вынести ему и его товарищам! Были, конечно, попытки сопротивления, но их топили в крови. Значит ли это, что и сейчас следует уступить, сдаться фашизму без борьбы? Нет! Тиби содрогнулся от этой мысли.

Он взглянул на часы: стрелки показывали десять. Настало время действовать. Он тихо взял свой вещмешок и направился в уборную, чувствуя, что десять минут в ожидании следующего товарища будут для него самыми мучительными.

Встав в темный угол, он ждал. Услышав чьи-то шаги, вдруг вспомнил, что они не договорились о самом главном: кто же будет убивать часового? Достаточно одного крика часового или одного его выстрела, чтобы поднять на ноги всю охрану лагеря.

Самый сильный среди них — Удварди. Значит, ему нужно будет душить часового, чтобы тот даже не пикнул. А он, Тиби, в этот момент всадит часовому нож в грудь. Интересно, кто сегодня стоит на посту? Ну, да все равно!

Правда, еще есть путь к отступлению: вернуться в барак, лечь на свои нары, а утром начать все сначала…

Но вот пришел Удварди. Десять минут прошли быстрее, чем думал Тиби. Вдвоем ждать было уже легче. Они тихонько перешептывались, прислушиваясь, не идет ли кто. Прошло десять минут, а Штайнера все еще не было. Они подождали еще десять минут, надеясь, что вот-вот из темноты появится Штайнер, но его все не было. Не может быть, чтобы он уснул.

— Вот тебе и раз, а еще ругал Берковича! — проговорил Удварди.

— Ладно, попытаемся без него.

— Раз уж мы с тобой вдвоем остались, давай попробуем незаметно пролезть под проволокой.

— Да, но тогда у нас не будет оружия.

— А так нас скорее обнаружат. Через два часа придет смена, найдут труп часового и бросятся в погоню. Если же удастся пролезть под проволокой, до утра мы далеко уйдем.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Тиби. — Пошли.

Было темно, луна еще не взошла. Друзья легли на землю и медленно поползли, часто останавливаясь и вслушиваясь в ночную тишину.

Место они выбрали удачно, часовые их не заметили. Под изгородью проползли незаметно и поползли в сторону леса, все еще не отваживаясь встать. Потом пошли шагом. До опушки леса добрались вовремя. Как раз из-за леса показалась луна и осветила окрестности.

— Что бы с нами ни случилось, стоило рисковать, — проговорил Удварди.

— Надо спешить. Утром за нами вышлют погоню.

— До утра мы далеко уйдем, в нашем распоряжении целых семь часов. В лесу нас искать — как иголку в стоге сена.

— Может, нам повезет и мы встретим партизан… Вот тогда уж мы будем в полной безопасности. А пока радоваться еще рано.

Они перевалили через холм и стали спускаться вниз, избегая тропинок и дорог. В долине нашли ручей и долго шли по воде, чтобы запутать следы на случай, если по следу пустят собак. Потом стали подниматься в гору. На ней рос такой густой кустарник, что идти было трудно, одежда у них порвалась, руки кровоточили.

— Давай повернем обратно, — предложил Удварди.

— Жалко, зря потеряли время…

— Пропадем здесь, если не повернем обратно.

Идти было все труднее и труднее, но вскоре кустарник кончился. Удварди посмотрел на часы:

— Половина четвертого, черт возьми! Скоро рассветать начнет.

Опять двинулись вперед. Скоро вышли на какую-то дорогу.

Небо стало бледнеть, уже можно было разглядеть близлежащие предметы. Дорога сначала спускалась в долину, затем снова уходила в гору, до половины заросшую лесом; выше ни леса, ни кустарника не было, тянулся один сплошной луг с вкрапленными кое-где огромными камнями. В долине возле самой дороги одиноко стоял домик лесника. На заборе сушилось белье, значит, в домике жили люди. А вот из собачьей конуры вылезла собака и, далеко выставив передние лапы, лениво зевнула.

— Прежде чем взойдет солнце, нам нужно успеть перевалить на другой склон, — заметил Удварди. — Если застрянем на лугу, нас сразу же заметят внизу.

— Перевалим… По прямой тут не больше километра.

Они пошли дальше; оба очень устали, но ни один не хотел показывать этого. Сойдя с дороги, сделали большой крюк, чтобы подальше обойти домик лесника.

— Не знаю, не рискнуть ли нам?.. — начал Тиби. — А что, если этот лесник связан с партизанами?..

— А что, если он связан с гитлеровцами?

— Тоже верно.

Они уже поднимались в гору, когда Удварди снова заговорил:

— Подождать бы, пока лесничий выйдет из дому. С хозяйкой его было бы легче договориться. Может, молока бы дала…

Тиби ничего не ответил на это, и они молча шли дальше. Оба чувствовали, что ушли от лагеря не ахти как далеко.

— Если бы знать, где находятся партизаны! — произнес Тиби.

— Может, они совсем рядом… и откуда-нибудь следят за нами… А может, до них не один день ходьбы…

— Да нет, они где-нибудь поблизости… Сейчас вся Югославия борется против фашистов.

— Теперь уж ничего не поделаешь. Раз решились, нужно набраться терпения. Отойдем подальше, там где-нибудь поговорим с крестьянами. Они ненавидят фашистов и помогут нам.

— Правильно, — согласился Тиби. — Важно сейчас уйти подальше.

В семь часов солнце вылезло из-за горы и залило светом всю долину.

Они остановились и огляделись, не зная, куда идти дальше.

И вдруг где-то внизу залаяли собаки. Тиби и Удварди уже вышли из леса, и их было нетрудно заметить снизу.

— Быстрее через хребет! — крикнул Удварди и побежал в гору.

Тиби последовал за ним. Они бежали, уже ни на что не надеясь, задыхались и спотыкались все чаще и чаще.

Вдруг Удварди упал, в тот же миг донесся звук выстрела. Через несколько секунд послышалось еще несколько выстрелов, потом короткие очереди из автоматов. Пули поднимали маленькие фонтанчики пыли. Тиби бросился на землю и пополз к Удварди, который лежал на спине, широко раскинув в стороны руки. На груди у него расплылось небольшое пятно крови. Тиби поднял его, взвалил себе на плечи и понес к обломку скалы, до которой было несколько шагов. В это время в Удварди попала еще одна пуля.

Укрывшись под скалой, Тиби снял Удварди с плеча, положил на землю.

— Ты слышишь меня, старина? Отвечай!

Удварди медленно открыл глаза и посмотрел на Тиби.

— Скоро нас накрыли, — проговорил он.

— Подожди еще…

Грудь Удварди с шумом вздымалась, потом опадала. Тиби понимал, что Удварди вот-вот умрет; он обнял друга, прижал к себе.

Выстрелы стихли, зато лай собак стал слышен явственнее.

Еще несколько минут — и погоня их настигнет. Тиби ждал, когда это произойдет, и ему припомнился другой случай, тоже связанный с лаем собак.

…Их выстроили на палубе большого парохода. Раввин стоял перед капитанским мостиком и говорил им: «Своим трудом вы служите интересам родины! Все — родные сыны ее!» Ветер раздувал его черную бороду и длинные пейсы. Тиби тогда хотелось крикнуть раввину: «Заткнись, предатель!» Но все молчали, застыв на палубе готового к отплытию парохода. На берегу собралась целая толпа провожающих, родных и знакомых, кто-то привел с собой собачонку, которая без передышки лаяла с завываниями. Раздался резкий гудок парохода. Раввин остановился на полуслове, потом быстро, на ходу договаривая какие-то слова, бросился с парохода на берег. Он знал, куда едут эти люди… А они, солдаты, вернувшиеся наконец на родину, думали тогда и надеялись, что лагерь, куда их переводили, будет похож на курорт по сравнению с тем, что было на фронте…

Тиби смотрел на друга, но перед ним лежало уже безжизненное тело. Жаль, что они не напали на часового. Сейчас у него был бы в руках автомат и он смог бы защищаться.

Собаки набросились на Тиби, он подставлял им ноги, но ученые псы мгновенно вырвали у него из руки нож. Подошли солдаты, отогнали собак — надо было доставить беглеца в лагерь живым.

Пришли туда около полудня. Перевязав кое-как израненные руки, Тиби бросили в карцер. Там же в углу лежал избитый до полусмерти Штайнер. К вечеру оба немного пришли в себя.

— Почему ты здесь? — спросил Тиби.

— Сначала я испугался и не пошел к вам. Смотрел на часы, понимал, что нужно идти, и не мог. Прошел час, кругом было тихо, и я понял, что вам удалось бежать. Подумал: раз удалось вам, может, и мне удастся. Меня поймали, когда я подлезал под колючую проволоку. Весь лагерь подняли по тревоге.

Вечером, когда подразделения вернулись с работы, роты построили во дворе лагеря. Было еще светло, и можно было разглядеть лица солдат. Тиби и Штайнера поставили к стенке. Командир заговорил о преступлении, которое они совершили… Тиби искал глазами среди собравшихся Берковича. Ему хотелось как-нибудь дать тому понять, что он не жалеет о случившемся, но Берковича он так и не нашел, все лица расплылись перед ним…

Штайнеру завязали глаза, а Тиби оттолкнул от себя руку унтера с повязкой. Он слышал слова команды, слышал лязг затворов, видел направленные на него дула стволов и заставил себя думать о той комнате в горной деревушке, где спала Мари и лунный свет падал на узорчатую льняную скатерть…

6

Когда Магда и Лаци хотели остаться одни и отдалиться хоть на время от повседневных забот и тревог, они шли на курган. Сумерки гасили краски дня, оставляя дневное тепло, размывая четкие контуры домов и деревьев, рассасывая дым и копоть от разрывов бомб, приглушая суету и ужас, окутывая город на несколько часов миром и тишиной.

На закате солнца город никогда не бомбили — обычно самолеты появлялись под вечер или ночью. В часы, когда не было налетов, люди спокойно ужинали, делали необходимые дела, а когда ложились спать, у всех была только одна мысль: увидят ли они завтра друг друга? После воздушных налетов исчезали навсегда целые улицы и кварталы города, знакомые семьи, родные, друзья. Все прекрасно понимали, что жизнь и смерть — дело случая, и все жадно цеплялись за жизнь. Жили надеждой дожить до конца войны. После передачи последних известий в десять часов вечера по радио объявляли сообщения службы противовоздушной обороны. Люди знали, что где-то под прикрытием ночи летят бомбардировщики и несут свой смертоносный груз, предназначенный для них. А потом ревели сирены, и все бросались в подвалы и сидели, пока не исчезала опасность.

В этот вечер, согретый дневным солнцем, Магда и Лани шли вдоль железнодорожного полотна на курган. Вот уже позади остались дома, стоящие на окраине. Ветер шевелил листья деревьев и гладил траву.

Лаци обнял Магду за плечи и привлек к себе. Они шли и смотрели на огромный затемненный город, лежащий внизу, на громадное высокое небо, раскинувшееся над ними, в котором медленно зажигались далекие звезды.

— По-моему, это последнее военное лето, — заговорил Лаци. — И все же… конец войны кажется таким далеким. Неужели она все-таки кончится? И не будет светомаскировки? Везде свет, на каждой улице фонари, и весь город — море огней… А сейчас каждый день на наши головы летят бомбы. И ничего нельзя толком понять — на что надеются эти хортисты, да и гитлеровцы тоже?.. Они ведут себя так, как будто сила по-прежнему в их руках. А ведь советские войска уже в Карпатах. И все же война, наверное, еще не скоро кончится… — Он помолчал, а потом продолжал: — Порой мне кажется, мы до этого времени не доживем, и в то же время я уверен, что мы не можем погибнуть. Может быть, это наша любовь дает мне такую уверенность…

Лаци лег на землю и стал смотреть в небо. Магда присела рядом и положила его голову себе на колени. Она любила слушать Лаци. О чем бы он ни говорил — о политике, о войне, о событиях в стране, о рабочем движении, о будущем, о своем взводе, товарищах, об их семьях, — все было ей интересно.

— На этой неделе, — опять заговорил Лаци, — зашли мы с Шухангом в корчму, просто посидеть и поговорить. И вдруг — ты представляешь? — он мне говорит: «Способный ты парень! Только нужно, чтобы твои способности были направлены на настоящее дело. Ты должен учиться писать, Лаци. Ведь ты умеешь замечать в жизни то, чего не видят другие. И умеешь рассказать о том, что видишь. И еще хорошо, что ты любишь задумываться над всем. Обязательно напиши о нас и о тех рабочих, которые сами решительно встали на революционный путь и стараются направить других по этому пути. Они как закваска для хлеба, а ведь о них у нас ничего не написано…» Знаешь, Магда, о том же говорил мне и Йене Риго. Это удивительно!.. Вот кончится война, и начнется другая жизнь. И можно будет поехать куда угодно — посмотреть, как живут люди в других странах, как живут рабочие. Вот бы поехать в Париж! Жить в подвале, недоедать, лишь бы учиться. Или поехать в Москву! Это столица совершенно нового мира. Пожить там и написать книгу о жизни в Советской стране. Мне кажется, после войны будет все, что хочешь. Как ты думаешь?

— Я боюсь думать об этом. Боюсь загадывать, — тихо сказала Магда. — Почему нам должно повезти больше, чем другим, и мы доживем до конца войны? Ведь кругом гибнут люди. В тюрьме в соседней камере сидела женщина. Ее посадили за то, что она тайком варила мыло и торговала им. Кто-то донес на нее. Что с ней сделали в тюрьме — я не знаю. Но однажды женщине стало плохо. Она долго кричала из своей камеры, звала на помощь — никто из надзирателей не отозвался. А наутро она уже была мертва. Хозяйничают фашисты. Что они еще могут выкинуть — неизвестно. Многие наши друзья и знакомые исчезли неизвестно куда. Что сталось с Грюном? Где твой старший брат? Что с Франци? И что ждет тебя и меня?

— Я знаю, что тюрьма наложила отпечаток на тебя. Ты никак не можешь забыть тот ужас. — Лаци погладил руки Магды.

— Я боюсь, Лаци… Боюсь не смерти, а жандармов, пыток, боюсь причинить зло товарищам.

— Не думай об этом. Все общественные рабочие организации сейчас распущены. Товарищей призвали в армию, на трудовую повинность. Оборвались старые связи. Настанет время, когда все это будет восстановлено. Тогда мы будем отдавать общему делу все свои силы. А сейчас тебе не стоит беспокоиться.

Между тем совсем стемнело. В траве стрекочут кузнечики, в леске неподалеку громко поют птицы.

Лаци прижимает к себе Магду, целует, шепчет горячие и ласковые слова, и Магда счастлива от того, что может отдаться любимому…

Потом они возвращаются — Лаци провожает Магду домой. У ворот встречают дядюшку Криштофа — он только что слез с велосипеда и заводит его во двор.

— Лаци, зайди-ка на минутку! Мне надо кое-что сказать тебе, — говорит он.

Магда, поцеловав Лаци, скрылась в доме, а старик прислонил велосипед к сараю, подошел к юноше, протянул руку.

— Не смог бы ты завтра вечерком зайти к Бранковичу? — тихо спросил он.

— В маленькую корчму за ратушей?

— Да, да. В корчму Бранковича, часов в семь. Там и поговорим.

— Хорошо.

— Только об этом никому ни слова. — И Криштоф пошел к дому. — Пошли со мной, вместе поужинаем.

— Нет, дядя Криштоф, спасибо, уже поздно. Как бы воздушная тревога в пути не застала.

Старый Ач озабоченно посмотрел на небо:

— Да, верно.

Когда Лаци добрался до дому, по радио передавали последние известия. Мать, по обыкновению, держала остатки ужина на теплой плите; отец собирался спать, Пишта, забившись в уголок, что-то читал.

Лаци сел за стол ужинать. По радио говорили о положении на Европейском театре войны. Потом заиграли вальс Штрауса.

— Может, сегодня оставят нас в покое, — проговорил Янош Мартин, закуривая последнюю перед сном трубку. — Эх, если бы мне привелось вцепиться господину Черчиллю в глотку!

— Наверное, о том же думает и Гитлер, — заметил Лаци.

— Правда, может, не он сам посылает сюда самолеты, — продолжал Мартин. — Сколько людей гибнет здесь каждый день? Может, завтра наша очередь?

Лаци не собирался спорить с отцом. Последнее время они жили в таком напряженном состоянии, что достаточно было одного неловко оброненного слова — и разгорался скандал.

— Конечно, под бомбами гибнут мирные жители, — сказал Лаци. — Но каждая бомбардировка — это удар по гитлеровцам, и это приближает конец войны. Самое главное — знать, на чьей стороне мы стоим.

— Я стою на стороне собственной семьи, — без колебания заявил Янош Мартин. — И если в тебе есть хоть капля человечности, ты тоже не сможешь рассуждать иначе.

— В этом ты прав, отец, — согласился Лаци.

— Ну, вот видишь! — торжествующе сказал отец. — Поэтому я и говорю, что если бы когда-нибудь мне в руки попался тот мерзавец, который посылает летчиков бомбить нас, я бы ему!..

— Отец, ты только не очень геройствуй тут, — подала свой голос мать.

— Летчикам тоже не сладко летать в темноте, когда вокруг разрывы зениток, — отложив книжку, отозвался из своего угла Пишта. — Война есть война.

— Замолчи! — оборвал его отец. — Неужели вы не понимаете, о чем я говорю? Я не сторонник Гитлера. И никогда им не был. Чтоб ему околеть! Но что мне за польза, если ради победы русских или англичан погибнет вся моя семья?

Лаци было жаль отца, который всю жизнь отдал семье, трудился не покладая рук, а в девятнадцатом сражался за Советскую власть в Венгрии.

— Давай поговорим спокойно, отец. Ты прав в том, что каждому дорога своя семья. Она дорога и каждому из тех солдат, которые служат в Советской Армии или воюют на Западном фронте. Значит, в чем же здесь дело? Кто главный враг? Кого надо душить? Мне кажется, не стоит особенно далеко замахиваться, наш враг гораздо ближе…

Янош Мартин, покуривая свою трубку, тихо, словно сам себе, сказал:

— Я никого не хочу душить, сынок. Нам бы только в живых остаться. В народе говорят: лучше быть живой мухой, чем дохлым львом. До сих пор нам как-то везло. Все-таки наша Венгрия — довольно тихий островок в этой буре…

— Ты же горевал, что всех нас разбомбят, а сейчас вдруг заговорил о тихом островке? — не удержалась тетушка Мартин.

Пишта хмыкнул и вышел из комнаты, а отец продолжал:

— Фронт! Разве вы знаете, что такое фронт? Поляки, французы и русские узнали, что это такое. А мы от этого избавились.

— Фронт не за горами. Он уже близко, — возразил Лаци. — Будем ли мы сидеть сложа руки, пока другие воюют за нас, или и нам пора начинать действовать — вот в чем вопрос.

— А что ты предлагаешь? — отец даже закашлялся.

Лаци пожал плечами:

— Не знаю.

— Тогда чего же ты болтаешь?

— До сих пор пока ничего нельзя было делать — не было возможности. Сейчас настало время задуматься и решить вопрос, кого нам следует схватить за горло.

Мартин не ответил, махнул рукой и пошел в спальню. К Лаци подошла мать, погладила его плечо:

— Чего ты хочешь, сынок? Подумай обо мне. Ференц погиб. Что будет, если я и тебя потеряю, а? — Она заплакала.

Ночь прошла без бомбардировок. Настало воскресное утро. В девять часов с минутами радио прервало свои обычные передачи и объявило воздушную тревогу. Надрывно завыли сирены. Мартин всю семью отослал к соседу Абелю, который у себя в саду устроил бомбоубежище.

Карой Абель купил дом два года назад. Начал он работать на маленькой вязальной машине, за годы войны разбогател, построил мастерскую в конце дома, там у него постоянно работало человек пять рабочих. Он был простым и общительным человеком и охотно пускал соседей в свое бомбоубежище. Когда Мартины спустились туда, там было уже несколько человек. Лаци с удивлением увидел Хайагоша, начальника Магды.

Узнав Лаци, он тотчас же подозвал его, махнув рукой:

— Идите сюда, молодой человек! Вы живете по соседству?

Лаци с неприязнью посмотрел на Хайагоша, вспомнив рассказ Магды о нем, но тем не менее сел рядом.

— А как вы здесь оказались? — спросил Лаци, лишь бы что-нибудь сказать.

— Был здесь у Абеля.

— А, ведь вы оба занимаетесь текстилем! — вспомнил Лаци.

— Плаваем в одном челноке… — подтвердил Хайагош.

В дверях показался Абель. Это был высокий светловолосый мужчина с коротко подстриженными усиками и голубыми глазами. Его беременная жена спустилась в бомбоубежище еще раньше.

— Что там наверху, господин Абель? — с беспокойством спросил Янош Мартин. — Что-нибудь слышно?

— И слышно и видно. Над городом столько бомбардировщиков, что они могут стереть весь Будапешт с лица земли. Летят и блестят на солнце. И видно, как вокруг них то и дело разрываются зенитные снаряды, — спокойно говорил Абель, будто рассказывал о футбольном матче.

— Словом, началось, — заметил Мартин.

— Хорошо, что мы далеко от центра. Вряд ли они станут бросать свои бомбы на такие крохотные домишки, — с надеждой в голосе произнес Хайагош.

— С такой большой высоты точно бомбы не сбросишь, — махнул рукой Абель. — А тут их еще истребителя беспокоят, так что они могут сбросить бомбы где попало.

— Дорогой, отойди от двери, — обратилась мадам Абель к мужу.

В этот момент страшный взрыв потряс все вокруг. Люди прижались друг к другу. Хайагош свалился на пол, Лаци помог ему встать. Заплакала какая-то женщина.

— Успокойтесь ради бога. Ведь слезами тут не поможешь, — не выдержал Мартин.

Раздался новый взрыв. Несколько минут было абсолютно тихо, никто не смел даже пошевелиться.

— Где-то недалеко разорвалась… — произнес Лаци.

Он подумал о том, где сейчас может быть Магда. Во дворе у Ачей было отрыто неглубокое убежище, обшитое досками… Может ли оно защитить?..

…Перовая и самая разрушительная бомбардировка Маргитвароша была третьего апреля. Девятнадцатого марта немцы оккупировали страну, и с тех пор английская авиация регулярно бомбила венгерские города. В результате первой бомбардировки только в Маргитвароше погибло не меньше тысячи человек. После этого налета Лаци по-настоящему понял, что стоит за скупыми газетными строчками о том, что Дрезден, Лейпциг или Берлин такого-то числа подверглись бомбардировке.

В то солнечное безоблачное утро он стоял во дворе дома и смотрел на небо, по которому плыли вражеские бомбардировщики, оставляя за собой причудливые хвосты, а воздух вокруг содрогался от хлопанья зениток. Бомбардировщики шли на большой высоте, и зенитки не доставали их, а самолеты все летели и летели, и, казалось, им не будет ни конца ни края. Потом начали рваться бомбы, поднимая огромные фонтаны земли, весь город заволокло дымом и пылью.

Мать выскочила из дому и стала Лаци звать:

— Лаци, сынок! Иди скорее домой!

Потом наступила тишина.

Через несколько минут снова завыли сирены, возвещая отбой воздушной тревоги. Тогда Лаци вместе с Пишти побежали в центр города, чтобы узнать, что с Магдой. Они перебежали через железнодорожное полотно и увидели страшную картину разрушения. Улицы с маленькими домишками словно и не было — вместо нее сплошные развалины, а среди них работали санитары: выискивали мертвых и раненых, вытаскивали их из-под развалин. Трупы лежали на той части тротуара, которая не была завалена обломками строений.

Дома, который нужен был Лаци, не было и в помине. Взрывная волна смела его с лица земли. Сохранился только погреб, который, казалось, еще крепче врос в землю. Лаци влез через квадратное отверстие в погреб и увидел там человек двадцать убитых. Они лежали в разных позах, большей частью это были женщины и дети.

Зачем, думал Лаци, англичанам понадобилось бомбить рабочий жилой район, ведь все мужчины в это время на заводах? В газетах уже не раз писали о террористических бомбардировках, но он считал это не больше не меньше как пропагандистским трюком. Теперь стало ясно, что это определенная стратегия противника. Цель ее — нанести чувствительный удар по военной промышленности: ведь после нескольких таких налетов люди, вопреки всем писаным и неписаным распоряжениям, вместе со своим скарбом, погруженным на ручные повозки, покидали город, растекались по деревням, потому что там было безопаснее.

Перепрыгивая через обломки и воронки, Лаци и Пишти искали Магду. Неужели она лежит сейчас где-то здесь, среди развалин? Поверить в это было невозможно.

И вдруг она сама явилась, живая и невредимая. Лаци бросился к ней, обнял и долго не мог разжать объятий.

Они пошли на свой курган, сели на самом верху. Над Чепелем все еще стояло огромное облако пыли: видимо, заводы основательно разбомбили.

— Я очень обеспокоена, Лаци, — тихо вымолвила Маг-да. — Наши уезжают в Тёрёксентмиклош. Отец сказал — будет лучше, если мать с детьми уедет на несколько месяцев к родственникам. И еще сказал, что к рождеству в Пеште будут русские.

— До рождества еще целых полгода, — возразил Лаци.

— Так-то оно так. Мать настаивала, чтобы я тоже поехала с ними. Она очень боится за меня. Отец сказал, чтобы я сама решала. И еще вот что. Сегодня утром к нам пришел Франци Бордаш и спросил, могут ли товарищи рассчитывать на мою помощь.

— Франци Бордаш? — удивился юноша. — Ведь он же в тюрьме сидит!

— Сидел, но освобожден: срок кончился. А теперь, видимо, ушел в подполье. Появился он у нас рано утром, поговорил сначала с отцом, потом со мной. Ты догадываешься, о чем он говорил?.. А я не знаю, что мне теперь делать, как поступить. Ты же знаешь, какая я трусиха. Боюсь, выдержу ли?.. Ведь мне хотят доверить жизнь товарищей. Хватит ли у меня сил, чтобы выполнять задания? Не лучше ли мне уехать с матерью в деревню? Как ты думаешь, Лаци?

— Дорогая, ты ведь и до этого выполняла поручения, сидела в тюрьме, а вышла — и опять пошла к ребятам, сразу же, на той же неделе. Говорила матери, что остаешься на сверхурочную, а сама что-то делала…

— Делала, но… Как бы тебе сказать… То были мелочи, теперь дело идет о другом, о серьезном…

— Я тебя понимаю, — сказал Лаци. — Знаешь, вчера у меня с отцом вышел спор, собственно говоря, о том же самом. По словам отца, у нас сегодня только одна задача — сохранить себя для завтрашнего дня, уберечь свою жизнь. Это говорит не он один, говорят это и другие люди, которые ненавидят фашизм, но не хотят сделать ни одного шага для борьбы с ним. Да ведь человек-то ценится не по словам, а по делам! Такой войны, как эта, мир еще никогда не видел. На всех фронтах сражаются миллионы людей. Ежедневно гибнут тысячи и тысячи…

Лаци лег на землю, подложил руки под голову.

— А мы тут должны, значит, во что бы то ни стало оберегать себя, да? Это же стыдно! Вот кончится война, и народы нас спросят: неужели в вашей стране не нашлось силы, способной что-нибудь сделать, то есть внести свой вклад в дело борьбы с фашистами? Что я делаю? Что делает мой отец, который в девятнадцатом году был красноармейцем, а теперь лишь исправно платит профсоюзные взносы?.. Сколько раз на наших семинарах мы говорили о решительной борьбе за социализм, о роли пролетариата. Московское радио каждый день говорило о том, что необходимо создавать партизанские группы, небольшие самостоятельные группы, способные вести борьбу. А теперь скажи мне, где эти партизанские группы? Кто их создает? Почему ведутся эти разговоры о том, что самое важное — остаться в живых? В общем, Магдушка, решай действительно сама. Поступай так, как велит тебе совесть.

Лаци решил быть точным, чувствуя, что Криштоф Ач зря или из-за какого-нибудь пустяка не позвал бы его в корчму к Бранковичу. Ровно в семь часов он вошел в корчму. Все столики были заняты, много народу толпилось перед стойкой. Еще в субботу по округе разнесся слух, что Бранкович получил пиво, и никто не хотел пропустить случая побаловаться им.

Лаци огляделся, но не увидел ни Криштофа, ни кого-нибудь другого из своих знакомых. Он заглянул в соседнюю комнату — и там ни одного знакомого. Лаци подумал было, не перепутал ли он время этого свидания, но тут к нему подошел официант с полным подносом и тихо сказал:

— Вы ищете Криштофа Ача?

— Да.

— Идите через двор, в комнату направо.

Лаци вышел во двор. Слева стоял одноэтажный жилой дом. Возле заброшенного цветника валялись ящики, пустые бочки. Справа находились складские помещения, а чуть-чуть подальше, за занавешенной дверью, висела табличка «Комната для игры в карты. Только для членов клуба».

В комнате за обтянутым зеленым сукном карточным столом сидели Криштоф Ач, Шуханг, Колар с картами в руках; на столе перед каждым стояло по бокалу пива. Окно выходило на пустынную улочку.

Помещение это выбрано неспроста, подумал Лаци, отсюда можно незаметно ускользнуть от полиции.

— Иди сюда, подвигай стул! — подозвал Лаци Шуханг.

Поздоровавшись со всеми за руку, Лаци сел.

— Дай и ему карты, Криштоф, — сказал Шуханг.

— Только я играть не умею, — признался Лаци.

— Мы тоже, — усмехнулся Шуханг. — Один Криштоф только умеет.

— Бывало, на фронте картишками баловались, когда затишье настанет… — сказал Криштоф.

Лаци взял в руки карты.

— Хорошо вы тут спрятались, в укромном уголочке. Если бы не официант, я бы вас не нашел…

— Ладно, перейдем к делу, — сказал Колар. — Итак, профсоюзы распущены, а мы вот все-таки существуем. И должны начинать как-то действовать. Время требует от нас сказать свое слово: ждать, когда придет Красная Армия, а до тех пор сидеть сложа руки, или же что-то делать? Ведь речь сейчас идет о нашей родине, об ее освобождении. Что должен делать сейчас рабочий класс?

— Дайте мне винтовку, а в кого стрелять, я и сам знаю, — нетерпеливо перебил Колара Лаци.

— Настанет время и для стрельбы, Лаци. Это от тебя не уйдет. Подчас же листовка значит больше, чем снаряд, — возразил Колар. — Так что не удивляйся, если ты получишь по почте в конверте Национального банка такие листовки, за которые, если их у тебя найдут, осудят немедленно на десять лет.

— Я не боюсь, — произнес Лаци.

— Вот эти листовки и нужно распространить среди надежных людей.

— Со временем дело дойдет и до вооруженной борьбы, — заметил Шуханг.

— Я понял и согласен выполнить любое задание.

— Другого ответа мы от тебя, Лаци, и не ожидали. Что делается у вас на заводе, Криштоф?

— Заложили несколько ящиков взрывчатки в стену, замазали цементом, так что ничего не заметно. Все нормально. А у вас?

— Укладываем кабель, сверху заливаем бетоном, а перед этим пробиваем кабель гвоздями. Им ни за что не найти места, где произойдет короткое замыкание.

О деле разговаривали просто, обыденно. Лаци понял, что эти люди не одними разговорами занимаются, что листовки, о которых шла речь, только часть огромной работы.

Криштоф попросил счет у официанта и расплатился. Когда все вышли на улицу, Колар спросил Шуханга:

— А что с Хайагошем?

— Сегодня с ним говорил наш товарищ.

Лаци остолбенел. Уж не Абель ли этот «наш товарищ»? Лаци казалось невероятным, чтобы владелец текстильной мастерской, их сосед, участвовал в движении Сопротивления. Да и Хайагош этот — человек ненадежный. Может, они говорили о каком-то другом человеке? Ведь этак можно сейчас в каждом видеть сторонника Сопротивления…

Итак, Лаци стал звеном цепи, которая ковалась в те дни. Спал он эту ночь беспокойно.

После сдачи экзаменов на помощника мастера Хайагош зарабатывал на хлеб в различных задунайских городах. В Пеште он начал свою карьеру, поступив работать на уйпештскую фабрику, принадлежавшую французской фирме «Робин и Шнеллер», где его постоянно высмеивали за деревенское произношение и серость. Его коллегами по работе были парни, которые с детства толкались на городских пристанях и матросских харчевнях. Народ это был шумный, озорной, злой на язык. Работал на фабрике некий Далуш, гнусный и подлый тип; он приходился дальним родственником главному инженеру фабрики и, пользуясь выгодами своего положения, буквально терроризировал рабочих. Те старались с ним не задираться, уступать ему в спорах, и Далуш совсем распоясался: чуть что не по нем — сразу же хватался за нож.

Однажды, когда Хайагош вышел покурить в соседнее помещение, Далуш напакостил в его станке и, отойдя в сторонку, ждал, что же будет дальше.

— Какой мерзавец подходил к моему станку? — злобно крикнул Хайагош.

— Я, — ответил Далуш. — А тебе что-нибудь не нравится?

— Это подлость и свинство с твоей стороны!

Неожиданно к ним подошел Абель, который лишь несколько дней назад поступил на фабрику и работал тихо, незаметно. Никто не обращал на него внимания. По виду этот молодой светловолосый парень отнюдь не казался ни храбрым, ни сильным.

— Послушай-ка, Далуш, — спокойно сказал он, отодвинув Хайагоша в сторону. — Бросил бы ты свои шуточки, я тебе по-хорошему говорю.

— Что такое? Откуда ты взялся? Падаль! — окрысился Далуш.

Абель стоял, небрежно засунув руки в карманы. И вдруг на голову Далуша обрушилась такая отборная брань, что все вокруг растерялись. Что будет? Без кровопролития дело не обойдется. Кончилось тем, что Далуш заявил Абелю, что будет ждать его после работы за заводской стеной и там покажет ему…

После работы Хайагош присоединился к Абелю, и они пошли на условленное место. Их провожало несколько любопытных. Долго ждали появления Далуша, а он так и не пришел.

Позднее Абель помог вступить Хайагошу в профсоюз. Потом Хайагош уехал в провинцию, а Абель, посоветовавшись с женой, взял внаем вязальную машину и, поставив ее у себя в кухне, открыл собственную крохотную мастерскую. Так он стал маленьким хозяйчиком. Потом переехал в Маргитварош. Хайагош помогал доставать ему пряжу.

Абель участвовал в профсоюзном движении. После оккупации страны немцами он вошел в Венгерский фронт.

В июле он как-то навестил Хайагоша в его канцелярии.

— Послушай, Петр, — сказал он. — Ты подумал о том, что с тобой будет, когда сюда придут русские?

— Э, сюда прежде всего придут англичане. Русские остановились в Карпатах. У них договор с англичанами, что те выйдут на Балканы. Значит, и в Маргитварош тоже, — ответил Хайагош, закуривая сигару.

— А ты, оказывается, хороший стратег, — заметил Абель. — А если все же сюда придут русские, что ты тогда будешь делать?

— Тогда я, дорогой, вывешу над своей мастерской не один, а два красных флага, чтобы показать свою симпатию к коммунистам, — с улыбкой сказал Хайагош.

— А если найдутся люди в Маргитвароше, которые расскажут, как ты ждал англичан?

— Что ты от меня хочешь, не понимаю?

Абель встал:

— Хочу с тобой поговорить серьезно. Зайди ко мне в воскресенье вечером.

Разговор состоялся. После этого Хайагош потерял покой, даже спать по ночам перестал. Кое-как выбился в люди, стал наконец независимым, даже больше того — к нему нередко обращаются другие дельцы, когда у них денежные затруднения… А теперь от него ждут, чтобы он пошел на такой риск! Он вовсе не из тех, кто может бросать по ночам гранаты или открывать стрельбу из автомата. А если придется иметь дело с жандармами, с гестапо? Ведь у него на руках семья, больная жена, Каролинка, Эвике, которая ждет ребенка, и за всех за них он в ответе.

Ежедневно в газетах читаешь о казнях, расстрелах… Англичане что-то застряли в Италии, а русские уже в Карпатах. Конечно, во время войны каждый чем-то жертвует. Пару сотен пенге — и он мог бы пожертвовать, хотя бы в виде дружеского займа Абелю. Если что случится — он не знает, на что пошли его деньги. А на большее он не пойдет.

Об этом он решительно заявил Абелю в воскресенье. Тот сказал, что денег этих недостаточно, и намекнул Хайагошу на его друзей — предпринимателей средней руки. Они тоже могли бы дать денег на организацию движения Сопротивления. Они почти ничем не рискуют. Но Хайагош слишком хорошо знал этих людей и потому не питал иллюзий на их счет.

Вечером он зашел в кафе «Урания», чтобы просмотреть последние газеты. Скоро к нему подсел одноногий Маркович.

— Хотел бы поговорить с вами, господин директор, — начал Маркович. — Приближается решающий час, и товарищи поручили мне связаться с теми мелкими частниками, на которых мы могли бы рассчитывать.

— Сколько нужно? — сверля его взглядом, спросил Хайагош.

— Несколько тысяч пенге…

— Это разбой! — возмутился Хайагош. — Могу дать две сотни, и все.

— Хорошо, господин директор. Это будет ваш аванс…

Хайагош подал ему свернутые бумажки.

— Вы настоящий венгр, господин директор. Эти деньги пойдут на расширение движения хунгаристов.

Хайагош заказал два бокала вермута — себе и Марковичу.

— Скажи откровенно, на что вы надеетесь, на что рассчитываете?

Маркович отхлебнул из бокала, вытер рот рукой.

— У немцев появилось новое оружие. Мы располагаем точными данными, поступившими из ставки фюрера, что чудо-оружие может быть пущено в ход в любую минуту. Оно в состоянии уничтожить целую страну, целое государство. Но дело не только в этом. Ты хорошо знаешь, что здесь в свое время были и турки, и татары. Отсюда дальше на запад они уже не совали носа. В этой стране огромная сила. Наш народ ненавидит большевиков, он наверняка примкнет к движению хунгаристов. Сейчас Хорти поджал хвост вместе со своей кликой. Мы встанем на защиту…

— И ты тоже встанешь на защиту? Со своим костылем? — съязвил Хайагош.

— Линия Арпада неприступна…

— Между прочим, я вовсе не за большевиков. Но раз русские дошли от Москвы до Карпат, то вы их теперь уже ничем не остановите. Если вы этого не понимаете, значит, вы просто одержимые какие-то.

Хайагош увидел в зеркале отражение бургомистра Сантоди-Чукаша, который только что вошел в кафе. Он шел, раскланиваясь направо и налево, и остановился у столика, за которым сидел Хайагош.

— Добрый день, господа.

Маркович отвесил низкий поклон бургомистру, Хайагош любезно улыбнулся, хотя меньше всего ему сейчас хотелось беседовать с этим человеком. Сантоди-Чукаш присел за их столик и заговорил о сегодняшней бомбардировке:

— Зенитчики сбили два самолета… В Маргитвароше погибло двадцать три человека. Больше всего досталось Чепелю да заводу Шелля. Утром я был там. Горящая нефть затекла в бомбоубежище — сгорело триста рабочих. Досталось Уйпешту и Кебанье.

Хайагош раскрыл портсигар:

— Не желаете ли сигару, господин бургомистр?

Сантоди-Чукаш маленьким ножичком обрезал сигару. Маркович подал прикурить.

— Благодарю вас, господин Маркович. Что у вас новою?

— Гертлер просил вам передать, что он все получил и сердечно вас благодарит, господин бургомистр…

— Прекрасно. — И обратился к Хайагошу: — Вчера Бекаши сообщил, что прибыла искусственная пряжа. Как ее распределять? Ведь всем все равно не хватит. Товар хороший, но очень уж его мало.

«Куда он клонит? — подумал Хайагош. — И с Марковичем у них какие-то дела. И с этим Гертлером, нилашистским адвокатом…»

Маркович собрался уходить и стал прощаться. Бургомистр по-дружески пожал ему руку.

Оставшись вдвоем с Хайагошем, бургомистр сказал:

— Уж кто наверняка не получит ни грамма пряжи — так это Абель. И почему вы знаетесь с этим мерзавцем? — И тут же перешел на другую тему: — Не знаю, что делать с беженцами и сиротами. Из северных районов прибывают все новые и новые… Положение сложное…

— А как англичане? — поинтересовался Хайагош.

— Англичан не будет. Теперь это уже ясно. — Затушив сигару, бургомистр протянул Хайагошу руку: — До свидания, дорогой.

Хайагош видел, как высокая сухопарая фигура бургомистра важно проплыла перед окном.

Долго сидел Хайагош в кафе. Наблюдал за посетителями, за официантами, проворно снующими между столиками. Хотелось собраться с мыслями. Чего же все-таки хотел от него бургомистр? И почему он против общения с Абелем? А главное, знает об этом общении. Впрочем, он, наверное, все обо всех знает. И держит в кулаке весь город. Долго ли еще продержит? Разумеется, немцам уже не победить… А русские — это все-таки страшно…

К нему подошел официант:

— Еще бокал вермута, господин Хайагош. — И, низко наклонившись к нему, добавил: — Есть отличный коньяк. Получил от одного немецкого капитана.

— Да, пожалуйста.

Через минуту официант поставил перед ним бокал с искристой жидкостью:

— Прошу вас.

Хайагош взял бокал в руку, жадно вдыхая аромат коньяка, выпил.

«Видно, за Абелем следят. Надо будет предупредить его».

В тот же вечер Хайагош пошел к приятелю, выбирая пустынные улочки.

Жена Абеля уже спала. Чтобы не будить ее, хозяин и гость вышли поговорить в кухню. Хайагош рассказал о своей встрече с Сантоди-Чукашем.

— Тебе нужно исчезнуть, старина, и как можно скорее, — заключил он.

— Подожду до завтра. Нужно известить товарищей. — Абель задумался. — Хотя это я смогу сделать и сейчас. Вместе с тобой пойду в город. Скажу только жене, чтобы она не беспокоилась.

Абель исчез в комнате.

В это время у калитки зазвонили. Хайагош обомлел. Абель метнулся в мастерскую, оттуда во двор, через несколько секунд он вернулся.

— Через сад уйти не удастся: у соседнего дома выставили жандармов…

В калитку застучали прикладами и ногами.

— Ничего не поделаешь, придется открыть, — сказал Абель.

В дверях комнаты показалась жена Абеля с большим животом. Она дрожала от страха.

— Иди в комнату, дорогая. — И Абель пошел открывать.

Послышался топот ног.

В кухню вошел молодой жандармский офицер и приказал:

— Никому не двигаться с места!

Офицер тут же сел к столу. Два жандарма держали за руки Абеля, третий стоял возле офицера.

— Где листовки?

— Какие листовки, господин капитан?..

— Пустаи, объясните ему, о каких листовках я говорю.

Жандарм поставил карабин в угол, размахнулся и ударил Абеля по лицу раз, другой. Жена Абеля зарыдала.

— Не трогайте этого человека, он не виновен! — вступился Хайагош.

Офицер встал и, подойдя к Хайагошу, ударил его по зубам. Жену Абеля втолкнули в комнату.

— Я вам все покажу, господин капитан, — заговорил Абель. — Они у меня в мастерской.

Через маленькую дверь, которая вела в мастерскую, пройти можно было только по одному. Первым шел Абель, за ним офицер и трое жандармов. Хайагош, словно во сне, следовал последним.

Абель включил свет.

— Сейчас ключ достану, — сказал он и подошел к вешалке.

Никто не успел опомниться, как он выхватил из плаща револьвер, выстрелил себе в висок и упал на бетонный пол.

— Мерзавец!.. — выругался офицер.

Жандармы перевернули весь дом, мастерскую опечатали. Жену Абеля оставили в доме, а Хайагоша увели, надев на него наручники.

Обезумевшая от горя женщина металась по двору. Когда полицейская машина уехала, Мартины увели ее к себе, пытались как-то успокоить. На рассвете у нее начались родовые схватки, и она родила мальчика, который прожил всего один час.

Утром в семье Мартинов обсуждали события прошедшей ночи.

— Слышу, что-то собака разлаялась, — рассказывал старый Мартин. — Дай, думаю, посмотрю. Вышел к воротам, а там жандармы мне карабин под нос суют и говорят: «Хозяин, забери собаку! И чтобы никакой суматохи, а то пулю слопаешь!» Жандарм прошел двором и остался за домом.

— Кто бы подумал, что такое может случиться с Абелем! — сокрушалась тетушка Мартин.

— Легкомысленный он человек все-таки, — решил Янош Мартин.

— Он смелый человек. И совершил героический поступок! — заявил Лаци.

Абеля потихоньку, без всяких церемоний, похоронили. Магда рассказала, что Хайагоша трое суток продержали в жандармерии, сильно избили и даже пытали, но он так ничего и не сказал. По словам Магды, он, по-видимому, ничего и не знал.

Абель сам был виноват, что его выследили. На своем стареньком грузовике он часто разъезжал по Венскому шоссе и рассыпал на проезжей части гвозди. По этому шоссе обычно передвигались немецкие войска. Однажды его заподозрили и гнались за ним на мотоцикле. Абель с большим трудом ушел от погони, но, на беду, офицер, сидевший в люльке мотоцикла, запомнил машину Абеля и как-то, провожая в Маргитварош свою возлюбленную, наткнулся на грузовик. С того дня жандармы установили за Абелем слежку. Нащупать связи Абеля с другими людьми жандармам не удалось, так что остальные члены группы Шуханга уцелели.

В середине недели Лаци получил первое письмо со штампом Национального банка, в котором было несколько листовок Независимого фронта. В тот же день он пошел к Йене Риго и без обиняков спросил его, возьмется ли тот за распространение таких листовок.

Йене сразу же согласился. Друзья договорились, что отныне регулярно будут встречаться каждую субботу.

Через несколько недель Лаци и Йене удалось организовать небольшую антифашистскую группу. Это было не так уж трудно: почти все молодые парни ненавидели фашистов и хотели что-то делать ради интересов родины. Лаци проводил беседы, приносил сводки о положении на фронте. Братья Шомош, работавшие на немецком авиационном заводе, рассказывали о саботаже рабочих и о небольших забастовках. Обо всем этом потом говорилось в листовках Независимого фронта.

Лаци нередко приходилось сдерживать ребят — так они рвались к действию.

В конце августа Лаци, имевший броню, неожиданно получил повестку, в которой ему предписывалось явиться на призывной пункт. Лаци растерялся: что же ему делать?

Мать заплакала:

— Сынок, дорогой, что теперь с тобой будет?..

Вечером он пошел к Шухангу, но того не оказалось дома. Жена не знала, куда он ушел. Лаци пошел к Ачу. Магда еще не возвращалась с работы, а старый Криштоф был дома, ужинал.

Лани положил на стол свою повестку.

— По-моему, совершенно ясно, что тебе делать. На этот счет наша партия дала ясные указания.

— Ты, дядюшка Криштоф, считаешь, что мне не следует идти в армию?

— Конечно не следует. Ни одного солдата, ни одной винтовки Гитлеру — вот наш нынешний лозунг.

Разговор прервал Шуханг, появившийся в дверях.

— Я заходил к тебе, Карчи, — сказал ему Лаци. — От тебя пришел сюда. Видишь, мне прислали повестку.

— Товарищи, мне кажется, вам обоим надо уходить в подполье. Завтра-послезавтра решим этот вопрос. А на призывной ты, Лаци, конечно, не ходи, — решил Шуханг.

Когда Лаци пришел домой, отец еще сидел за столом, ужинал. Вид у него был гордый.

— Ну как дела, солдат? — обратился он к сыну. — Пришло и твое время послужить…

— А что, если меня пошлют на фронт?

— Тогда сдашься в плен русским, — заявил отец. — Я тоже был у них в плену — и ничего, выжил.

— А если я не пойду на призывной?

— Как так «не пойду»? Ты же знаешь, что за это будет. Тебе — смертная казнь, а нам — тюрьма.

Да, в этом отец был прав. У Лаци промелькнула мысль, что лучше, может быть, идти ему в армию, чем поставить под удар всю семью. Как быть?

Он вышел во двор. Сердце сжалось от боли. Вслед за ним вышла во двор и мать. Обняв сына за плечи, она сказала:

— С тобой, сынок, я и на виселицу пойду.

— Мама!.. Что ты говоришь?..

На следующий день Лаци на работу не пошел: ждал прихода Шуханга. Но вместо него под вечер пришла Магда.

— За Шухангом установлена слежка. Он получил приказ уйти в подполье, — сообщила она.

— А что же делать мне?

— На призывной пункт ты не пойдешь! Ни в коем случае! Мы что-нибудь придумаем.

— Если я сегодня до полуночи не явлюсь на призывной пункт, меня будут считать дезертиром и отдадут приказ о моем аресте. Дома остаться не могу: сюда сразу же придут.

— У нас тоже не можешь. Все знают, что я твоя невеста.

— Да, конечно. Что же делать?..

— Самое главное — переждать несколько дней, а потом мы тебе найдем надежное место. А нельзя ли пока спрятаться у твоего друга Риго? Пойдем к нему!

Йене они застали дома. Магда рассказала ему, в чем дело.

— Пока я живу в этом доме, тут всегда найдется место для тебя, Лаци, — сказал Йене другу.

Условились, что вечером Лаци соберет необходимые вещи, попрощается с родными, скажет, что идет на призывной пункт, а сам незаметно придет сюда. О том, где он, никто, кроме Риго и Магды, знать не должен.

— До вечера я свободный человек. Давай проводим Магду, — предложил Лаци.

Втроем они прошли через весь город. Темнело. По улицам двигались немецкие части. Вид у солдат был бравый, они громко пели.

— Они еще не понимают, что их песенка уже спета, — произнес Лаци.

— Да, недолго им осталось вот так ходить и петь, — сказала Магда. — Конец уже близок. И тогда настанет наше время. Я теперь уже ничего не боюсь, готова делать что угодно, лишь бы поскорее пришло это время, свободное и радостное. И тогда мы будем громко петь свои песни. Правда, милый?