Одиночество вдвоем

ОДИНОЧЕСТВО ВДВОЕМ Повесть

Апрельский дождь — не осенний, но тоже не без капель грусти. Раздумчив, нерешителен этот предвестник тепла — то замирающий, то начинающийся снова. Придавленному страданиями, обремененному непосильными заботами человеку этот мелкий дождь может казаться слезами, не скатившимися с глаз отверженных. И не только судьбой, но и теми жизненными обстоятельствами, которые привели их в сегодня такими.

Бабирханов шел быстро. Он спешил домой поделиться радостной вестью. Наконец-то! Сегодня бюро по обмену жилплощади решило его вопрос положительно. Обмен состоялся. Скоро он, его жена и дочь съедутся в трехкомнатной квартире с его пожилым отцом и больной сестрой.

Как он ждал этого дня!

Процесс обмена длился мучительно долго — почти семь месяцев. Вспоминая об этом, Бабирханов утешал себя мыслью — другой на его месте едва справился бы за два года. Каждый документ, затребованный горжилобменом, стоил нескольких недель усилий, нервотрепки, неимоверной выдержки, упрямой стойкости. Домой он нередко приходил с головными болями: не помогал и пенталгин.

Собственно, все началось с первого дня, когда он, его отец и меняющие с ними жилплощадь сдавали документы в бюро.

— Все в порядке, — сказала инспектор, немолодая, ярко накрашенная женщина. — Теперь паспорта и метрики несовершеннолетних.

Один за другим она просматривала удостоверения личности и вдруг остановилась на паспорте сестры Бабирханова.

— Кто это?

— Моя сестра.

— Вижу, что сестра. А где она?

— Дома. Где же ей быть?

— Нужно и ее присутствие.

— Но она больная и прийти не сможет.

— Больная? — инспектор удовлетворенно вскинула брови. — Я так и поняла. Больная душевно?

Бабирханов замялся. Ему было как-то неловко признать при посторонних, что это именно так.

— Да. Душевнобольная.

— Да, вижу. Вот регистрационный номер диспансера.

— И как теперь быть? — спросил Бабирханов-старший.

— А это значит, что документы я у вас не приму. У вас есть душевнобольной человек. Необходимо взять справку из диспансера, которая смогла бы подтвердить ее дееспособность.

— А если она недееспособна?

— Тогда кто-то из вас, отец или брат, должен официально стать ее опекуном.

Бабирханов чуть не задохнулся от неожиданности. Он понимал — сбор этих документов займет месяцы. А Беляковы спешили разъехаться — не ладили меж собой жены двух братьев, проживавшие в трехкомнатной квартире со своими малолетними детьми.

— Мы отблагодарим вас, если ускорите наш обмен. — Это Беляков.

— Что вы, что вы, — испуганно всплеснула руками инспектор, — какие еще благодарности. Меня засудят без этой бумаги.

…Бабирханов вызвал лифт и поднялся на седьмой этаж. Открыл дверь своим ключом, вошел, разделся.

Жена должна быть к четырем. Если задержится, значит, сразу пошла в ясли, за дочкой.

Он улегся на диване, закурил…

…В диспансере ему сказали, что дее- или недееспособность определяет народный суд в присутствии медицинского эксперта, самой больной и прокурора.

Не теряя времени, на следующий же день он отправился в районный суд. Там ему объяснили, что заявление в суд требует специального юридического оформления и посоветовали обратиться к дежурному адвокату.

Дежурный адвокат, пожилой мужчина, утративший уже лоск благополучия, сидел за столом в конце коридора нарсуда и лениво дымил папироской.

— Вы по какому вопросу?

Бабирханов вкратце изложил суть дела. Тот подумал и спросил:

— А для чего вам это нужно?

— Для обмена квартиры.

— Ну-у-у, с этого бы и начали, — торжественно протянул адвокат. — Вам нужен адвокат. Могу предложить вам блестящего специалиста.

— И во сколько это мне обойдется?

— Договоритесь сами.

— Давайте пока заявление напишем.

— Пожалуйста. С вас десятка.

Он продиктовал Бабирханову текст заявления, напомнил о представлении необходимых справок, после чего степенно поднялся.

Дня через три, собрав необходимое, Бабирханов явился к председателю районного нарсуда.

— Только после Нового года, — резюмировал председатель, ознакомившись с делом. И, натолкнувшись на недоуменный взгляд Бабирханова, добавил коротко и исчерпывающе:

— Один на курсах, другая в декрете. Судей нет, а дел — во!

Усталый, обозленный Бабирханов понуро уходил из нарсуда, проклиная все на свете. Он впервые сталкивался с судебным делопроизводством. До нового года полтора месяца, рассуждал он. Беляковы могут найти и другой вариант с обменом. И тогда — прощай приближение к маме. Месяц мы готовили документы для горжилобмена, прошла неделя с того дня, когда нам объявили об этой злосчастной справке. А теперь еще и полтора месяца ждать.

По дороге вспомнил — сегодня он должен заехать к Беляковым и оповестить их о ходе дела.

— Не беспокойтесь, — уверял он, — через месяц все будет в порядке.

— Давайте скорее, а то эти бабы приготовились к кулачному бою.

Бабирханов приехал домой. Усталость давала о себе знать — он поленился открыть дверь своим ключом. Нажал кнопку звонка.

— Устал? — жена помогла ему снять пальто. — Чай? Или сразу ужин?

Голова разламывалась от боли.

— Пенталгин.

Лала с жалостью посмотрела на мужа.

— И сдался тебе этот обмен. Ну его. Жили себе и жили. Мучаешь и себя и нас.

— Света спит?

— Я ее только что уложила. Все спрашивала, когда придет папа. На, запей.

Бабирханов принял таблетку.

— Сейчас я принесу крепкого чая. С чем будешь?

— Кислое что-нибудь.

— Хорошо. А ты пока полежи.

Она принесла подушку, одеяло. Муж прилег на диване.

— Папа…

— Да, моя хорошая.

— У тебя болит головка?

— Болит, еще как.

— Сильно-пресильно?

— Сильно-пресильно.

— Иди сюда, я тебя вылечу.

Он поднялся, в висках застучало сильнее. Переждав несколько секунд, он прошел в спальню. Поцеловал ручку дочери.

— Спи, моя маленькая, спи. Поздно уже.

— Дай я тебя поцелую тоже.

Затем он тщательно укрыл ее и вернулся на диван.

— Телевизор включить? — Лала уже кончила возню с посудой и теперь мыла руки.

— Надоело. Одно и то же каждый день. Рапорты, доклады, совещания. Смотришь телевизор и думаешь — как везде у нас хорошо. И безработицы нет, и взяток нет, землячества нет. Все хорошо на бумаге. А в жизни… да что говорить!

— У тебя опять неприятности. В суд ходил?

— Еще бы! С него и начал.

— И что?

— «Принесете документы после Нового года. Один на курсах, другая в декрете. Судей нет, а дел — во».

Лала подошла, села рядом.

— Как плохо. Сколько же это протянется?

— В первых же числах января я сдам документы и тогда назначат день слушания дела.

— Суда нам еще не хватало.

— Все равно я добьюсь этого обмена во что бы то ни стало! У меня отец — инвалид войны, сестра инвалид пожизненно. Они оба там, в Ахмедлах, а мы здесь, в городе. Я все время думаю, когда сам сажусь за стол — а что они ели? И в такой момент хочется все бросить и помчаться на другой конец города, чтобы увидеть их. Я сын и брат. Ты понимаешь?

— Понимаю, понимаю.

— Мне надо быть ближе к ним, чтобы быть спокойным. Кстати, папа должен был приехать сегодня. Был?

— Нет, не приезжал.

— Вот видишь. Его нет третий день. Я сейчас поеду и посмотрю, что там стряслось.

— Не надо, милый. Ты же устал. Время — десятый час. А завтра зайдешь к ним после работы.

— Но его нет третьи сутки! Человека, которому семьдесят!

— Ну, правильно, правильно. Старый, больной человек. Лежит себе, отдыхает, а ты тревожишься.

— Лала, там же нет телефона. А вдруг что-то случилось. — Он вздрогнул от пришедшей на ум нелепой мысли. — Представляешь? Два дня, и никто ничего не знает. Нет, я поеду.

Он решительно встал и начал собираться.

Лала знала его характер. Вопрос, касающийся родителей ее мужа, всегда решался им бесповоротно. Надумал, значит поедет. Начнешь уговаривать, рассердится. Укорит еще. И старик сдал. Неважно выглядит в последнее время. Вдруг — и впрямь что-то случилось, а мы и знать ничего не знаем. Ведь Ниса не предупредит. Не сможет. Что возьмешь с больной девушки, которая в детстве перенесла менингит и теперь неосознанно доживает свой век? Несчастное существо. Она тяжело вздохнула, прошла на кухню.

…Бабирханов встал, нашарил на столе сигареты и спички, закурил. Затем снова прилег, пристроив на груди пепельницу…

В двенадцатом часу ночи он уже стучался в дверь отцовой квартиры. Хриплый старческий голос ответил ему не скоро.

— Кто?

— Я, папа.

Отец открыл дверь и прошел в свою комнату.

— Я разбудил тебя?

— Мне же утром вставать.

Золотое правило отца — ложиться рано, вставать чуть свет. Однако Бабирханов успел уловить в его ответе плохо спрятанную радость. Отцу льстило — сын, не повидав его дня два, обязательно приезжал к нему даже ночью, если не успевал вечером.

— Ниса спит?

— Спит.

— А что вы ели?

Отец благодарно взглянул на него и недовольно проворчал:

— Колбаса у нас была, фрукты, чай. Хочешь?

— Я принес тут кое-что. Вот, Лала положила.

Он освободил свою авоську от съестного, сложил ее, спрятал в карман.

— А чего ты не приехал к нам?

— Неохота ехать в даль, затем возвращаться. Да, как там с обменом?

— Тянется.

— Да-а, в Баку не так-то все просто. На суде был?

— Был.

— Кто председатель?

— Понятное дело кто. Талант из Нахичевани.

— Недолго им осталось. Ну, ладно, езжай. Поздно уже.

Бабирханов встал.

— Завтра зайдешь?

— Не обещаю. Послезавтра — да. Ой!

— Что? — Бабирханов сразу подскочил.

— Пустяки. Иди.

До станции «Баксовет» он доехал последним поездом. Сразу за ним дежурный милиционер закрыл двери вестибюля метро.

Домой он приехал в четверть второго ночи. Лала не спала, отвлекала себя второстепенными делами.

— Ну? — Она тревожно уставилась на него.

Он улыбнулся: привык к ее тревожным таким вот глазам.

— Хочу жрать. Именно жрать, а не есть.

В свою очередь, привыкшая к мужу, частым сменам его настроения, Лала скорее догадалась, что всё в порядке, что все живы и здоровы.

Она быстренько собрала поесть.

Полтора месяца тянулись томительно долго. Перед Новым годом выпал небольшой снег, который, к удивлению бакинцев, продержался дольше обычного — недели две.

Договорившись с коллегой-терапевтом с соседнего участка о подмене, Бабирханов пятого января снова поехал в нарсуд. Председатель встретил его холодно, однако резолюцию наложил незамедлительно.

— Двадцать первого? — изумился Бабирханов. — Нельзя ли пораньше?

— Судьи перегружены.

Через час он уже был на другом конце города, в психоневрологическом диспансере. Ему сказали, что главврач обедает в своем кабинете. Пришлось подождать.

Минут через двадцать дверь кабинета поддалась нетерпеливому ожиданию. Бабирханов прошмыгнул первым.

— Двадцать первого? — небрежно спросил главврач, закуривая «Марлборо» и не отрываясь от бумаг.

Дождавшись и поймав взгляд хозяина кабинета, Бабирханов извлек из кармана такую же пачку сигарет и вынул одну.

— Двадцать первого. И, прошу вас, доктор, в пятнадцать ноль-ноль. Пусть не опаздывает.

— Обязательно, обязательно предупрежу. Не опоздает, — уважительно ответил главврач.

— До свидания.

— Всего доброго.

«Подлец. А если бы у меня не было этих сигарет? Не зауважал бы, это точно. Разница между нами только в том, что я курю такие сигареты когда так надо, а он — когда захочет. Оправдает убийцу, приписав его к душевнобольным, и, пожалуйста — десятки тысяч в кармане. Модно одет, выхолен, движения — как у аристократа. Долой клятву Гиппократа, пусть здравствуют безнадежно больные шизофренией. И чем больше, тем лучше».

Бабирханов кипел от негодования. Он прекрасно разбирался в людях. Скорее, понял чутьем, что этот главврач — один из тех хорошо обеспеченных людей, которые кое-как заканчивали школу в свое время, чьи родители за уши потом волокли свое чадо в самый престижный институт — медицинский. Так же, как и школу, кончали вуз, затем устраивались намного лучше тех, кто становился врачом по велению сердца — без протекции и знакомств.

Сам он кончал второй медицинский в Москве. Но поступил не сразу — не было медицинского стажа работы. Пришлось вернуться в Баку и устраиваться санитаром в больнице имени Семашко. Отработал два года и снова подал документы в тот же вуз. Увы! Тогда не прошел по конкурсу. Не удалась и третья попытка. Лишь на четвертый год после окончания школы фортуна улыбнулась ему — заветный студенческий билет второго медицинского приятно теснил кармашек сорочки с сентября семидесятого года.

Домой он приехал несколько раздраженный, надменность главврача диспансера вывела его из себя. Долго не мог успокоиться. Интересно, со злостью думал он, проэкзаменовать его и меня как на выпускных. Потянул бы он на «удовлетворительно»?

Двадцать первого января слушание дела началось ровно в пятнадцать ноль-ноль, как и было запланировано. Однако прокурор — молодой преуспевающий мужчина в лайковом плате, подкативший к нарсуду на новеньких «Жигулях», так и не раздевался. Судья стал задавать вопросы Нисе, которая после ответов испуганно устремляла взор на брата.

Прокурор, нетерпеливо посматривающий на часы, вдруг неожиданно обратился к Бабирханову.

— К чему вам установление недееспособности вашей сестры?

— А, может, она дееспособна? Как вы думаете, доктор? — Бабирханов в упор посмотрел на приглашенного психиатра.

Тот вопросительно глянул на судью, затем на прокурора. Судья опустил голову, прокурор сделал вид, что не заметил.

— Однако мне пора, — прокурор встал. — Давайте продолжим через недельку.

Бабирханов словно потерял дар речи от неожиданности.

— Так она дееспособна или недееспособна? Неужели нельзя ответить на этот вопрос сейчас? Что, мне опять везти ее через неделю сюда? Она же инвалид первой группы.

Прокурор явно не ожидал такого выпада. И ответил не сразу.

— А вы без нее приходите. Можно, доктор?

— Вполне.

Бабирханов с сестрой вышли на улицу. Дул сильный ветер, накрапывал мокрый снег. Нащупав в кармане единственную пятерку, он нанял такси и отвез сестру в Ахмедлы.

Следующий день позвонил с работы другу детства, занимавшему важный пост в министерстве торговли республики.

— Нужна оплеуха одному прокурору, — попросил он, — работающему в районной прокуратуре. У тебя же есть друзья в республиканской.

Тот пообещал перезвонить через полчаса, но позвонил минут через пять.

— Передай своему прокурору привет от Курбанова, и все будет в порядке…

…Щелкнул замок на входной двери. Вошла Лала.

— Ой, как ты накурил!.. Фу!..

Она открыла окно.

— Ты давно дома? Не кушал, наверное? Нет?

— Нет, Лалочка, нет.

Она, не раздеваясь, медленно подошла к нему и осторожно спросила:

— Ты сегодня какой-то особенный. Да?

Бабирханов отвернулся, сдерживая радостную улыбку. Потом не выдержал, чуть не закричал.

— Есть обмен.

Лала замерла, не нашлась сразу.

— Ты… ты… это серьезно? — еле прошептала она. — Все уже? Окончательно?

Одном рывком он сел на диван. Произнес ясно и четко:

— Окончательно и бесповоротно. Семь месяцев труда, без взяток. Я добился своего!

Лала молчала. Потом смахнула слезу, подошла к мужу.

— Сильный, мужественный, твердый и нежный. Родной ты мой. Она чмокнула мужа.

— Иди за дочуркой, а я сейчас спущусь за коньяком. Отметим событие. Что на ужин?

— Голубцы, мой хороший. Ты ведь любишь рубленое мясо.

— Иди скорее. А ордер через три дня. И договорюсь с Беляковыми о дне переезда тогда же.

— Даже не верится, — прошептала жена.

— Иди, быстрее, ну… Я жду.

— Иду, иду. — Лала поспешно оставила мужа и умчалась.

Бабирханов прошел на кухню, открыл холодильник, вытащил кастрюлю с голубцами. В нише на дверце холодильника стояла бутылка водки.

«Как кстати, — подумал он, — а я и позабыл о ней. Удача следует за удачей. И в магазин не надо».

Он вернулся в комнату и включил телевизор. Переключив каналы и не найдя ничего интересного, выключил его и прилег…

…Прокурора он увидел еще издали, когда тот размашистой походкой входил в помещение. Как-то неуверенно и нелепо поздоровавшись, Бабирханов еле слышно промямлил:

— Вам привет от Курбанова из республики.

Веселая улыбка скользнула по лицу прокурора. Он остановился.

— А откуда ты его знаешь? — пряча улыбку, спросил он.

— Я же не спрашиваю, откуда ты его знаешь, — в тон ответил ему Бабирханов, и оба дружно рассмеялись. Один — один.

Минут через десять суд признал Бабирханову Нису недееспособной и вынес частное определение о предоставлении ей опекунства кем-нибудь из близких родственников. Опекунство, как было уже ранее известно Бабирханову, устанавливалось райисполкомом по месту жительства больной. За решением суда велели зайти через десять дней.

Бабирханов воспрял духом. Составлено еще одно звено в цепи труднодоступных преград. Пройден еще один километр по мукам.

Дня, через три он приехал в райисполком, вошел в кабинет секретаря.

— Подождите, молодой человек, я занята, — грубо остановила его женщина. Она была одна и что-то писала.

Бабирханов тут же извинился и вышел за дверь. Ждать ему пришлось довольно долго — минут сорок-сорок пять. Наконец его пригласили.

— Я вас слушаю.

— Я прошу установить опекунство над моей сестрой. — Бабирханов протянул папку с документами.

Женщина развязала папку, просмотрела бумаги.

— И с какою целью?

— С самой земной.

Секретарь удивленно сняла очки.

— То есть?

— В любом случае она опекаема и мною, и отцом, и матерью, которая разведена с моим отцом.

— Так зачем же вы хотите официального опекунства? Живите, как жили.

— Это нужно для обмена квартир.

— Ну, так бы и сказали. Оставьте документы. Загляните через месяц.

— Заседания в райисполкомах проводятся обычно в конце месяца. Я зайду к вам через две недели, в начале марта.

— Рано. Не успеем.

— Успеете. Я уверен, успеете.

— А вы самоуверенный, однако.

— У меня нет лишних денег.

Секретарь остолбенела. Странно как-то заморгав, она скороговоркой переспросила:

— У вас нет денег? А при чем тут деньги?

— Для подарка. Вам, разумеется.

— Ну, знаете…

— Знаю. И не тяните. Волокита — избитая тема для фельетона, но для райисполкома она всегда актуальна. До свидания.

Бабирханов почти вылетел из комнаты, еле сдерживая себя от приступа сумасшедшего смеха. На лестнице, уже спускаясь, он откровенно рассмеялся. Интуитивно почувствовал — теперь тянуть не станут.

Третьего марта он подъехал с товарищем к райисполкому. В общем отделе ему вручили удостоверение о назначении опекунства. Многомесячные походы в военкоматы, ЖЭКи, райсуды, диспансеры, исполкомы закончились. Остались позади просьбы, так часто встречавшие равнодушие и безучастность. Как кадры фильма, промелькнули и забылись главврач диспансера, туповатый на вид психиатр, осторожный и холодный судья, нагловатый и самодовольный прокурор, лисья физиономия женщины из райисполкома. Они канули в небытие, как исчезает с течением времени все шаткое, недолговременное, построенное на корысти.

Оставалось сдать этот маленький клочок бумаги в горжилобмен и ждать решения комиссии…

…— Папа, папа, а гулять мы пойдем? — услышал Бабирханов голос дочери. Она подбежала и кинулась ему в объятия.

Он поцеловал дочку, погладил волосы.

— Ты не успела войти, а уже гулять. Не нагулялась там?

— Я на качели хочу…

— Зимой? В такое время?

Вошла Лала, вся запыхавшаяся.

— Эта Мила — банный лист. Прицепилась и не отстает. Еле вырвалась. — Она сняла пальто, перешла в спальню переодеться. — А обед ты разогрел?

— Нет. — Бабирханов включил телевизор. — Светочка, мы покушаем, а потом выйдем гулять. Где-нибудь здесь, недалеко. Ладно?

— Ладно.

— А что по Баку? — Лала подошла к телевизору и переключила его на другой канал.

«Человек и закон». На экране ведущий проинформировал о месте спекуляции в советском обществе. Следующий кадр — следователь и подследственный.

— Ваша фамилия? — спрашивает следователь.

— Кулиев.

— Имя?

— Ядулла.

— Скажите, Ядулла, вот в вашей квартире мы нашли промышленные товары на сто семнадцать тысяч рублей. Большинство из них — из московской «Березки». Как вы можете объяснить этот факт? Для чего вам они?

— Для продажи.

Бабирханов отложил вилку. Передача показалась ему интересной.

— Смотри, как они оба одеты — спекулянт и следователь, — предложил он жене.

— Великолепно.

— Если они поменяются местами, не поймешь, где следователь, а где жулик.

Лала недоуменно взглянула на мужа.

— Не понимаю тебя.

— На обоих дакроновые костюмы. Видишь, вот черный оттенок. Это перелив цветов. Мэйд ин Франсе. Купить его можно за триста рублей. Не поняла?

Лала пожала плечами.

— Ну, этот спекулянт, оставим его на время. А этот? Следователь. С окладом сто пятьдесят, сто семьдесят. Откуда у него такой костюм?

— Ну, мало… — неуверенно начала Лала, но муж прервал ее.

— На зарплату такой костюм не купишь. А на взятки — пожалуйста. Вот и выходит, один жулик, наделенный официальной властью, обвиняет другого, откровенного жулика. Откровенный жулик обществу не опасен. А вот этот подонок может разлагать всех окружающих. По крайней мере, многих. Лично я повесил бы такого блюстителя порядка.

— Не пей больше, а то и меня заодно с ним повесишь, — пошутила Лала.

Муж не откликнулся на шутку. Почему-то он вспомнил прокурора, его ухоженную машину. От прокурора, как говорил старый друг Бабирханова в аналогичных случаях, «разило деньгами». А ведь прокурор — государственный обвинитель, защищающий и оберегающий интересы всего народа. Каким же он должен быть кристально честным, чтобы действительно заслужить эту ответственную должность! Именно кристально честным, а не относительно честным. Само понятие «честность» настолько заплесневело, что, говоря о честности, мы привыкли тут же добавлять слово «относительно». И в то же время в глубине души надеемся, что не все такие. Есть порядочные, есть честные, но их очень и очень мало.

Бабирханов смотрел телевизор, но не вникал уже в сущность происходящего. Он заметно погрустнел. Процесс обмена изрядно притомил его, но и в то же время на многое открыл глаза. Если раньше, до обмена, ему доводилось слышать о взятках, подарках, угодничестве, он согласно кивал — мол, все это знакомо, понятно. В действительности же непосредственно с этими калечащими общество явлениями он столкнулся по-настоящему впервые. Волки, думал он, не люди, а волки.

Он украдкой взглянул на жену. Та была поглощена передачей. Светочка укладывала спать свою куклу, на всякий случай предварительно запеленав ее.

Вот сидит Лала, его жена. Вместе — седьмой год. Неплохой человек, хорошая хозяйка, прекрасная мать. Она учительница, на хорошем счету. Мягкая, отзывчивая. Казалось бы, чего еще? Любит его, любит семью. Но и она иной раз не понимает его, его, своего мужа, с которым живет бок о бок вот уже который год. Почему ей надо говорить — вот сейчас сделай то-то и то-то, а затем — вот это и это? Ведь она сама должна догадаться, что сейчас следует сделать то-то и то-то, а затем — это и это. Ведь выбор действия диктуется временем и необходимостью, а не указкой со стороны. Средства — соответствующие обстановке, обстоятельствам. Цель — еще один одно полезное для семьи дело. Хорошо бы проэкспериментировать — провести всем трудящимся целый рабочий день точно с такой вот отдачей всех сил, всего душевного жара на своих рабочих местах. Чтобы они отнеслись к своим служебным обязанностям так, как относятся к своим семейным, личным проблемам. Всего один день, ради эксперимента, что стало бы? Может, ничего особенного. Но производительность труда, его эффект улучшился бы как минимум раза в три.

— А папа уже баиньки хочет, — пропела жена.

— Мы с ним гулять еще будем, правда, пап? — Светочка подошла к отцу и обвила его шею пухленькими ручонками.

— Обязательно. — Бабирханов перестал фантазировать, встал и пошел собираться. — Одевайся, доченька, пойдем к фонтанчикам.

Света обрадованно подскочила, задев ножкой шнур от телефона. Телефон грохнулся на пол.

— Света, ну Света, — недовольно произнесла Лала, поднимая аппарат, — ты все можешь разбить от радости. Какая же ты неспокойная.

— Работает? — Бабирханов уже был в пальто и, нагнувшись в коридоре, зашнуровывал ботинок.

— Работает. Только вы недолго. А я пока посуду перемою. И сорочку поглажу.

— Ну, пошли?

Зазвонил телефон. Бабирханов снял трубку.

— Алло…

— Это я, сынок. Ну, как вы там?

Бабирханов знал обыкновение матери. Подождет до девяти, потом позвонит сама. Так было каждый день после его женитьбы. Даже тогда, когда у Бабирханова не было телефона, мать просила его звонить каждый вечер хотя бы из автомата. Или днем с работы.

Голос матери показался ему несколько встревоженным.

— У нас все в порядке, мама. Как ты?

— Ты не собирался зайти?

Бабирханов понял — надо проведать. Опять что-то выкинул его брат Маил.

— Сейчас же еду. — Положив трубку, он присел на корточки перед замершей возле него дочери.

— Мишка ты мой, косолапый, я должен ехать к бабуле.

Подошла Лала — слышавшая разговор и догадавшаяся обо всем.

— Буянит? Опять?

— Наверное, отказался от лекарства. Сейчас все выясню. — Неожиданно он пнул ногой стул.

— Что с тобой? — испугалась жена.

— Да надоело. Сколько можно с ним нянчиться? Я миллион раз говорил маме — ничего не исправишь, это такая болезнь, которую никогда не вылечишь. Заглушить на время можно. Ко не больше. Она отказывает себе во всем, экономит. И что? Одаривает врачей подарками. А они ее убаюкивают надеждами. Сколько можно? Двенадцать лет она себя тешит иллюзиями, мучается сама. Вся извелась, но не признается в этом. Ладно, разберемся. Но с меня довольно. И с нее тоже.

— На нервничай. Светочка испугается.

— Я пошел.

Бабирханов вышел на улицу.

Мелкий дождь, зарядивший с утра, не переставал и вечером. Мостовая, казалось, была тщательно кем-то вымыта. Памятник Нариманову, высвеченный снизу двумя скрещивающимися прожекторами, был скорее похож на колоссальную статую Рамсеса II.

Бабирханов зашагал к остановке. Вскоре показался и автобус, переполненный до отказа. Впрочем, его это не смущало — ехать надо было одну остановку.

Мама, женщина лет пятидесяти, открыла и тут же приложила указательный палец к губам.

Это означало — состояние брата агрессивное. Надо быть поосторожнее. Такое состояние можно ликвидировать уколом, от которого больной, как правило, всячески уклонялся.

Она поняла вопросительный взгляд Бабирханова и в ответ быстро вложила ему в карман паспорт и пенсионную книжку.

— Ты можешь купить хлеба? — достаточно громко, чтобы услышал брат, спросила мама.

— А этот дармоед сам, что ли, не может? — довольно зло ответил Бабирханов.

— Сам ты дармоед, сукин сын, — брат вышел из комнаты.

Глаза его безумно блестели. Заросший густой щетиной, он скорее походил на уголовника, чем на больного.

— В этом доме я мужчина, а ты убирайся к себе. А если кто-то будет пудрить мне мозги, зарежу как собаку этим вот ножом.

— И меня, своего брата, тоже?

— Любого.

— Ну тогда сам иди за хлебом.

— Мне он не нужен, кому надо, пусть сам и идет.

— Маме надо.

— Плевать!

Он порывисто шагнул в комнату, прикрыл дверь.

— Тогда за хлебом пойду я. — Бабирханов перевел взгляд на мать. — Никак?

Она покачала головой. На укол тот никак не соглашается. Да это было понятно по его состоянию.

Бабирханов спустился вниз, нашел телефон-автомат. Минут через сорок подъехала машина скорой специальной помощи. Бабирханов пошел навстречу.

— Сюда, — показал он двум рослым молодым санитарам. Следом вышел и водитель.

Поднялись на третий этаж. Бабирханов своим ключом отпер дверь и знаком пригласил остальных.

Брат сидел перед телевизором и курил. Вошедших он увидел не сразу. Мама молча сидела на диване.

— Добрый вечер. — Вошедшие в мгновение обступили бального.

Брат не ответил. Смерив уничтожающим взором Бабирханова, он истошно завопил:

— Какой же ты… — Дальше последовала длинная тирада из непечатных слов. Потом начались уговоры и просьбы немедленно показаться врачу и вернуться обратно. После всевозможных психологических уловок санитарам удалось-таки уговорить больного. Ему помогли одеться, обуться. Потом все, кроме матери, которую запрещающим жестом остановил Бабирханов, спустились вниз. Машина отъехала.

Поднявшись домой, он застал мать плачущей.

— Это я виновата в том, что его увезли. Я не смогла за ним ухаживать так, как надо. Будь я проклята.

— Мама, не казнись. Ты сделала все — и возможное, и невозможное. Двенадцать лет немало. Он по нескольку раз лечился во всех психиатрических больницах города. Его лечили и профессора, и рядовые врачи. Но — что поделать… Так у нас на роду написано.

— А ведь ему было намного лучше после больницы, помнишь?

— Это видимость. Ты же сама медик. Тебе известно — эта болезнь не вылечивается. Привыкни к этой мысли. Не изводи себя и меня. Ведь мы вдвоем с тобой. Папа старый, немощный. К тому же ты разведена с ним уже давно. Ниса с ним. Считай, трое из пятерых членов семьи — неполноценны. Маил и Ниса по болезни, а папа — по старости и удаленности от семьи. Остались мы с тобой. И наша задача — всячески поддерживать этих больных, пока сами живы. Другого выхода нет. Поэтому нам нужны силы, чтобы ухаживать за ними. Береги себя.

— Да, да, ты, конечно, прав. — Она постепенно успокаивалась.

— Ты ужинал?

— И даже выпил. — Он попробовал пошутить.

— Выпил? С чего это вдруг?

— Сегодня завершился этот обмен.

— Да? Ну поздравляю. Когда будете переезжать?

— Уточним позже. Тебе принести чаю?

— Давай, а то у меня ноги болят.

Полиартрит мучил ее много лет. Особенно в теплое время года. Летом в квартире ежедневно резко пахло всякими мазями, лекарствами.

Бабирханов принес два стакана чая. На кухне он заглянул в кастрюли. Обеда не было. Продукты — мясо и куры, которые он привозил сюда позавчера, так и лежали нетронутыми в холодильнике.

— Ого, уже почти двенадцать, — присвистнул он. — Ты хочешь есть?

— Я ела, — отмахнулась мама.

Он позвонил жене, сказал, что ждут скорую помощь, чтоб она не волновалась и ложилась спать.

— Подай мне тот синий шарф, в спальне, за дверью.

Он принес его. Мама обвязала колени и прилегла.

Бабирханов включил телевизор. Бакинская программа уже была завершена, но по московской передавали какой-то концерт. Прибавив громкости настолько, чтобы не было слышно возни на кухне, он незаметно покинул комнату.

— Куда ты? — оживилась мать.

— Молоток мне нужен дома. А твой на балконе.

Она не ответила.

На кухне он наскоро промыл курицу, разрезал ее и положил на сковороду. Пока готовился ужин, он перемыл посуду, убрал со стола, опорожнил переполненные окурками пепельницы.

— Ты еще здесь? — Мама спросонья удивленно уставилась на него. — Уже второй час, а ты еще здесь.

— Но ты же голодная, — заупрямился он.

— Иди сейчас же домой или ложись спать здесь. Поздно ведь.

— Когда поешь, тогда и уйду.

— О аллах, что за наказание, — сделала вид, будто сердится. — Ладно, я поем, но только вместе с тобой.

Бабирханов согласился.

Домой он приехал в третьем часу утра. Как хорошо, подумал он, что завтра во вторую. Хоть высплюсь.

Жена и дочь спали. Стараясь не шуметь, он переобулся и разделся на кухне. Затем лег.

Человек с самого рождения обречен на страдания. Как это ни странно, но он постепенно привыкает к ним. Промежуток времени, выделенный ему судьбой и именуемый жизнью, настолько короток и настолько насыщен второстепенными заботами, что для личной жизни в конечном счете ему остается всего одна треть. Это слишком мало для высокоразвитого существа. Вступил в этот бренный мир, прожил лет восемьдесят и — айда к прадедам. Познав прелести земной жизни, жаль покидать эту землю. Покидающего жалеют: несчастный, дескать, скончался. В действительности же ставший покойником обретает счастье — счастье приобщения к Вечности. Его перестают волновать житейские заботы — переживания, опасения, тревоги, страдания. Он успокаивается от них раз и навсегда. В этом смысле, надо полагать, ему повезло. В этом смысле он, умирая, действительно приобретает счастье.

Пусть воздастся должное умершим! А трижды тем, кто умер, не успев родиться. Им повезло намного больше, чем жившим.

Эсмира стояла у окна. Обед она уже приготовила, в квартире прибралась, скопившееся белье детей — сына и дочери, выстирала. Тяжело вздохнув, она равнодушно поплелась в комнату. Включила телевизор, затем выключила. В спальне, на коврике, бесшумно сидела ее трехлетняя дочь, рассматривая новые игрушки.

После трагической гибели мужа она долго еще жила в той квартире, которую они снимали. Но в один прекрасный день братья решили взять ее к себе. Она никогда и нигде не работала. Работал муж, прилично зарабатывал, необходимости в ее трудоустройстве не было. И теперь, живя в отчем доме с братьями, она ни в чем не испытывала нужду. Братья помогали как могли. К тому же она получала пенсию за утрату кормильца. Тем не менее чувство собственной ненужности почти не покидало ее. Она сожалела о том, что не имеет образования, о том, что не имеет специальности. А ведь в этом в немалой степени виноват был ее муж — мир праху его. Именно он в свое время не разрешил ей работать. А потом все так и пошло — кухня, стирка, уборка. Потом пошли дети.

Четвертый год она одна. Одна, несмотря на четверых братьев, которые ухаживали за ней и ее детьми. Братья не давали ей унывать, — то один, то второй с поводом или без повода закатывали добрые семейные пирушки, сопровождающиеся весельем и беззаботностью. Они любили свою единственную сестру как память о матери, несмотря на своенравный и крутой характер Эсмиры.

Она снова подошла к окну.

Разорванные в клочья облака медленно проплывали по ясному апрельскому небу. В открытую форточку веяло дурманящей свежестью. Запах цветущей сирени доносился и сюда, пробуждая в сознании прячущуюся готовность к чему-то романтически новому.

Во двор медленно въехала крытая грузовая машина и остановилась у соседнего подъезда. Первым из нее вышел мужчина лет тридцати пяти, потом водитель. Вдвоем стали выгружать разобранные части какой-то мебели.

Эсмира стала с интересом наблюдать за происходящим. И шофер, и этот мужчина были ей незнакомы. Кто же они? К кому приехали? И что это за мебель?

В свое время, став домохозяйкой, она практически была оторвана от жизни. Домашние дела почти никогда не кончались. Как белка в колесе, она все время крутилась в водовороте хозяйских забот. Когда находила тоска, отдушиной ее служил этот застекленный балкон, из окон которого хорошо просматривался весь двор.

Разгрузившись, машина уехала. Мужчина унес последние части шифоньера, как установила про себя Эсмира, наверх.

Она скорее догадалась: Беляковы пытаются разъехаться в разные стороны — люто ненавидят друг друга жены двух братьев. Их скандалы не раз слышал весь дом. Значит, они уже разменялись, и этот мужчина, привезший сюда вещи, — их новый сосед. Ничего не скажешь, подумала она, интеллигентный парень.

Почему-то она его запомнила еще с прошлого лета, когда тот приходил сюда. Тогда он был не один — с женой и дочерью лет пяти. Приходили, скорее всего, на осмотр квартиры.

Во двор въехал белый «Москвич» и подъехал чуть ли не к окну. Она торопливо пошла открывать дверь брату.

— Я на минутку, вот мясо, куры, масло. Яблоки и зелень в кульке, в машине. Сейчас…

Он принес и кулек.

— Тебе дать денег?

Она отрицательно покачала головой. — Не надо.

Характер сестры был хорошо известен старшему брату. Она отказывалась даже тогда, когда деньги ей нужны были позарез.

— Завтра зарплата. Заеду после работы.

Он уехал.

Эсмира убрала продукты в холодильник, затем заглянула к дочери.

— Есть будешь?

Айша недовольно взглянула на мать и ответила в тон:

— Ты же видишь, я занята.

— Ну и черт с тобой, подыхай с голоду.

— А мне надоел этот проклятый соус, — завопила Айша. — Каждый день — соус, каждый день — соус. Не буду я его есть.

— Извини, забыла приготовить плов специально для тебя, — съязвила Эсмира. И уже сердито добавила:

— Иди за стол, или я тебя покалечу.

Айша обреченно повиновалась.

Покончив с едой, они вышли во двор. Погуляли с полчаса и вернулись.

Вскоре явился из школы и сын, весь раскрасневшийся, со съехавшим набок пионерским галстуком.

— Мама, у меня ботинок лопнул!

— Как лопнул?

— Вот, смотри. — Он поднял правую ногу.

— Чтоб ты сам лопнул. Кретин.

— Опять ты… — захныкал малыш.

— Заткнись, щенок!

Накормив сына, она прошла на кухню мыть посуду. Позже включила телевизор, который проработал до поздней ночи. Смотрели все подряд — и интересное, и неинтересное. Потому что так было заведено. Потому что не было других интересов в жизни. Программа будней, да и не только будней, но и праздников, оставалась, все та же: утром — приготовление обеда, днем — уборка квартиры. Вечером — телевизор.

Регулярное однообразие замыкается в круг, из которого лень выходить.

Бабирханов сидел в кабинете и был явно озадачен. Только что его вызывал главврач и предложил сто шестнадцатую поликлинику. Точнее, работу там. Такую же — участковым терапевтом. Там, говорил главврач, еле выпроводили на пенсию одну старуху, от которой никак не могли избавиться. Да и не справлялась она — участок большой, а силы — не те. Чуть ли не всех больных диагностировала под одну гребенку. Старческий маразм. Просили из министерства — направить более энергичного.

— Завтра дашь ответ, — напомнил главврач.

И теперь, сидя у себя, он подумал, что это не так уж и плохо. Жаль, конечно, расставаться с коллективом, к которому привык, но в то же время сто шестнадцатая чуть ли не в двух шагах от его новой квартиры. Всего три остановки троллейбусом.

— Можно, доктор?

В дверь заглянул пациент.

— Да, да. — Он оторвался от мыслей.

Вечером рассказал жене о предложении главврача.

— Так это же отлично. Удача сопутствует нам. Через год Светочка пойдет в школу. У тебя будет больше возможностей отводить и приводить ее.

— А у тебя меньше? — огрызнулся Бабирханов.

— Ну, по мере возможности. — Лала поняла, что перегнула. — Будем вместе, все дела поровну.

Ему не нравилось, когда с ним пытались хоть как-то схитрить.

Настроение упало. Откажусь завтра, подумал Бабирханов, никого я там не знаю, да и вообще… Сто шестнадцатая самая трудноуправляемая, контингент там, не позавидуешь… Нет, нет.

Однако утром, уже бреясь перед работой, Бабирханов думал иначе. Во-первых, рассуждал он, здесь перспективы никакой, ибо главврач его недолюбливал, как, впрочем, и Бабирханов его. А, во-вторых — сто шестнадцатая ближе к новой квартире. Сразу две перемены — квартира и работа. Эх, была не была!

Главврач встретил его подчеркнуто вежливо, дипломатично.

— Ну и как? Надумал? — спросил он как бы между прочим.

За внешним безразличием кроется нетерпение, подумал Бабирханов. «Еще бы! Меня туда, а на мое место того, кто больше даст».

— Согласен.

— Уверен, будешь доволен.

Бабирханов ушел к себе.

Сегодня больных было много. Почти каждый третий — с гриппом. А вызовов и того больше. Обычное явление в межсезонье — грипп, насморк, простуда, ангина. У страдающих повышенным давлением он проходит с некоторыми осложнениями.

Бабирханов обрадовался телефонному звонку.

— Алло…

— Это я, сын, — голос матери он вначале не узнал. — Как вы там? Света, Лала…

— Все в порядке, мам. Я уже договорился. Тридцатого апреля мы переезжаем. А с завтрашнего дня буду работать в сто шестнадцатой. Да, да, в сто шестнадцатой. Попросили. Вечером зайду, поговорим.

Он дописал рецепт пожилой пациентке и вышел покурить. Как назло, медсестры не было — на больничном. Журнал ведь ведет она. А тут выкручивайся сам — и журнал, и больничные, и рецепты. Масса времени уходила на приеме при измерении температуры. Завтра надо бы съездить к брату, проведать его, подумал Бабирханов. Я или мама, все равно кто. Поеду я, мама в следующий раз. Бедная женщина!

Слишком сложной была жизнь этой женщины, круто изменившаяся после смерти ее матери. Отца, репрессированного, тогда рядом не было. Она была старшей из троих детей, поэтому приняла решение переехать с сестрой и братиком к дяде, у которого и без того была большая семья. Тогда ей было восемнадцать. Школу окончила с Почетной грамотой.

Она понимала — ответственность за сестру и брата ложится на нее. Правда, дядя и его жена всячески поддерживали, но все же… Все же дядя оставался только дядей, родственником. Его тогдашняя предприимчивость заставила растаять сбережения сирот. И, не раздумывая, он выдал старшую племянницу за первого встречного — за Бабирханова-старшего.

Тот был из именитой семьи, работал на ответственных должностях, слыл трудолюбивым. Создав семью, он принял руководство крупным лечучреждением, хотя не имел специального медицинского образования. Это было в сорок шестом, уже после войны. Стране, только что пережившей вторую мировую войну, не хватало специалистов. Фронтовикам, коммунистам практически открывались все двери.

В сорок седьмом родился первый ребенок — Ниса, которая через два с лишним года перенесла менингит в особо тяжелой форме. Бабирханов остро переживал, и это кончилось тем, что он стал частенько выпивать.

Вторым в этой семье родился Бехруз, третьим — Маил.

Бабирханов-старший продолжал пить. Запои сопровождались дома бранью, оскорблениями, иногда побоями. Жена терпела. Трое малолетних детей, никуда не денешься. Но когда Бехрузу стукнуло шестнадцать, она подала на развод. Квартиру разменивать не решилась — не хотела детей лишать отца. Так и мучилась многие годы, принеся себя в жертву детям. Как-то, в очередной раз, придя с работы пьяным, Бабирханов набросился на жену. Та упала и потеряла сознание. Семнадцатилетний Бехруз, ярый сторонник справедливости, не выдержал. Одной сильной пощечиной он свалил отца на кровать. Рассвирепевший Бабирханов двинулся было на сына, но затем остановился. Глаза сына сверкали решимостью, казалось, в эту минуту он мог бы дать отпор любому, если тот попытается оскорбить или унизить его мать.

С того дня жизнь в семье Бабирхановых потекла по другому руслу. Отец перестал приносить домой зарплату, стал больше пить. От занимаемой должности отказался.

Заметно уменьшился достаток в этом доме — питание, одежда стали главными проблемами. Мама Бехруза, никогда ранее не работавшая, стала подрабатывать в аптеке на полставки. Одновременно, уже на четвертом десятке жизни, поступила в медицинский на заочное отделение.

Бехруз, не попав сразу после школы в институт, тоже стал работать.

Первая зарплата. Накануне он до утра не сомкнул глаз, решая, что же купить и принести домой на эти первые сорок пять рублей. И решил. Купил два килограмма дорогих шоколадных конфет, которые в доме были редкостью.

Маил в то время кончал среднюю школу. Он страстно увлекся спортом, получил первый разряд по настольному теннису. Мама возлагала на него большие надежды. Да это было понятно и всем окружающим — трое детей, и только один из них стремился в лучшее будущее. Бехруз, отчаявшись после неудачи с институтом, был втянут тогда в сомнительную компанию. Ниса, как известно, было признана душевнобольной и получила инвалидность первой группы.

По окончании школы Маил с легкостью поступил в педагогический институт.

Радости матери не было предела. Один из двоих сыновей уже на пути в интеллигентное общество. Она была счастлива. Поостепенился и разведенный муж, стал оказывать детям знаки внимания. Теперь женщину волновало будущее старшего сына, Бехруза, который куда-то исчезал вечерами под различными предлогами.

Как-то семья Бабирхановых получила повестку из милиции. Бехрузу следовало явиться в райотдел. Бабирхановы и их близкие переполошились. Что бы это значило?

Вопрос прояснился неожиданно быстро — на следующий же день. Какая-то группа хулиганствующих подростков избила военного, которому все же удалось задержать одного из них. Привели в милицию. Тот назвался Бабирхановым Бехрузом и дал его адрес.

Ошибка была исправлена, но недоверие к Бехрузу возросло. К нему стали относиться с подозрением. Вначале он не обращал на это никакого внимания. Все шутил по поводу своих исчезновений, уклонялся от истины. И совершенно случайно, как это бывает в таких случаях, раскрылась причина его многочасовых отлучек. Внезапно. Мама стирала его брюки. В кармане обнаружилось позабытое письмо. Оно было от женщины…

Тем временем, к концу первого года учебы в институте, Маил стал вести себя несколько странно. Перед выходом из дома он подолгу задерживался у зеркала, тщательно причесываясь. Он всегда старался выглядеть аккуратным, но до такой степени… Позже стал допекать всех тем, что у него стали выпадать волосы. Сам он относился к своему такому умозаключению слишком болезненно. Пропадал аппетит, начались кратковременные пока депрессии. Появилось глубокое безразличие ко всему окружающему.

Бабирхановы забили тревогу. Лучшие невропатологи города пытались добиться желаемых результатов.

Но все было безуспешно. Маил заболел всерьез. Несколько лет Бабирхановы все же лелеяли надежду на благополучный исход. Находили новых врачей, доставали дефицитные лекарства. Маилу действительно временами становилось лучше, но только временами. Из института, естественно, он был отчислен за неуспеваемость.

Бабирханов-старший уединился вновь. Запил.

Мать была почти в трауре, не хватало душевных сил, чтобы выстоять под ударами судьбы. Замкнулась, не находила себе места ни дома, ни на работе. Казалось, солнце навсегда померкло для нее, так беспросветно было вокруг. Жизнь для нее вдруг потеряла всякий смысл, и она часто подумывала — а для чего и для кого жить?

Она, первая из медиков, поняла — Маил болен безнадежно. Она поняла, но боялась поверить в это. Ее сын, ее младший сын, Маил, которого она всю жизнь оберегала от невзгод, которым всегда и всюду гордилась, угодил в немилость судьбе. И врагу не пожелаешь такого.

После второй неудачной попытки поступить в институт Бехруз отчаялся не на шутку. На его глазах жизнь несправедливо распределяла способных и неспособных. Поступил в институт и его товарищ Алик, с которым он учился в одном классе. Особым рвением к наукам он не отличался еще в школе, но вот, на тебе — поступил. Конечно же с помощью кошелька своего отца — вымогателя и жулика с автотранспортного предприятия. Бехруз и не вспомнил бы об Алике, если бы не встретил его как-то случайно. Алик, надменно оглядев его с головы до ног, многозначительно спросил:

— Помнишь, что было написано над воротами Освенцима?

— Нет.

— Каждому — свое. Ну, привет рабочему классу. — И важно удалился.

Бехруз взлетел на третий этаж. Дома никого не было. Упал на кровать ничком, горько заплакал. Успокоившись вскоре, он впервые серьезно призадумался. Глаза его неподвижно были устремлены в одну точку.

Решение о перемене образа жизни было принято.

Первое, с чего он начал, был разрыв отношений с той женщиной, которую, как он считал тогда, любил. Ограничил встречи с товарищами, вечно придумывающими всякие «собирунчики». Днем, как и прежде, работал. Дождавшись ночи, запирался на кухне и углублялся в чтение медицинской литературы. Выписывал, собирал, делал пометки в блокноте, надписанном одним словом — институт.

Чтобы поступить тогда в вуз, нужно было иметь одно из двух — либо безупречные знания, либо большие деньги.

Оставалось первое.

Третья попытка, как уже известно, тоже не увенчалась успехом. Но Бехруз не отчаялся. Наоборот, решимость добиться своего удвоилась. Целый год он повторял и без того заученные наизусть физические формулы, химические реакции.

Бабирханов глубоко вздохнул и направился к кабинету. Больных сегодня, как никогда, было много.

Вечером он заехал к матери. Она только что вернулась с работы и теперь отдыхала, не переодевшись.

— Когда переезжаете? — спросила она.

— Тридцатого.

— Ах, да. Ты же говорил. Кстати, хорошо бы на днях навестить Маила.

— Я сделаю это сам. Завтра или послезавтра.

— Есть будешь? — Она хотела встать, но Бехруз остановил ее.

— Что-нибудь болит?

— Ничего, я себя чувствую хорошо.

— Мама, меня не проведешь ведь. — Его раздражала наивная уверенность матери в том, что он ничего не понимает.

— Сердце?

— Чуть-чуть…

— И что приняла?

— Таблетку интеркордина.

— Хочешь, завтра организуем кардиограмму?

— Ну, вот, опять двадцать пять. Ничего серьезного. Я ж работаю в аптеке. Ты вот осунулся, только не знаю почему. Отца видел?

— Видел. Все нормально. Вчера мы с ним купили шифоньер. По дороге я его завез домой, а покупку — на новую квартиру. Мама, ты не переживай. Вот возьму их обоих к себе на днях и все будет в порядке. Они оба будут под моим присмотром — и отец, и сестра.

— Бог тебе в помощь, сынок. За Нису теперь я буду спокойна. А отец… как он мне ненавистен!

— Но он мой отец, мама.

— Из-за него Маил стал инвалидом. Это он его довел! Убила бы его, не пожалела.

— Знаю, мам, знаю. Но он уже в возрасте. Пожалей теперь меня.

— Как у вас с Лалой?

Бабирханов нахмурился. Он понимал, куда клонит мать.

Лала относилась к мужу достаточно хорошо. Но порой злоупотребляла его сдержанностью. Кичилась особенно громкими именами своих родичей, занимавших высокие ответственные посты в руководстве республики. Разговоры Лалы о них приводили его в смятение, которое в последнее время начинало раздражать Бабирханова.

— Давай не будем о ней, мама. — Он поднялся. — Завтра или послезавтра обязательно заеду в больницу.

— А передача?

— Прихвачу что-нибудь из дому. Не успею — куплю.

— Печеное не забудь. Он любит.

— Не забуду, не беспокойся. Ну, я пошел.

— Позвони как доедешь.

Бабирханов ушел.

Мать прилегла. Снова кольнуло под грудью слева. Переждав немного, она приняла таблетку. Как будто прошло. Да, теперь лучше. Счастлив человек, если у него ничего не болит. Как сейчас, например, у нее. А ведь есть такие. И их немало. Но зато у них нет такого сына как мой Бехруз. Мой Бехруз…

Она невольно улыбнулась своим мыслям. Вспомнила о том, что говорил ей тогда муж в сорок девятом, перед самым рождением Бехруза.

— Если опять родится дочь, попрошу врачей подменить ребенка мальчиком.

И если бы он родился в больнице, то она всю жизнь мучилась бы сомнением — ее ли это сын? Однако судьба распорядилась по-своему — Бехруз родился дома, не дождавшись «скорой помощи». Родился с открытыми глазами, что очень удивило пожилую акушерку, принимавшую роды, которая жила тогда по соседству, на улице Мирза Фатали.

Мать была счастлива. Сын! Родился сын!

А потом… Потом было многое. Сын был непослушный, озорной. Все время что-нибудь выкидывал. Поджег как-то квартиру в пятилетием возрасте. В шесть — упал с высокого дерева и два дня лежал без сознания. Чего она тогда ни натерпелась — известно одному аллаху. В школьные годы однажды удрал из пионерского лагеря. Удрал просто так, чтобы проверить себя — сможет ли ускользнуть незамеченным. Бедные вожатые. На них лица не было, когда они явились домой с сообщением о его исчезновении. А Бехруз в это время сладко спал в соседней комнате.

Взрослел сын. Подростком связался с обеспеченными бездельниками. Она сумела вовремя оторвать его от них. Потом пошли девочки, свидания. Телефон звонил только ему. Муж души не чаял в сыне, любил его. Если клялся именем сына, то не нарушал этой клятвы. Как-то дядя сказал ей, что Бехруз очень озорной. Натворит еще чего-нибудь. А после инцидента с милицией прямо заявил — место Бехруза в колонии. Обычно уважавшая своего дядю мать тогда не вытерпела.

— Ты его не знаешь, дядя. Его сейчас никто не переубедит. Он поймет все сам, когда настанет срок.

И она не ошиблась. Бехруз рос чутким, отзывчивым, легко ранимым мальчиком. Любил справедливость всегда и во всем.

Тогда, в шестьдесят шестом, после развода с мужем, у нее была возможность вторично выйти замуж. Она мучилась в поисках решения. Сестра поддержала — выйди. Но она медлила с выводами. Наконец, улучив удобный момент, усадила перед собой Бехруза.

— Я хочу посоветоваться с тобой.

— Интересно. — Семнадцатилетний Бехруз, собравшийся уходить, нехотя присел.

Мать смутилась и, не глядя на него, неуверенно начала.

— Знаешь, с отцом твоим мы разошлись. Но вот… — Она взволнованно встала. — Короче, есть один хороший человек…

Бехруз молчал. И довольно долго. Не выдержав паузы, мама подошла к сыну и присела перед ним на корточки.

Он посмотрел ей в глаза.

— Решай сама.

Его взгляд она помнила потом долго. В этом взгляде семнадцатилетного юноши таилась такая глубокая грусть, что она пожалела о начатом разговоре. Глаза Бехруза как бы осуждали. Неужели предашь?»

Она смахнула навернувшуюся слезу. Он — единственный в этом мире человек, который все и всегда понимает. Сын. Бехруз. А Ниса и Маил, эти два трагических существа, наказанные судьбой, просто существуют на этом свете.

Бехруз понимает — слишком горька участь матери, пытается облегчить ее ношу. А муж… Он почти всю жизнь прожил для себя. Эгоистом был только с ней, только в семье. На людях — порядочный, отзывчивый, душевный. Чувство одиночества не покидало ее все двадцать лет, прожитых с мужем. Вроде бы с мужем, да одна. Одна во всем. По крайней мере до женитьбы Бехруза. Позже, став старше, сын начал всячески поддерживать и опекать ее, заботиться о ней. Он старался жить как бы и за тех — за брата и сестру, преподнося порой матери самые неожиданные и приятные сюрпризы. Пытался быть и дочерью за Нису и сыном за Маила.

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть. Мать оторвалась от воспоминаний.

— Это я. Уже дома.

Она облегченно вздохнула и легла спать.

Необъяснимая тревога овладела ею с тех пор, как заболел Маил. Она волновалась теперь за Бехруза. Просила — звони, как вернешься домой, где бы, когда бы, с кем бы ни был. Звони, чтоб я была спокойна.

Бехруз стал для нее спасительным островком в океане страданий.

Лала любила свою семью, дорожила ею. Выйдя замуж в двадцать семь лет, она поняла, что не ошиблась в избраннике. Муж был покладистым, честным, неунывающим. Шли годы, но он не менялся. Так, по крайней мере, казалось ей. Семейные заботы и жизнь в семье вошли в будни супружества, растормошить, приукрасить которые представлялось сверхъестественным. Да и как тут приукрасить. Жизнь текла по проторенному руслу. Зарплата мужа была невелика, сама получала примерно столько же. Денег явно не хватало. Убежденная честность мужа в первое время восхищала ее. Однако с годами восхищение незаметно гасло, как гаснет прихоть удовлетворенной любви.

Взаимоотношения с мужем ей виделись вполне приемлемыми. Собственно, они и были такими с самого начала их супружеской жизни и ничем особенным не выделялись. Он был сдержанным, корректным, чутким, заботился о них.

Замысел мужа с обменом квартир поначалу ей был явно не по душе. Не хотелось нарушать установленный уют семьи, брать на попечение состарившегося свекра и больную свояченицу. Но муж настаивал, горячо и страстно убеждал, что как сын и брат в сложившейся ситуации он не может иначе. Прельщал привилегиями новой квартиры, вторым этажом, просторными комнатами.

Родные и близкие Лалы поддерживали ее. Намучаешься, дескать, с больными, зачем тебе обмен, живи, как жили. Но муж был упрям, и она постепенно сдалась. Кроме того, ей становилось жаль его, ведь ему приходилось в последнее время все чаще пререкаться по этому поводу со своими. Родители мужа поначалу возражали против обмена. Свекор, понимавший необходимость сближения, шел на него неохотно, боясь расстаться с привычной тишиной в его доме, не желая новых дополнительных семейных забот, явно не нужных старому человеку. Камнем преткновения в этом деле была и свекровь, решительно старавшаяся не обременять сына, единственно способного из ее детей. Как мать, Лала понимала свою свекровь, сочувствовала ей, но изменить что-либо была бессильна.

Бехрузу, нередко подвергавшемуся всякого рода нападкам, порой переходящим в скандалы, приходилось стойко выдерживать и переносить эти распри. Иногда он срывался, сильно нервничал, ходил мрачный, осунувшийся. Становился замкнутым, нелюдимым. Такое его состояние не могло не подействовать на родителей, которые в конце концов уступили его доводам. Так, что называется, медленно, но уверенно он шел к заветной цели, напролом, не обходя трясину общепринятого.

Порой Лала задавала себе вопрос — счастлива ли она? Ответ приходил не скоро. И не отчетливо, если под словами «счастье в семье» подразумевать достигнутое взаимопонимание между супругами, то в этом случае он был утвердительным. Да и многое между ними было положительным, по большому счету положительным, если бы не одно незаметное обстоятельство — он был очень сдержанным. Иногда ей казалось, что он искусственно приглушает вспыхнувшую в какой-то миг страсть, наскоро берет себя в руки, стараясь удержаться от нахлынувшей нежности. Так может расплачиваться скупердяй. Или тот, кто открывает бутылку шампанского, силой придерживая пробку, побаиваясь оглушительного выхлопа.

Это обстоятельство время от времени настораживало Лалу. В поисках причины ломала голову и не находила ответа. Любит меня, считала она, но в то же время не щедр на ласки. Отчего? И Свету, родную дочь, ласкает как-то уж очень сдержанно. Словно чужую. А может, это просто мне так кажется?

Лала покончила с уборкой, стала переодеваться. Скоро за Светкой, да и в магазин следовало бы заглянуть — кончились крупы.

Утром Бабирханов встал раньше обычного. Сегодня уже в сто шестнадцатую. Первый день. Он заметно волновался.

Наскоро покончив с туалетом, он сел к столу. Есть особенно не хотелось, но он уже приучил себя завтракать по утрам. Света и Лала только что ушли, предварительно разбудив его. Так было всегда, когда Бабирханов уходил в первую смену.

Чистое безоблачное небо. Ленивый утренний ветерок изредка словно обласкивал робкое наступление дня. Воздух трепетно свеж, как первый поцелуй любимой. Дразняще пахнет цветущая сирень, приятно и легонько кружа голову.

Бабирханову предоставили четвертый кабинет с надписью «Терапевт». Медсестры еще не было, и Бабирханов сел за истории болезней, которые возвышались на белом столе. Полистав немного, он откинулся на спинку стула и широко улыбнулся, вспомнив кошку, перебежавшую ему дорогу у подъезда. Еще совсем недавно, когда решался вопрос с обменом, он придавал значение таким обычным явлениям жизни. После перебежавшей ему дороги кошки он обязательно останавливался и, сплюнув три раза через левое плечо, продолжал путь. Тогда он боялся дурных примет. А сегодня, к счастью, нет. Пускай перебегает не одна, а хоть десяток. Своего он теперь добился, следовательно, бояться уже нечего.

Слишком скоро человек привыкает к одержанной с трудом победе и от успеха забывает о пережитых в пути мытарствах. Победителю кажется — это так и должно быть. И ни в коем случае иначе.

— Можно, доктор?

Пожилая грузная женщина уже входила в кабинет, на ходу снимая плащ.

— Извините, я опоздала немножко.

Бабирханов встал.

— Здравствуйте. Давайте знакомиться. Моя фамилия Бабирханов.

— Знаю, знаю. Вчера предупредили. А меня зовут Сакина.

— Очень приятно.

— Только почему-то здесь меня зовут просто медсестра. Наверно в силу стажа. Я ведь здесь уже двадцать два года почти.

— А мне вас как называть?

— Да, так же, доктор. Просто медсестра.

Она уже надела халат и теперь застегивалась перед небольшим зеркальцем.

— А сколько вам лет, доктор?

— Тридцать пять. А что?

— Почти сын. Но выглядите вы гораздо моложе.

— Стараюсь, — пошутил Бабирханов. — Ну, что? Начнем?

— Начнем.

— Приглашайте.

Медсестра вышла и сейчас же вернулась.

Вошел пациент.

— Можно, доктор?

— Даже нужно. С чем пожаловали?

Пациент, рослый молодой мужчина, уверенно плюхнулся на стул.

— Тошнит так, будто беременный.

— А доводилось? — Он подошел к больному. — Откройте-ка рот. Так, так. Все ясно. Можете идти. Ничего смертельного.

Неуловимым движением больной извлек десятку и положил ее на стол.

— Доктор, я таксист. Не могу выйти сегодня на работу. Вчера загуляли малость.

Бабирханов еле взял себя в руки.

— Я больничные не продаю. Медсестра, давайте следующего.

Мужчина молча забрал деньги и уже в дверях оглянулся.

— А до вас тут сидела женщина. Не женщина, а мужчина. С ней можно было договориться. — Сильно хлопнул дверью.

Бабирханов вопросительно уставился на медсестру. Та не выдержала, отвела глаза.

— Болтает, пьяница, что взбредет.

— Зовите, кто там еще.

Медсестра встала и нерешительно подошла к нему.

— Вот, доктор, чуть не забыла. Перепишите отчет за прошлый месяц, добавьте несколько вызовов — и будет премия.

Бабирханов, неподвижно сидевший, даже не взглянул на протянутую ему бумагу.

— Переписывать не буду. Добавлять тоже. Учтите впредь.

Тут уже в свою очередь удивилась медсестра.

— Как? А как же премия?

— Мне она не нужна.

— Но ведь и мы, все отделение, не получим ее.

Бабирханов, уже понявший, что здесь так заведено, упрямо ответил:

— Лгать не буду. Даже письменно.

Медсестра пожала плечами и вышла.

В кабинет не спеша вошла молодая интересная женщина с девочкой лет пяти.

— А где же доктор? — удивилась вошедшая.

— Перед вами, — сердито бросил Бабирханов, не поднимая головы. Он уже начинал жалеть о своем согласии работать в этой «хозрасчетной» поликлинике.

— А мне нужна та пожилая женщина. Я всегда хожу к ней.

— Можете и теперь. Только на дом. Она на пенсии.

Женщина многозначительно посмотрела на него в упор.

— А что вы иронизируете?

Бабирханов ответил не сразу. Стараясь совладать с собой от предыдущих неприятностей, он начал сильно потирать виски.

— Дорогая, — вспылил он, — раз вы явились в поликлинику, значит вам нужна медицинская помощь. Значит, вам нужен врач. А я, вот он, перед вами.

— Но ведь она женщина, — невозмутимо возразила та.

Бабирханов вскипел.

— Что с того, что я мужчина? В первую очередь я врач. И, поверьте, на работе все больные для меня только больные. И мужчины, и женщины. Понятно?

— Понятно. — Женщина встала. — Но меня до сих пор не осматривал ни один мужчина.

Бабирханов повеселел.

— Что ж, все еще впереди. На что же все-таки жалуетесь? А? — Он полистал ее карточку и на мгновение замер. — Погодите. Вы живете в доме номер шесть?

— Не ваша забота.

Бабирханов не заметил резкости сказанного.

— Дом номер шесть. Тот самый дом, в который я должен переехать по обмену.

— Лучше бы не переезжали, — еле слышно прошептала она.

Бабирханов, увлекшись историей болезни этой женщины, едва расслышал ее.

— Почему?

Последовала длительная пауза. Бабирханов был поглощен чтением.

— Так как же мне быть? — вздохнула она.

Наконец он оторвался от карточки.

— В каком смысле?

— Мне нужна врач-женщина.

— Да бросьте вы, в самом-то деле. — Он встал и взволнованно заходил по комнате. — Заладили свое — женщина, женщина… Двадцатый век, а вы — женщина… На что жалуетесь?

Попытка приблизиться привела ее в ужас. Она несколько отстранилась.

— Не смейте, или я закричу.

— Мам, я боюсь, — захныкала дочь.

На секунду Бабирханов замер, затем, сделав усилие, взял себя в руки.

— Вам нужно в Москву, в Кащенко.

— А кто это такая? — наивно спросила женщина.

Бабирханов неожиданно рассмеялся. Нелепость суждений этой женщины никак не вязалась с ее внешностью. Азербайджанка двадцатых годов вдруг предстала перед ним. И довольно-таки миловидная азербайджанка.

— Вы кто по специальности?

— Я не работаю.

— Как? И никогда не работали?

Она вскинула брови.

— Какое вам дело? — И после паузы добавила: — Не разрешают.

Бабирханов с интересом разглядывал ее. Правильные, нежные черты лица, прямой, тонкий, несколько вздернутый нос, красивые губы, стройная, она в целом была хороша собой.

— И сколько у вас детей? Трое, четверо?

Женщина насторожилась.

— А вам зачем это знать?

— Ну… Как правило, красивые девушки рано выходят замуж и становятся после детей еще более красивыми женщинами.

— Оставьте ваши комплименты для жены. — Она встала и засобиралась уходить.

— Согласен. Но это не комплимент. Это искреннее восхищение.

— И восхищение тоже.

Дверь открылась, вошла медсестра.

— Доктор, вас просит завотделением.

Бабирханов не удивился.

— Так скоро? Ну ладно. Я на минутку. — Он торопливо вышел. Медсестра неодобрительно покачала головой.

— Ну и ну. Очень смелый товарищ наш новый доктор. Он наверное и заведующую не боится. А у нее брат в горкоме.

— Ну и что? — Женщина опять села. — При чем тут брат? По-моему ваш доктор достаточно искренний.

— Искренность бессмысленна, когда бесплатна. За искренность премию не получишь. А нагоняй — запросто.

Вошел Бабирханов, несколько взбудораженный.

— Вы можете пройти в следующий кабинет, к доктору Асадовой. Я попросил ее принять вас. А вы, пожалуйста, проводите ее. Вот карточка.

— Спасибо. — Женщина благодарно улыбнулась и, взяв малышку за руку, удалилась. Медсестра вышла следом.

Дверь не успела закрыться за ними. Ворвалась заведующая терапевтическим отделением.

— Много берете на себя, доктор, — угрожающе начала она. — Первый день, а уже жалобы. В чем дело? Почему вы не зашли ко мне?

— У меня идет прием.

— Прием, — раздраженно сыронизировала завотделением. — Больные могут подождать.

Спокойствие и уверенность Бабирханова выводили ее из себя.

— Не могу.

— Не советую пререкаться со мной. Не успели освоиться, а уже взятки вымогаете.

Бабирханов опешил.

— Кто? Я?

Заведующая с ненавистью указала на него пальцем.

— Именно вы. Полчаса назад на вас жаловался больной, фамилия… — Она нетерпеливо побарабанила рукой по столу, силясь вспомнить. — Как же его фамилия? Шофер, если не ошибаюсь.

— И что же? — спокойно спросил Бабирханов.

— Я ему не поверила. Выпроводила кое-как, пообещала, что разберусь и приму меры.

— Какой мерзавец!

Заведующая подошла поближе и, понизив голос, вкрадчиво добавила:

— И еще он сказал, что вы обменяли свою квартиру. Четыре на три. И за комнату якобы получили деньги.

Бабирханов оторопел. Его охватила безысходная глухая тоска. Волна необъятной горечи подавила желание оправдываться, что-то доказывать, убеждать.

— Подлец… Даже слов не найду… Вот что я вам скажу. — Неожиданно он выпрямился. — Да, действительно. Недавно, всего лишь две недели назад, я обменял квартиру. Правильно, у нас были четыре комнаты в разных местах города, теперь три. Но за разницу я денег не получал.

— Это следовало бы еще выяснить.

— Выясняйте, пожалуйста. На каком хотите уровне — выясняйте. Я никого не боюсь. Никого!

Последнее слово он произнес с вызовом. Так, по крайней мере, показалось ему самому.

Вошла медсестра.

— Вот, — протянула она заведующей бумаги, — остался только наш доктор.

— Обождите. — Она повернулась к Бабирханову. — Ну, что ж, доктор. Будем считать, что все выяснили.

— Пожалуйста. — Бабирханов встал и направился к выходу. — Считайте как угодно.

Медсестра явно недоумевала. Обычно властная, повелительная заведующая сегодня была не в форме.

— Не поняла. А как же отчет, премия?

— Тсс… Тише. По-моему, я его узнала.

Медсестра округлила глаза.

— Узнали?

— Да. В Совмине республики есть его однофамилец. Очень похожий на него. Уверена, брат.

— Что вы говорите?

— Убеждена. Он, он, не иначе. Очень похож. И врач наш, такой уверенный, такой смелый. Так может вести себя человек, явно опирающийся на поддержку сверху…

— А как быть с премией? Квартальная ведь, двадцать процентов…

— Ничего, ничего. — Она приободрилась и многозначительно добавила: — Как-нибудь утрясем в райздравотделе. Ну, я пошла.

После ее ухода медсестра подсела к телефону.

Вошли Бабирханов, та женщина с дочкой.

— Мам, я устала, — жалобно взмолилась девочка.

— Сейчас, сейчас, доченька. Вы не обижайтесь, доктор, но мне как-то жутко — мужчина-врач осматривает женщину. А я азербайджанка.

— Я тоже азербайджанец, но медицина есть медицина.

— В любом случае вам большое спасибо. — Она открыла сумочку, стала копаться в ней. — Как же мне вас отблагодарить?

«Я, кажется, начинаю сходить с ума, — подумал он, — в этой поликлинике видно так заведено — платить за все.»

— Какая еще благодарность? Считайте, что уже отблагодарили.

Женщина удивленно остановилась.

— Как? Чем?

— Тем, что вы азербайджанка, — не сразу ответил он.

Глаза женщины заискрились недобрым светом.

— Вы подтруниваете?

— Никоим образом. Все, все. Завтра уже к Асадовой, после двух.

— До свидания. Пошли, доченька.

Медсестра, проводив ее взглядом, тут же приревновала.

— Подумаешь, азербайджанка. Ну и что же? Я тоже азербайджанка. Ломается, краля.

— Не думаю. — Бабирханов что-то записывал. — Видимо, так воспитана. Характер такой. Редко, но встречается такая категория женщин.

Медсестра отрицательно покачала головой. Защита Бабирханова не устроила ее.

— Она, вероятно, из тех, кто имеет купальный костюм, но упрямо купается на пляже в комбинации.

— Возможно.

— Лично до меня такие вещи не доходят. Век эмансипации и такая вот сентиментальность. А ведь одета и выглядит современно, модно.

Бабирханов невольно улыбнулся.

— Потому и говорят — внешность обманчива, — продолжая писать, ответил он.

— Вот мой участковый гинеколог, — не унималась она, — мужчина. Не старый. Так что теперь, мне не ходить к нему?

— А вы ходили?

— Ходила.

— Часто? — Бабирханов на минутку поднял глаза.

— Ну… — Она не нашлась сразу. — Когда как.

Бабирханов снова углубился в свое.

— Так и продолжайте.

На миг она лишилась дара речи, но через секунду дружно рассмеялись оба.

— Ой, да ну вас, — протерла она глаза, — шутите и не смеетесь.

— Кто у нас там еще?

— Сейчас. — Медсестра с готовностью вышла.

Оба грузчика работали на совесть, почти без передышки. За какой-то час с небольшим они уже втащили в квартиру основные тяжести — сервант, пианино, шкаф для белья, диван. Бабирханов помогал им как мог. Лала орудовала там, в квартире, подсказывая, куда какую мебель. Нисе было велено сидеть в маленькой комнате, отведенной под спальню, и не высовываться. Свете, вначале старательно помогавшей матери, вскоре эта суета надоела. Она вышла во двор.

— Папа, я погуляю немного. Можно?

— Только здесь, недалеко. — Он ухватился за спинки кровати и стал подниматься наверх, на второй этаж.

— Я буду там, на лавочке. Поиграю с девочкой, — крикнула она вдогонку отцу.

Когда Бабирханов спустился, грузчики решили передохнуть.

— Устали?

— Привычное дело. Воды бы холодненькой, — попросил тот, что был моложе.

— Сейчас организуем. — Бабирханов отошел под балкон. — Лала, Лала!

Лала вышла не сразу, недовольная.

— Кричишь, как ужаленный. Соседи новые, неудобно ведь.

— Чего-нибудь холодного!

— Холодного? Холодильник еще вчера выключили, на той квартире.

— Из-под крана, хозяюшка. — Молодой грузчик сел на тюк с постельными принадлежностями.

Когда Лала скрылась, Бабирханов, кивнув в ее сторону, подсел ко второму грузчику — рослому мужчине, уже седеющему.

— Не соглашалась на обмен. С отцом, говорит, твоим жить трудно.

— Отец есть отец, — сурово ответил тот.

— И я так думаю. Но папа инвалид войны. Когда срывается, посылает подальше.

— Куда? — не понял молодой.

— Подальше.

— Кого? — не унимался тот.

Бабирханов рассмеялся.

— Кого угодно.

Подошла Света. В руках кукла, рядом незнакомая девочка.

— Папочка, а я вот с девочкой познакомилась. Ее зовут Айша.

— Прекрасно.

Бутылка минеральной, принесенная Лалой, была с жадностью выпита.

— Случайно обнаружила. Вы уже кончаете?

— Вот этот шкаф — и все. Остальное — мелочь. — Грузчик постарше нехотя встал.

— Обед будет готов через десять минут. Милости прошу.

— Спасибо.

— Доченька, домой. Обедать пора. А это кто?

Света обрадовалась уделенному ей вниманию. Подтолкнув подружку вперед, она торжественно представила.

— Мама, это Айша! Смотри, какая у нее кукла.

— Славная девчушка. А как зовут твою маму?

Девочка не ответила. Равнодушно оглядев взрослых, она спряталась за Свету.

Бабирханов присел на корточки.

— А папу?

— У меня нет папы. Он умер, — неожиданно четко и ясно ответила малышка.

— Прости, доченька.

После небольшого замешательства Лала взяла ее за руку.

— Ну, девочки, пошли к нам. Ты будешь котлеты? Света любит котлеты.

— Буду, — твердо решила девчушка и уверенно затопала с ними.

— Ну, взяли? — спросил молодой грузчик, приподнимая шкаф.

— Взяли, взяли, — недовольно проворчал другой. — Крошка без отца, а он — взяли.

— Тебе-то что?

— Душа болит, — вздохнул тот. — Девочка маленькая, значит родители молодые. Значит, молодым умер.

— Не распускай нюни.

Осторожно, стараясь не исцарапать книжный шкаф, грузчики неторопливо внесли его в подъезд и начали подъем.

Бабирханов спустился за последним большим узлом, сиротливо оставшимся у выгруженной машины. Прямо навстречу ему шла молодая женщина с накупленными продуктами в целлофановом пакете. Он не мог не узнать ее. Та самая, вспомнил он.

Пакет под тяжестью груза прорвался внезапно. Яблоки, картофель, лук покатились в разные стороны.

— Ну, вот еще. — Женщина недовольно остановилась.

Бабирханов тут же подскочил.

— Я помогу вам.

— Не стоит. — Женщина даже не обратила на него внимания.

Грузчики, о чем-то споря, спустились вниз. Тот, молодой, запер машину, предварительно осмотрев внутри. Затем снова подошел к коллеге и, кивнув в сторону женщины, прошептал:

— Хорошенькая.

— Не для тебя, — последовал ответ.

— Вы не беспокойтесь, я сама. — Женщина казалась бесстрастной.

— Я не беспокоюсь. Вы моя пациентка, вот я и стараюсь быть полюбезнее.

— Спасибо, — проворно забрав авоську, она резко зашагала прочь.

Подошла Лала, веселая и немного усталая.

— Обед готов. Я даже умудрилась включить холодильник и поставить туда водку. Только сам не пей… Идет?

Бабирханов не слушал жену. Он стряхивал с себя пыль, стараясь не смотреть в ту сторону, куда удалилась женщина.

— Тебе нравится наша квартира, двор?

Лала счастливо улыбнулась. Лучшего и не надо.

— Ты молодец! И место, и двор, и квартира. Умница! Я, между прочим, не верила в обмен. Четыре на три. Незаконно ведь.

— В каждом законе есть исключения. Потому и тянули почти восемь месяцев.

Уже переодетые и умывшиеся подошли грузчики.

— Ну, хозяин, мы свое дело сделали.

— Спасибо вам. Поднимайтесь, и за стол. — Лала заспешила домой.

— Идите, идите. Я сейчас. — Бабирханов снял пиджак и принялся его чистить. И не заметил подошедшей сзади недавней знакомой.

— Вы не видели здесь девочку?

Бабирханов обернулся, затем снова принялся за свое.

— Какую?

Уязвленная его невниманием, женщина ответила резче, чем ей этого хотелось бы.

— Она здесь на лавочке сидела, с куклой.

— Айша?

— Как вы узнали, что ее зовут Айша?

— Она у нас. Если не ошибаюсь, обедает с моей дочерью.

— Какой ужас! — Женщина была неподдельно раздосадована. — Как она туда попала?

Ее досада вызвала в нем раздражение.

— Ничего ужасного я тут не вижу. Ребенок есть ребенок.

— А что вы на меня кричите? — удивилась она.

Бабирханов сдался.

— Простите, устал очень.

— Не надо было помогать мне. Тогда бы не устали.

Бабирханов оставил свое занятие и в упор посмотрел на нее. Та спокойно выдержала этот взгляд.

— Какая вы интересная…

— Ваша жена не хуже, — перебила она. — Пошлите мою дочь домой. — Она сделала шаг в сторону, но Бабирханов остановил ее.

— Простите.

— Что еще?

— Я сказал интересная не в том смысле, в каком вы поняли. И согласен — моя жена не хуже.

— Это все, что вы хотели сказать? — съязвила она.

Бабирханов вскочил на коня.

— Не совсем. Но на сегодня хватит. Меня зовут Бехруз. Мою жену Лала. А вас?

— Я не имею желания знакомиться, — резко ответила она, не примиряясь с ролью побежденной.

— Удивительно. — Бабирханов нехотя отошел в сторону. — Ваша внешность не соответствует духовному облику. Такая приятная и такая злая.

— Да, злая, — заупрямилась женщина. — Не нравится, тогда…

Бабирханов отреагировал мгновенно.

— Тогда, — быстро переспросил он. — Что тогда?

— Ничего, — заторопилась она. — И вообще — на нас с балконов смотрят соседи. Прощайте, доктор.

— Соседи? Ну и что?

Она ответила в тон.

— Вам ничего. А я женщина!

— Я в этом не сомневаюсь. Честное слово.

Женщина искренне рассмеялась.

— Думала, сомневаетесь.

Бабирханов перешел в наступление. Женщина была очень мила, и он с интересом разглядывал ее. Пристальнее, чем в первый раз.

— Как правило, о красивых женщинах всегда болтают, тем более о свободных.

— Уже и об этом знаете, — неприятно удивилась она.

— Чисто случайно. Ваша дочь похожа на вас.

— Я ей дам жизни, — заверила она, — болтушка.

Бабирханов силился вспомнить ее имя. Помнил ведь — очень распространенное, а вот какое…

— Фамилию вашу помню, а имя, к сожалению…

Спустившаяся за мужем Лала остановилась в дверях подъезда.

— Эсмира. Успокоились? Пошлите Айшу домой. — И, заметив Лалу, поздоровалась с ней.

— Здравствуйте, — неловко пробормотала она уходя.

— Здравствуйте. Кто это? — спросила Лала.

— Мать этой девочки, — безразлично ответил он. — Рабочие ждут?

— Давно. А ты здесь, понимаете ли, с женщинами знакомишься, — пошутила она.

— У меня есть ты, есть Света, есть папа. Кстати, он уже дома?

— Нет еще. — Волна ревности отхлынула, и теперь Лала была весела. — И плюс трехкомнатная квартира. — Она взяла мужа под руку, и они пошли домой.

Дни летели, как птицы. Так сменяются кадры в кинофильме. Однообразными их назвать было нельзя. У Бабирханова появились дополнительные хлопоты.

Старый папаша, контуженный в сорок третьем, умиляясь обходительностью сына и снохи, заметно капризничал. Иногда он требовал абсолютной тишины, порой обижался на затишье. Плохо ел дома, старался не садиться со всеми за стол. Вдобавок у него притупился слух, ухудшилась координация движений. Не следил за внешностью, не думал о личной гигиене. Бабирханов, нервничавший поначалу, вскоре догадался — признаки наступившей старости. Восьмой десяток, шутка ли. И клином в этом возрасте торчала война, наградившая отца контузией. Еще несколько лет назад болезнь не давала о себе знать. Но вот теперь Бабирханов понял — контузия, как притаившаяся мина, дождалась-таки своего часа и начала разрушающее действие. Отец старел на глазах, стал равнодушнее к увлечениям, прельщавшим его прежде.

Отношение к мужу у Лалы было прежнее, но эти больные изматывали ее, не оставляли времени для самой себя. Мужу тоже было не до нее. Работа, семья, два дома. Он, как и прежде, доставал продукты питания с расчетом на две семьи — для своей и матери. Маил теперь находился в больнице, которая его еще больше калечила.

И Бабирханов, и его мать, медики по образованию, понимали — Маила не вернуть к полноценной жизни. Эта болезнь не отпускает. Не убивает физически. Убивает морально. И не больного, а его близких. Остро осознавший это Бабирханов требовал от матери примирения с такой ситуацией, просил не изводить себя. Женщина только обещала, но толку от ее обещаний было мало. Она на что-то надеялась. Скорее на чудо, которого, как прекрасно понимала сама, нет.

Врачи, в свою очередь, обещали вернуть Маила полноценным. Бедной женщине они дарили искры надежд, которые быстро затем гасли. Уходили деньги, иссякали надежды. Все три психолечебницы города лечили Маила, однако результатов не было.

Бабирханов ненавидел врачей этих лечебниц. Он не раз срывался, когда мама готовилась в больницу. Знал — мать несет не только передачу больному, но и денежную дань врачу, ставшую обыденной. «Зачем ты одариваешь этих мерзавцев, говорил он возмущенно, тебе хоть кто-нибудь что-то дарит? Или мне? За что им платить?» И, не добившись вразумительного ответа, в ярости уходил прочь. После его ухода мать начинала переживать и за старшего сына.

А Бабирханов спешил домой. В последнее время его туда очень тянуло. Он перезнакомился с соседями, особенно с молодыми, часто выносившими во двор нарды, домино. Игры проходили бойко, азартно. Нередко во двор выходила и Эсмира, жившая на первом этаже соседнего подъезда. Он не переговаривался с ней, нет, но диалог шел, ясный, проникновенный.

Порой бывает достаточно одного беглого взгляда, чтобы безошибочно определить его значение. Равнодушного, бесстрастного. Ничего не обещающего, но что-то тщательно скрывающего. Такие взгляды невозможно не заметить. И, заметив, оставаться безразличным, безучастным. Такие взгляды подталкивают к ответным, порой необдуманным, которые, в свою очередь, способствуют быстрому всходу семян тайного взаимопонимания.

Бабирханов разделся, принял освежающий душ, побрился. Настроение заметно приподнялось. Он отказался от еды, предложенной Лалой.

— Выйду во двор, подышу воздухом. А ты пока завари чай, — сказал он, направляясь к выходу.

— Можешь подышать и на балконе. — В ее голосе послышалось подозрение.

— Соседи у нас дружные. Ты ведь обратила внимание. А мы новенькие. Еще подумают, нос задираем.

— Опять в домино? Я уже устала тебя ждать. Одно и то же каждый день. Пришел с работы, поел, попил — и во двор. Мне как-то странно. Соседи тебя интересуют больше, чем я. В чем дело?

— Да успокойся же. Что тут плохого?

— Они — не тот уровень. А ты врач. Ничего общего не вижу, — раздраженно и довольно резко бросила она.

— Вот именно поэтому мне надо поближе с ними познакомиться. Ты же знаешь, я люблю простых людей. В них больше искренности. А лицемеров от интеллигенции не терплю.

— Нет, не нравишься ты мне в последнее время, — убежденно заключила она.

— Айша, домой, — со двора послышался голос Эсмиры.

Бабирханов порывисто встал, прошел на балкон и сразу вернулся.

— Удивительная женщина…

— Зачем ты выбежал на балкон? — перебила его Лала, яростно сверкнув глазами.

Бабирханов на миг растерялся.

— Посмотреть, где наша Светка, — неуверенно промямлил он.

— Ну и как? Увидел? — не унималась жена.

— Светку?

— Нет. Эсмиру! Уже два месяца мы тут живем и два месяца я наблюдаю за тобой. Что ты нашел в ней?

— Не говори так, — помрачнел Бабирханов, — она же несчастна.

— Скажите, пожалуйста, сочувствующий тут выискался.

Лала в возбуждении металась по комнате. Ярость, горькое презрение ко всему окружающему переполняли ее.

— У нее горе, — равнодушно отвечал Бабирханов, — ты несправедлива к ней.

Лала глухо застонала. Она никак не могла объяснить мужу, что он не прав.

— Не понимаю, почему ты так защищаешь ее? Почему? За восемь лет ничего подобного я за тобой не замечала. Какая же я дура. И почему только согласилась на обмен? Чтоб у меня язык отсох.

Теперь уже рассердился Бабирханов.

— Перестань! Перестань, или я уйду на все четыре стороны.

Послышался стук в дверь. Вероятно Света, которая не дотягивалась до кнопки звонка.

— Папа, Айша заболела. У нее высокая температура. Тетя Эсмира просила зайти, — выпалила Света, едва войдя в квартиру.

Бабирханов встал.

— Я скоро приду, — направился он к двери.

Лала решительно преградила ему путь.

— Один не пойдешь.

— А с кем?

— Со мной.

Муж опешил.

— В качестве кого? Ассистента? Ты с ума сошла.

Лала была каменная.

— Тогда не пойдешь. — Она подошла к телефону. — Узнай по телефону.

— Но мне надо посмотреть.

— Уже целых два месяца смотришь. Не окосел еще?

— Ладно, позвоню. Какой у них номер?

— Посмотри в записной книжке.

Он поискал номер. Позвонил.

— Хороший повод, чтобы посмотреть еще, — съязвила Лала.

Муж сделал вид, что не обратил внимания на издевку.

…— Два мороженых сразу. Ну и дети. Светочка, тебе купить мороженое?

Светочка обрадовалась.

— Да, папочка. Я пойду с тобой.

— А стрептоцид потом будешь глотать? И полоскать горлышко?

— Тогда не хочу, — обиделась девочка.

— Вот и умница. Вся в маму.

Лала отпарировала мгновенно.

— Скорее в папу! Предупреждаю — если я что-либо замечу, тут же соберусь и уйду. Останешься один со своими соседями, — резко бросила она и ушла на кухню.

— Пап, а пап, — Света нерешительно подошла к отцу.

— Да, доченька, — отец развернул газету.

— Папа, а почему мама злится на тетю Эсмиру?

— Потому что она тетя, а не дядя.

— Кто? Мама?

— Тетя Эсмира.

— Света потянула отца за рукав.

— Папа, а что значит «уроки рисования»?

Бабирханов перевернул страничку.

— Ты же рисуешь сама куклы, платья, там, девочек…

Светочка досадливо поморщилась.

— Я не о таком рисовании.

— Тогда черчение.

— Но ведь тетя Эсмира не рисует и не чертит. А мама сказала бабушке по телефону, что у нас нашлась тут одна. Дает уроки рисования.

Он отложил газету и привлек к себе дочь.

Девочка прижалась к отцу.

— Папа, ты меня любишь?

— Еще как, — целуя, отвечал отец.

— Сильно-пресильно?

— Сильно-пресильно.

— А почему тогда мама говорит, что он и о дочери забыл. Ласкает чужую, а свою забыл.

Папа погладил волосы дочери.

— Мама ошибается, дочурка ты моя.

— Чужой ты какой-то. Замкнутый стал, — сказала Лала, входя в комнату.

— Устаю очень, Лалочка. Больных много. Лето, а больных много. Да и с обменом этим изрядно помучился. С головными болями приходил. Ты ведь помнишь.

— Помню.

— И все-таки добился своего. Без чьей-либо помощи. Без протекции. А это всегда трудно.

У Лалы отлегло от сердца. Она немного успокоилась.

— Ты у меня молодец. Поставишь цель и добьешься. Вот если бы еще и доплату за комнату…

Бабирханов перебил ее, сердито помахав рукой.

— И правильно сделал, что отказался от той квартиры. Четвертый этаж, у кладбища. Что ты… Давай лучше пить чай.

— Даже не обнимет, не приласкает. Черствый ты стал какой-то.

Мужу стало жаль ее.

— Это все от усталости, — начал оправдываться он. — Вот возьму отпуск, поедем куда-нибудь, отдохнем и все будет в порядке.

Лала просветлела. — Правда?

— Ну конечно.

Телефонный звонок прервал супругов. Лала подняла трубку.

— Слушаю… Я… — Лицо ее изменилось. — Здравствуй, Эсмира, — сухо продолжала она. — Дома. Что с Айшой? Так… так… секунду. — Тебя, — она передала трубку мужу.

— Да, да. Аспирин… Пропотеет и долой. Не понял. Одной достаточно. Если через час-другой не спадет, позвоните. Не надо стесняться, это мой долг. Не за что. До свидания. — Он повесил трубку.

— Пойди, проведай, — предложила Лала.

— Подождем.

Бабирханов закурил и вновь прилег на диване. — Личико похоже на луну. На луну… на луну. Выпить, что ли? Нет, не следует. Глупо. Не следует этого делать. Надо взять себя в руки. И чего я скис? Мало ли хорошеньких женщин. И бог с ними. Ты же всегда отличался порядочностью. Подумаешь, Эсмира… Ну и что? Ну, миленькая, правильно, даже очень… Подумаешь… Но ведь ты мужчина, никогда и ни при каких обстоятельствах не поддававшийся на такого рода соблазны.

Откуда-то прибежала Света и, увидев отца, лежавшего на диване, тихонечко подошла к нему.

— Папа, вот, тетя Эсмира дала.

— Деньги? Откуда они?

— Я же говорю, тетя Эсмира дала.

Вошла Лала с подносом.

— Садитесь к столу. — Она заметила деньги. — А это что?

— Деньги… Ах, да… Между прочим, из-за тебя, — упрекнул он жену. — Ну, я сейчас. — Он подошел к телефону и набрал номер. — Алло? Это вы, Эсмира? Да, я. Как малышка? Напрасно вы это сделали. Я могу обидеться… Так… да, да… Нет, нет. Выходит, я не зашел к вам из-за того, что хотел набить себе цену? Выходит, если кто-то из моих коллег спекулирует своими обязанностями… Не имеет значения, это мой долг. Пожалуйста. А Света сейчас же вам вернет… Я прошу вас об этом больше не говорить. — Он сердито швырнул трубку.

— Успокойся, — встревожилась Лала.

— Замолчи! — Бабирханов был в ярости. Он обернулся к дочери. — Отнеси эти деньги тете Эсмире. И скажи ей, что не все в этом мире продается и покупается.

Лала была не в духе. Директор школы, где она работала, сегодня на педсовете сделал замечание. За опоздания, которые она в последнее время, увы, допускала. Не успевала по хозяйству, ей всегда недоставало времени. То стирка, то обед, то уборка. Вдобавок придирался свекор, капризничавший, между прочим, только с ней. При сыне не смел, а без него, пожалуйста. Но Лалу беспокоило не только это. В последнее время взаимоотношения с мужем как-то изменились. Он, приходя с работы, подолгу отлеживался на диване молча, словно не замечал ни жены, ни дочери, ни отца. Лала чутьем догадывалась — что-то должно произойти. И определенно неприятное. Она боялась этой мысли, гнала ее, но та, как назойливая муха, вновь и вновь возвращалась к ней.

И теперь, глядя на резвящихся детей, она вдруг подумала, что может сойти с ума, если муж только подумает об измене ей. Она тяжело вздохнула и медленно поплелась в ванную. Куча белья нетерпеливо дожидалась ее.

Света и Айша играли в домики, раскидав по дивану куклы, кубики, игрушки.

— Моя дочка уже спит. Скажи своей, чтоб не хныкала, спать мешает. Ну вот, опять заплакала. Ну, успокойся, успокойся, моя маленькая, душечка ты моя.

Айша деловито распеленала свою.

— Сейчас посмотрим, отчего она плачет. Так, вот так… Ах, вот оно что. Вся мокрая, потому не может уснуть. Ну что за безобразие. Ну куда это годится, а? Вот дрянная девчонка. Даже рубашку замочила. А трусов нет. Все на веревке сушатся. Ну, что же мне делать?

— Дай ей по заднице, — предложила Света.

— Детей бить нельзя, — возразила Айша.

— Тогда поставь ее в угол.

— Но ведь у вас все углы заняты.

— А ты вообрази, что где-то есть угол.

Айша швырнула провинившуюся куклу.

— Мне надоела эта девчонка. Пойду куплю мальчика.

— Правильно, — согласилась Света, — уж лучше купить мальчика. С ним возни меньше. Отслужил в армии, стал работать. — Она вздохнула, явно подражая взрослым. — С девочкой труднее. Бережешь, бережешь и не знаешь — кому достанется, как жить будет. Э-э-эх…

— Ну, айда в магазин за мальчиком. Вот деньги.

— Подожди ты, — остановила ее Света. — В магазин за детьми мама должна пойти с папой. Нам с тобой, двум мамам, детей не продадут.

— Что же делать? У нас только одна большая кукла. Папа ведь должен быть большой, сильный.

— Ну пускай. Пускай он будет одним папой на двоих.

— Нельзя. — Айша была тверда. — Тогда мы с тобой будем часто ругаться. А это отразится на наших детях. Переживать станут. Папа должен быть один — или тебе, или мне.

— Тогда давай жить без папы, — скоординировала Света.

— Тогда мы будем плакать. Как моя мама. Она часто плачет.

В комнату заглянула Лала.

— Дети, хотите молочка?

— Мы не маленькие, — заважничала Айша, — а молоко пьют только маленькие.

Света подошла к матери.

— Помоги нам разделить папу. Я ей говорю — пускай у нас будет один папа на двоих, а она не хочет.

Лала помрачнела. Детские игры не чужды иногда и взрослым.

— Папу делить нельзя. Он сам должен выбрать маму.

Айша обиделась.

— Я так не играю.

Света вывела всех из трудного положения.

— Все мужчины одинаковы. Ну их…

— Правильно, доченька. И падкие до разрисованных кукол.

Айша надула губки.

— Наши куклы не разрисованы, тетя Лала.

Щелкнул замок на входной двери, и в комнату вошел Бабирханов.

— A-а, у нас гости, — снимая пальто, сказал он, — очень приятно. Вот вам, девочки, шоколад. Светочка, раздели его.

Он нежно поцеловал обеих девочек.

Еле сдерживая себя, Лала едва слышно процедила:

— Как родную целуешь.

— Перестань, поймет ведь.

Айша с удовольствием откусила шоколад и причмокнула:

— Шоколад разделить можно, а папу нет.

Лала, не выдержав, всхлипнула.

— Папа сам делится, — бросила она выходя.

Бабирханов подсел к детям.

— Я сейчас, дети, умоюсь, переоденусь и буду играть с вами. Хорошо?

— А чьим ты будешь папой? — спросила Айша.

Он призадумался.

Зазвонил телефон. Лала сняла трубку.

— Да… Да, она здесь, не беспокойся, они так дружно играют. Что? Да я предлагала обеим, обе отказались. Скоро, не волнуйся. Пока. — Она повесила трубку и повернулась к Айше.

— Айша, милая, мама беспокоится. Пойдем, я провожу тебя.

Айша недовольно повела плечами.

— Я не хочу домой. Дядя еще с нами будет играть.

— Ты такая непослушная. Ай-яй-яй…

— Мама, пусть она еще побудет, — заступилась Света.

— Нельзя, доченька. Тетя Эсмира волнуется. И папа с работы пришел, отдыхать ему надо. Дедушка должен вот-вот подойти. Кстати, хлеба у нас нет. А мы проводим вместе Айшу и сходим за хлебом. Давайте одеваться, — она прошла в коридор и стала натягивать сапоги.

Бабирханов присел на корточки перед детьми.

— Итак, малышки, я к вашим услугам. Во что будем играть? Я могу стать лошадкой, дядей Степой, доктором Айболитом, так… еще кем…

— Папой, — подсказала Айша, — стань папой!

Лала, застегивая пуговицы плаща, вошла и многозначительно глянула на мужа.

— Ишь, как разрумянился… Я все прекрасно понимаю! Я все знаю!

Муж широко заулыбался.

— Тогда пора тебя убирать. Слишком много знаешь.

— Какой ты противный.

Дети не без интереса слушали взрослых.

Первым опомнился Бабирханов.

— Пройдите на кухню, — предложил он, — поиграйте там.

Проводив их нетерпеливым взглядом, Лала продолжала несколько тише.

— Я прекращу все разом. Заберу ребенка и уйду! Оставайся тут один. С соседкой! Не буду больше терпеть, сил никаких нет. Во что я превратилась? Одежда на мне висит, аппетита нет, сна нет. Ты хочешь свести меня с ума? Да?! Пожалей ребенка. Некому будет…

Ему стало жаль ее. Лала действительно в последнее время сильно изменилась. Похудела, осунулась, стала раздражительной.

— Успокойся, глупая ты моя. У страха глаза велики. Что с того, что я пару раз обратил на нее внимание? Ровным счетом ничего. Абсолютно.

Бабирханов, раскрасневшийся от волнения, не находил себе места в комнате. Он то садился, то вставал, то закуривал и гасил сигареты одну за другой.

— Успокойся, — неуверенно начал он, — возьми себя в руки. Ну, честное слово, ты несешь чепуху. Совершенно беспочвенную. Поверь мне.

— Я не верю тебе. Боже, как я несчастна, — заплакала она.

Ему никогда не приходилось видеть жену такой возбужденной. Справедливость ее упреков вызвала в нем волну сострадания. Он быстро подошел к ней.

— Мне никто, кроме тебя и Светы, не нужен.

— Отойди от меня, ты мне противен.

Он попытался обнять ее, но она увернулась.

— Знала бы, ни за что не согласилась бы на обмен. Три комнаты. Плевать на эти три комнаты, если ни в одной из них нет покоя. Все время в напряжении. Были две — было лучше.

— Но ведь папа жил один, и вдали от центра. Один, без присмотра, старый и больной человек.

— И он меня по-своему мучает. Холодильник ему убери. А куда я его уберу? На кухне нет места.

Телефонный звонок остановил Лалу. Она хотела поднять трубку, но в последний момент, безразлично всплеснув руками, отошла прочь.

— Слушаю. — Бабирханов узнал ее. — Да… Добрый вечер, Эсмира. У нас, у нас она. Играют дети. Им так хорошо вдвоем, не беспокойтесь… Проводим… или я, или Лала. Не за что. Пожалуйста. До свидания.

Лала в бешенстве подскочила к мужу.

— Им так хорошо вдвоем… Им так хорошо вдвоем. Это что, намек?

Вошел отец Бабирханова, незаметно отворивший входную дверь. Обычно он не пользовался своим ключом.

— Расскажи отцу о своей любви, — позлорадствовала Лала.

Отец молча снял плащ и, не глядя ни на кого из присутствующих, подошел к окну. Некоторое время он молчал.

С самого начала он не вмешивался в дела сына. Даже тогда, когда выбор сына пал на Лалу. Он не был против, но и не был за. Бехруз был его любимым сыном, связующим звеном между им и разведенной женой, которую он все-таки любил, но упорно не желал признаваться себе в этом.

Одиночество вдвоем с женой, вдвоем с сыном.

— А я-то думал, с обменом обрету покой, — дрогнувшим голосом сказал он, не оборачиваясь.

Лала громко всхлипнула.

— Он любит эту женщину…

Отец обернулся и строго глянул на сына.

— Она что? Серьезно?

— Говорю тебе, ненормальная. Уймись ты, Лала!

— А все же? — Отец подошел к сыну.

Неожиданно в дверь заглянули соседки и, потоптавшись, как-то неловко втиснулись в комнату. Тетя Полина, рослая пятидесятилетняя женщина, подсела к Лале, уже успокоившейся от слез.

— Лала, почему ты плачешь? Что с тобой?

— И дверь не заперта, — добавила Гюля, молодая и довольная собой женщина. — Добро пожаловать, воры.

— У него роман, — обреченно произнесла Лала.

— Ты только успокойся, — тетя Полина сразу же приняла на себя роль защитницы несправедливо оскорбленных. — Гюля, принеси воды!

— Успокойте ее, пожалуйста. — Отец заторопился в свою комнату. — По-моему, она собралась уходить. Не буду мешать.

— И мне, пожалуй, тут нечего делать. — Бабирханов направился к выходу.

Тетя Полина пытливо глянула на него.

— Что же у вас все-таки произошло?

— Ничего особенного. Да ну… — Он резко шагнул за порог и сильно хлопнул дверью.

Вошедшая Гюля понимающе кивнула тете Полине.

— Эсмира, — успела она шепнуть.

— Не может быть, — не сразу нашлась тетя Полина.

Лала глотнула воды и направилась в ванную.

— Клянусь аллахом, — осмелела Гюля, — весь двор об этом говорит. Вы представляете, что будет, если узнают ее братья? Разорвут обоих! И его, и ее! Каждый день — новое платье, — с завистью, понизив голос, продолжала Гюля, — Эсмира здорово изменилась. Расцвела на погибель чужой семьи.

Тётя Полина неожиданно всплеснула руками.

— Нет, — твердо сказала она, — не верю, что встречаются. Она не так воспитана.

— А четыре года одиночества…

Тетя Полина сердито оборвала ее.

— По себе судишь? С двумя женихами встречалась, а вышла за третьего?

— И это вы мне? — Гюля сделала круглые глаза. — Вы, та самая Полина, которая провела всю свою молодость в ресторанах и кебабных?! Какое хамство!

— Не твое собачье дело, — огрызнулась тетя Полина. — Двух женихов обанкротила, а замуж за третьего. А еще азербайджанка. Тьфу!

— Уж чья бы корова мычала…

Вошла Лала, успевшая привести себя в порядок.

— Что вы стоите? Садитесь, тетя Полина. Гюля, сядь.

— Да нет, я пойду. — Тетя Полина направилась к выходу. — Ты уж не очень, Лала. Все прояснится, утрясется, вот увидишь.

— Поздно, — Лала обреченно махнула рукой.

Гюля, о чем-то думая, вдруг хлопнула себя по коленке.

— Слушай, позвони ее братьям. Пусть поугомонят ее. А то у нее крылья выросли!

— Вот язва, — процедила сквозь зубы тетя Полина и захлопнула за собой дверь.

Некоторое время Лала раздумывала. Затем принесла записную книжку и протянула Гюле.

— Запиши номер.

Гюля тотчас же записала.

— Вот, и не медли.

— Спасибо. — Лала встала. — Я тебе позвоню еще.

— Пока.

Пропустив Бабирханова, Гюля выскользнула за дверь. Следом вошли в комнату Света и Айша.

— Света, доченька, собирайся. Поедем к бабушке. Собери игрушки. Там пригодятся.

Муж устало плюхнулся в кресло. Его волнение почувствовала жена, но самолюбие, чувство собственного достоинства, скорее тщеславного, брали верх. Казалось, Лала была непоколебима в своем решении.

— Одумайся, пока не поздно.

Лала, набивавшая дорожную сумку платьями, бельем, предметами первой необходимости, даже не удостоила его взглядом.

— Поздно, слишком поздно, — бесстрастно начала она, не отрываясь от дела. — Надо было сразу, а я почему-то терпела и надеялась. Думала, ошибаюсь. Ан, нет! Ты даже в лице меняешься, когда говоришь с ней. Со мной ты никогда не говорил так, так не менялся. Значит, никогда меня не любил! А я тешила себя иллюзиями. Что ж, оставайся.

— Говорю тебе, не дури.

— Да ну тебя. Айша, тебя дядя проводит. После нас.

Айша подошла к Бабирханову.

— Будем играть в домики?

— Будем.

— Папой станешь?

Лала стремительно подошла к Айше.

— Только не при мне. Вставай, мы тебя сами проводим.

Оставшись один, Бабирханов крепко выругался. Он встал и взволнованно заходил по комнате. Странно. Что это все значит? Неужели я действительно так переменился? Он включил телевизор и быстро выключил его. Что-то надо делать… С кем-то надо поделиться. С кем? Он остановился. Несколько секунд раздумывал. Решение пришло не сразу. Пожалуй, так и сделаю. Подойдя к телефону, он быстро набрал номер.

— Эсмира, вы? Добрый вечер, еще раз. Айша уже дома? Хорошо… Вы знаете, позвонил вам, чтобы сказать… Даже не знаю как… В общем, Лала ушла… Не знаю… Может быть… Не знаю… Знаю одно. По-моему, из-за вас.

— Что вы говорите? Ведь у вас жена, семья.

— Моя жена убедила меня в том, что я полюбил вас.

— Как это понимать?

— Она нашла ключ к тем странностям, которые я испытываю вот уже столько месяцев.

— Очень любопытно. Жена убеждает мужа в том, что он полюбил постороннюю женщину.

— Я не замечал своего поведения. Мне почему-то хотелось вас видеть еще раз после второй встречи. А она была тогда, помните, мы переезжали сюда и у вас оторвалась ручка полиэтиленовой авоськи.

— Уж лучше бы вы не переезжали.

— Почему?

Последовала пауза.

— Почему? — переспросил Бабирханов.

— Что вы хотели сказать мне еще?

— Очень многое, но не знаю как. Не знаю, с чего начать.

— Начните с главного.

— Услышу ваш голос, сидя у себя дома… Вы ведь часто зовете своих детей… Так вот, услышу, и мне уже не сидится. С поводом или без повода, но я рвусь на балкон, зная, что увижу вас во дворе.

— И начинали курить?

— Да.

— Часто курите. Губите свое здоровье.

— Из-за вас.

— Но у вас, как вы сказали минувшим летом, жена не хуже.

— Я и сейчас могу это повторить.

— Что вам от меня нужно?

— Сам не знаю. Наверное, ничего. Но я все время думаю о вас.

— Зря. Думайте о своей жене. Она ведь не хуже.

Услышав гудки, Бабирханов повесил трубку. Эсмира заинтересовала его.

На следующий день, едва войдя домой после работы, он снова позвонил ей.

— Здравствуйте, Эсмира.

— Добрый день. А кто это?

— Это я, врач, ваш сосед. Вы появились на моем пути.

— Чтоб у меня ноги пообломались.

— Не надо так. Я сам виноват. Я никогда не обращал внимания на женщин. По крайней мере после женитьбы для меня, кроме моей жены, никто не существовал.

— Что же мне теперь делать?

— Не знаю. Мне очень трудно.

— Может, и мне обменять квартиру и переехать отсюда?

— Бросьте… Мне не до шуток. Чем больше я вас вижу, тем больше хочу видеть еще. При вас молчу, словно проглотил язык.

— И не здороваетесь. Со всеми соседями здороваетесь, а со мной нет.

— Не могу. Мне казалось, поздороваюсь, и вы сразу поймете меня. Не хотел я этого. И жена ушла.

— Ничего страшного. Еще помиритесь.

— Вы этого хотите?

— Разумеется. Я не хочу быть причиной разлада в чужой семье. У вас все так было хорошо. Откровенно говоря, многие соседи восхищались вашей семьей. Молодые, интеллигентные, порядочные. И вдруг…

— Эсмира, у меня появилась необходимость видеть вас.

— Для чего?

— Постарайтесь понять меня правильно. Чувствую по вашему тону, что неверно вы меня понимаете. Вы, наверное, думаете, вот, дескать, женатый человек. Знает, что я вдова. Ну и можно пофлиртовать со мной. Вы ведь так думаете?

— А разве это не так? По-моему, вы хотите удержать сразу два арбуза в одной руке.

— Вы убедитесь — не так.

— Возвращайтесь-ка лучше в свою семью.

— Вас, вероятно, не раз обманывали.

— С чего вы взяли?

— Не верите мне.

— Я вообще никому не верю!

— А себе?

— И себе. Себе тоже не верю!

Бабирханов усмехнулся и уверенно продолжил:

— Догадываюсь, в чем вы себе не верите.

— В чем?

— Не хотите поверить в то, что тоже полюбили меня.

Пропустив женщину, довольно представительный, гладко выбритый, не похожий на охранника психиатрической больницы, человек средних лет грубо захлопнул дверь перед Бабирхановым и его матерью.

— Прием закончен.

Бабирханов ожесточенно забарабанил. Охранник приоткрыл дверь.

— Чего хулиганите?

Сделав знак матери, чтобы та отошла, Бабирханов сунулся вперед.

— Во-первых, я сам врач. А во-вторых, у меня здесь брат. В-третьих, на. — Он сунул в карман охраннику рубль.

— Не могу. Поздно. И главврач здесь ходит. — Рубль, как догадался Бабирханов, уже не устраивал стража психбольницы.

— Но мне надо. — Бабирханов резко подался вперед, оттолкнув охранника корпусом. — Мама, иди.

Маил ел жадно, торопливо, хватаясь за все сразу, перемешивая сладкое, печеное, фрукты. Его любимые блюда — жареная картошка с мясом, довга были съедены за считанные минуты начисто. Покончив с обедом, он принялся за чай, чуть ли не проглатывая целиком шоколад и конфеты. Бабирханов с матерью молча наблюдали.

Он был коротко подстрижен, в грязной больничной пижаме, из-под которой виднелась такая же грязная майка. Маил сильно похудел. Пижама, явно не его размера, висела на нем.

Мать на секунду отвернулась, но Бабирханов успел заметить, как она смахнула слезу.

— Ой, что вы делаете? Что вы делаете? Ведь они только что пообедали, — громко возопила откуда-то появившаяся медсестра. — Лопнет ведь. Уберите все сейчас же, — строго приказала она.

Бабирханов обернулся.

Перед ним стояла упитанная, круглая, не потерявшая однако привлекательности медсестра.

— Уберите сейчас же, — повторила она.

— А что вы здесь командуете? — не сдержалась мать.

— Потому что все они только что пообедали и перекармливать их ни к чему.

— Ты обедал? — спросил Бабирханов брата.

Тот утвердительно кивнул и, не обращая ни на кого внимания, продолжал уничтожать все съестное.

— А у вас хорошо готовят? — обратился Бабирханов к медсестре.

— Отлично, — твердо заявила медсестра.

— По вас видно, а вот по моему брату нет. И, пожалуйста, не мешайте нам. И тон свой поберегите для кого-нибудь из близких.

— У нас существует порядок, — пробуксовала медсестра.

— Я вижу, вы в порядке. И охранник ваш, и вы. Мало того, что питаетесь за счет больных, но и обкрадываете их, несчастных. Судя по моему брату и по жалким взглядам этих обиженных богом людей, они не получают и половины тех продуктов, которые выделяет им государство. Где ваша совесть?

— Нет, с вами невозможно разговаривать. Прокурор выискался, — бросив на Бабирханова уничтожающий взгляд, медсестра поспешно убралась вон.

— Так ей и надо, — воспряла мать.

— Пошла она к черту, — выдавил Маил, — кормят, как в концлагере. Вчера тут один обнаружил в своем супе таракана.

— И вкусно было? — попытался подшутить Бабирханов.

— Ты издеваешься, да? Если я здесь, в сумасшедшем доме, то значит, мне нельзя верить, да? Так получается?

— Нет, я верю, почему же…

— А санитары, эти наглые обормоты, отнимают наши сигареты. Мол, нельзя. А сами потом курят наши сигареты. Чтоб они провалились! Разорвал бы их всех!

— Кого?

— Да всех! И санитаров, и медсестер, и поваров.

— И врачей?

— И врачей. Все уходят с полными сумками. Приходят с пустыми, уходят с полными.

Мама придвинула к Маилу яблоки.

— Ешь, ешь. Чтоб они сами заболели.

Снова подошла медсестра, укоризненно кивая.

— Вы слышали, что он сказал? — спросил ее Бабирханов.

— Нет.

— Он сказал, что все работники отделения приходят на работу с пустыми сумками, а уходят с полными.

— Так он же больной.

— Сама ты больная, сука толстая. Сейчас я тебе язык оторву, — Маил в бешенстве было поднялся, но Бабирханов жестом остановил его.

Медсестра исчезла.

Мама, что-то вспомнив, начала рыться в сумке.

— У тебя есть пятерка? А то у меня десять.

— Зачем? — спросил Бабирханов.

— Для кастелянши. Она подберет Маилу чистую и по размерам пижаму.

— Мама, — взмолился Бабирханов, — мы же сами их портим. Неужели не понимаешь?

— Понимаю. А что делать? — обреченно вздохнула мать.

— Искоренять.

Она рассердилась.

— Не разводи демагогии. Всегда так было, так и будет. Не мы первые, не мы последние. Есть у тебя пять рублей?

— Нету. Даже если бы и были, не дал бы.

— Ну хорошо, хорошо. Значит мне придется выйти, где-то разменять и вернуться.

Бабирханов молча выложил деньги. Мама взяла их и потащила Маила куда-то в глубь помещения.

Бабирханов огляделся. Мимо вяло прохаживались больные, жадно разглядывая остатки уже съеденной пищи. Бабирханов поманил пальцем одного из них и предложил ему яблоко. Тот с готовностью принял. Без приглашения подошел другой.

— Можно я возьму этот кусочек хлеба? — смущенно попросил больной.

— Бери, бери, пожалуйста.

— И сигарету, если можно…

Бабирханов молча протянул пачку.

Остальные, наблюдавшие эту картину, не решались подойти ближе.

Жизнь обошла их стороной. Единственное, чем можно было бы помочь этим несчастным людям — пища. Но и ее, как видно, здесь не хватает. Думая об этом, Бабирханов помрачнел.

— Подходите, эй вы, подходите. Берите, что надо, не стесняйтесь.

Через минуту стол был пуст. Бабирханов раздал и то, что было припасено для брата.

Маил и мама подошли откуда-то сбоку. На Маиле была новая, чистая пижама, белая фуфайка под ней.

— А ты говоришь — искоренять. Скорее, искоренят нас, а не их. А где пакет?

Бабирханов виновато улыбнулся.

— Его уже нет. Я все раздал.

— И правильно сделал. Молодец.

— Ты раздал мои продукты? — изумился Маил. — А меня кто-нибудь из них угощает? А?

— Завтра я приду вновь, — успокоил его Бабирханов.

— Сигареты не забудь.

— Не забуду, не забуду. Ну, пока.

Охранник, аппетитно жуя, молча встал, выпустил их и снова принялся за трапезу.

Дай бог здоровья больным, вероятно думал он, и их родственникам. А может, вообще ни о чем не думал.

На следующий день на работу к Бабирханову явился отец.

— Вы к кому? — спросила его медсестра.

— К сыну. Проходил мимо. Дай, думаю, зайду. Как там сын мой людей лечит?

Медсестра жестом предложила ему сесть.

— Как видите, — скороговоркой продолжала она, — больных почти нет. Значит, лечит на совесть. Вы садитесь, садитесь, папаша, а я как раз сбегаю на базар. Можно, доктор?

— Десять минут. Достаточно? — Бабирханову не понравилось умение воспользоваться удобным для нее случаем.

— Вполне. Благо, за углом. — Медсестра бесшумно, как кошка, выскользнула из кабинета.

Отец молчал. Бабирханов чувствовал — что-то хочет сказать, но не решается.

— Ты что, пап?

— Да вот думаю, — не сразу последовал ответ, — твоя жена мне тоже не нравится, но дочь… К твоему сведению, Лала в последнее время даже не убирала в моей комнате, куда ты, к великому моему сожалению, заходишь в последнее время все реже и реже. Что с тобой?

Сын призадумался. События последних дней, связанные с Эсмирой, поглотили его целиком. Он почти не видел отца, хоть и жил с ним рядом под одной крышей. Давно они, отец и сын, не сидели вместе за обеденным столом со стопочкой-другой водки.

— Извини, пап. Наверстаю упущенное. Замотался тут с больными. И с заведующей на ножах. Все не слава богу.

— С заведующей? Почему?

— Отказался от премии, которую заработал не я, а моя предшественница.

— Совесть — лучшая помощница в наше время.

— А ведь эту премию получили благодаря припискам. Вот написать бы в газету, — размечтался Бабирханов.

— Побереги лучше свои нервы, — строже перебил его отец. — Партизан восьмидесятых годов. Лучше подумай, как с семьей быть.

— Не знаю, папа. Честное слово, не знаю.

— Эсмира? — так же строго спросил отец.

Бабирханов вспыхнул.

— Кто тебе об этом сказал?

— Шофер такси, который на днях как-то подвозил меня. По-моему, он сын той самой пожилой соседки.

— Пьяница, — брезгливо поморщился Бабирханов.

— А вот и я, — шумно влетела в помещение медсестра и стала перекладывать покупки.

Отец встал.

— Ну, я пойду. Всего доброго, — медсестре, — а ты подумай, — предложил он сыну.

Бабирханов снова принялся за письмо. Медсестра, покончив со своей кладью, подошла к столу.

— Там двое больных, доктор. И такие нетерпеливые.

Врач бросил ручку.

— А я тут с отцом. Зови скорее. Только по одному.

Медсестра вышла и тут же вернулась. Следом вошли двое мужчин.

— Пожалуйста, по одному, товарищи. Я же предупредила.

— А мы к доктору по личному вопросу. И, если можно…

— Пожалуйста, пожалуйста. — Медсестра с готовностью удалилась.

Бабирханов почувствовал что-то неладное. Он впервые видел этих людей, пожелавших поговорить с ним с глазу на глаз.

— Садитесь.

— Нам некогда, доктор, — сказал первый, торопливо подходя к нему.

Неожиданный и сильный удар по лицу ошеломил Бабирханова.

— Ты что? Очумел?

Второй мужчина, подошедший сзади, ребром ладони ударил по шее.

На миг в глазах потемнело от боли.

— Сукин сын. Эсмиру захотел? Позорить нас вздумал? Вот тебе!.. Вот!.. На!..

Бабирханов, напружинившись от боли первых ударов, чудом вырвался из цепких объятий. Несправедливость случившегося удвоила его силы и ненависть к нападавшим.

— Сам ты сукин сын и подлец! Даже объясниться не даете!

Первый вытащил нож и передал его второму. Тот был явно невменяем.

— Ты слышал? Ты слышал? — лихорадочно говорил он. — Он сказал — сукин сын. Он обругал не только меня, тебя и нашу сестру, но и наших родителей. О, аллах, ты слышишь?

— Задень его, только не насмерть. Суд оправдает тебя.

Второй мужчина, раскрыв нож, стал медленно приближаться к Бабирханову. Глядя в его обезумевшие глаза, врач понял — этот не отступит.

— Повторяю еще раз тебе в лицо — сукин ты сын.

Психологически Бабирханов рассчитал точно. После последних слов нападавший должен был ринуться на него. Так и случилось. Но в следующий момент был сражен коротким, сильным ударом.

— Осторожно, — всполошился первый.

— Вдвоем на одного?! — грозно закричал Бабирханов и, не давая ему опомниться, ударом в солнечное сплетение уложил нападавшего на пол.

В нем клокотала злоба.

— Иди сюда, — приказал он первому, — тебя я упрячу за подстрекательство.

Вход медсестры совпал с криком скорчившегося на полу от боли. Увидев необычную картину, она заорала благим матом и вылетела из кабинета.

Первый мужчина, явно не из робкого десятка, спокойно подошел к доктору и, глядя на него в упор, отчеканил:

— Сегодня твоя взяла, доктор. Но смотри! Если я что-нибудь услышу или, того хуже, увижу, можешь прощаться с жизнью. Слово горца, запомни! Нас четверо. Не беда, если останутся трое. Подумай!

— Спрячь нож и уматывайся! А с Эсмирой… Да Эсмира сама все решит!

— А я говорю — нет!!!

— А мне на тебя наплевать! И давайте, дуйте отсюда, пока милиции нет. — Он помог встать второму, державшемуся за живот.

— Сегодняшний день я тебе припомню. Ты еще посмотришь! Оставь сестру в покое. Мое последнее слово. Честь сестры — честь ее братьев. Слово горца.

Едва они вышли, Бабирханов снял разорванный халат и подошел к зеркалу.

Весь подбородок был в крови, болела нижняя губа, разбитая в кровь.

Бабирханов умылся, причесался. Вспомнил последние слова. — Слово горца… Как клятва… А как они узнали? Вот черт… А медсестра где? — Он вышел, огляделся и вернулся. — Поликлиника словно вымерла. Ни больных, ни врачей. Но где они? — Бабирханов подошел к телефону. — Алло? Доктор, это я… Да, я… Что? Со мной ничего. Не понял? Какие бандиты? А-а-а… Нет, хотели ограбить… Да… Нет, незачем… Уже вызвали? Напрасно, напрасно… Мне только милиции теперь не хватает. — Он раздраженно повесил трубку, затем неожиданно рассмеялся.

Пугливо озираясь, вошла медсестра.

— Кто они? Знакомые ваши?

— И в глаза никогда не видел.

— Мужчины куда-то исчезли.

— Неудивительно. Было бы странно, если б кто-нибудь отважился помочь мне. — Бабирханов задумался.

В дверь заглянул больной.

— Можно, доктор?

— A-а, сосед… Заходите.

Таксист, сын тети Полины, уверенно расселся.

— Вот, — протянул он лист, — закройте бюллетень.

Бабирханов пробежал глазами диагноз.

— У вас геморрой? Пройдите за ширму.

Больной поначалу занервничал. Потом глянул в упор.

— Доктор, во-первых, мы с вами соседи. Во-вторых, за ширму не надо.

— Почему?

— Я уже вылечился. Закройте бюллетень и все.

Врач встал.

— Давайте за ширму. Если трещина, направлю к хирургу.

Рослый таксист тоже решительно встал.

— Нет, — твердо сказал он, — не надо! Закройте бюллетень и все дела.

— Но я должен осмотреть вас.

Таксист взял свой больничный лист и направился к выходу.

— Бюллетень вы мне не открывали, а теперь и закрывать не хотите. Вот спасибо!

Он потер затылок и поморщился.

— Болит? — участливо спросила медсестра.

— У того, я думаю, болит больше. Да уж ладно. Зови, кто еще там с фокусами.

Медсестра вернулась с Эсмирой и ее дочерью.

Бабирханов, подчиняясь какой-то неведомой силе, встал.

— Садитесь, — предложил он.

— Спасибо. — Эсмира села. — Доктор, я к вам по личному делу.

Медсестра, ревниво оглядев Эсмиру, недовольно хмыкнула. — Тоже по личному? — Затем, прихватив лежавшие на столе истории болезни, торопливо вышла.

— Они приходили? — не глядя на него, спросила Эсмира.

— Да.

— И ко мне зашли. Шум, гам. А младший с ножом на меня. Старший с трудом оттащил.

— Я с удовольствием проучил бы младшего.

— Но он мой брат. Каким бы ни был — брат.

Бабирханов возмутился.

— А позорить меня на работе? Это можно? Не обижайся, но я предприму кое-какие меры.

Эсмира решительно встала.

— В таком случае нам не о чем говорить!

— Было бы из-за чего. Я люблю тебя искренне. Мы не встречаемся с тобой. Ты, да и вообще все ваше семейство — настоящие мусульмане, которые придерживаются старых обычаев. Хвалю и благоговею! Ты — мой идеал. Внешне современно выглядишь, а в душе ты все еще под чадрой. Умница. Но, извини, избивать себя не позволю.

— Айша, не трогай. — Она повернулась к Бабирханову. — Ты тоже хорош. Неужели я сукина дочь?

— А я? По-твоему, я кто? Он выругался, и я ответил.

— Ради меня ты должен был смолчать.

— Смолчать, смолчать, — проворчал он. — Я и так молчу ради тебя. Ради тебя я иду наперекор всему и всем. Только не знаю, зачем и почему.

— Ну не иди. Я не прошу тебя об этом.

Он вдруг встал и резко подошел к ней.

— А если бы они узнали, что ты сейчас здесь, рядом со мной?

Эсмира опустила глаза и ответила не сразу.

— Зарезали бы. И тебя, и меня.

— Спасибо, утешила.

— И соседи стали шушукаться. Чувствую, плохо это кончится. Вдова, свободная женщина, а ведь и в голову никому не придет, что между нами ничего нет, кроме телефонных разговоров.

Несколько дней Бабирханов не находил себе места от мучивших его вопросов и сомнений.

Сотрудники как-то недоверчиво косились на него, старались держаться подальше. Завотделением была с ним подчеркнуто вежлива, что не могло не настораживать Бабирханова. Его одолевала досада. Надо же, думал он, только пришел сюда, в эту поликлинику и — вот тебе раз. Такой нелепый случай. Он понимал — братьев Эсмиры кто-то намеренно натравил на него. Но кто? И за что? Впрочем, эти вопросы волновали гораздо меньше, чем мысли о соседке. Последние недели он постоянно думал о ней. О том, что она необыкновенно привлекательна, довольно умна, в меру честолюбива. Эта что-то не из обычного теста.

Бабирханов ломал себе голову и не находил ответа. Главный вопрос, мучивший его, — чего же она хочет, не подпуская к себе и в то же время чисто по-женски приманивая, — не давал ему покоя. Мысли о ней отгораживали собой все остальные нужды и дела. Он почти перестал навешать маму, лишь изредка переговаривался с ней по телефону. Реже стал засиживаться с отцом перед телевизором. Иногда звонила дочь, справлялась о нем. К ужасу своему Бабирханов как-то поймал себя на мысли, что говорит сухо со своей дочерью. Он ругал себя за это, проклинал. Но стоило ему услышать голос Эсмиры, как он сразу же преображался.

Цвета жизни неожиданно поблекли для него. Оставался один-единственный — цвет Эсмиры. Общаясь с ней преимущественно по телефону, он стал смотреть на мир ее глазами.

Не все ему нравилось в ее характере, однако, помимо собственной воли, он принимал и негативное в ее духовном облике.

В такое состояние, вероятно, может впасть человек, самоотверженно и бескорыстно полюбивший, не обращающий внимания ни на какие условности жизни.

Если людей условно разделить на две категории — честных и лицемеров, то с точки зрения здравого смысла Бабирханова можно было приписать к когорте первых. И как обидно слышать от некоторых, тех, кто, увы, переполняет в наши дни второй лагерь, что ты лицемер, что у тебя, мол, жена, семья, а ты влюбился в какую-то вдову.

Нет, вероятно лицемеры все-таки те, кто, имея семью, спокойно и бездумно гуляют на стороне, отдаваясь только физической страсти.

Бабирханов вошел в квартиру. Отца еще не было. Сел к телефону и набрал ставший родным номер.

Эсмира заговорила торопливо, бойко, словно боясь упустить главное. Такое возбужденное состояние, как уже прежде отметил для себя Бабирханов, вполне соответствовало истинности сказанного.

— Представь себе, в музее, много залов, много народу. А ты идешь где-то впереди, на небольшом расстоянии, и я за тобой. Куда ты, туда и я. Иду и боюсь, что потеряю. Проснулась около пяти и нервничаю. Так и не смогла уснуть.

— Миленькая моя… Значит, действительно любишь?

— Зачем тебе? Что — если да и что — если нет? Что изменится?

— Не знаю.

Секунду Бабирханов колебался.

— Я решил, — пылко заявил он, — я разведусь, и мы поженимся.

— Смотрите-ка, он решил. Я не хочу разрушать семью. На чужом горе своего счастья не построишь.

Сострадание охватило Бабирханова. Сострадание к этой справедливо рассуждавшей женщине. От волнения он даже привстал.

— Я должен постоянно ощущать твою близость. Должен чувствовать, что ты рядом, в соседней комнате. Стираешь в ванной или возишься на кухне. Все равно. Но ты должна быть всегда рядом со мной.

— Постарайся не показываться братьям на глаза. А я переговорю со старшим. Он утихомирит младшего.

— Кстати. Ты не общаешься с соседками?

— Они всегда были против меня. Сторонятся так, будто я их обокрала.

— Ты присвоила себе недоставшуюся им красоту. Внешнюю и духовную.

— Не идеализируй.

На следующий день, покончив с работой, Бабирханов поехал домой. Надо бы заехать к маме, вспомнил он, но в следующую минуту отказался от этой мысли. Кроме того, стал побаливать зуб, регулярно напоминающий о себе в последние месяцы.

Он неторопливо подошел к своему подъезду. Подниматься домой явно не хотелось и он, постояв немного, опустился на скамейку.

В душный летний вечер во двор высыпали почти все — и пожилые, и дети. Последние с воем и гиганьем мчались по двору. Девочки помладше возились с куклами, постарше — скакали на одной ножке, играя в «классики».

Бабирханов сидел хмурый. Глядя на детвору, он вспомнил о Светочке, которая была вдали от него. Как она там, без меня, подумал он. Лала, конечно, не даст ее в обиду, угодит чем сможет, но все-таки… Папа — другое дело. Но как быть папе, который влюблен в постороннюю женщину? Образ Эсмиры медленно, но уверенно высветился в воображении Бабирханова.

Интересно, дома? Чем она занята теперь? Думает ли обо мне? А нужен ли я вообще ей? Для чего, если да? Нет, давай по порядку. Берем ее характер. Стоп! Нет, сначала среда, в которой она вращалась. Начнем с самого начала. Школа, дом. После школы опять дом. Ни учебы, ни работы. Круг друзей и знакомых максимально сужен. Встреча с будущим мужем опять-таки у себя дома, так как он являлся знакомым или другом одного из ее братьев. Замужество, дети, домашние хлопоты. Стирка, обед, уборка. Изо дня в день. Из месяца в месяц. Идут годы. Контакты с внешним миром очень ограниченны. Дни рождения, свадьбы, поминки. Редко — в кино. И никакого общения с другими людьми. Нет, она говорила, раза три ездили к родителям мужа. Пять часов езды на машине. — Бабирханов, уставившись в одну точку, закурил. — Характер? Очень тяжелый. Гордая, своенравная. Я отвлекаюсь. Стоп! «Два человека, которые хотят жениться на ней хоть сейчас». Жениться на вдове с двумя детьми? На вдове с двумя детьми. И я их обоих знаю. Нет, она не может хвастать. Уверен. Следовательно, она не сможет выйти замуж не по любви. Стоп, стоп! Материальное положение? Не зависит ни от кого. Получает пенсию за погибшего мужа. Здорово помогают братья. Любят ее. Единственная сестра. Значит, я, как материальный источник, отпадаю, тем более, что она знает, какова моя зарплата или догадывается, что она невелика. Идем дальше. Погиб муж. Отчего? Ах, да! Пьяный сел за руль и врезался в «Камаз». Трагедия, горе. Постепенное привыкание к жизни без мужа. Распорядок дня в общем все тот же. Опекают братья, не дают ей унывать, помогают чем могут. Значит, следует выяснить — любит ли она по-настоящему. Хотя, такая, как она, не может и не должна знать другой, ненастоящей любви. Такая может полюбить раз и навсегда.

— Добрый вечер, доктор.

Врач обернулся.

Перед ним стояла соседка Гюля.

— Добрый вечер.

— Можно, я сяду? — И не дождавшись ответа, уселась рядом. — Что-то Лалы вашей не видно. Болеет, что ли?

— У нее мама болеет, а она присматривает за ней.

— А-а-а… А я слышала, что вы разошлись.

— Наверное от женихов, которым морочили голову, — в тон ответил Бабирханов.

Гюля обиженно надула губки.

— Почему вы грубите?

— А чего вы мне в душу лезете?

— А, может, мы хотели вас помирить?

— Мне адвокаты не нужны. Извольте не беспокоиться. Простите, а не ваш ли это муж, вон там, на балконе, машет рукой? Видите?

— Иду, иду. — Гюля встала. — А вы, доктор, старайтесь видеть во мне доброжелателя. Характер-то ой-ой-ой, — многозначительно добавила она и торопливо зашагала к мужу.

Что за проклятый дом, подумал Бабирханов, здесь чихнешь, а там желают здоровья.

Откуда-то сбоку вынырнула, тяжело дыша, тетя Полина, возвращавшаяся, по-видимому, с рынка. Она поставила накупленное на скамейку, после чего уселась сама.

— Вам помочь, тетя Полина?

— Спасибо. Передохну и поднимусь. А ты чего здесь сидишь?

— Ключи потерял. Вот и жду отца.

— Пойдем к нам.

— Спасибо. Посижу подышу чистым воздухом.

Тетя Полина с подозрением покосилась на него.

— А он не вреден, этот чистый воздух?

— Смотря какой организм.

Неодобрительно покачав головой, тетя Полина начала нотацию.

— Не наделал бы ты глупостей. Я тебе, как мать, говорю — одумайся. Думаешь, не понимаю? Я все замечаю. И не только я. Все замечают.

— Что замечают?

— Глаз не сводишь с ее балкона. А у нее братья — настоящие азербайджанцы.

— А я, по-вашему, синтетический?

— Ну, ты с образованием, культурный. А они…

Бабирханов недовольно перебил ее.

— Выходит, понятие чести свойственно только необразованным, некультурным?

— Да ты к словам-то не придирайся. Оставь ее. Приведи семью. У тебя такая дочь.

— Дочку я люблю, — не сразу ответил Бабирханов. Затем резко повернулся к ней. — Тетя Полина, прошу вас, в своей семье я разберусь сам. Всем доброжелателям, и вам в том числе, большое спасибо. Договорились?

Тетя Полина встала.

— Ну, как знаешь. Хотела как лучше…

— Спасибо, — перебил он ее, — большое спасибо.

— Конечно, она симпатичная, хорошенькая, честная. Но ведь у тебя семья. — Она неожиданно подалась вперед, к нему и тише добавила. — Был бы с умом и потихоньку бы все наладил. И волки сыты, и овцы целы. Ну, я пошла.

Неожиданно, откуда ни возьмись, перед Бабирхановым вдруг вырос второй брат Эсмиры.

Вид у него был самодовольный, наглый. Прищуренными от удовольствия глазами он смотрел на Бабирханова, пытаясь спровоцировать драку.

— Сукин сын, — прохрипел он, — пройдем за угол, поговорим.

В конце двора показался отец с большим арбузом в руках. Бабирханов подбежал к нему, взял ношу, и они присели.

— Не меня ждешь? — спросил отец.

— Тебя.

— Знаю. Вот твои ключи.

— Найду, папа, найду, — послушно отвечал Бабирханов, — вот увидишь, найду.

— Днем я заезжал домой, отдохнул, потом поехал на набережную. По-моему, наша бакинская набережная одна из лучших. Ты согласен?

— Согласен, папа, согласен.

Отец помолчал, украдкой наблюдая за сыном.

— Сегодня звонила Светочка, внученька моя родная…

— Да? Что она говорила?

— Просила, чтоб ты приехал и забрал их оттуда.

— Я их туда не посылал, — упрямо ответил сын.

— Не кипятись. Бог с ней, с Лалой, но Света…

Сын тронул его за рукав.

— Папа, умоляю тебя, не вмешивайся. Я умоляю тебя, слышишь? Мне и так тяжело.

— Бери такси и привези их.

— Да пойми, дорогой ты мой, я ей нужен так же, как шифоньер или пианино в доме. Не больше. Она никогда меня не любила. Ей просто нужно было более или менее удачно выйти замуж. И тут я случайно подвернулся.

— А ты? — Отец посмотрел в глаза сыну. — Ты-то любил ее?

Бабирханов промолчал.

— Не знаю. Может быть. Но потом остыл, когда стал замечать ее деловое отношение к семье. Именно деловое. Это меня оттолкнуло.

— И притянуло к Эсмире, да?

Бабирханов не выдержал. Сорвавшись с места, он быстро зашагал прочь, раздраженно приговаривая:

— Я же просил тебя, папа, я же просил тебя, папа…

Старый Бабирханов грустно покачал головой.

— Влип, влип. Весь в меня!

Обиженный на все и на всех, Бабирханов не заметил, как оказался на улице. Он шел быстро, никого вокруг не видя и не слыша. Его любимая улица — проспект Нариманова, бурлила своей жизнью. Повсюду — то там, то здесь слышались веселые голоса, шутки, смех. Вот двое парней, наперебой что-то рассказывающие миловидной девушке, громко захохотали. Девушка рассмеялась тоже, скорее, в знак солидарности. Вот взвизгнул тормозами новенький «жигуленок», из которого выскочил солидный мужчина и почти бегом направился к уже закрывающемуся гастроному. У павильона вод хныкал мальчуган, тщетно пытавшийся разжалобить свою мать.

Бабирханов внезапно остановился, поймав себя на мысли, что целенаправленно идет в никуда. Волнение не покидало его, наоборот, крепло и переходило в раздражительность. Он был зол, — не на отца, а вообще на все. Что-то мучило его, не давало покоя.

Неопределенность — состояние гнетущее. Человек привыкает ко всему — и к неожиданной радости, и к непредвиденной трагедии. К неопределенности — не может.

Он нашарил в кармане монету и позвонил из первого попавшегося ему на пути телефона-автомата.

— Ну, как ты там? — нетерпеливо спросил он, услышав до боли родной голос.

Эсмира тяжело вздохнула.

— Чего ты от меня хочешь?

— Тебя.

— Возвращайся в семью.

На миг он, растерявшись, потерял дар речи.

— Что? Что ты сказала? Повтори, — глухо простонал он.

Казалось, она была непоколебима.

— Забудь меня. Приведи жену. И не звони больше.

— С ума сошла! Что с тобой?

— Приведи жену. Я прошу тебя. Очень прошу.

— Выходит, ты меня не любила? — жестко, повысив голос, спросил он.

Эсмира промолчала, потом шумно перевела дыхание.

— Тебе не надо знать об этом.

— Что с тобой сегодня? У тебя болит что-нибудь?

— Ничего у меня не болит.

По паузе Бабирханов понял — сама не своя.

— Не узнаю себя, — сердито начало она, — я на все вдруг стала болезненно реагировать. До трех-четырех не сплю. А утром встаю с тяжелой головой.

— Сегодня же передам через кого-нибудь снотворное.

Эсмира не ответила. Бабирханов ясно слышал ее дыхание.

— Говоришь — любишь? — как-то странно спросила она.

— Больше, чем всех близких, вместе взятых.

— Обещаю тебе сдержать свое слово, если ты меня послушаешься, — тише произнесла она.

Он напрягся.

— Я внимательно слушаю мою нежность.

— После гибели мужа у меня никого не было. И видишь сам, могу и понравиться. Однако, я никого не смогла полюбить.

— Почему ты говоришь мне об этом? — сухо спросил он.

Она проигнорировала вопрос и продолжала.

— Теперь ты. Весь этот истекший год мысль о тебе не давала мне покоя. Ты понравился мне сразу, в день вашего переезда.

— И у тебя порвалась авоська, — окрылился он.

— Не перебивай. Кстати, потому я и была груба тогда с тобой. Я все время мучилась. Я приблизительно знала время возвращения с работы. Выводила детей во двор именно к этому времени. Впервые после смерти мужа я стала обращать на себя внимание. Мне становилось обидно, когда ты проходил мимо и не здоровался. Несколько раз звонила. Слушала твой голос и вешала трубку. Начала поощрять дружбу наших детей. Наконец, позвонил ты сам…

Волна неприятного предчувствия окатила его.

— Дальше.

Сделав паузу, Эсмира продолжала:

— Клянусь своими чувствами к тебе, после мужа у меня никого не было.

— Верю. Дальше.

— Теперь ты… — за год я просто постарела. Регулярно подкрашиваю седину. Теперь ты… Обещай, что исполнишь мою просьбу.

— Обещаю, — пылко воскликнул он.

— Сегодня же приведи семью, а завтра, даю тебе слово, мы встретимся… Обещаю тебе. Встретимся в первый и последний раз.

Смысл сказанного дошел до него не сразу. Земля, казалось, ушла из-под ног. Нахлынувшая ярость не смогла воплотиться в словах. Едва успев «ах, вот оно что», он в бешенстве швырнул трубку.

Пациент, высокий моложавый мужчина средних лет, наконец встал и протянул руку.

— Спасибо вам, доктор. Даже не представляете, как я измучен этой болезнью.

— Я же вам говорил — все пройдет. Это — испытанный метод. Вначале я хотел вас отправить к хирургу, но затем передумал. Да, кстати. На первое время воздержитесь от соленого, острого, спиртного. Почаще бывайте на свежем воздухе.

Мужчина, пожав руку доктору, как-то смущенно проговорил:

— Даже не знаю, как мне вас отблагодарить. Еще раз спасибо.

— Будьте здоровы. — Бабирханов сел на место и занялся журналом регистрации.

Вся сияя, после пациента в кабинет впорхнула завотделением.

— Добрый день!

— Здравствуйте.

— Как вы себя чувствуете? — вопрос заведующей был явно с намеком.

Бабирханов удивился. С чего это она, подумал он.

— Я? Как обычно.

— Вы не пострадали от грабителей?

— А-а-а… Вот вы о чем. А я и забыл о них.

— Зато мы все помним. Так что они унесли? — полюбопытствовала она.

Поймав ее игривый тон, он решил ответить тем же.

— Даже не представляете. Самое дорогое.

Заведующая сделала испуганное лицо.

— Что вы говорите? И что именно?

— Надежность нашего коллектива.

Медсестра, все это время пришивавшая пуговицы на новенький халат, прыснула.

— Ну и шутник. — Заведующая облегченно вздохнула, давая понять, что ей небезразлична была эта история.

— Наш доктор так врезал одному… Еле поплелся. Такой сам отнимет, не то что отдаст.

В дверь заглянул больной.

— Я к вам, доктор.

— На сегодня уже все, — оторвавшись от журнала, произнес Бабирханов. — Завтра во второй половине дня — пожалуйста.

Медсестра, поймав взгляд заведующей, кивком указала на Бабирханова.

— Это тот, с перитонитом? — Она уже кончила шить и теперь пристально разглядывала свое изделие.

— Да, — не отрываясь от дела, неохотно ответил Бабирханов, — с того света вернулся.

— Помню, помню. А говорил, что у него грыжа.

Врач кончил писать, отложил ручку, с удовольствием потянулся.

— Так ему вдолбили. Грыжа. При грыже не бывает высокой температуры. Мой диагноз подтвердился — острый приступ. Аппендикс. Однако наш рабочий день уже кончился. — Он глянул на заведующую. — Если я вам не нужен, разрешите откланяться.

Завотделением важно и несколько торжественно улыбалась.

— Вы мне очень нужны. А вы, — она перевела взгляд на медсестру, — можете быть свободны.

— Тогда я пошла, — спохватилась медсестра. Наскоро собравшись, поспешила к выходу. — До завтра.

— Счастливо. — Бабирханов прикрыл за ней дверь и подсел к заведующей.

— Доктор, — начала она неуверенно, — у меня к вам просьба.

— Пожалуйста.

Она испытующе посмотрела ему в глаза. Чувствовалось, завотделением готовилась к этой беседе, волновалась.

— Не могли бы вы попросить вашего родича помочь мне в решении одного очень важного для меня вопроса?

— Какого родича? — удивился Бабирханов.

Завотделением несколько помедлила, затем выпалила одним духом.

— Ну, того, что работает в Совмине.

— А у меня там нет никаких родственников, — просто ответил он.

— Как же, — занервничала женщина, — не увиливайте, доктор. А тот, ваш однофамилец?

— Так это ж просто однофамилец.

Она приняла его ответ как шутку, настроилась на такую же волну и пригрозила пальцем.

— Э, нет, — протянула она, — не отказывайтесь. Я уверена, что это ваш родственник.

Бабирханов, чувствуя напряжение своей заведующей, неожиданно рассмеялся.

— Да нет же, честное слово, нет. Поверьте мне!

— Ну, как хотите. Не хотите, не помогайте. — Неприкрытая досада начала брать верх. — А я, между прочим, все время выгораживаю вас перед главврачом. Он настаивает на товарищеском суде.

— Ну и пусть, — безразлично ответил Бабирханов, — надеюсь, не расстреляют.

Заведующая поднялась.

— Такой пустяковый вопрос для него, — обиженно проговорила она, — один звонок — и все в порядке.

Бабирханов тоже встал.

— Я же сказал вам — никакой он не родственник.

Она сердито развела руками.

— Ах, оставьте, ради аллаха. Не принимайте меня за такую наивную. А жаль, — она многозначительно окинула его взглядом и демонстративно гордо вышла, хлопнув за собой дверью.

«Мне еще родственников высокопоставленных не хватает для полного счастья, — раздраженно подумал он, снимая халат, — дармоедов именитых». Он подошел к умывальнику, вымыл руки, затем, вернувшись к столу, удобнее устроился и подвинул к себе телефон.

Номер не отвечал. Бабирханов удивился. Куда она могла деться? Почти не выходит из дому.

Бабирханов заметно разволновался.

Он снова нетерпеливо набрал номер.

— Что ты так долго не подходила? — недовольно спросил он, когда Эсмира наконец подняла трубку.

— Я только что вошла в квартиру.

По учащенному дыханию нетрудно было догадаться в истинности сказанного.

— И где была? — хмуро спросил он.

— Ездила в городское бюро по обмену жилплощади.

— Зачем?

Несколько помедлив, Эсмира решилась.

— Так надо было. А ты принял мое условие?

Он начинал терять терпение.

— Зачем ты ездила в бюро?

— Там работает человек, которого я давно люблю, — с готовностью ответила она.

Бабирханов осекся и долго молчал.

— И ты с ним встречаешься? — дрогнувшим голосом спросил он.

Пощады не было.

— Думаю, тебе не следует знать об этом.

Стиснув зубы в бессильной злобе, он жестче повторил свой вопрос.

— Я тебя спрашиваю, встречаешься или нет?

Выждав небольшую паузу, Эсмира ответила:

— Не хотела тебя огорчать, но ты вынудил. Да. И уже давно.

В комнате все закружилось — стол, ширма, кушетка, раковина. Почва, став мягкой под ногами, превратилась в болото, скорее в пропасть, в которую начался стремительный спуск.

— И он к тебе неравнодушен? — упавшим голосом спросил он, цепляясь за спасительную для слуха соломинку, вряд ли бы выдержавшую такую нагрузку.

— Больше я к нему.

На какую-то секунду падение в пропасть приостановилось, затем с удвоенной скоростью начался взлет.

— Как же ты можешь. — Бросив трубку телефона, Бабирханов рванулся к крану. Умылся и, не протеревшись полотенцем, сел перед вентилятором. Включил его. Не вставая с места, он нашарил в столе успокоительное, принял одну таблетку.

Прохлада, навеянная вентилятором, и его гул постепенно успокаивали вконец обессилевшего от потрясения Бабирханова. Просидев так минут сорок, он выключил искусственный холодок, подошел к зеркалу. Да, вид побитый, подумал он. Из-за женщины. Так мне и надо! Разве я не тот, который еще в студенческие годы убеждался в коварности женщин? Тот ведь, тот. А почему допустил такую оплошность? Нет, конечно! Надо перестраиваться. Это жизненно необходимо. Это важно для меня самого и для моей семьи. Единственный сын из троих детей, который самой судьбой призван опекать живущих в отдельности родителей, заботиться о больных брате и сестре, своей семье, наконец… А я? Чем занят я? Глупостями, которые просто не следует делать в моем возрасте.

Он сидел, опустив голову на скрещенные на столе руки. Принятый «реланиум» умиротворял, успокаивал, звал ко сну. Размолвка с Эсмирой отошла на задний план, уступив место горькой действительности.

Он подумал о том, что давно уже не заходит к матери, ограничившись телефонными переговорами с ней. Что не приносит ей продукты, которые она, в силу укоренившихся правил распорядка своего дня, просто не успевает закупить. Да и не только не успевает. Он считал, что просто обязан это делать. И радовался, приходя к матери или к себе домой с удачными покупками. Они, покупки, все равно делились поровну — между его семьей и матерью. Теперь он это делает изредка, а мать, оберегающая покой сына, никогда ему не напоминает о домашних нуждах.

Бабирханов поймал себя на том, что, живя рядом с отцом, редко видит его. Реже, чем следовало бы. А он, отец, стареет, стареет на глазах.

Бабирханов взглянул на часы. Скоро десять. Он поднялся, запер дверь и прошел к выходу. Кивком поздоровался со сторожем, вручил ему ключи и поспешил домой.

В просторном уютном кабинете главврача, обставленном красивой современной мебелью, собрались человек тридцать врачей и медсестер сто шестнадцатой поликлиники. Товарищеский суд, учиненный над Бабирхановым, шел уже целый час. Председательствовал хозяин кабинета, выполнявший одновременно функции судьи и государственного обвинителя. Рядом с ним чинно восседала знакомая завотделением. Главврач вновь повернулся к Бабирханову, не стоявшему перед ним, а сидевшему напротив.

— Так вы сказали, что видели их впервые?

— Да, именно так.

— Странно, — нелепо заморгав, удивился тот, — среди бела дня, в поликлинику, в кабинет врача спокойно входят двое с целью ограбления.

Бабирханов был невозмутим.

— Вероятно, так.

— И вы успешно уложили одного из них?

— Нет. Сначала я получил по шее.

Раздался дружный смех, сразу же снявший напряжение присутствующих. Невольно заулыбался и Бабирханов, почувствовавший потепление к себе. Послышались затем возмущенные возгласы.

— Безобразие!..

— Нет, по-моему, это хулиганство…

— Здесь что-то не так…

Главврач постучал по столу.

— Тише, товарищи, тише. Мы тут собрались выяснить — что же на самом деле случилось. Почему к доктору Бабирханову ввалились эти двое? Что за этим кроется? Кстати, в тот самый день доктор Бабирханов просил меня не вызывать милицию. Вот эта просьба и вызвала у меня подозрение. Я подумал: нет, здесь что-то не так. Логично?

— Не главврач, а следователь, — сострил кто-то.

— Наш главврач умница, — с готовностью подтвердила заведующая отделением.

— Бабирханов чего-то недоговаривает! — выкрикнул кто-то сзади.

Главврач, проигнорировав услышанное, продолжал уже тише, как бы разговаривая с самим собой.

— Работай мы не в лечучреждении, а, скажем, в ювелирном магазине, я бы поверил доктору Бабирханову. А так… даже не знаю… судите сами. А я, как все. Кто желает выступить?

— Можно я? — поднялась заведующая.

— Пожалуйста, доктор Зейналова.

Зейналова отодвинулась на шаг, встала рядом с главврачом и торжественно начала.

— Товарищи, как вы знаете, доктор Бабирханов в нашем коллективе сравнительно недавно. Но за это короткое время он сумел себя проявить, к великому моему сожалению, не с лучшей стороны. Я даже удивляюсь ему. Молодой, перспективный, порядочный, современный… но вот рассуждает он несколько странно, демагогично…

— Неужели? — не удержался Бабирханов от иронии.

Главврач строго покосился на него — дескать, не перебивай.

— Совсем недавно, — продолжала заведующая, вдохновленная временным царствованием, — на доктора Бабирханова жаловался больной шофер, которому наш доктор не выписал больничный лист.

В кабинете оживились.

Заведующая переждала волнения и приготовилась к главному удару.

— Так вот я спрашиваю, товарищи, — повысила она голос, — почему доктор Бабирханов не выписал ему, больному, страдающему несколько лет, бюллетень? А? Молчите? — Она обвела всех победоносным взглядом и после непродолжительной паузы торжественно заключила: — А вот я догадываюсь…

— Неправда, — отчаянно сорвался Бабирханов.

— Спокойно, Бабирханов, спокойно. Ответите потом. Продолжайте, доктор Зейналова, — безучастно заметил главврач, продолжая рисовать в своем блокноте женские ножки. Он любил это занятие.

— Да что продолжать? — безнадежно махнула рукой заведующая. — Одни неприятности, а тут еще и драка… Может, доктор Бабирханов ведет себя вызывающе потому, что у него есть высокие покровители?

Она вошла в раж, напоминавший скорее истерику. — А вот у меня брат в горкоме. Так что мне теперь делать? Хулиганить? Или выписывать больничный только после презента от больного?

Главврач подозрительно оглядел Бабирханова. — Не ожидал от вас.

— Доктор, позвольте, — взмолился Бабирханов.

— Продолжайте, Зейналова.

— Да у меня собственно, все.

— Что вы предлагаете? Конкретно!

— Лично я считаю, что доктору Бабирханову не место в нашем коллективе.

Кабинет загудел, как переполошившийся улей. Послышались возгласы:

— Ну, это слишком…

— Как, сразу?

— Давайте послушаем Бабирханова…

Поднялся главврач.

— Спасибо, доктор Зейналова. — Ему уже наскучило рисовать и он принялся ускорять процесс. — Какие будут мнения?

Мнение большинства высказал пожилой врач-стоматолог.

— Послушаем вначале Бабирханова.

— Правильно, — удовлетворился главврач, сравнивая свои рисунки. Он округлил нарисованное колено и теперь любовался им, мысленно напрочь отвергая острые коленки на пакетах чулок и колготок. — Послушаем Бабирханова, хотя, честно говоря, я поддерживаю предложение доктора Зейналовой.

— Конечно, драка, это уж слишком, — состорожничал один.

— А как он сидит, — подлил масла в огонь второй.

— Пусть выскажется.

— А ему плевать, у него связи.

Главврачу пришлось оторваться от живописи и постучать по столу.

— Тише, товарищи, тише. Слово Бабирханову. Посмотрим, что он скажет.

Бабирханов встал.

— Товарищи…

— Только без демагогии, — буркнул главврач.

— Сидел вот, слушал, — горько начал Бабирханов, — и подумал — сплю и вижу сон.

— Поконкретнее, — недовольно раздалось где-то в заднем ряду.

Этот возглас внезапно ожесточил его.

— Могу и поконкретнее, — уверенно произнес он. — Все, что вы услышали здесь от доктора Зейналовой, ложь.

— Ложь? — заведующая вспыхнула.

— Ложь, — не глядя на нее, ответил Бабирханов. — В свое время доктор Зейналова требовала подписать отчетные документы. Вначале я отказывался. Ну, представьте, как я могу получить премию, если ее заработал не я, а кто-то другой?

Заведующая ехидно заулыбалась.

— Но вы же все-таки подписали…

— Верно, подписал, — перебил Бабирханов. — И премию получил, которую сразу же отвез ей. Ей, той самой, которая эту премию заработала и которая уже на пенсии.

— Интересно, — заметила медсестра из флюорографического.

— Да врет он, — засомневался мужской голос.

— Вру? Так вы можете позвонить и узнать.

Главврач, внимательно слушавший Бабирханова, жестом остановил его.

— Минуточку, минуточку. Гласность так гласность. — Он снял трубку телефона и торопливо набрал номер. — Алло, здравствуйте… А я не узнал… Незабываем… — Он сделал паузу, слушая ее. — Спит внук? Слушай, — заторопился он, — я к тебе вот по какому вопросу. Тебе наш Бабирханов премию твою передал?

Врач напрягся. А что если она не помнит?

— Что ты говоришь?! А тут… Хорошо, потом созвонимся. Не забывай… — Он повесил трубку и пытливо взглянул на Бабирханова. — Передал.

Волна одобрительного гула прошла по просторному кабинету. Послышались обнадеживающие Бабирханова голоса.

— Я же говорил, не похож, он…

— Благородно…

— Посмотрим, что дальше…

— Продолжайте, Бабирханов, — удовлетворился главврач. Этот молодой человек явно начинал ему нравиться. Из тех, подумал главврач, о которых говорят — упрямый, невезучий, из племени колючих.

Все еще не веря в неожиданный перехват инициативы, Бабирханов неловко продолжил.

— Доктор Зейналова обиделась за то, что я не сразу подписал отчет. Мне было просто совестно, а она это восприняла как непослушание.

— Допустим, поверили. А больничный лист шоферу? — Главврач укоризненно покачал головой.

— С больничным посложнее, — обреченно согласился Бабирханов. — Видите ли, я с коллегами согласен по поводу характерного для водителей автотранспорта заболевания, но мне почему-то в первый раз показалось, что больной просто на протяжении ряда лет симулирует.

— Доказательства! — потребовала заведующая.

— Доказательства? Но я же не осмотрел его. Да, я не осмотрел его.

— Не осмотрел, а доказывает, — буркнула заведующая.

Встала медсестра и повернулась к присутствующим.

— Доктор Бабирханов прав. Точнее, думаю, что прав. Тот больной отказался от осмотра, не прошел за ширму. Да и видно было — пьяница. Прогуляет — и к нам, за больничным… А мы почему-то всегда ему верили на слово. Вот и все.

В кабинете снова оживились.

— Симулянтов пруд пруди, — воскликнул уролог.

— Смышленый, однако, — удивился заместитель по лечебной части.

— Надо было ко мне, — поставил точку хирург.

— Уж больно все гладко, — заподозрила заведующая.

Бабирханов быстро повернулся к ней.

— Именно так, доктор Зейналова. Кстати, я просмотрел историю его болезни. Четыре года предполагается трещина. Предполагается, но никак не подтверждается самим хирургом. Пора, наконец, подтвердить диагноз.

— И закрыть трещину, — бесстрастно резюмировал главврач.

Дружный хохот приободрил Бабирханова. Он посмотрел на коллег и подумал, что сто шестнадцатая не так уж и плоха, как о ней отзывались. Люди как люди, врачи как врачи. Ни в ком ничего необычного. Обычные медики, призванные по долгу службы лечить людей.

— Да, против истины не попрешь…

— Ничего не скажешь…

Главврач глянул на часы и поспешно встал.

— Время, товарищи, поджимает. — Затем он обернулся к Бабирханову. — Положим, разобрались и с этим вопросом. Приступайте к драке.

Бабирханов сразу же сник, виновато опустил голову.

— Не хотел я говорить о личных делах, но что поделаешь… Я перед судом своих товарищей. — Затем он поднял голову и твердо отчеканил:

— Да, я знал этих двоих.

— Ого, вот это номер, — съязвила заведующая, — а говорил, не знал.

Главврач досадливым жестом остановил ее.

— Тише, тише. Бабирханов, мы внимательно вас слушаем. Продолжайте дальше, дальше. И время нас поджимает.

— Точнее, я не знал их лично…

— Да он нас разыгрывает, — возмутилась заведующая, — то знал, то не знал…

— Короче так, — жестко перебил ее Бабирханов. — Эти двое — братья той женщины, которую я люблю и на которой собираюсь жениться.

— Во дает, — поддел кто-то сзади.

— Так это же аморально, — деланно вздохнула заведующая. — Иметь семью и флиртовать с посторонней женщиной. Ах, нравы, нравы…

— Я не знаю, кто и что подразумевает под словом флирт. В данном случае со всей ответственностью могу заявить, что у меня с этой женщиной ничего нет. Только телефонные разговоры.

— Ромео и Джульетта, — брякнул кто-то.

— Это в наше-то время… не поверю, — высказался скептик.

— Где женщина, там и драка, — не удивился главврач.

— Это все, что могу сказать. Извините. — Бабирханов, судорожно глотнув воздуха, зашагал к окну и, не найдя там свободного места, прислонился к подоконнику. Обида душила его. Ведь такого дурацкого инцидента могло и не быть. Как все глупо тогда получилось. И он хорош. Надо было смолчать, выбежать, наконец, уйти от той ситуации, в какой он затем оказался. Не выдержал. Вот и расплата перед сотрудниками.

— Можно мне? — попросила слова заведующая.

— Вам можно.

— Я здесь сказала — аморально. И я повторяю вновь — аморально. Иметь жену, дочь, семью и встречаться с посторонней женщиной. Такое поведение противоречит нормам устава партии. У меня все.

Выждав паузу, главврач глянул на часы.

— Кто еще?

— Разрешите? — поднялась доктор Асадова.

— Пожалуйста.

Рослая, пожилая доктор Асадова, тяжело дыша, продвинулась вперед. Мать двоих уже взрослых детей, опытный терапевт, искренняя и дружелюбная по натуре, она пользовалась авторитетом и всеобщим уважением в коллективе.

— Я, конечно, не в курсе личных дел доктора Бабирханова, но вот недавно он попросил меня принять женщину. Кстати, довольно симпатичной наружности. И, судя по тому, как он с ней вел себя, я бы лично не стала утверждать, что он ловелас. По-моему, Бабирханов честный и порядочный человек, который неожиданно попал в полосу неудач. Это мое мнение. — Она повернулась к главврачу.

— Пожалуйста, пожалуйста. Спасибо вам. Кто еще что-нибудь добавит? Ну, тогда скажу я. Буду краток. У нас в поликлинике произошло ЧП. Произошла драка, мотивы которой нам не были известны. Но теперь-то мы их знаем. Не поощряем, нет, но знаем. И узнали от самого Бабирханова. Он заявил о случившемся честно. И, смею заметить, не каждый бы отважился при всех рассказать о сердечных делах своих. Повторяю, не каждый. Большой вам плюс, доктор Бабирханов…

— За драку? — послышался голос.

— За смелость. Тут до меня порой доходят слухи — дескать, такой-то часто засиживается в кабинете у такой-то. Я все прекрасно понимаю, товарищи, понимаю и не одобряю такие вот посиделки. На работе надо работать. И мне известно, — повысил он голос, — некоторые наши сослуживцы завели себе служебные романы. Хочу заметить, если впредь обнаружу факт таких вот отношений, то прошу на меня не обижаться. Это, так сказать, отступление. Вернусь к Бабирханову. — Он осекся, уставившись в одну точку, затем медленно продолжил. — То ли в силу своего возраста, то ли просто по своей натуре, но он произвел на меня неплохое впечатление. Я могу присоединиться в этом смысле к выступлению доктора Асадовой. Из сказанного Бабирхановым я заключил — он, с таким характером и образом мышления, не может быть отрицательной личностью. Более того, убежден — Бабирханов — честный человек.

Переполненный кабинет одобрительно забурлил.

Бабирханов сконфузился, не знал, куда себя девать под пытливыми, но уже дружелюбно-примирительными взглядами товарищей. Стоя у окна, он машинально переминался с ноги на ногу, заметно нервничал, глядя куда-то поверх голов.

Тем временем главврач продолжал.

— А не лучше ли нам судить, товарищи, тех, кто не соблюдает супружескую верность? Того, кто злоупотребляет доверием супруга или супруги? Бабирханов, где в данный момент ваша жена?

— У тещи.

— А она знает о ваших взаимоотношениях с той женщиной?

— Знает. И именно поэтому она там. Можно позвонить и убедиться.

— Я верю. — Главврач встал из-за стола и уверенно продолжил:

— Ну, ваши личные дела, простите, как говорят англичане, это ваши похороны. Вам за откровенность спасибо. Но вот драки затевать не стоило. Что касается связей и покровителей, то тут, товарищи, могу сказать только одно. — Он пристально оглядел присутствующих. Десятки глаз выжидательно, с интересом смотрели на него. Эти глаза ждали решения. Ждали так, словно он сможет раз и навсегда покончить с этим гнусным, въевшимся в будни общества, явлением. — Протекция, — дрогнувшим голосом продолжил он, — это социальная чума, охватившая многие участки народного хозяйства. Она зажимает, душит талантливых, способных специалистов, не дает им возможности расширить поле своей деятельности. И в то же время открывает перед бездарными, слабыми специалистами бескрайние просторы. Но с этим злом уже развернута борьба. Я уверен, наступит день, и мы изживем это зло. И это время, товарищи, не за горами. — Главврач сердито прошел за стол и уселся на своем месте. Несколько секунд он сидел, опустив голову. Затем принялся тщательно затушевывать свои рисунки. — Что касается оценки поведения доктора Бабирханова, то тут я обязан заметить, что он, конечно же, заслуживает наказания за тот инцидент, который произошел в поликлинике. Одновременно должен подчеркнуть его искренность, которой так не хватает некоторым нашим товарищам. Тем товарищам, которые без зазрения совести дважды в месяц могут выписать остродефицитные препараты. Вы, доктор Зейналова, вероятно согласитесь со мной?

Заведующая вспыхнула.

— Я… как-то…

Главврач взглянул на часы. — Товарищи, вот мое мнение — за недостойное поведение в служебное время доктору Бабирханову объявить выговор. Кто «за», прошу поднять руки.

Летели дни, недели, похожие друг на друга как шуршащие под ногами осенние листья. Грустное и прекрасное время года нехотя вступало в свои права, как вступало год, два, тысячу лет назад. Вечны законы природы. И сама природа вечна. Стремительный бег во времени равен черепашьим шагам в вечности. Само время, как известно, всевластно. И не только над природой. Над человеком тоже.

Мысли Бабирханова были противоречивы, обрывисты, наскакивали друг на дружку, мешая сосредоточиться на одной, главной. Нет, он не думал об объявленном выговоре, — он его не пугал. Прошло уже несколько дней, и Бабирханов свыкся с несправедливым для него решением товарищеского суда. Тот неприятный последний разговор с Эсмирой тоже не был причиной подавленного настроения. Беспокоило его совсем другое. Мама!

Бабирханов часто вспоминал отдельные эпизоды детства. Помнил, как все ребятишки детского сада с визгом и воем бросались в объятия задержавшихся с работы родителей, целовали их, ласкали. Сам он всегда почему-то сдерживался. За все годы он всего раза три поцеловал свою мать. Словно боялся хоть чуточку выплеснуть безграничное море сыновней нежности. Порой родственники упрекали его — она же твоя мать, а ты почему-то не обнимаешь, не поцелуешь. Не любишь, что ли, маму? Бабирханов прекрасно помнил, как отворачивался в детстве после таких упреков. Слезы обиды на взрослых и умиления к матери душили его, застилали ему глаза, он нередко лишался дара речи и, пытаясь скрыть свое состояние, немедленно покидал окружавшее его общество.

Бабирханов глубоко вздохнул и потянулся за сигаретой. Закурил, снова откинувшись на подушку дивана. Воспоминания, нахлынувшие на него, мешали в выборе решения…

Мысленно представил себе Эсмиру, целующуюся с кем-то. Вот этот кто-то обнимает ее, прижимает к себе. А она не то что не противится, наоборот, еще больше кокетничает.

Он чуть не задохнулся. Порывисто встал, выбежал в ванную, умылся. Вода несколько освежила его. Открыл дверцу холодильника и с неудовлетворением заметил, что он пуст. На столе валялись полузасохшие корочки хлеба, пустые банки из-под консервов и шпрот, кусочки затвердевшего сыра, недопитая бутылка пива. Пыль толстым слоем покрывала поверхность давно нечищенной мебели. Хотелось есть.

Щелкнул замок на входной двери, и в квартиру уверенными шагами вошла Лала. Она, вероятно, не думала застать мужа дома. Несколько секунд муж и жена молча смотрели друг на друга.

— Чего пришла? — грубо отвернулся Бабирханов.

— В этой квартире один угол мой, — жестко ответила она.

— Пятый угол.

— У меня есть дочь. А ты — как знаешь.

Бабирханов повернулся.

— Я тебя спрашиваю — зачем ты пришла?

— А я тебе повторяю — в этой квартире один угол мой.

— Ну, тогда уйду я.

— Скатертью дорожка. — Лала была бесстрастна.

— Зачем же тогда уходила?

— Дала тебе очухаться.

— Еще не успел.

Лала взвинтилась.

— Ребенка было жалко, — с ненавистью сказала она. — Два месяца девочка мучилась. Днем маялась, не находила себе места. Ночами долго не засыпала. Да это и понятно — не своя постель. И все время спрашивала — когда за нами придет папа? А папе, видите ли, некогда. У него любовь.

— Болтаешь, что взбредет в голову, — уклонился Бабирханов.

Ответ мужа подстегнул ее.

— А эта сегодня еще и поздоровалась со мной. Мразь… На чужих мужиков зарится. Чувствуется — помани пальцем — тут же прибежит.

— Перестань. Не заводись.

Немного поостыв, Лала уже спокойно, но решительно сказала:

— Я расскажу о твоей любви. Всем расскажу. И родным, и близким, и соседям. Опозорю и тебя, и ее. Вот увидишь.

— Она хорошенькая, вот ты и бесишься.

— Чего? — сделала гримасу Лала. — Хорошенькая? Да что в ней хорошего? Черная, как сажа. Костлявая, как баба-яга, как палка.

— Как чернослив. А сухие дрова жарче горят.

Она бросила на него угрожающий взгляд.

— Негодяй, ты опять издеваешься?

— Я не издеваюсь. Я просто констатирую факт. — Муж был невозмутим.

Лала отошла от стола, швырнув свою сумку на пол.

— Какая же я дура, — страдальчески произнесла она, — что согласилась на обмен. Теперь мучайся. Но так дальше не будет! Собирай документы для развода! Потом смотри себе на кого угодно и сколько угодно. Мне решительно наплевать!

Бабирханов подлил масла в огонь.

— Я обратил на нее внимание. Она действительно очень нежная. Заметил — она аккуратная, чистоплотная. Дети у нее всегда ухоженные. Сама очень опрятная.

Лала нервно усмехнулась.

— Если я намалююсь столько же, буду не хуже. Дурак ты. Ничего не понимаешь в женщинах.

— Она, между прочим, намного благороднее. Она…

Он не успел договорить. Лала кинулась на него, пытаясь ударить, закрыть ему рот.

— Откуда ты знаешь, что она благороднее? — задыхаясь от ненависти, прошептала она. — А? Ты с ней водишься, мерзавец, кровопийца?

Лала отошла от него.

— Да ну тебя, я с тобой жить не буду.

— Можно подумать, я прошу тебя об этом. И слушай теперь меня. — Он подошел к жене и посмотрел ей в глаза. — Я ее полюбил. Тебе ясно? Я женюсь на ней. Потому что люблю. Потому что не могу без нее.

— Бессовестный ты. А у тебя же дочь растет.

— Я люблю ее, — просто сказал Бабирханов.

— Этого мало, — затеплилась надежда, — у нее двое детей.

— Это не имеет значения.

С минуту Лала неподвижно стояла посреди комнаты. Затем она вскинула руки и громко зарыдала.

— О господи, что я слышу? Почему я живу? Он любит ее! Я не хочу больше жить! Не хочу, не хочу!.. — Она бросилась к столу, схватила нож. — Я не хочу больше жить…

В следующую минуту Бабирханов, не помня себя, подскочил к ней, вырвал нож. Лала упала на диван. Вдруг в комнату вошел отец и, увидев нож в руке сына, быстро подошел к нему и нанес звонкую пощечину.

— Этого еще не хватало. Мой сын замахивается ножом! Ты что, совсем свихнулся?

Сын тупо уставился на отца.

— Ты, ты… ничего не понимаешь.

— Вижу, вижу, — в тон отвечал отец, — выучился. Куда уж нам старикам. Ведь нам было некогда учиться, война шла. Полагал, будет сын, обязательно выучится. И за себя, и за отца. А он с ножом…

— Это я виновата, папа, — всхлипнула Лала. — Я! И поэтому не хочу больше жить.

Старик насупился и грозно перевел взгляд на сына.

— Из-за той женщины? Из-за Эсмиры?

— Не надо так о ней, — попросил Бабирханов.

Старик хмыкнул.

— Он просит. Видели? Я молчу месяц, молчу три, молчу год. В чем дело? Неужели эта женщина так вскружила тебе голову? Ты, дочка, извини, но я должен поговорить с ним.

Лала молча вышла, плотно закрыв за собой дверь.

— Папа, я прошу тебя, давай оставим этот разговор.

— Ну уж нет! Терпел, терпел, а вот больше, извини, не могу. Выкладывай! Ты встречаешься с ней? — Отец уселся перед сыном.

— Нет.

— Лжешь! Не верю!

— Честное слово. Нет.

— Контакты?

— Только телефонные разговоры.

Отец промолчал.

— Хитро задумано, — сказал он после паузы, — с дальним прицелом.

— Прошу тебя, не смей.

— Да еще как посмею! — вскричал он. — Разваливается семья, а я не смей! Вот что я тебе скажу — с завтрашнего дня я переезжаю жить к сестре. И буду жить там до тех пор, пока ты не утрясешь весь этот сыр-бор.

— Мне очень тяжело, папа. Поверь мне. Я люблю ее.

Отец презрительно оглядел его с головы до ног.

— А совесть у тебя есть? У тебя такая дочь, моя ненаглядная Светочка. Единственная внучка от троих детей, двое из которых тоже могли бы быть семейными и иметь своих детей. Теперь ты и ее хочешь отобрать у меня? Тогда ты деспот, а не сын.

Бабирханов подошел к отцу, тронул его за рукав.

— Пап, и ты мне дорог, и Светочка, но Лале я не верю. Не верю в ее искренность.

— Потому что поверил этой самой, — несокрушимо ответил старик.

— Дело не в этом.

— Нет, — упрямо возразил отец, — именно в этом. Я прожил жизнь, поэтому не спорь. И соседи. Мне неловко становится, когда они здороваются со мной. Почти у всех в глазах немой вопрос — чем все кончится? А я готов провалиться сквозь землю, но только не чувствовать этого вопроса.

— Тогда лучше провалиться мне.

— Это не ответ. Подумай, как все устроить и помириться с Лалой. Знаю, Лала — не конфетка. Вспыльчивая, раздражительная. А мне кажется, все из-за меня. Видно, зря мы съехались. Думаю, я вам в тягость. Без меня вы жили лучше, не скандалили.

Бабирханов подскочил к отцу.

— Что? Что с тобой? Сердце?

Сын стремительно выбежал и тут же возвратился с таблеткой и стаканом воды.

— Прими. Минут через десять-пятнадцать пройдет.

Старик сделал несколько глотков и медленно опустился на подушку. Боль, внезапно пронзившая его, вероятно так же быстро отпустила еще до начала действия принятого медикамента. Лицо его, поначалу искаженное от боли, приняло обычное выражение, взгляд прояснился.

— Эх-х… Мне бы таблетку, чтоб душа не болела…

У сына отлегло от сердца.

— Я же просил тебя, — строго сказал он отцу, — согласись на операцию. Максимум месяц, и все в порядке.

— О чем ты говоришь, — кряхтя, проговорил отец, — восьмой десяток, шутишь, что ли…

— Давление измерить? — Он взял руку отца, подсчитал удары. — Пульс вроде нормальный.

— Позови Лалу.

Сын нехотя вышел.

— Папа, что с тобой? — испугалась Лала, едва войдя в комнату.

— Ничего страшного. Сейчас пройдет. Ты собери мой чемодан. Я сегодня же перееду к сестре.

Лала молча повиновалась и не стала расспрашивать свекра о причине неожиданного переезда. Надо, значит, надо. Так решили мужчины. Она прошла в комнату свекра и начала складывать белье.

— Не уезжай, папа, — взмолился Бабирханов.

Отец не ответил. Глянул только на часы, неуверенно встал и прошел к зеркалу.

Когда-то приятное лицо теперь выглядело усталым, изможденным, испещренным глубокими морщинами. Глаза потеряли былую черноту и стали блекло-серыми. Густая прежде шевелюра уступила место реденьким серебряным ниточкам. Старость не радость, усмехнулся он про себя.

— Чемодан готов, — коротко сказала вошедшая Лала.

Старик обернулся к детям, внимательно посмотрел на них прищуренными глазами.

— Ну, я пошел. Берегите друг друга. — Подхватил небольшой чемоданчик, принесенный Лалой, и вышел за дверь.

Некоторое время супруги молчали. Бабирханов был задет уходом отца. Озлобившись, он искал причину, чтобы нагрубить.

— Все из-за тебя, — желчно начал он. — Папа ушел из-за тебя. Я давно чувствовал — ты просто привыкла ко мне. Любви у тебя нет, есть просто привычка. Тебя в последнее время не интересовали мои дела. И все оттого, что пляшешь под дудочку своей матери. В тебе я не видел искренности, как, впрочем, и в твоих близких. Вся твоя родня, да и ты тоже, всегда дежурно улыбаетесь. А как дело какое-нибудь, так все вежливо уклоняются. За восемь лет ты вроде бы соглашалась с каким-нибудь моим решением, но поступала опять-таки по-своему. Это, в конце концов, вызвало во мне раздражительность, которая постепенно перешла в ненависть.

Он умолк. Лала была спокойна. Казалось, ничто в мире не сможет ее вывести из равновесия.

— Что ж, давай разводиться. Я не хочу больше жить в этой квартире, в этом дворе. Мне здесь все ненавистно. От тебя я не хочу ничего. От жилья тоже отказываюсь. Ничего. Как-нибудь переживу, не пропаду.

В дверь постучали. Он вышел и вернулся с детьми — Светочкой и Айшой. Светочка прижалась к отцу и беззаботно заворковала. Бабирханов нежно прильнул к дочери.

— Папочка, можно мы поиграем с Айшой у нас?

— Можно. Только в другой комнате.

— Ура! Видишь, — обратилась Светочка к подружке, — какой у меня добрый папа. А у тебя мама строгая. Ну, пошли. — Они прихватили игрушки и прошли в комнату деда.

Лала, неприязненно наблюдая за Айшой, отчетливо произнесла:

— Мне и на девочку ее смотреть противно.

— Пройдет. А мне приятно, потому что это ее дочь.

— Ты на самом деле решил разводиться? Или же разыгрываешь меня?

Муж опустил голову.

— Я тебе честно признался, что полюбил ее, — пробормотал он.

— А она тебя?

— Не знаю. Порой кажется да, порою — нет.

— Несчастный… Бросаешься в омут, зажмурив глаза.

Он нервно повел плечами. В сущности Лала была права.

— У нее тяжелый характер. Знаю, что мне будет нелегко. Но ты меня прости. Я не могу лицемерить. Как некоторые. Имеют семью и детей и спокойненько гуляют на стороне. Я не могу раздваиваться.

Лале стало жаль мужа. Он говорил искренне, не кривя душой.

— Да. Это я заметила. Ты фальши не терпишь.

Резкий звонок телефона заставил вздрогнуть Бабирханова. Он недовольно снял трубку.

— Алло… Здравствуйте… Что? У нас, у нас она. Абсолютно не мешает… Не понял… Сейчас? Сию минуту? Сейчас пошлю. Кстати, я… — Он замер, затем удивленно повесил трубку. — Дала отбой.

— Твоя новая любовь, — съехидничала Лала.

— Света, Айша, — крикнул он, — подите сюда.

Дети мгновенно примчались.

— Айша, иди домой. Мама тебя зовет.

Айша захныкала. — Я не хочу домой. Хочу еще поиграть.

— Маму надо слушаться, — Лала, глянув на мужа, издевательски добавила: — И нового папу тоже.

Бабирханов решительно встал и начал одеваться.

— Идем, — сказал он Айше, — я провожу тебя.

Оставшись с дочерью, Лала обошла квартиру, приглядываясь к вещам, словно они могли подтвердить измену мужа. Наконец она подошла к Светочке, обняла ее, расцеловала.

— Доченька, есть хочешь, наверное, а здесь ничего нет.

— Не беспокойся, мамуля. Я уже поела.

— Где? — удивилась Лала.

— А когда мы были у Айши. Тетя Эсмира накормила.

— Тетя Эсмира, говоришь? — задумчиво повторила Дала. — Ну, ладно, иди в свою комнату, а я поговорю с бабулей.

Светка умчалась. Лала подняла трубку телефона и набрала номер.

— Эсмира? Это Лала… Да, Лала, его жена…

Они уже минут тридцать ожидали заведующего отделением. Сегодня, как сообщила мама, завотделением, он же лечащий врач Маила, скажет наконец свое последнее слово о состоянии больного. Им, Бабирханову и маме, не повезло — перед их приходом началась «пятиминутка», которая длится уже более получаса. Томясь от безделья, Бабирханов положил тяжелую мамину сумку на кресло, в котором сидел, и подошел к стенгазете. «Коллектив городской психоневрологической больницы…» — прочитал он и усмехнулся. «…Принял социалистические обязательства…» Молодцы, — подумал Бабирханов. — Он прошел дальше, где на транспаранте, обтянутом красным сукном, висели портреты членов Политбюро. Бабирханов остановился перед портретами и долго не мог оторваться от них.

— Скоро они там? — недовольно спросила мама. Вид у нее был усталый, утомленный, хотя она старалась казаться бодрой.

— Не знаю, — пожал плечами Бабирханов и тут же заметил, что из приемной главврача высыпал медперсонал. — Кажется, уже.

Мама засуетилась, привстала, хотела было поднять сумку, но сын жестом остановил ее.

— Не спеши, — сказал он, — пусть пройдет к себе.

Молодой и серьезный врач принял их не очень доброжелательно.

— Вы по какому вопросу? — обратился он к матери.

— Вы сами велели зайти к вам через месяц, вот потому мы и здесь.

Некоторое время врач молчал, силясь угадать, кто они и зачем пришли. Затем его осенило.

— A-а, у вас здесь больной лежит? Фамилия? — спросил он маму, стараясь не глядеть на него.

— Бабирханов.

— Маил, что ли?

— Он, он.

— Ну, так бы сразу и сказали. А то пришли, сидите, молчите. Я же не могу вас всех упомнить, — недовольно проворчал он.

— Как его состояние? — не удержалась мама.

— Состояние, к сожалению, не обнадеживающее. Когда впервые вы показали его врачу?

— Года четыре назад.

— Вот видите, — начал он, — четыре года, а сюда он попал год назад. Три предыдущих года ушли на углубление депрессии. Шизофрения упрочилась и довела до дефективного состояния. Какими препаратами вы лечили его дома?

— Не помню названия, но могу найти, дома где-то записано…

— Не стоит утруждать себя, — прервал ее врач. — Я лечу другим способом.

— Каким? — спросил Бабирханов.

Врач развел руками — мол, так просто не объяснить.

— Доктор, а он сможет вернуться к нормальному образу жизни, хотя я прекрасно понимаю, что шизофрения не вылечивается, — спросил Бабирханов.

— Вот именно, — согласился доктор, — шизофрения не вылечивается, шизофрения только заглушается. И чем больше мы ее заглушим, тем лучше для нас и для больного.

— А потом? — спросила мать.

— А потом — все сначала.

— Значит, он регулярно будет у вас лечиться?

— Выходит так.

Женщина на некоторое время лишилась дара речи. Маил обречен до конца своей жизни!

— А если в Москву? — упавшим голосом спросила она.

— Хоть в Нью-Йорк. Методы и результаты будут те же.

— Спасибо. Вы очень гуманны, — Бабирханов отвернулся и, достав носовой платок, незаметно утер набежавшие слезы.

Врач сконфузился, заерзал на месте. Мама, не в силах управлять собой, встала.

Всю дорогу до дома они молчали. Потрясение было велико. Оба, мать и сын, медики по образованию, верили до сегодняшнего дня в лучшее, хотя каждый в отдельности отлично сознавал — болезнь безнадежна. Тем не менее надеялись. Питались иллюзиями, которых в суровой действительности нет. Есть жесткий факт — сын и брат заживо перечеркнут жизнью, отвержен ею. Это больнее, чем смерть.

Человек — удивительное создание. Порой он может совершить невозможное, порой не может даже то, что подвластно каждому. Единственное, что не покидает человека никогда, это надежда. Все живут надеждами. Каждый — своей. Доброй или злой. Высокой или низменной, но надеждой. Она, эта надежда, спасает в самые трудные минуты, помогает. Отнять ее у человека это все равно, что лишить его кислорода. С фактом утери надежды никто мириться не в силах.

Мать и сын поднялись на третий этаж. Как только открылась входная дверь, Бабирханов ощутил острый запах валокордина, растворившийся и устоявшийся по всей квартире. Он вопросительно глянул на мать.

— Утром легонько прихватило, — поняла она.

Сын переобулся и прошел в гостиную. Мать по многолетней привычке уселась на диване, поджав под себя больные ноги.

— Не убивайся, мам. Переживаниями не поможешь. Сгубишь только себя. А нам с тобой нужны силы. У нас двое таких.

Мать не ответила. Уставившись в одну точку, она о чем-то думала, глаза ее блестели. Присмотревшись, Бабирханов заметил слезы.

— Ты помнишь дворничиху Шуру, у которой было четверо детей — Витя, Лида, Борис и Тома? — спросил он, словно не замечая состояния матери.

Она не ответила.

— Так вот, — подвел он уверенно резюме, — там нормальный был один только Борис. — Он так говорил, словно открывал Америку, словно мама об этом не знала.

— Сама виновата, это я погубила твоего брата, — горько сказала она. — Я и твой отец. Это он вынуждал меня избавиться от третьего ребенка. Приносил какую-то гадость, чтобы я пила. Однако ребенок родился. И родился здоровым, крепким, красивым. Вероятно, те лекарства дали свои плоды теперь. Какая же я несчастная! Я должна умереть! — крикнула она, с силой ударив себя в грудь.

Сын испуганно подскочил к матери.

— О чем ты, мама? При чем здесь ты? Все не так, как ты думаешь. Ты вообще привыкла брать на себя все беды, которые обрушились на кого-то. Возьми себя в руки. О чем ты говоришь? Ну, ладно, — он решил перейти в контрнаступление, повысив тон, — допустим ты виновата. Допустим. Но как ты могла знать тогда, что будет теперь? Следовательно, не могла. А раз не могла, значит, не виновата. Кроме того, никто никогда не может гарантировать здоровья будущему ребенку.

— И все же я виновата, — горько прошептала она, — мне надо было быть всегда начеку. Не уследила…

Она уже немного успокоилась и теперь сидела, откинувшись на спинку дивана и раскинув руки.

Сын промолчал. Затем решил чем-нибудь заняться. Он включил телевизор. Полилась народная азербайджанская мелодия. Не глядя на мать, он, насвистывая вполголоса, прошел на кухню и поставил чайник. Открыл холодильник. Куры, которых он принес сюда два дня назад, так и лежали в морозильнике нетронутыми. Стараясь не шуметь, положил одну из них в холодную воду. Минут через двадцать он подал матери свежезаваренный чай, который она выпила не без удовольствия. Попросила еще. Сын принес второй стакан.

Потом Бабирханов с матерью поужинали. Настроение у обоих заметно поднялось. Попив еще чаю, мама прилегла.

— Как твои семейные дела? — вдруг спросила она.

— Все так же, — недовольно ответил он, чувствуя, что сейчас начнутся расспросы.

— Не думаешь ехать за ними?

— Пока нет.

— Из-за той женщины? — она укоризненно покачала головой.

— Не знаю.

— Подумай.

Он уже думал об этом. И думал не раз. Почему-то он был уверен, что Эсмира разыграла его тогда, что у нее нет никакого любовника в бюро по обмену. Тем не менее это его задевало за живое. Пылкая любовь и страшная ненависть вели в нем междоусобную борьбу. Не любит, рассуждал он. Побаловалась легким флиртом и решила поставить точку. А на самом деле встречается с кем-то. А почему я ей был нужен, задал себе он вопрос и сам же ответил — просто так. Ведь любой женщине приятны объяснения в любви, даже если она безразлична к ним — большинство женщин тщеславны, а уж эта — особенно.

Он встал.

— Ну, я пойду, мам.

Женщина, не глядя на него, тихо произнесла.

— Я ни к чему тебя не принуждаю. Ты у меня единственный из детей. Поступай, как знаешь. Лишь бы тебе было хорошо.

Весь следующий день ломал себе голову над поисками единственно правильного решения. Чувства к Эсмире, несмотря на вызванную ею ревность, казалось, были несокрушимы. Он стремился к ней, не думая ни о дочери, ни о своей семье вообще. Несколько раз порывался позвонить, поддавшись минутному порыву.

Подходил к концу рабочий день. Медсестра, куда-то исчезнувшая на полчаса, вернулась, готовая уйти уже насовсем.

— Доктор, если вы разрешите, я уйду. Сегодня четверг, мне надо быть на поминках.

Он невидяще посмотрел на нее и машинально кивнул.

Оставшись один, Бабирханов закурил. Наблюдая за сизыми облачками дыма, он напряженно размышлял.

Мама и отец давно разведены. Живут врозь. Сестра и брат безнадежно больны, он один является связующим звеном между родителями, между братом и сестрой. Отец немощен, в любую минуту может случиться непоправимое. Мама сердечница, вдобавок страдает полиартритом. За всеми нужно уследить, всем надо протянуть руку помощи. Эсмира? Эсмира, Эсмира… — Даже не раздавшийся звук ее имени причинил ему щемящую боль. Я тебя люблю, люблю всем сердцем, но что значит любовник?! Ах, любовник? Ну и катись к нему, а у меня своих забот по горло.

Вновь и вновь, уже в который раз он представил себе ее лицо. Круглое, с правильными и мелкими чертами лицо, миндалевидные глаза, чрезмерно накрашенные. Недавно осветленные волосы сделали ее блондинкой и какой-то искусственной, не натуральной Эсмирой. Но все же Эсмирой, которую он любил и без которой не мыслил и дня существования. А она… А она — «любовник»…

Зазвонил телефон. Бабирханов моментально снял трубку.

— Алло… алло, — нетерпеливо повторил он, — алло.

В трубке молчали, затем послышался глубокий вздох, в следующую минуту — отбойные гудки.

«Она! — у него тревожно екнуло сердце. — Она. Больше просто некому. Просит, чтоб я позвонил. А заговорить самой не хватает смелости. Выходит, любовник просто розыгрыш?»

Он быстро снял трубку телефона, набрал номер.

— Это ты сейчас звонила? — глухо спросил он, услышав дорогой ему голос.

— Нет, не я, — отвечала она.

— Как твой любовник?

— А тебе-то что?

— Не груби. Если ему хорошо, значит, и тебе хорошо. Если ему плохо, значит, и тебе плохо. А я не хочу, чтоб тебе было плохо.

Она ответила не сразу.

— Трогательное сочувствие. Даже слезы умиления наворачиваются.

— Потому что люблю тебя, — не удержался Бабирханов.

— Отстань от меня. Зато я тебя не люблю. Его люблю.

Он нервно усмехнулся.

— Перестань, — еле сдерживая себя, вымолвил он. — Я не верю. Мне кажется, ты хочешь спровоцировать во мне ненависть к себе.

— Это уже твое дело, — равнодушие, казалось, било через край. — Пошутили и хватит. Больше не звони. Не отнимай у меня времени.

Бабирханов промолчал, не зная, что ответить. Молчала и она. Наконец он решился.

— Эсмира, в последнее время я вообще не могу работать. Если так дальше пойдет, меня могут уволить. Да еще выговор этот. И все из-за тебя. Ты всегда передо мной.

Она беспечно рассмеялась.

— Признайся, — заорал он, — что пошутила.

— Насчет чего? — хохотала она.

— Насчет любовника.

— Какие тут шутки… — Она запнулась. — Тут…

— Что? — нетерпеливо спросил он. — Говори, черт подери.

Немного помявшись, она твердо заявила.

— Я даже хотела попросить тебя об одной услуге.

— О чем речь? Сделаю все — и возможное и невозможное.

— Даже не знаю, — опять замялась она, — неудобно как-то…

— Да говори же, — насторожился он.

Эсмира выдержала длинную паузу, затем выговорила скороговоркой.

— Нет, не стоит. Попрошу приятельницу. У нее есть знакомый гинеколог.

— Гинеколог? — не понял Бабирханов. — Зачем тебе он?

Эсмира снова разразилась хохотом. Насмеявшись вволю, она серьезно продолжала.

— Какой же ты тупой… У меня есть двое, третий не нужен. Понимаешь? Абсолютно не нужен. Потом ты привел семью. А я тебе обещала…

— Никого я не приводил, — перебил он ее. — Можешь спать со своим любовником спокойно.

Она перешла на игривый тон.

— А ты не хочешь поужинать со мной у меня?

Бабирханов промолчал, затем вдруг резко заговорил.

— Я плюю на тебя. Из-за тебя я получил выговор. Из-за тебя ушел из дома мой отец. Из-за тебя я подаю на развод. В свое оправдание я привожу какие-то дурацкие доводы. За истекший год я отчужденно стал относиться к моим больным брату и сестре, тогда как я просто обязан опекать их. И пока я живу, клянусь тебе, я никогда об этом теперь не забуду. И никакая женщина не сможет сбить меня с пути. Теперь о жене. Я старался из мухи сделать слона, чтобы избавиться от нее и прийти к тебе. А ведь она порядочный человек. У меня болит сердце из-за того, что она порядочная. Мне совестно. Мне иногда даже становилось страшно. Но когда я вспоминал тебя, я делался каменным. Потому что… потому что любил тебя…

— Любил? — весело переспросила она. — А теперь не любишь?

Бабирханов тяжело вздохнул. Не женщина — магнит.

— Не знаю. Но была бы рядом, разорвал на части.

— Не стоит убиваться. Ты мне тоже нравился. Скорее заинтересовал. Но у меня есть человек.

— Дай бог ему силы, а тебе ума. И прощай… — Он швырнул трубку, отчего аппарат чуть не разбился вдребезги.

Сентябрьское солнце неярко светит, излучая тоску по прошедшему лету. Наступает пора грусти, нежная, неповторимая пора.

Еще не тронута позолотой зелень листвы, но под дуновениями редкого ветра она печально шуршит, точно вздыхает, как женщина перед разлукой:

Вступает в свои права еще одна осень бренного мира.

Два грузчика выносили мебель, коробки с упакованной посудой, чемоданы, узелки и аккуратно размешали в крытой грузовой машине.

— Я устал, — тяжело дыша, проговорил первый. Он бережно втащил спинки кровати в кузов машины, затем присел на корточки. Капли пота застилали ему глаза, он то и дело смахивал их рукавом. Отдышавшись малость, он жестом подозвал второго и кивком указал на место возле себя. Тот неохотно подошел и прислонился к машине.

— А где этот дармоед? — сердито спросил первый. — Ему что, деньги не нужны?

— А черт его знает… Он шофер. Хозяйка обещала ему тридцать.

Первый промолчал. Он ненавидел шофера, с которым уже три года работал. Ненавидел за то, что шофер не помогает, а получает почти столько же.

— А ты узнал ее? — спросил он.

— Хозяйку? Что-то знакомое лицо. Где-то я ее видел, — безразлично сплюнув, отвечал второй.

— А я узнал сразу. Примерно год назад мы выгружали здесь пожитки одного врача. Он, если мне не изменяет память, кажется, переезжал по обмену. Ну, такой, невысокий, плотный…

— Лысый? — поднял брови второй.

— Не помню. По-моему, с волосами, — нерешительно проговорил тот.

— С волосами не помню.

— Да вспомнишь ты, — убежденно продолжал первый. — И как раз, когда мы выгружались, проходила вот эта самая наша хозяйка. У нее пакет порвался, а врач тот стал ей помогать. Собирал там лук, картошку. Ну! — он вопросительно глянул на товарища.

— A-а… — протянул второй, — это тот, который сказал — пью редко, но метко. И залпом стакан водки… Помню, выпил и не закусил.

— Во-во… Беспокойный такой. На балкон все выходил.

— Ну и память у тебя, — поразился второй.

— А хозяйку эту я сразу узнал, — мечтательно протянул первый, — та самая. Очень нежная.

— Ладно, ладно, — встал он, — наше дело маленькое. А она чего переезжает?

— Обменяла квартиру.

— Не понимаю. Квартира хорошая. На сколько комнат?

— Да на две.

— Какой смысл? — удивился второй грузчик. — Может, на новой площадь побольше?

— Не знаю, — задумчиво ответил тот. — Она даже не сказала, куда мы поедем. Сама улыбается, а глаза грустные.

— Ты уже и на глаза ее обратил внимание? — с явной досадой спросил он и тут же заключил: — Ну и пройдоха.

Первый грузчик вздохнул.

— Красивые глаза. Как миндаль.

Стук каблучков заставил обоих вздрогнуть. Эсмира, вся запыхавшись, увидела рассевшихся грузчиков и укоризненно покачала головой.

— А я подумала, что-то случилось.

— А вы меня не узнали, хозяюшка? — спросил грузчик помоложе.

— Нет.

Мужчина встал и подошел к Эсмире.

— В прошлом году мы тут выгружали вещи вашего соседа. Тоже по обмену. Врач, симпатичная такая жена и дочка. И старик с ними.

— Не помню, — хмуро ответила Эсмира.

— И у вас порвался пакет, — не унимался тот.

— Не помню. Если можно, давайте быстрее. Дети у бабушки. Ждут не дождутся.

— А вот та самая хозяйка.

К ним торопливыми шагами подходила Лала. Что-то неестественное было в ней, хоть и выглядела она какой-то сосредоточенной. Так, по крайней мере, показалось Эсмире.

— Здравствуй, — Лала тронула Эсмиру за рукав, — спасибо тебе.

Грузчики ушли в дом.

Эсмира молчала. Глядя прямо перед собой, она ничего не видела. Даже эту женщину, из-за которой решилась расстаться с родными для нее местами. Здесь она родилась, здесь она выросла, здесь к ней пришла настоящая любовь.

Обе молчали. Обе люто ненавидели друг друга, но не признавались себе в этом. Соперницы… Одна в выигрыше, другая в проигрыше. Впрочем, Эсмире казалось, что в проигрыше она. Лала думала иначе. Была убеждена — выиграла Эсмира. Ведь он любит ее. А это главное. Но меры предосторожности сохранения семьи ею были приняты. Насколько они эффективны — покажет будущее.

— Как-нибудь скажи ему, — сухо, не глядя, начала Эсмира, — что я все наврала.

— Скажу, обязательно скажу. Ты высоконравственная женщина.

— Не стоит. Я выполнила свой чисто человеческий долг.

— Откровенно говоря, я думала о тебе иначе, — призналась Лала. — Он был прав. Ты благороднее меня.

Эсмира сделала шаг в сторону и, посмотрев на Лалу, неожиданно начала:

— В свое время я, не задумываясь, вышла замуж. Не осознала, люблю или не люблю. Скорее, не любила, мир праху его. Потом дети. Стала как-то привыкать. После гибели мужа вообще ни на кого не обращала внимания.

— Понимаю, — участливо вымолвила Лала.

— Переехали вы, и я изменилась.

— Понимаю, Эсмира, — с состраданьем ответила Лала. — Но ты меня прости.

— Я полюбила его всем сердцем, — тихо и твердо продолжала Эсмира. — Он очень тонкий, все понимающий. Он, ни разу со мной не встречавшийся, всю меня рассказал мне.

— Все врачи в какой-то степени психологи, — смягчила обиду Лала.

— Не все, — резко перебила ее Эсмира. — До сих пор меня никто не понимал так верно, как он. Окружающие полагали, что я просто дикарка, грубиянка. Мне тридцать два года. Он первый, кто так сильно потряс меня.

Лала стояла перед Эсмирой, молча разглядывала ее. Надо было что-то сказать, чем-то утешить.

— Ты такая хорошая, — не сразу нашлась она, — ты еще найдешь свое счастье.

— Не думаю, — вздохнула Эсмира. — До сих пор никто меня так не тревожил. Мне стало жаль тебя, твою дочь. И самой как-то совестно. Отбиваю чужого мужа.

— Эсмира, — взмолилась Лала, — прошу тебя, верни его.

— Ты же видишь, я переезжаю. Через час сюда приедут новые соседи. Я просила их на первых порах умалчивать о старом адресе. Тебе этого мало? Пройдет время, — добавила она после небольшой паузы, — и все встанет на свои места. Время лечит все. Мне вот только будет больнее. Он стал меня ненавидеть. Вчера прошел мимо и даже в мою сторону не посмотрел. Обидно, очень обидно.

— Я расскажу, — пообещала Лала, зная наперед, что никогда не сделает этого. — Только не сегодня. Как-нибудь потом. Ты ради меня покидаешь родные места.

— И ради себя тоже. Все равно я не хотела здесь жить. Видеть вас вместе — это пытка.

— Понимаю, — Лала сделала попытку поцеловать Эсмиру, но та ловко успела увернуться. — Всего тебе хорошего, — бросила она на прощание и заторопилась домой.

Эсмира достала носовой платок и кончиком утерла размывшуюся тушь. Подбежала Светочка и, подняв укатившийся мячик, подошла к Эсмире.

— Вы уезжаете, тетя Эсмира?

— Да.

— А когда приедете? — допытывалась девочка.

— Не знаю, ласточка. — Она протянула лекарство. — На, возьми. И скажи папе, что лекарство мне не помогло. Не забудешь?

— Нет, тетя Эсмира, — бойко ответила малышка. — Лекарство тебе не помогло. Так и передам. Не забуду.

— Ну иди, деточка. Иди, моя хорошая.

Чем-то явно расстроенный к Эсмире подошел грузчик. Тот, что помоложе.

— Хозяюшка, — извиняющимся тоном начал он, — вы уж нас извините…

— Что там еще стряслось?

— Зеркало ваше, в шкафу, слабо держалось. Мы подняли шкаф, а оно ударилось там же, в шкафу, и разбилось.

Эсмира безразлично взмахнула рукой.

— Страшно, когда сердце разбивается. А зеркало так, мелочь.

— Вы настолько же благородны, насколько красивы, — не удержался от восхищения тот.

— Зато вы медлительны и неуместно сентиментальны. Надо спешить.

Грузчик сразу же исчез. Эсмира осмотрела машину, кузов и, пересчитав условно обозначенное количество мест, хотела вернуться домой, как вдруг заметила Бабирханова, попытавшегося скрыться от нее.

— Сосед, одну минуту, — громко остановила она его.

Бабирханов остановился и удивленно глянул на нее.

— Очень смело. Ты ведь боялась разговаривать со мной во дворе. И вообще — какие теперь могут быть разговоры?

Он сделал попытку уйти, но она задержала его.

— Подожди. Я хотела сказать тебе, что ты…

— А я не хочу тебя слушать, — перебил он ее.

— Постарайся понять меня правильно…

— И понимать тебя не хочу, — снова перебил он. — Правильней поймет тебя он.

Она с опаской огляделась по сторонам. — Не ори, соседи услышат.

— Пускай слышат, — упрямо продолжал он. — Я никого не боюсь. Хочешь, закричу на весь двор, что любил тебя?

— Любил? — грустно переспросила Эсмира.

— Никому до этого не должно быть дела. Но топтать достоинство не дам!

Наконец показались грузчики, притащившие тот самый шкаф с разбитым зеркалом. Стараясь не поцарапать торцевые стороны, они осторожно втянули его в кузов, после чего с удовлетворением отрапортовали Эсмире:

— Хозяюшка, мы готовы.

— Хорошо. Идите, я сейчас.

— Кто это? Кто они? — спросил Бабирханов, глядя им вслед.

— Грузчики.

— Что они тут делают?

— Я обменяла квартиру.

— Ты?

— Я.

— И куда переезжаешь?

— А тебе не все равно? Все равно ты меня уже ненавидишь.

Бабирханов ожидал чего угодно, но только не переезда.

— Ты с ума сошла?! — все еще не веря, вскричал он. — Куда ты переезжаешь? Я же не смогу без тебя…

Вопреки своей сдержанности Эсмира горько заплакала.

— Должен, — сквозь слезы проговорила она, — дорогой ты мой. Должен, как должна и я.

— Так ты меня обманула? — глухо, чужим голосом спросил он.

— В чем, мой милый?

Бабирханов взвыл от внезапно охватившей его догадки.

— Любовник, насчет третьего ребенка?

Она тихо плакала.

— Да или нет? — грозно переспросил он.

— Какой ты глупый. Любовник… У меня только один любимый, который не мой.

— Кто? — нетерпеливо спросил Бабирханов.

— Мой милый врач. Врач, но не мой.

Послышался сигнал машины.

— Прощай, — сказала Эсмира. — И поцелуй меня. В первый и последний раз. Поцелуй.

— Во дворе, при соседях? — не соображая, спросил он.

— Плевать. Скорее.

Она первая обняла его и припала к губам.

— Подожди, — крикнул он, когда она, резко оторвавшись от него, подбежала к машине и вскочила на подножку. — Подожди, — воскликнул он, когда машина, тронув с места, осторожно выехала со двора, где под осенним солнцем все еще грелись пенсионеры и резвилась детвора.