Одиночка

Глава 1

Лукас всегда был плаксой. В начальной школе не проходило и дня, чтобы он не разревелся. Наверное, поэтому мы с ним и дружили: меня его плач ничуть не смущал.

Это происходило постепенно. За несколько минут до начала на лице у него возникало странное выражение — не грустное, но как будто он проигрывал в голове телепередачу и наблюдал за тем, как разворачиваются события. Он опускал глаза, но на землю не смотрел. Потом падали первые слезы. Причем он всегда молчал. Не издавал и вздоха.

Не думаю, что у Лукаса были серьезные причины для плача. Полагаю, все дело в его характере. Если он не плакал, мы играли в шахматы, сражались на световых мечах или устраивали бои покемонов. А если плакал, мы читали. Да, в моей жизни было время, когда я читала книги.

И мне всегда было очень хорошо, когда мы сидели вот так, вдвоем. Забавно, но ни с кем больше у меня таких отношений не сложилось. Может, разве что с Бекки. В самом начале.

Когда мы с Лукасом перешли в среднюю школу, то думали, что будем продолжать общаться. И как, наверное, случается со всеми, кто дружил в младших классах, ничего у нас не получилось. За все эти годы мы встретились лишь раз — разумеется, до этих событий. Это была случайная встреча на центральной улице. Мне было двенадцать. Лукас сказал, что отправил мне по почте пасхальное яйцо. На дворе уже был май. Я со своего дня рождения не получила ни одной посылки.

Вечером того дня я подписала ему открытку. Написала, что надеюсь, мы еще можем быть друзьями, дала ему адрес своей электронной почты и в качестве завершающего штриха нарисовала нас двоих. Я так и не отправила ту открытку. Несколько лет она пролежала в глубине верхнего ящика письменного стола, пока я не затеяла генеральную уборку. Найдя открытку, я порвала ее на мелкие клочки и выкинула.

Эти мысли проносятся у меня в голове, пока я брожу по школе в понедельник. Лукаса нигде не видно. До сих пор я сидела в своем углу, жаловалась на дерьмовую жизнь и даже не пыталась что-то исправить. Ненавижу себя за это. Я ничем не лучше тех людей в субботней толпе, которые и не подумали помочь Бену. Боюсь, так продолжаться не может.

Майкла тоже нигде не видно. Наверное, он решил порвать со мной навсегда. Что ж, справедливо. Я опять облажалась. Классическая Тори.

Так или иначе, я хочу поговорить с Лукасом о том, чтó случилось в субботу. Я должна извиниться за то, что нарушила обещание и не встретилась с ним. Сказать, что ему больше не нужно меня избегать.

Дважды я, кажется, замечаю, как его длинные конечности исчезают за углом, но стоит мне догнать его, как всякий раз выясняется, что это очередной долговязый узколицый старшеклассник. Лукас не заглядывает в общий зал ни перед уроками, ни на перемене, ни во время обеда. Вскоре я забываю, что ищу кого-то, и просто бесцельно брожу по школе. Несколько раз проверяю телефон, но в блоге всего одно новое сообщение.

Бекки и Наша компашка не разговаривают со мной весь день.

Бен Хоуп не попал в больницу. И даже нельзя сказать, что он серьезно пострадал. Кто-то его жалеет, кто-то говорит, что он получил по заслугам за свою #########. А я уже не знаю, что думать. Когда мы обсуждали это с Чарли, он выглядел потрясенным до глубины души.

— Это я во всем виноват, — морщась, сказал он. — Я виноват в том, что Бен разозлился, и в том, что Солитер…

— Никто ни в чем не виноват, — перебила его я. — Кроме Солитера.

Во вторник Кент просит меня задержаться после урока литературы. Бекки, судя по выражению лица, тихо надеется, что у меня серьезные неприятности, но Кент молча ждет, пока все выйдут из класса. Он сидит за своим столом, руки сложены на груди, очки небрежно сдвинуты на лоб.

— Тори, мне кажется, нам нужно обсудить твое эссе о героях «Гордости и предубеждения».

— …

— Оно получилось очень злым.

— …

— Почему ты решила написать именно так?

— Потому что я ненавижу эту книгу.

Кент потирает лоб:

— Да, это я понял.

Он достает мое эссе из папки и кладет на стол между нами.

— Простите, мистер Кент, — зачитывает он, — но я не смогла прочитать «Гордость и предубеждение». Я почувствовала отвращение с самой первой строчки, и мне этого хватило. — Кент быстро поднимает на меня глаза, потом переходит к следующему абзацу. — Увы, Элизабет Беннет и не думала влюбляться в мистера Дарси, пока он был «несовершенным». Только когда он проявил свои лучшие качества, она решила, что примет Пемберли и сто миллионов дохода в год. Ну ничего себе. Создается впечатление, что никто из героев этого романа не способен увидеть за внешностью величие других. Да, Элизабет стала жертвой предубеждений. Я поняла это. Я поняла это, Джейн Остен. Отличная работа.

— Ага, — говорю я. — Точно.

— Подожди, я еще не закончил, — хмыкает Кент. Он переходит к заключению: — Вот почему в моих глазах настоящий герой — мистер Дарси. Он продолжает бороться, несмотря на то что его грубо отвергают и осуждают. «Гордость и предубеждение» — история борьбы человека за то, чтобы другие видели его таким, каким он сам себя видит. Поэтому мистера Дарси нельзя назвать обычным героем. Обычный герой храбр, уверен в себе, дерзок. А мистер Дарси стеснителен, он зациклен на себе и неспособен отстаивать свой характер. Но он влюблен, и, боюсь, в мире литературы только это имеет значение.

Наверное, мне должно быть стыдно за свое сочинение, но я стыда не чувствую.

Кент снова вздыхает:

— Интересно, что ты отождествляешь себя с мистером Дарси.

— Почему?

— Большинство учеников считают, что Элизабет — самая сильная героиня.

Я смотрю Кенту в глаза не мигая:

— Мистеру Дарси приходится мириться с тем, что все ненавидят его по надуманным причинам, и он даже не жалуется. На мой взгляд, это признак сильного характера.

Кент снова хмыкает:

— Элизабет Беннет называют одной из самых сильных женщин в литературе девятнадцатого века. Я так понимаю, ты не феминистка.

— Я феминистка, — отвечаю я. — Мне просто не нравится эта книга.

Кент широко улыбается и молчит.

Я пожимаю плечами:

— Я написала то, что думаю.

Кент задумчиво кивает:

— Что ж, справедливо. Только на экзамене, пожалуйста, выбирай выражения. Ты умная, а за это могут снизить оценку.

— Хорошо.

Он протягивает мне эссе.

— Послушай, Тори. — Кент почесывает подбородок, шурша щетиной. — Я заметил, что у тебя значительно снизилась успеваемость по экзаменационным предметам. — Он делает паузу и моргает. — В прошлом году ты показывала отличные результаты. Особенно по английской литературе.

— В прошлом семестре я получила четыре за пробный экзамен по социологии, — говорю я. — Все не так плохо.

— А по литературе ты получаешь практически одни двойки. Люди, которые получили высший балл за экзамен по английской литературе в средней школе, не должны получать двойки в старшей.

— …

— У тебя есть мысли, почему так происходит?

Он настороженно смотрит на меня.

— Наверное… Я просто… разлюбила школу.

— И почему?

— Мне… невыносимо здесь находиться. — Голос подводит меня. Я смотрю на часы на стене класса. — Мне пора. У меня урок музыки.

Кент медленно кивает.

— Думаю, в своем отношении к школе ты не одинока. — Он отворачивается и смотрит в окно. — Но такова жизнь.

— Ага.

— И если ты зациклишься на ненависти к школе, тебе так и не захочется быть здесь. Ты будешь стоять на своем. Не сможешь сдаться.

— Точно.

— Ладно.

Я выбегаю из класса.

Глава 2

В конце школьного дня я сталкиваюсь с Лукасом у шкафчиков, и на этот раз деваться ему некуда.

Он стоит с Эвелин и тем парнем с челкой. Они зажимают носы, потому что примерно час назад Солитер взорвал в школе несколько бомб-вонючек. Классический розыгрыш, отвратительный и совершенно бессмысленный. Но сегодня большинство, кажется, на его стороне. В коридоре пахнет тухлыми яйцами. Я прикрываю нос и рот воротником свитера.

Лукас, Эвелин и Парень-с-Челкой увлечены разговором, причем они явно обсуждают что-то важное. Но поскольку недавно я стала человеком грубым и высокомерным, я вмешиваюсь без малейших угрызений совести:

— Почему ты меня избегаешь?

От неожиданности Лукас едва не роняет несколько папок на кольцах. Он смотрит на меня поверх головы Эвелин и убирает руку от носа:

— Виктория. Боже.

Эвелин и Парень-с-Челкой оборачиваются и, посверлив меня подозрительными взглядами, уходят. Я встаю перед Лукасом. Он перекидывает сумку через плечо.

— Ты уверен, что Эвелин не твоя девушка? — Я все еще закрываю лицо воротником свитера.

— Что? — У него вырывается нервный смешок. — С чего ты взяла?

— Как ни посмотрю, вы всегда вместе. Вы точно не встречаетесь тайком?

Лукас несколько раз моргает:

— Что? Нет. Нет.

— Врешь?

— Нет.

— Значит, злишься на меня из-за того, что я забыла про нашу встречу в субботу?

— Нет. Честное слово, нет.

— Тогда почему ты меня избегаешь? Я не видела тебя с тех самых пор, как… Ну, на этой неделе.

Лукас убирает папки на кольцах в шкафчик и достает большой альбом для рисования:

— Я тебя не избегаю.

— Не лги.

Он вздрагивает.

Я поняла. С самого начала семестра Лукас изо всех сил старался снова со мной подружиться. А я вела себя как последняя сволочь. Только потому, что я ненавижу заводить друзей, я была с ним груба, не обращала на него внимания, сама его избегала и не потрудилась сделать ни единого шага ему навстречу. То есть, как обычно, выставила себя полной тварью без особых на то причин. Я поняла. Мне сложно общаться с людьми. Но после случившегося в субботу мне кажется, что не общаться, может быть, даже хуже.

А теперь Лукас, судя по всему, знать меня не желает.

— Послушай, — я убираю ворот с лица, чувствуя, как меня переполняет отчаяние, — мы же когда-то были лучшими друзьями. Я не хочу, чтобы ты от меня прятался. Прости, что забыла про субботу. У меня такое часто вылетает из головы. Но ты один из трех человек, с которыми я когда-либо дружила. И я не хочу с тобой не разговаривать.

Лукас приглаживает волосы рукой. Теперь они заслоняют его лоб.

— Я… даже не знаю, что сказать.

— Скажи, почему ты прятался от меня в субботу вечером?

Что-то неуловимо меняется. У Лукаса начинают бегать глаза.

— Я не могу находиться рядом с тобой, — говорит он и добавляет чуть тише: — Не могу.

— Что?

Он захлопывает шкафчик. Грохот разносится по коридору.

— Мне надо идти.

— Просто…

Но он уходит. А я еще с минуту стою возле его шкафчика. Запах тухлых яиц усиливается, как и моя ненависть к Солитеру. Лукас забыл толком закрыть шкафчик, поэтому я не могу удержаться и заглядываю внутрь. Там лежат три папки на кольцах: по английской литературе, психологии и истории. А еще стопка листов. Я беру один: это статья по психологии о том, как справляться со стрессом. На картинке изображена девочка, обхватившая голову руками. Немного напоминает знаменитую картину «Крик». Автор статьи предлагает для борьбы со стрессом заниматься спортом или выписать свои проблемы на листочек. Я кладу ее обратно и закрываю шкафчик.

Глава 3

К нам приехали бабушка с дедушкой. В первый раз за несколько месяцев. Мы сидим за обеденным столом, и я стараюсь ни с кем не встречаться взглядом, но постоянно замечаю, как мама встревоженно смотрит то на дедушку, то на Чарли. Папа сидит между Чарли и Оливером. Я во главе стола.

— Чарли, мама сказала, ты вернулся в команду по регби, — говорит дедушка. Когда он хочет что-то сказать, то наклоняется вперед, словно боится, что мы его не расслышим. Вряд ли это возможно — он разговаривает в два раза громче всех остальных. Но думаю, такое поведение типично для дедушек. — Чудо, что они согласились принять тебя назад. Ты же действительно подвел их, столько времени отсутствовал.

— Да, это очень мило с их стороны, — отвечает Чарли. Он держит вилку и нож, руки его лежат по бокам от тарелки.

— Такое чувство, что мы Чарли сто лет не видели, — говорит бабушка. — Правда, Ричард? В следующий раз, наверное, у тебя уже будут жена и дети.

Чарли выдавливает из себя вежливый смешок.

— Пап, не передашь мне пармезан? — просит мама.

Дедушка передает ей пармезан.

— Команде по регби не обойтись без тощенького вроде тебя. Ну, ты понимаешь, чтобы бегал. Если бы ты раньше нормально питался, то нарастил бы достаточно мышц, чтобы стать основным игроком. Но уже поздно об этом переживать. Я лично виню твоих родителей. Нужно было давать тебе больше овощей — брокколи там, шпината — в раннем возрасте.

— Папа, ты же не рассказал нам про свою поездку в Оксфорд, — говорит мама.

Я сижу, уткнувшись в тарелку. На ней лазанья. Я пока не съела ни кусочка.

Тайком достаю из кармана телефон — мне пришло сообщение. Днем я сама написала Лукасу.

Папа уже доел, но я не тороплюсь, чтобы прикрыть Чарли.

— Тори, а у тебя как дела? — спрашивает бабушка. — Нравится в старшей школе?

— Да, конечно. — Я улыбаюсь. — Там здорово.

— Наверное, теперь к вам относятся как ко взрослым.

— Ага, точно.

— На уроках интересно?

— Да, очень.

— Уже решила, куда будешь поступать?

Я улыбаюсь:

— Пока нет.

Бабушка кивает.

— А пора бы уже задуматься, — ворчит дедушка. — Это очень важное решение. Один неверный шаг, и просидишь в офисе до конца своей жизни. Как я.

— А как там Бекки? — спрашивает бабушка. — Такая милая девочка. Будет замечательно, если вы останетесь подругами даже после окончания школы.

— У нее все хорошо. Просто замечательно.

— Волосы у нее такие чудесные, длинные.

— А ты, Чарли? Уже думал, какие предметы выберешь в старшей школе?

— Да, ну, я точно возьму античные языки и литературу, английскую литературу, а вот насчет остального не уверен. Может, музыка? Или психология.

— В какую школу пойдешь?

— Наверное, в Хиггс.

— Хиггс?

— Школа Харви Грина. Где Тори учится.

Бабушка кивает:

— Понятно.

— Школа для девочек? — фыркает дедушка. — Там дисциплиной и не пахнет. Растущим мальчикам нужна дисциплина.

Я громко стучу вилкой по тарелке. Дедушка косится на меня, потом снова смотрит на Чарли:

— Ты же завел в своей школе хороших друзей. Зачем их бросать?

— Мы сможем видеться после уроков.

— Твой друг Николас, он ведь старшеклассник в Труэме, разве нет?

— Ну да.

— Так почему ты не хочешь остаться с ним?

От этих слов Чарли чуть не подавился:

— Дело не в этом, мне просто кажется, что в Хиггсе учителя лучше.

Дедушка качает головой:

— Образование… Разве оно важнее дружбы?

Я больше не могу это выносить, внутри все кипит от злости. Сославшись на боль в животе, я встаю из-за стола. Уже на выходе из гостиной я слышу, как дедушка говорит:

— У девочки слабый желудок. Совсем как у ее брата.

Я пришла первой. Сажусь за столик перед кафе «Ривьера». Мы договорились встретиться в девять, на часах — без десяти. На улице безлюдно, не шумит река, но из окна над моей головой доносятся слабые отголоски какой-то инди-группы — может, это Noah and the Whale, или Fleet Foxes, или Foals, или The xx, или что-то вроде того, я в последнее время с трудом их различаю. Играет музыка, а я жду Лукаса.

Жду до девяти. До девяти пятнадцати. Потом жду до половины десятого.

В 22:07 вибрирует мой мобильный.

Я очень долго не могу оторвать взгляд от этого сообщения. Одно-единственное слово, даже без точки, и крохотный бессмысленный крестик.

Кладу телефон на стол и поднимаю глаза к небу.

Когда идет снег, небо светлее. Я выдыхаю, и облако пара проплывает над моей головой.

Потом я встаю и иду домой.

Глава 4

На школьном собрании в среду старшеклассники рассаживаются по пяти разделенным на секции рядам. Нужно занять все свободные места, иначе все в актовый зал не влезут, поэтому особо выбирать не приходится. Так я случайно оказываюсь между Ритой и Бекки.

Пока зал медленно заполняется, Бен Хоуп — синяки у него с лица еще не сошли, но в школу он вернулся — смотрит прямо на меня. Он не выглядит злым или напуганным, не пытается подчеркнуто меня игнорировать. Нет, вид у него скорее грустный, словно он вот-вот заплачет. Возможно, потому что популярным ему уже не быть. На этой неделе я не замечала их с Бекки вместе: наверное, не зря я закатила истерику, и Бекки ко мне все-таки прислушалась. Я думаю о Чарли. О том, где Майкл. И хочу, чтобы Бен исчез.

Кент уже взял слово. Он говорит о женщинах. Эту тему поднимают почти на всех собраниях.

— …но я буду с вами предельно честен. В нашем мире вы, женщины, автоматически оказываетесь в невыгодном положении. — Бекки справа от меня никак не может определиться: то ли правую ногу закинуть на левую, то ли левую на правую. Я изо всех сил стараюсь не ерзать. — Не думаю… что многие из вас понимают, как вам на самом деле повезло.

Я начинаю едва слышно считать, сколько пауз Кент делает в каждом предложении. Бекки не спешит ко мне присоединиться.

— Возможность… посещать… лучшую школу для девочек… в графстве… это невероятная привилегия.

Лукас сидит в двух рядах впереди меня. Он случайно встретился со мной взглядом, когда пробирался на свое место, и я не потрудилась отвернуться. Нет, я продолжила смотреть ему в глаза. На самом деле я даже не злюсь на него за то, что он не пришел вчера. Я вообще ничего не чувствую.

— Знаю, многие из вас… жалуются, что им тяжело, но, пока вы не столкнетесь с реальным миром, в котором придется по-настоящему работать, вы не поймете, что такое… тяжелый труд.

Рита вдруг похлопывает меня по колену, а потом протягивает листок со школьным гимном. Под строчками «Любовь засияет» она написала: «Ты сама ото всех закрываешься!!!!!!»

— Когда вы закончите школу, вас ждет сильное потрясение. В школе с вами обращаются на равных.

Я несколько раз перечитываю слова Риты, потом смотрю на нее. Она ведь просто моя знакомая. Мы даже не друзья.

— Чтобы достичь своих целей… вам придется работать усерднее, чем мужчинам. Это суровая правда жизни.

Рита пожимает плечами.

— Поэтому я надеюсь, что во время вашего обучения в этой школе вы будете ценить то, что у вас есть. Вам очень повезло. У вас есть потенциал делать то, что вам хочется, и стать теми, кем вы хотите.

Я складываю из листа с гимном бумажный самолетик, но не запускаю, потому что на собрании так делать нельзя. Все встают и начинают петь «Любовь засияет», и от слов гимна меня едва не пробивает на смех. На пути к выходу из актового зала я незаметно подкидываю самолетик Бекки в карман блейзера.

В столовой я ни к кому не подсаживаюсь и в конце концов решаю отказаться от обеда. Это ничего. Я брожу по школе. В течение дня я не раз задаюсь вопросом, где Майкл, но порой кажется, что мне абсолютно все равно.

Я не видела его с субботы.

У меня не выходят из головы его соревнования. Полуфинал национального первенства среди юниоров.

Интересно, почему он ничего мне не сказал?

Интересно, почему он не ходит в школу?

Я сижу возле теннисных кортов в окружении чаек, что довольно-таки странно — разве им не полагается улетать куда-то зимой? Сейчас пятый урок — музыка. Я всегда пропускаю музыку по средам, потому что на этом уроке мы отрабатываем выступление. Я наблюдаю за тем, как девчонки из седьмого класса выходят из школы и направляются к стадиону. Некоторые бегут, почти все смеются, и у каждой в руках — охапка хлопушек. Учителей нигде не видно. Не знаю, что сказал ученикам седьмого класса Солитер, но он явно здесь замешан.

Я достаю телефон и загружаю гугл. Вбиваю имя Майкла Холдена, потом — название нашего городка. И нажимаю «Поиск».

Как по волшебству, гугл выдает мне именно моего Майкла Холдена.

Верхняя ссылка — на статью в газете нашего графства под заголовком «Местный подросток выигрывает Национальный чемпионат по конькобежному спорту». Щелкаю на нее, жду, пока загрузится. Коленки так и подпрыгивают от нетерпения. Иногда я ненавижу интернет.

Статья почти трехлетней давности. На фотографии пятнадцатилетний Майкл — с тех пор он почти не изменился. Может, лицо не такое выразительное. И волосы чуть длиннее. И ростом он чуть пониже. На фото он стоит на подиуме с кубком и букетом цветов. И широко улыбается.

Я возвращаюсь на страницу с результатами поиска. Там еще много похожих статей. В прошлом году Майкл выиграл чемпионат среди юношей младше 18 лет.

Наверное, поэтому он так злился, когда в полуфинале пришел вторым. Что ж, справедливо. Я бы на его месте тоже была вне себя.

Какое-то время я сижу и таращусь на открытую страницу гугла. Неужели не могу переварить тот факт, что мой друг оказался знаменитостью? Вряд ли дело в этом. Просто в голове не укладывается, что у Майкла удивительная жизнь, о которой я даже не подозревала. Жизнь, в которой он не просто околачивается поблизости с улыбкой на лице, творя всякую бессмыслицу.

Как же легко впасть в заблуждение, что знаешь о человеке всё.

Я убираю телефон и откидываюсь на проволочный забор.

Ученицы седьмого класса собрались в кучку. К ним бежит учительница, но поздно: девчонки начали обратный отсчет от десяти. Дойдя до нуля, они поднимают хлопушки и одновременно взрывают их. Я словно очутилась на поле боя Второй мировой войны. Все кричат и прыгают, в воздухе безумным радужным ураганом кружатся бумажные спиральки. На поле появляются другие учителя, они тоже кричат. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, а потом и вовсе начинаю смеяться. И тут же накатывает разочарование в себе. Я не должна получать удовольствие от проделок Солитера, но, кажется, я впервые в жизни испытываю теплые чувства к седьмому классу.

Глава 5

Я еду на автобусе домой, когда Майкл решает, что это идеальный момент для драматичного возвращения. Я сижу во втором ряду с конца, у окна слева, и он внезапно появляется на своем старом ржавом велосипеде — едет по дороге на одной скорости с автобусом. Стекло все грязное, снег исчиркан высохшими каплями воды, но даже так я могу разглядеть самодовольный профиль Майкла, который улыбается навстречу ветру, как довольный пес, высунувший голову в окно машины.

Он поворачивается, окидывает взглядом автобус и в конце концов видит, что я сижу прямо перед ним. Волосы у него всклокочены, куртка развевается за спиной на манер плаща, он причудливо машет рукой, а потом с такой силой хлопает ладонью по стеклу, что глупая ребятня в салоне разом перестает швыряться чем они там швырялись — и теперь все смотрят на меня. Я тоже поднимаю руку и машу Майклу, чувствуя себя крайне неловко.

Он продолжает крутить педали, пока я не выхожу из автобуса, то есть еще добрых десять минут. К этому времени снова начинает падать снег. Я говорю Нику и Чарли, чтобы шли дальше без меня. Оставшись одни, мы садимся на садовую ограду, к которой Майкл прислонил свой велосипед. Я замечаю, что он сегодня не в школьной форме.

Поворачиваю голову влево, чтобы заглянуть ему в лицо. Майкл на меня не смотрит. Я жду, когда он заговорит, но он молчит. Словно пытается меня спровоцировать.

Мне потребовалось больше времени, чем нужно, чтобы осознать: я хочу быть с ним рядом.

— Я хочу… извиниться, — выдавливаю я из себя.

Он озадаченно моргает, поворачивается ко мне и мягко улыбается:

— Все в порядке.

Я коротко киваю и отвожу взгляд.

— Мы ведь уже через это проходили, — говорит он.

— Через что?

— Через неловкие извинения.

Я мгновенно вспоминаю про «маниакально-депрессивную психопатку». Но это не то же самое. Я тогда повела себя глупо, а Майкл не сдержался. Это были просто слова.

И я совсем его не знала.

В Майкле до сих пор осталась эта искра. Этот свет. Но теперь я чувствую в нем нечто большее. Это нельзя увидеть, можно только найти.

— Где ты был? — спрашиваю я.

Он тоже отводит взгляд и хмыкает:

— Меня отстранили от занятий. На полдня в понедельник и на весь день вчера и сегодня.

Это звучит до того нелепо, что я прыскаю со смеху:

— Неужели наконец довел кого-то до нервного срыва?

Он хихикает, но смех его звучит как-то странно.

— Честно говоря, я бы не удивился. — Он меняется в лице. — Но нет, я… выругался перед Кентом.

Я фыркаю:

— Выругался? Тебя отстранили от занятий за то, что ты выругался?

— Ага. — Он чешет в затылке. — Оказывается, в Хиггсе существуют какие-то правила на этот счет.

— «Добро пожаловать в Страну угнетения», — киваю я, цитируя Бекки. — И как же так вышло?

— Наверное, все началось на истории. Пару недель назад мы сдавали пробный экзамен, и в понедельник нам объявили оценки. Учительница попросила меня задержаться после уроков, потому что я, как и ожидалось, написал просто ужасно. Кажется, я получил единицу или что-то в этом духе. Она на меня наехала, начала рассказывать, как я ее разочаровал, что я даже не стараюсь. И я, знаешь, слегка взбесился, потому что я-то как раз старался. Но она всё продолжала и продолжала, потом достала мое эссе, ткнула в него пальцем и такая: «Это, по-твоему, что такое? Полная бессмыслица. Где проблема? Где обоснование своей точки зрения? Где вывод?» В конце концов она потащила меня в кабинет Кента, как какого-то первоклашку. — Майкл замолкает и по-прежнему не смотрит на меня. — А Кент начал толкать речь о том, что я должен прикладывать больше усилий, что я уделяю недостаточно внимания учебе. Я пытался защищаться, но ты же знаешь Кента — как только я начал с ним спорить, он взял этот свой покровительственный тон, и я еще больше разозлился. Но учителя же просто не могут признать перед учеником, что они в чем-то не правы! Ну и дальше я… Я не хотел, оно само как-то выскочило, в общем, я сказал: «Да вам же на самом деле насрать!» И после этого меня отстранили.

Я вспоминаю, чтó Ник рассказал о Майкле в начале семестра. Но история о его выходке не кажется мне странной. Если честно, я впечатлена.

— Да ты бунтарь, — говорю я.

Майкл бросает на меня долгий взгляд.

— Ага, — говорит он наконец. — Я просто восхитителен.

— Но учителям действительно насрать.

— И мне стоило об этом помнить.

Теперь мы оба смотрим на дома на противоположной стороне улицы. Закатное солнце окрасило окна в оранжевый цвет. Я ковыряю носком ботинка снег на тротуаре. Хочу спросить Майкла про конькобежный спорт, но в то же время мне кажется, что это меня не касается. Это слишком личное.

— Мне без тебя было очень скучно, — признаюсь я.

Следует долгая пауза.

— Мне тоже, — говорит Майкл.

— Ты слышал, что сегодня устроили семиклассницы?

— Да… Это было потрясающе.

— А я видела все своими глазами. На пятом уроке в среду я всегда сижу на стадионе, так что это произошло прямо передо мной. Там получился… настоящий дождь из конфетти.

Майкл замирает, потом медленно поворачивается ко мне:

— Надо же, как удачно совпало.

До меня не сразу доходит, на что он намекает.

Глупость какая-то. Откуда Солитеру знать, что я всегда прогуливаю урок музыки по средам и сижу на стадионе? Даже учителя почти не замечают моего отсутствия. И все же… Я невольно вспоминаю, что говорил Майкл. О «Звездных войнах». О песне Material Girl. О кошках. О скрипке. И нападение на Бена Хоупа — явно же дело было в моем брате. Но это невозможно. Во мне нет ничего особенного. Невозможно, чтобы это было связано со мной. Но…

Слишком много совпадений.

— Да, — киваю я. — Удачно совпало.

Мы одновременно встаем и идем по тротуару, который медленно заносит снегом. Майкл ведет велосипед рядом с собой, колеса оставляют позади серый след. В волосах Майкла запутались снежинки.

— И что теперь? — спрашиваю я, хотя сама точно не знаю, о каком «теперь» я говорю. Об этой минуте? Об этом дне? Об остатке нашей жизни?

— Теперь? — Кажется, мой вопрос заставил Майкла серьезно задуматься. — Теперь мы будем праздновать и наслаждаться своей юностью. Разве не этим мы должны заниматься?

Я неожиданно ловлю себя на том, что улыбаюсь.

— Да. Именно этим и должны.

Мы идем дальше. Вместо крохотных искрящихся снежинок с неба уже падают хлопья размером с монету в пять пенсов.

— Я слышал, чтó ты сказала Бекки, — вдруг говорит Майкл.

— Откуда?

— От Чарли.

— А Чарли кто рассказал?

Он качает головой:

— Не знаю.

— Когда вы успели с ним поговорить?

Майкл старается не встречаться со мной взглядом:

— На днях. Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке…

— А почему нет? Решил, что я впала в депрессию или типа того? — спрашиваю я резче, чем нужно.

Но я не люблю, когда люди обо мне беспокоятся. Потому что беспокоиться не о чем. Не хочу, чтобы они докапывались, почему я такая, какая есть, — мне бы самой сначала с этим разобраться. А я все никак не разберусь. Я не хочу, чтобы люди вмешивались. Не хочу, чтобы лезли ко мне в голову, ковыряя то одно, то другое, подбирая осколки меня.

Если именно этим занимаются друзья, то, пожалуй, я проживу без них.

Майкл улыбается. По-настоящему улыбается. Потом смеется:

— А ты действительно не можешь смириться с тем, что людям не все равно!

Я молчу. Он прав, но сообщать ему об этом я не собираюсь.

Он перестает смеяться. Несколько минут мы шагаем молча.

Я начинаю думать о том времени — четыре недели назад, — когда я не знала Майкла. И Солитер еще не заявил о себе. Я осознаю, что сейчас происходящее вызывает у меня больше грусти, чем раньше. Очень многое заставляет меня печалиться, и кажется, словно я единственная, кто это видит. Взять хотя бы Бекки. Лукаса. Бена Хоупа. Солитера. Все так спокойно относятся к тому, что причиняют людям боль. Или они не понимают, что творят. Но я-то понимаю.

Проблема в том, что люди ничего не делают.

Проблема в том, что я ничего не делаю.

Просто сижу и жду, что кто-то другой со всем разберется.

В конце концов мы с Майклом оказываемся на окраине города. Уже смеркается, и, пока мы идем, зажигаются фонари, заливая землю желтым светом. Широкий проулок между двумя большими домами выводит нас к заснеженным полям, раскинувшимся между городом и рекой. Мазки белого, серого, голубого; все вокруг туманно, размыто, как залитое дождем ветровое стекло, как картина.

Я останавливаюсь. Время замирает, я словно покинула землю. Я словно покинула эту Вселенную.

— Красиво как, — выдыхаю я. — Правда ведь, снег — это красиво?

Я жду, что Майкл со мной согласится, но нет.

— Не знаю, — отвечает он. — Снег холодный. Выглядит, конечно, романтично, но из-за него все вокруг становится холодным.

Глава 6

— Итак, Тори. — Кент пробегает глазами мое новое эссе. — И каково же твое мнение на этот раз?

Сейчас пятница, время обеда. Заняться мне особо нечем, поэтому я решила пораньше сдать следующее эссе по английской литературе: «Является ли замужество центральной проблемой романа „Гордость и предубеждение“?». Кажется, у Кента сегодня настроение поговорить — ненавижу в людях эту черту.

— Я написала нормальное эссе.

— Я знал, что ты можешь, — кивает он. — И все же я хочу знать, чтó ты думаешь.

Я пытаюсь вспомнить, о чем я думала, когда писала. В понедельник в обед? Или во вторник? Все дни слились воедино.

— Ты считаешь, что замужество — центральная проблема произведения?

— Это определенно проблема. Но не центральная.

— По-твоему, Элизабет вообще не волнует брак?

Я мысленно перебираю сцены из фильма:

— Волнует. Но она не думает об этом, когда рядом мистер Дарси. Как будто он не ассоциируется у Элизабет с замужеством. Для нее это две разные проблемы.

— И что же, по-твоему, является центральной проблемой «Гордости и предубеждения»?

— Сами герои. — Я прячу руки в карманы блейзера. — Они практически всю книгу пытаются привести то, какими они являются, в соответствие с тем, какими их видят.

Кент снова кивает, словно ему известно что-то недоступное мне.

— Интересно, интересно. Большинство сказало бы, что главная тема романа — любовь. Или классовая система. — Он убирает мое эссе в картонную папку. — Ты много читаешь дома, Тори?

— Я не читаю.

Кажется, он удивлен.

— И тем не менее ты выбрала продвинутый курс английской литературы.

Я пожимаю плечами.

— А чем ты занимаешься для развлечения?

— Для развлечения?

— У тебя же есть хобби? У всех есть хобби. Я, например, в свободное время читаю.

Мои хобби — пить диетический лимонад и вести себя как язвительная сволочь.

— Раньше я играла на скрипке.

— Ну вот видишь. Хобби.

Мне не нравится, какой смысл люди вкладывают в это слово. Оно вызывает у меня ассоциации с рукоделием. Или гольфом. Чем-то, чем занимаются жизнерадостные члены общества.

— Но я бросила.

— Почему?

— Не знаю. Мне разонравилось играть.

Кент кивает уже в сотый раз, барабанит пальцами по колену:

— Что ж, зато честно. А чем тебе нравится заниматься?

— Наверное, смотреть кино.

— А друзья? Тебе нравится проводить время с друзьями?

Я задумываюсь над ответом. Мне должно нравиться проводить время с друзьями. Ведь так заведено у людей. Они развлекаются с друзьями. Вместе ищут приключения, путешествуют, влюбляются. Ссорятся, расстаются, потом снова находят друг друга. Так ведут себя обычные люди.

— Кого ты можешь назвать своим другом?

И снова я не тороплюсь с ответом, а мысленно составляю список.

1. Майкл Холден — наиболее квалифицированный кандидат на должность друга.

2. Бекки Аллен — была лучшей подругой, но это уже в прошлом.

3. Лукас Райан — смотри выше.

Интересно, а до них у меня были друзья? Никого не могу вспомнить.

— Чем меньше друзей, тем проще. — Кент вздыхает и скрещивает руки на груди, затянутой в твидовый пиджак. — Но у дружбы есть множество преимуществ.

Понятия не имею, о чем он.

— Неужели друзья действительно так важны?

Кент с хлопком складывает ладони:

— Подумай о фильмах, которые ты смотрела. У большинства героев, которые добиваются успеха и становятся счастливыми, есть друзья, так? И чаще всего речь идет об одном или двух близких друзьях. Взять, к примеру, Дарси и Бингли. Джейн и Элизабет. Фродо и Сэма. Друзья важны. Одинокие люди обычно выступают в роли отрицательных героев. Нельзя полагаться только на себя, хотя иногда и кажется, что так проще жить.

Я не согласна с этим утверждением, поэтому молчу.

Кент подается вперед:

— Да ладно тебе, Тори. Приди в себя. Ты можешь лучше.

— Лучше, чем что? Простите, что мои оценки не так хороши.

— Не говори глупостей. Ты же понимаешь, что дело не в оценках.

Я угрюмо смотрю на Кента.

Он саркастично хмурится в ответ:

— Очнись, Тори. Пришло время постоять за себя. Ты не можешь и дальше упускать возможности.

Я встаю и разворачиваюсь, чтобы уйти.

Когда я уже открываю дверь, Кент едва слышно бормочет мне вслед:

— Ничего не изменится, пока ты не захочешь что-то изменить.

Я закрываю за собой дверь и невольно задаюсь вопросом: может, весь этот разговор мне приснился?

Глава 7

Последний урок у нас посвящен самоподготовке, так что я сижу в общем зале и то и дело поглядываю на Бекки, которая работает за другим столом. Она в мою сторону даже не смотрит. Эвелин тоже здесь — битый час не отрывает глаза от телефона.

Я проверяю свой блог, там сообщение.

Перехожу в блог «Солитер». В верхнем посте сейчас гифка с маленьким мальчиком, который выдувает мыльные пузыри. Вихрь пузырей взмывает в небо, и камера провожает их, а солнце подсвечивает розовым, оранжевым, зеленым и синим. Потом гифка возвращается к началу, и мы снова видим маленького мальчика, выдувающего пузыри. И все повторяется: мальчик, пузыри, небо, мальчик, пузыри, небо.

Дома даже мама замечает, что во мне что-то изменилось. Она без особого энтузиазма пытается меня разговорить, но я только запираюсь в комнате. Побродив немного из угла в угол, я ложусь в кровать. Приходит Чарли, спрашивает, в чем дело. И я только собираюсь всё ему рассказать, как начинаю плакать. Но я не роняю слезы молча, нет, я рыдаю в голос и ненавижу себя за это до такой степени, что заслоняю лицо руками. Я плачу так сильно, что не могу дышать.

— Я должна что-то сделать, — без конца повторяю я. — Я должна что-то сделать.

— С чем ты должна что-то сделать? — спрашивает Чарли, прижимая колени к груди.

— Просто… Hе знаю… Все вокруг словно с ума посходили. Весь мир сошел с ума. Я разрушила дружбу с Бекки, я продолжаю отталкивать Майкла и даже не знаю, кто для меня теперь Лукас. Моя жизнь раньше была такой нормальной. Да, мне было невыносимо скучно, но я хочу вернуться в это состояние. Мне было на все наплевать. Но тогда — в субботу — люди на той вечеринке просто стояли и равнодушно смотрели. Их вообще не волновало, что Бена Хоупа могут забить до смерти. Да, я знаю, он не слишком пострадал. Но я… я больше так не могу. Знаю, это звучит как полнейшая бессмыслица. И я раздуваю из мухи слона. Знаю, я кусок дерьма, жалкое подобие человека. Но до появления Солитера все было в порядке. Я была в порядке. Я была в порядке.

Чарли просто кивает:

— Понятно.

Он сидит со мной, пока я брежу и плачу. Немного успокоившись, я делаю вид, что уснула, и Чарли уходит. Я лежу с открытыми глазами и перебираю в голове события своей жизни. У меня уходит совсем немного времени, чтобы оказаться в нынешней точке. Решив, что уснуть я точно не смогу, я начинаю шарить по комнате в поисках хоть чего-нибудь. Нахожу в ящике стола коробку с дорогими вещами — наверное, ее можно назвать коробкой с воспоминаниями. В самом верху лежит дневник, который я вела в седьмом классе. Читаю на первой странице:

Я убираю дневник на дно ящика и несколько минут сижу без движения. Потом снова достаю его и, отыскав ножницы, начинаю кромсать: отрываю обложку и режу страницы, пока дневник не превращается в кучку похожих на конфетти бумажек у меня на коленях.

Еще в коробке с сокровищами я нахожу пустой флакон из-под мыльных пузырей. Бекки подарила мне его на день рождения много лет назад. Я обожала мыльные пузыри, хотя никак не могла смириться с тем, что внутри они пустые. А потом я вспоминаю гифку из блога «Солитер». Очередное совпадение. Еще один пункт, который можно добавить к списку: видео со скрипачами, «Звездные войны» и прочее. Я смотрю на флакон из-под мыльных пузырей и ничего не чувствую. Или же меня переполняют чувства. Я не знаю.

Нет. Я знаю.

Майкл был прав. Все это время он был прав. Солитер… обращается ко мне. Майкл был прав.

Да, в этом нет никакого смысла, но я знаю, что дело во мне. Дело с самого начала было во мне.

Я бегу в ванную: меня тошнит.

Вернувшись в комнату, я заталкиваю коробку обратно в ящик, задвигаю его и выдвигаю другой, в котором храню канцелярские принадлежности. Проверяю все ручки, рисуя безумные завитушки на клочках бумаги, и те, что не пишут, бросаю под кровать. Таких оказывается большинство. Громко напеваю, чтобы заглушить доносящиеся из окна звуки — я знаю, что они мне чудятся. Глаза то и дело наполняются слезами, потом высыхают — и снова наполняются. А я тру их так сильно, что стоит мне открыть глаза — и перед ними мелькают искры.

Я снова хватаю ножницы, по меньшей мере полчаса сижу перед зеркалом и как одержимая подстригаю секущиеся кончики. Мне под руку попадает черный маркер, и я чувствую отчаянное желание что-нибудь написать. Так что своей собственной рукой толстым черным маркером я пишу: «Я ВИКТОРИЯ АННАБЕЛЬ СПРИНГ» — отчасти потому, что в голову больше ничего не приходит, отчасти потому, что хочу напомнить себе: у меня действительно есть второе имя.

Солитер обращается ко мне. Может, намеренно, может, нет. Но я уже приняла решение: я должна с этим что-то сделать. Больше некому.

Я подхожу к прикроватной тумбочке. Достаю несколько старых ручек, непрочитанных книг, салфетки для снятия макияжа и дневник, который бросила вести. Открываю, пробегаю глазами несколько страниц, закрываю. Грусть-тоска. Я типичный подросток. И сама себе противна. Я зажмуриваюсь и задерживаю дыхание — интересно, надолго меня хватит? На сорок шесть секунд. Потом плачу, непрерывно и жалобно, на протяжении двадцати трех минут. Включаю ноутбук, листаю любимые блоги. Сама ничего не выкладываю. Не могу вспомнить, когда я делала это в последний раз.

Глава 8

Это были странные выходные. Я не знала, чем заняться, и поэтому два дня почти не вылезала из кровати: скроллила интернет, смотрела телевизор и т. д. и т. п. В воскресенье после обеда Ник и Чарли заглянули ко мне поболтать, и я почувствовала себя неряшливой лентяйкой. В итоге Ник с Чарли вытащили меня на местный музыкальный фестиваль, который устроили на «Глине», то есть в чистом поле сразу за мостом через реку, окаймленном редкими деревьями и покосившимися заборами.

Вместе с Ником и Чарли я шлепаю по грязи к толпе, окружившей сцену. Снег еще не идет, но обещает скоро начаться. Только садист мог решить, что январь — подходящий месяц для музыкальных фестивалей.

Какая-то инди-группа — наверняка из Лондона — играет так громко, что их слышно на противоположном конце центральной улицы. Нормального освещения на площадке нет, каждый второй держит в руках фонарь или неоновую палочку, а на краю поля полыхает высокий костер. Я чувствую себя совершенно неподготовленной. В голове мелькает мысль: может, рвануть через мост и дальше по улице обратно к дому?

Нет. Я не сбегу.

— Ты в порядке? — спрашивает Чарли, перекрикивая музыку. Они с Ником шагают чуть впереди. Ник светит в мою сторону фонариком, на секунду ослепляя.

— Пойдешь с нами? — Он показывает на сцену. — Мы хотим посмотреть.

— Нет.

Чарли только провожает меня взглядом, пока я отхожу. Ник тянет его за собой, и они растворяются в толпе.

Я тоже сливаюсь с толпой.

Тут достаточно жарко, и я почти ничего не вижу — только вспышки зеленых и желтых неоновых палочек и огни сцены. Группа выступает уже полчаса, и «Глина» больше похожа на «Болото». У меня все джинсы заляпаны грязью. Я то и дело замечаю в толпе ребят из школы и всякий раз саркастично им машу. Эвелин внезапно возникает передо мной, хватает за плечи и кричит, что не может найти своего парня, тем самым вызывая у меня приступ острой неприязни.

Вскоре я замечаю, что на земле тут и там валяются какие-то бумажки. Они буквально везде. Но только мне приходит в голову поднять одну и рассмотреть, подсвечивая фонариком на телефоне.

Это флаер. Черный фон, посередине красный символ — заключенное в круг перевернутое сердце, нарисованное до того коряво, что больше напоминает букву А.

Так что я бы сказала, что это выглядит как символ Анархии.

А под ним одно-единственное слово:

У меня начинают дрожать руки.

Но я даже не успеваю толком подумать, что бы это могло значить, — меня толкают прямо к Бекки, которая скачет возле ограждения вместе с Лорен и Ритой. Наши взгляды пересекаются.

Лукас тоже здесь, позади Риты. На нем рубашка с металлическими уголками на воротнике, «дедушкин» свитер и широкая джинсовая куртка. На ногах у него подвернутые черные джинсы и кеды Vans. Смотрю на Лукаса, и мне уже становится грустно.

Я запихиваю флаер в карман куртки.

Лукас замечает меня из-за Ритиного плеча, съеживается и пытается отступить, что довольно непросто в такой плотной толпе. Я тычу пальцем себе в грудь, не сводя глаз с Лукаса. Потом тычу пальцем в него. Потом показываю на свободный конец поля.

Он не двигается с места, и тогда я хватаю его за руку и тащу подальше от людей и грохочущих колонок.

В памяти сразу всплывает, как нам было лет десять, или девять, или восемь — и я точно так же тащила Лукаса за руку. Он никогда ничего не делал сам. А вот у меня, наоборот, это очень хорошо получалось. Наверное, мне нравилось за ним присматривать. Но неизбежно наступает момент, когда ты больше не можешь заботиться о других, потому что нужно наконец позаботиться о себе.

Впрочем, я пренебрегаю и тем и другим.

— Как тебя сюда занесло? — спрашивает Лукас. Мы вырвались из толпы и остановились неподалеку от костра. Мимо, смеясь, проходят люди с бутылками в руках, но вокруг нас образуется пустое пространство.

— Я решила что-то делать, — отвечаю я. Кладу руку ему на плечо и подаюсь вперед с самым серьезным видом: — А ты когда успел превратиться в хипстера?

Лукас аккуратно убирает мою руку:

— Я серьезно.

Группа закончила играть. На поле на миг воцаряется тишина, только голоса толпы сливаются в невнятный гул. Глаз невольно снова цепляется за флаеры, которые валяются у нас под ногами.

— Я битый час просидела возле кафе, — говорю я в надежде, что Лукасу станет стыдно. — И если ты сейчас не объяснишь, почему меня избегаешь, тогда давай уже покончим со всем этим и забудем о том, что мы друзья.

Лукас застывает, и даже в неверном свете костра видно, как кровь приливает к его щекам. А я отчетливо понимаю, что лучшими друзьями нам уже никогда не быть.

— Просто… — говорит он, — …мне очень сложно… находиться рядом с тобой…

— Почему?

Он медлит с ответом. Приглаживает волосы набок, трет глаза, поправляет воротник, чешет колено. А потом начинает смеяться.

— Ты такая забавная, Виктория. — Он качает головой. — Ужасно забавная.

У меня возникает жгучее желание врезать ему по лицу. Но вместо этого я срываюсь в истерику.

— Да бога ради! О чем ты вообще? — Я кричу, но за шумом толпы меня почти не слышно. — С ума сошел? Я не понимаю, почему ты мне это говоришь. Не понимаю, с чего ты решил снова стать лучшими друзьями, а теперь даже в глаза мне не смотришь, не понимаю, почему ты говоришь то, что говоришь, делаешь то, что делаешь, и меня это убивает! Потому что я точно так же не понимаю ничего о себе, или о Майкле, или о Бекки, или о моем брате, или вообще о ком-либо на этой сраной планете. Если ты втайне ненавидишь меня или что-то еще, так ты скажи! Я всего лишь прошу тебя прямо ответить на один простой вопрос. Одно слово, одно предложение, и в моей голове хоть что-то встанет на свои места, но НЕТ. Тебе же наплевать, да? Тебе НАСРАТЬ на мои чувства и вообще на чьи-либо. Ты такой же, как все.

— Ты ошибаешься, — бормочет Лукас. — Ты оши…

— У всех же такие серьезные проблемы. — Я трясу головой, вцепившись в нее обеими руками. И безо всякой на то причины начинаю говорить надменно: — Даже у тебя. Даже у идеального, невинного Лукаса есть проблемы.

Он таращится на меня с выражением испуганного замешательства, и я прыскаю со смеху — настолько уморительно он выглядит.

— Нет, ну правда, у всех, кого я знаю, есть проблемы. Как будто в мире вообще не осталось счастливых людей. Ничего не получается так, как должно. Даже у тех, кто кажется идеальным. Взять, к примеру, моего брата! — Мои губы растягиваются в безумной ухмылке. — Моего милого младшего брата, такого чудесного, но есть один нюанс — он не любит еду, без шуток, он буквально не любит еду, или, не знаю, он ее любит. Любит до такой степени, что воспринимает, только когда она совершенна, понимаешь?

Я снова хватаю Лукаса за плечо, чтобы он точно понял.

— И однажды он настолько устал сам от себя, так сильно на себя разозлился, до такой степени возненавидел себя за любовь к еде, что решил, что будет лучше вообще без нее обойтись. — Я смеюсь до слез. — Но это же глупо! Потому что человеку нужно есть, иначе он умрет. И тогда мой брат Чарльз, Чарли, он… он подумал, что будет проще разобраться с этим раз и навсегда! Поэтому в прошлом году он… — Я хватаю себя за запястье и поднимаю руку. — Он начал себя резать. А потом подписал для меня открытку: так и так, ему очень жаль, он не хотел, чтобы так вышло. Но вышло именно так.

Я качаю головой и смеюсь, смеюсь, смеюсь. Знаю, я слегка преувеличила масштаб трагедии. На долю Чарли выпала одна ужасная ночь, а меня послушать, так все было гораздо хуже и куда драматичнее. Но мой мозг продолжает превращать тучи в ураганы.

— И знаешь, почему мне хочется умереть? Потому что я с самого начала знала, к чему все идет, но ничего не сделала. Ничего никому не сказала, потому что решила, что мне только кажется.

Я чувствую, как по щекам бегут слезы.

— И знаешь, что самое смешное? На той открытке был нарисован торт!

Лукас молчит. Похоже, история про торт не кажется ему смешной, что довольно-таки странно. У него вырывается страдальческий стон, он поворачивается на девяносто градусов и уходит. Я вытираю слезы, достаю из кармана флаер и смотрю на него. Но со сцены снова гремит музыка, и я так замерзла, что мозг отказывается работать. Только снова и снова показывает мне ту проклятую открытку с чертовым тортиком.

Глава 9

— Виктория? Тори? Ты где? — кричит чей-то голос в трубке. — Где ты? С тобой все в порядке?

Я одиноко стою в стороне от толпы. Музыка стихла. Все ждут, когда начнется выступление следующей группы. Всё больше народу подтягивается к сцене, и я понимаю, что через пару минут меня снова сожмет давящая масса тел. Земля вся усыпана флаерами, и люди наконец стали их подбирать. Все происходит слишком быстро.

— Со мной все нормально, — отвечаю я. — Чарли, со мной все хорошо. Я просто стою на поле.

— Ладно. Я понял. Мы с Ником идем к машине. Ты тоже подходи.

Из трубки доносится шелест и треск — это Ник забирает у Чарли телефон:

— Тори. Послушай. Ты должна вернуться к машине прямо сейчас.

Но я едва его слышу.

Я едва слышу Ника, так как кое-что происходит.

На сцене установлен огромный экран. До сих пор на нем отображались абстрактные движущиеся фигуры и время от времени названия песен, которые исполняли группы.

Теперь же экран потемнел, и единственным источником света в толпе остались точки неоновых палочек. Меня толкают все ближе к сцене, словно людей вокруг влечет к ней неумолимая сила. Я разворачиваюсь, пытаюсь вырваться на свободу, а потом вижу парня, стоящего на противоположном берегу реки и равнодушно наблюдающего за мной.

Это Ник? Отсюда не разобрать.

— Тут что-то… что-то творится… — сдавленно бормочу я в трубку и поворачиваюсь назад к экрану.

— Тори, ты ДОЛЖНА вернуться к машине. Там сейчас начнется настоящее БЕЗУМИЕ.

Экран тем временем оживает: сначала вспыхивает ослепительно-белым, потом заливается кроваво-красным — и снова темнеет.

— Тори? Алло? Ты меня слышишь?

Посреди экрана загорается крохотная красная точка.

— ТОРИ?!

Она растет и наконец обретает форму перевернутого сердца.

Толпа визжит так, словно на сцену только что вышла сама Бейонсе.

Я нажимаю красную трубку на телефоне.

Из динамиков доносится искаженный бесполый голос:

— ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, СОЛИТЕРИАНЦЫ.

Народ вокруг меня поднимает руки и заходится криком — от радости или от страха, я уж и не знаю, но все явно в восторге от происходящего. Толпа подается вперед, люди напирают друг на друга, лица блестят от пота, и вскоре мне становится трудно дышать.

— МЫ ОТЛИЧНО ПРОВОДИМ ВРЕМЯ?

Земля дрожит от голоса, гремящего в холодном воздухе. Я все еще сжимаю в руке флаер. Ни Лукаса, ни Бекки нигде не видно. Я должна выбраться отсюда. Раскинув локти в стороны, я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и начинаю проталкиваться через ревущую толпу…

— МЫ ЗАГЛЯНУЛИ НА ОГОНЕК, ЧТОБЫ РАССКАЗАТЬ ОБ ОСОБОМ МЕРОПРИЯТИИ, КОТОРОЕ МЫ ЗАПЛАНИРОВАЛИ.

Я продолжаю толкаться, но все без толку — я не двигаюсь с места. Люди таращатся на экран, как завороженные, выкрикивают неразборчивые фразы…

…и тут я снова его вижу. В просветах между головами, там, на другом берегу. Я вижу того парня.

— МЫ ХОТИМ, ЧТОБЫ ЭТО СТАЛО БОЛЬШИМ СЮРПРИЗОМ. ВСЕ СЛУЧИТСЯ В БЛИЖАЙШУЮ ПЯТНИЦУ. ЕСЛИ ВЫ УЧИТЕСЬ В ШКОЛЕ ХАРВИ ГРИНА, ТО ЕСТЬ В ХИГГСЕ, ЛУЧШЕ ДЕРЖИТЕ УХО ВОСТРО.

Я щурюсь, напрягая зрение, но здесь так темно, а люди, охваченные то ли ужасом, то ли ликованием, орут так громко, что я не могу рассмотреть, кто же стоит там, у реки. Тогда я кое-как разворачиваюсь обратно к сцене; в меня то и дело впиваются локти и колени. На экране запускается обратный отсчет дней, часов, минут и секунд — и толпа вторит ему, потрясая кулаками: 04:01:26:52, 04:01:26:48, 04:01:26:45.

— ЭТО БУДЕТ КРУПНЕЙШАЯ ОПЕРАЦИЯ СОЛИТЕРА.

После этих слов в толпе запускают минимум двадцать фейерверков. Они взлетают из гущи тел, как метеоры, осыпая людей дождем искр. Один взрывается метрах в пяти от меня, и те, кто стоит совсем близко, кричат и в страхе отпрыгивают. Но в их криках все равно слышатся радость и восторг. Толпа начинает раскачиваться, и меня мотает из стороны в сторону. Сердце бьется так отчаянно, что кажется, я сейчас умру, нет, я точно умру, я умру… Наконец мне удается вырваться на открытое пространство, и я оказываюсь на берегу.

Я с ужасом оглядываюсь на толпу. Тут и там в самой гуще продолжают взмывать фейерверки всех форм и размеров. Стоя у самого края, я замечаю бегущих людей. На некоторых горит одежда. В нескольких метрах от меня девушка падает на землю, и причитающим подругам приходится оттаскивать бедняжку в сторону, чтобы ее не затоптали.

Но остальные по-прежнему наслаждаются происходящим. Словно их околдовали радужные огни.

— Тори Спринг!

На мгновение мне кажется, что ко мне обращается Солитер, и сердце сжимается, переставая биться. Но нет, это не Солитер. Это он. Я слышу, как он зовет меня. Разворачиваюсь: он стоит на том берегу реки — здесь она сужается — и подсвечивает лицо телефоном, словно собирается рассказать страшную историю. Он запыхался, на нем только джинсы и футболка. И он машет мне. Богом клянусь, у этого человека внутри собственная система отопления.

Я молча смотрю на Майкла.

У него в руке что-то вроде фляги.

— Там… там же чай?! — кричу я.

Майкл подносит флягу к лицу и разглядывает так, словно впервые видит. Потом снова смотрит на меня и, сверкая глазами, кричит в ночи:

— Чай — это эликсир жизни!

По толпе рядом со мной прокатывается очередная волна воплей. Я оборачиваюсь: люди с визгом расступаются, тыча пальцами в маленький огонек на земле всего в паре шагов от меня. Маленький огонек, который стремительно приближается к воткнутому в грязь цилиндру.

— МЫ ХОТИМ ОТДЕЛЬНО ПОБЛАГОДАРИТЬ ОРГАНИЗАТОРОВ МУЗЫКАЛЬНОГО ФЕСТИВАЛЯ «ГЛИНА», КОТОРЫЕ ОПРЕДЕЛЕННО НЕ РАЗРЕШАЛИ НАМ ПРИНЯТЬ В НЕМ УЧАСТИЕ.

Секунды через две до меня доходит, что, если я не начну шевелиться, фейерверк прилетит мне прямо в лицо.

— ТОРИ. — Голос Майкла гремит у меня в ушах, но я словно оцепенела. — ТОРИ, НЕМЕДЛЕННО ПРЫГАЙ В РЕКУ.

Я поворачиваю к нему голову. Мысль о том, чтобы смиренно принять судьбу и со всем покончить, кажется ужасно заманчивой.

На лице Майкла застыло выражение искреннего ужаса. Он замирает — и бросается в воду.

На улице ноль градусов.

— Срань… — вырывается у меня прежде, чем я успеваю себя остановить, — …господня.

— СЛЕДИТЕ ЗА ОБНОВЛЕНИЯМИ В БЛОГЕ. И ДРУГ ЗА ДРУГОМ. ВЫ ВСЕ ВАЖНЫ. ТЕРПЕНИЕ УБИВАЕТ.

Огонек уже подобрался совсем близко к цилиндру. У меня осталось секунд пять. Четыре.

— ТОРИ, ЖИВО ПРЫГАЙ В РЕКУ!

Экран снова темнеет, и вопли толпы достигают апогея. Майкл переходит реку вброд, рука с флягой — над головой, вторая тянется ко мне. Кажется, выбора у меня не осталось.

— ТОРИ!!!

Я прыгаю с берега в воду.

Время как будто замедляется. За моей спиной взрывается фейерверк. Уже в воздухе я успеваю заметить его отражение в реке: желтые, синие, зеленые и фиолетовые огни танцуют на волнах, и это почти красиво. Но только почти. Я погружаюсь в воду, подняв тучу брызг, и ноги тут же сводит от холода.

А потом в левую руку вгрызается боль.

Смотрю вниз: по рукаву ползет пламя. Майкл что-то кричит, но слов не разобрать. Я опускаю руку в ледяную воду.

— Боже мой. — Майкл все еще идет, рука с флягой по-прежнему над головой. Ширина реки тут метров десять, не меньше. — Милостивый боже, как же, нахрен, холодно!

— И ПОМНИТЕ, СОЛИТЕРИАНЦЫ: СПРАВЕДЛИВОСТЬ ПРЕВЫШЕ ВСЕГО.

Искаженный голос замолкает. Люди в спешке покидают поле и бегут к своим машинам.

— Ты в порядке? — кричит Майкл.

Я нерешительно вынимаю руку из воды. Рукав куртки сгорел целиком, рукава свитера и рубашки превратились в лохмотья. Под ними ярко краснеет обожженная кожа. Я прижимаю к ней ладонь здоровой руки. Больно. Очень больно.

— Господи боже. — Майкл пытается ускорить шаг, но я вижу, что его бьет дрожь.

Я захожу глубже в реку, хотя тело меня толком не слушается — то ли холод всему виной, то ли тот факт, что я едва избежала смерти, а может, причина в боли, раздирающей мою руку. Я бормочу, как в бреду:

— Мы угробим себя. Мы сейчас себя угробим.

Майкл расплывается в широкой ухмылке. Он уже на середине реки, вода ему по грудь.

— Тогда давай скорее, я не планировал сегодня умереть от переохлаждения.

Вода поднялась и теперь доходит мне до колен — или я сама не заметила, как шагнула вперед.

— Ты пьян?!

Майкл выпрямляет руку над головой и вопит:

— Я САМЫЙ ТРЕЗВЫЙ ЧЕЛОВЕК НА ВСЕЙ ПЛАНЕТЕ!

Вода уже мне по пояс. Нет, я что, правда захожу всё глубже?

Майкл в двух метрах от меня.

— Пойду пройдусь! Может быть, не скоро вернусь![22] — почти напевает он. А потом добавляет уже нормальным голосом: — Господи боже, я сейчас и правда замерзну до смерти.

Мне в голову приходит та же мысль.

— Что с тобой не так? — спрашивает Майкл уже спокойным голосом. Теперь можно не кричать. — Ты же… просто стояла и смотрела.

— Я чуть не умерла, — говорю я, толком его не слыша. Наверное, это все шок. — Фейерверк…

— Все хорошо. Теперь ты в безопасности. — Майкл поднимает мою руку и внимательно осматривает. Потом сглатывает, явно сдерживая ругательства. — Да, с тобой все в порядке.

— Там же люди… столько людей пострадало…

— Эй. — Он находит под водой мою вторую руку и чуть наклоняется, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Все хорошо. И с остальными все будет в порядке. А мы сейчас поедем в больницу.

— В пятницу, — отвечаю я невпопад. — Солитер сказал, что… все случится в ближайшую пятницу.

Мы оглядываемся, и нашим глазам предстает невероятное зрелище. С неба на поле сыплются флаеры: они летят в толпу, подгоняемые установленными на сцене вентиляторами. Тут и там продолжают взрываться фейерверки, вызывая у неразбежавшихся зрителей бурю эмоций. Это похоже на шторм, на самый настоящий шторм.

Такой, ради которого выходишь из дома, чтобы пощекотать нервы и ощутить смертельную угрозу.

— Я тебя искала, — говорю я. От холода я почти не чувствую тело.

По какой-то причине Майкл прижимает ладони к моим щекам, наклоняется еще ближе и говорит:

— Тори Спринг, я искал тебя всю жизнь.

Над рекой разносится непрекращающийся свист фейерверков, лицо Майкла переливается всеми цветами радуги, в его очках вспыхивают разноцветные огни, в воздухе над нами кружат флаеры, и мы словно в сердце урагана, темная вода сковывает нас по рукам и ногам, мы стоим почти вплотную, люди на берегу кричат и показывают на нас пальцами, но мне все равно, я даже холода не чувствую, только слабо различимую тупую боль, и мне кажется, что слезы замерзают на моих щеках, и я толком не понимаю, что происходит, но благодаря какой-то космической силе я вдруг обнаруживаю, что обнимаю Майкла, словно не знаю, что еще делать, и он обнимает меня, словно я тону, и кажется, он целует меня в лоб, а может, это просто снежинка тает на моей коже, но он совершенно точно шепчет: «Никто не должен плакать один», а может: «Никто не должен умирать один», и я чувствую, что, пока мы стоим вот так, есть крохотная надежда, что в мире еще осталось хоть что-то хорошее, и последнее, что я помню перед тем, как отключиться, что если я умру, то лучше я стану призраком, чем отправлюсь в рай.

Глава 10

Наверное, сегодня понедельник. Прошлая ночь — как в тумане. Помню, я очнулась на берегу реки в объятиях Майкла, помню острые прикосновения ледяной воды, помню запах его футболки, и еще помню, как убегала. Кажется, я чего-то испугалась, только не знаю чего. И не знаю, что сказать.

Я обратилась в отделение неотложной помощи — Ник и Чарли меня заставили. На руке теперь красуется повязка, но все в порядке, болит уже не так сильно. Вечером нужно будет ее снять и нанести на ожог специальную мазь. Не скажу, что жду этого с нетерпением.

Каждый раз при взгляде на повязку я вспоминаю про Солитера. И думаю о том, на что он способен.

Сегодня все выглядят ужасно счастливыми, и мне это не нравится. Солнце светит ослепительно ярко, и перед выходом из дома я надеваю солнечные очки, иначе небо, этот огромный плоский бассейн, грозит меня поглотить. В общем зале Рита подсаживается ко мне и спрашивает, что случилось с моей рукой, и я рассказываю о том, что устроил Солитер на фестивале. Она спрашивает, в порядке ли я. От этого вопроса к глазам подступают слезы. Заверив Риту, что со мной все хорошо, я убегаю. Со мной все хорошо.

Мимо меня вспышками проносится жизнь. Незнакомые девчонки сидят, откинувшись на спинки стульев. Двенадцатиклассница смотрит в окно, рядом смеются ее подруги. На стене — ламинированная фотография горы, сверху — надпись «Амбиции». Лампы мигают. Но меня успокаивает мысль о том, что я обязательно выясню, кто такой Солитер, что он задумал устроить в пятницу, и остановлю его.

К большой перемене я успеваю насчитать по школе шестьдесят шесть плакатов Солитера с надписью «ПЯТНИЦА: СПРАВЕДЛИВОСТЬ ГРЯДЕТ». Кент, Зельда и старосты уже с ног сбились: нельзя пройти по коридору, не наткнувшись на кого-нибудь из них — они сдирают плакаты со стен, сердито бормоча что-то себе под нос. За сегодня в блоге «Солитера» уже два новых поста: фотография с собрания на прошлой неделе, когда на экране проектора выскочил плакат Солитера с надписью «СВЭГ», и изображение Девы Марии. Я собираюсь распечатать оба и повесить на стену в спальне, где уже висят все предыдущие посты. Там уже почти не осталось свободного места.

Сначала из-за Солитера избили парня. Потом он подверг риску кучу народу просто потому, что захотел устроить яркое шоу. И все в городе безоговорочно в него влюблены.

До меня наконец дошло, что, если я не помешаю Солитеру, никто этого не сделает.

Во время обеда меня не покидает ощущение, что за мной кто-то следит, но, добравшись до корпуса информатики, я начинаю думать, что все-таки его перехитрила. Сажусь за компьютер в кабинете С15, прямо напротив С16, где встретила Майкла. Кроме меня, здесь еще три человека. Девушка из выпускного класса просматривает сайт Кембриджского университета, две семиклассницы увлеченно проходят «Невозможную викторину». На меня никто не обращает внимания. Я включаю компьютер и добрых сорок пять минут изучаю блог «Солитер».

Наконец мой преследователь заходит в кабинет С15. Разумеется, это Майкл. Мне до сих пор стыдно, что вчера я снова сбежала, и я совершенно не хочу это обсуждать. Я тихо проскальзываю мимо него в коридор и быстро иду куда глаза глядят.

Он тут же меня догоняет и подстраивается под мой шаг.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Иду, — отвечает Майкл.

Мы сворачиваем за угол.

— Математика, — говорит он, так как теперь мы идем мимо кабинетов математики. — Они расставили тут такие красивые стенды, потому что иначе никто бы не заинтересовался математикой. С чего бы людям думать, что математика — это весело? Единственное, что она дает, — ложное ощущение успеха.

Из класса перед нами выглядывает Кент.

— Мистер Кент, у нас все в порядке! — сообщает ему Майкл. Тот рассеянно кивает в ответ и проходит мимо нас. — Готов поспорить на что угодно, он пишет стихи, — продолжает Майкл. — Это видно по глазам и по тому, как он все время складывает руки на груди.

Я останавливаюсь. Мы сделали полный круг по второму этажу, а теперь замерли и выжидательно смотрим друг на друга. У Майкла в руке чашка чая. На одно неловкое мгновение у меня возникает чувство, что мы хотим друг друга обнять, но вместо этого я разворачиваюсь и возвращаюсь в кабинет С15.

Сажусь за компьютер, за которым сидела до появления Майкла, и он опускается на стул рядом со мной:

— Ты снова сбежала.

Я старательно отвожу взгляд.

— А после того как сбежала, не отвечала на мои сообщения, — не унимается Майкл. — Мне пришлось писать Чарли в фейсбуке[23], чтобы узнать, все ли с тобой в порядке.

Я молчу.

— Ты получила мои сообщения? А голосовые? Я вообще-то переживал, что ты заболеешь от переохлаждения. И волновался из-за твоей руки. Правда волновался.

Я не помню никаких сообщений. В том числе голосовых. Помню, как Ник кричал, что я идиотка, как в машине Чарли сел со мной сзади, хотя мог сидеть спереди, рядом с Ником. Помню, как мы приехали в отделение неотложной помощи и прождали там несколько часов. Помню, как Ник заснул на плече у Чарли, а мы с Чарли играли в «Двадцать вопросов», и он всякий раз выигрывал. Помню, что не спала прошлой ночью. Помню, как сказала маме, что пойду в школу, и все.

— Что ты делаешь? — спрашивает Майкл.

Что я делаю?..

— Я… — Я задумываюсь. Смотрю на свое отражение в черном мониторе. — Я что-то делаю. Чтобы остановить Солитера.

— С каких это пор тебя так заботит Солитер?

— С тех пор, как… — Я собираюсь ответить, но не знаю, что сказать.

Он не хмурится и не улыбается — ничего.

— А почему бы меня это не заботило? — спрашиваю я. — Тебе и самому интересно. Ты же сказал, что все выходки Солитера нацелены на меня.

— Я просто думал, что тебя это не волнует. — Голос Майкла чуть дрожит. — Обычно ты не… Мне казалось, что… Изначально тебе вроде было все равно.

Возможно, это правда.

— Но тебе же до сих пор интересно? — Я боюсь услышать ответ.

Майкл смотрит на меня долгим взглядом.

— Я хотел бы узнать, кто за этим стоит, — наконец говорит он. — То, что случилось с Беном Хоупом, довольно мерзко. И события прошлой ночи… Это было ужасно глупо. Чудо, что никто не пострадал. Ты видела статью в «Би-би-си Ньюс»? Организаторы фестиваля «Глина» спустили всё на тормозах: заявили, что последнее выступление пошло не по плану. О Солитере даже не упоминают. Думаю, хотят скрыть, что их взломали. А кто станет слушать кучку детей, твердящих, что все это устроил какой-то блогер?

Майкл смотрит на меня так, словно я его пугаю. Наверное, всему виной странное выражение моего лица. Он наклоняет голову набок:

— Ты когда спала в последний раз?

Не вижу смысла отвечать. Какое-то время мы молчим, потом Майкл предпринимает еще одну попытку:

— Понимаю, это звучит избито, но… — Он замолкает. — Если хочешь, ну, поговорить о чем-нибудь… В смысле, человеку всегда нужен человек, чтобы поговорить… Хотя ты, конечно, не из болтливых. Но я рядом, на случай, если ты… ну, захочешь… поговорить. Ты же знаешь?

Майкл так часто запинается, что смысл его речи от меня ускользает, поэтому я просто с энтузиазмом киваю. Судя по облегченной улыбке, результатом он удовлетворен. Во всяком случае, я так думаю, пока он не спрашивает:

— Так ты скажешь, почему передумала? Почему вдруг стала одержима Солитером?

Я и не подозревала, что это можно назвать «одержимостью». Я бы это слово использовать не стала.

— Ну кто-то же должен.

— Почему?

— Потому что это важно. Такое чувство, что теперь никому нет дела до важных вещей. — Я начинаю задремывать. — Мы так привыкли к несчастьям, что принимаем их как неизбежность. Думаем, что мы это заслужили.

Его мимолетная улыбка тает.

— Я не думаю, что кто-то заслуживает несчастья. Мне кажется, многие нуждаются в них лишь потому, что, похоже, в нынешние времена только несчастье может заставить людей повернуть голову в твою сторону.

— Ты про тех, кто жаждет внимания?

— Некоторые люди вообще не получают внимания, — говорит Майкл, и я снова вижу перед собой мальчика с катка: серьезного, искреннего, мрачного, взрослого, полного молчаливого гнева. — Им не достается никакого внимания. И вполне объяснимо, почему они отчаянно пытаются его привлечь. Если просто сидеть и ждать, это может никогда не случиться.

Он начинает рыться в сумке и несколько мгновений спустя достает и протягивает мне банку довольно малоизвестного бренда диетического лимонада. Один из моих любимых.

— Зашел в магазин и вспомнил про тебя, — вымученно улыбается он.

Я смотрю на банку, и в животе вызревает какое-то странное чувство.

— Спасибо.

Повисает еще одна долгая пауза.

— Знаешь, когда тот фейерверк почти взорвался, я подумала, что точно умру. Что… загорюсь и умру.

Майкл смотрит на меня во все глаза:

— Но ты не умерла.

Он и в самом деле хороший человек. Слишком хороший, чтобы тратить время на такую, как я.

Я едва сдерживаю смех — надо же, какая банальность. Кажется, я уже говорила раньше, что некоторые вещи становятся клише, потому что это правда. Что ж, в одном я абсолютно уверена: Майкл Холден слишком хорош для меня.

Тот же день, семь вечера, ужин. Родители куда-то уехали. Ник с Чарли сидят за столом друг напротив друга, я — рядом с Оливером. Мы едим пасту с мясом, я точно не знаю с каким. Не могу сосредоточиться.

— Тори, в чем проблема? — Чарли машет вилкой в мою сторону. — Что происходит? Я ведь вижу, что-то не так.

— Солитер происходит, — говорю я, — но всем наплевать. Все сидят и болтают о какой-то чепухе, делая вид, что все это по-прежнему лишь уморительная шутка.

Ник и Чарли смотрят на меня, как будто я сошла с ума. Ну, по сути, так и есть.

— Странно, что никто до сих пор не сообщил в полицию, — замечает Ник. — Хотя бы о том, что Солитер устроил на «Глине». В новостях о нем даже не упомянули. Люди как будто не воспринимают его всерьез…

Чарли со вздохом перебивает:

— Независимо от того, что еще учудит Солитер, у Тори нет никаких причин в это лезть. Как и у всех остальных. Это не наше дело. Солитером должны заниматься учителя или, скажем, полиция. Это они виноваты, что с ним до сих пор не разобрались.

Так я понимаю, что Чарли тоже для меня потерян.

— Я думала, что вы двое… выше этого.

— Выше чего? — Чарли вскидывает брови.

— Выше всякой ерунды, на которую люди тратят свое время. — Я сплетаю пальцы и завожу руки за голову. — Это же все ненастоящее. Люди притворяются. Почему абсолютно всем на всё наплевать?

— Тори, серьезно, с тобой всё в…

— ДА! — Кажется, я кричу. — ДА, СО МНОЙ ВСЁ В ПОРЯДКЕ! СПАСИБО! А С ТОБОЙ?

И выбегаю из гостиной, чтобы не разрыдаться у них на глазах.

Разумеется, Чарли обо всем рассказал маме с папой. Вернувшись домой — не знаю во сколько, — они стучатся ко мне. Я не отвечаю, и они заходят.

— Что? — спрашиваю я. Последние тридцать семь минут я сижу на кровати и пытаюсь выбрать, какой фильм посмотреть. В новостях по телевизору рассказывают про студента из Кембриджа, который покончил с собой. Ноутбук лежит у меня на ногах, как спящий кот, на экране тускло светится голубым страница моего блога.

Мама с папой внимательно разглядывают дальнюю стену. На ней не осталось ни миллиметра свободного места — все занято распечатками из блога «Солитер».

— Тори, что случилось? — спрашивает папа, отводя глаза от стены.

— Не знаю.

— У тебя был плохой день?

— Да. Как и всегда.

— Давай не будем драматизировать, — вздыхает мама. Она как будто чем-то разочарована. — Взбодрись. Улыбнись.

Я делаю вид, что меня сейчас стошнит.

— Господи боже.

Мама снова вздыхает, и папа ей вторит.

— Ладно, оставим тебя страдать в одиночестве, — говорит он, — раз ты такая саркастичная.

— Ха. Ха. Саркастичная.

Они закатывают глаза и уходят. А я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. Наверное, всему виной кровать. Не знаю. Я ничего не знаю. Поэтому мне в голову приходит гениальное решение — сползти на пол и привалиться спиной к стене, посвященной Солитеру. В комнате царит полумрак.

Пятница. Пятница. Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница

Глава 11

— Мам, — зову я. На дворе вторник, время 7:45 утра, и у меня нет юбки. Одна из тех ситуаций, в которых разговор с мамой неизбежен. — Мам, можешь погладить мне школьную юбку?

Мама не отвечает. Она сидит в ночнушке за компьютером на кухне, и можно подумать, что она нарочно меня игнорирует, но я знаю, что она в самом деле с головой ушла в свои дурацкие рабочие письма.

— Мам, — снова зову я. — Мам. Мама. Мам. Мама. Ма…

— Что?

— Можешь погладить мне школьную юбку?

— А ты не можешь другую надеть?

— Она мне мала. Сразу стала мала, как только купили.

— Ну, я тебе юбку гладить не собираюсь. Гладь сама.

— Я в жизни ничего не гладила, и мне выходить через пятнадцать минут.

— Как же это раздражает.

— Согласна, мам. — Она снова не отвечает. Господи боже. — Значит, я пойду в школу без юбки?

— Видимо, да.

Я стискиваю зубы. Автобус подойдет через пятнадцать минут, а я до сих пор в пижаме.

— Мам, тебе все равно? Все равно, что у меня нет юбки?

— Тори, конкретно сейчас меня это не волнует. Юбка висит в шкафу для сушки. Она совсем чуть-чуть мятая.

— Да, я ее уже нашла. Но предполагается, что это юбка в складку. А на ней ни одной складки, мам.

— Тори. Я очень занята.

— Но мне не в чем идти в школу.

— Да бога ради, надень ты другую юбку!

— Я только что сказала, что она мне ма…

— Тори! Мне все равно!

Я замолкаю на полуслове и смотрю на маму.

Интересно, я тоже такой стану? Женщиной, которой наплевать, есть у ее дочери юбка, чтобы пойти в школу, или нет?

А потом меня осеняет.

— Знаешь что, мам? — Меня разбирает смех. — Мне тоже все равно.

Я иду наверх, натягиваю серую школьную юбку, которая давно мне коротка, а под нее — шорты для физкультуры, чтобы никто не увидел ничего лишнего, потом пытаюсь привести в порядок волосы, но — угадайте что? — на них мне тоже наплевать. Думаю, не сделать ли макияж, но погодите-ка, мне все равно, как будет выглядеть мое лицо. Так что я спускаюсь вниз, беру школьную сумку и вместе с Чарли выхожу из дома, купаясь в лучах солнца и славы — ведь мне наплевать буквально на всё в этой Вселенной.

Сегодня я чувствую себя призраком. Сижу на крутящемся стуле в общей аудитории, рассеянно тереблю повязку на руке и наблюдаю в окно, как семиклассницы кидаются друг в друга снежками. Они все улыбаются.

— Тори, — зовет меня Бекки с другого конца комнаты. — Мне нужно с тобой поговорить.

Я неохотно встаю и проталкиваюсь к ней сквозь толпу шестиклассниц. Насколько было бы приятнее и удобнее разговаривать прямо через людей.

— Как твоя рука? — спрашивает Бекки. Я вижу, что ей ужасно неловко. А мне нет — вся неловкость для меня осталась в прошлом. Почему я должна переживать из-за того, что обо мне думают? Почему я вообще должна о чем-либо переживать?

— Нормально, — обязательный ответ на обязательный вопрос.

— Послушай, я не собираюсь просить прощения. Я ни в чем не виновата. — Бекки говорит так, словно это я виновата в том, что злюсь на нее. — Я просто хочу сказать вслух то, о чем мы обе думаем. — Она смотрит мне прямо в глаза. — В последнее время мы вели себя не как лучшие подруги, согласна?

Я молчу.

— И я имею в виду не только то, что случилось в… не только то, что случилось. Это продолжается уже несколько месяцев. Как будто ты… не хочешь со мной дружить. Как будто я тебе не нравлюсь.

— Дело не в том, что ты мне не нравишься, — говорю я, но не знаю, что еще добавить. Ведь я не знаю, в чем дело.

— И если мы… не ведем себя как подруги, какой смысл продолжать ими быть?

Когда Бекки говорит это, ее глаза наполняются слезами. А я по-прежнему не знаю, что сказать. Я познакомилась с Бекки в первый день учебы в седьмом классе. Мы сидели рядом на уроках и на лабораторных. Обменивались записками, играли в «виселицу», я помогала ей украшать шкафчик фотографиями Орландо Блума. На большой перемене она одалживала мне деньги на печенье. Бекки всегда разговаривала со мной, хотя я была той еще молчуньей. И вот к чему мы пришли пять с половиной лет спустя.

— Думаю, мы не подходим друг другу, — подытоживает Бекки. — Сомневаюсь, что мы можем и дальше быть друзьями. Ты изменилась. Я, наверное, тоже изменилась, но ты — куда сильнее. Я не хочу сказать, что это плохо, но это правда.

— То есть это я виновата в том, что мы больше не друзья?

Бекки не реагирует на мой вопрос:

— Я просто не чувствую, что нужна тебе.

— Это почему же?

— Я заметила, что тебе больше не нравится со мной общаться.

Я раздраженно смеюсь, в голове лишь одна картина: Бекки и Бен, Бекки и Бен, Бекки и парень, который избил моего брата.

— Ты ждешь от меня сочувствия? Хочешь со мной порвать? Мы не в романтической комедии, Бекки.

Она разочарованно хмурится.

— Ты не воспринимаешь меня всерьез. Я устала от этого дерьма, — говорит она. — Просто устала. Встряхнись. Знаю, ты пессимистка, за пять лет я успела догадаться, но всё выходит из-под контроля. Попробуй проводить больше времени с Майклом.

— Чтобы он меня «починил»? — фыркаю я. — Научил, как не быть собой? — Теперь я уже громко смеюсь. — Ему не стоит общаться с кем-то вроде меня.

Бекки встает:

— Тебе нужно поискать людей, которые на тебя похожи. С ними тебе будет лучше.

— Таких людей нет.

— Мне кажется, в тебе что-то сломалось.

Я звучно кашляю:

— Я не машина.

И тогда Бекки приходит в ярость, ее лицо краснеет так, что от него разве что пар не валит. Ей стоит больших усилий не проорать последнее слово:

— Хорошо.

Громко топая, Бекки шагает сквозь толпу, частью которой я считала себя когда-то. Мне следовало бы чувствовать боль от потери чего-то важного, но я ничего не чувствую. Включаю музыку на айподе — какой-то грустный альбом с песнями, полными жалости к себе, — и прокручиваю в голове факты: последний пост в блоге «Солитер» за сегодня — сцена из «Бойцовского клуба». В наши дни шанс быть убитым — один из двадцати тысяч. Чарли утром не смог поесть, а когда я попыталась его уговорить, он расплакался, так что я сдалась. Наверное, это я виновата — не нужно было вчера на него срываться. В телефоне у меня три непрочитанных сообщения от Майкла Холдена, в блоге — двадцать шесть непрочитанных сообщений.

Позже, в тот же день я вернулась в кабинет C16 — класс умирающих компьютеров на втором этаже, где я нашла стикер со ссылкой на блог в первый день после каникул. С тех пор сюда никто не заходил. Солнце подсвечивает танцующие в воздухе пылинки.

Я выглядываю в окно, прижавшись лицом к стеклу, и обнаруживаю слева металлическую лестницу — верхняя ступенька точно вровень с окном. Лестница ведет к бетонной крыше художественной студии — ее недавно пристроили к первому этажу — и дальше по спирали спускается к земле. Кажется, прежде я ее не замечала.

Я выхожу из кабинета С16, иду на первый этаж, выхожу из школы и взбираюсь по лестнице на самый верх. Хотя на крышу школы я не поднялась, стоять на крыше художественной студии на высоте второго этажа тоже опасно. Бросаю взгляд на траву внизу. Покатый склон убегает к стадиону. Смотрю вдаль: там простирается раскисшее поле и медленно течет река.

Я сажусь, свесив ноги с края. Здесь меня никто не увидит и не найдет. Сейчас идет четвертый урок, скоро прозвенит звонок на большую перемену. Получается, я в сотый раз пропускаю музыку. Ну и что.

Захожу с телефона в блог «Солитер». Обратный отсчет висит в верхней части экрана. Я ловлю себя на том, что постоянно его проверяю. 02:11:23:26. Через два дня, одиннадцать часов, двадцать три минуты, двадцать шесть секунд четверг превратится в пятницу. Солитер сегодня сосредоточился на цифре 2: она мелькает на сотнях плакатов и стикеров, расклеенных по школе, украшает доски в классах, выскакивает на экранах компьютеров. С крыши студии я вижу, что цифра 2 нарисована красной краской прямо на заснеженном спортивном поле. Выглядит так, будто ее написали кровью.

Чуть поодаль от «кровавой» двойки я замечаю какую-то большую деревянную штуковину. Встаю и делаю шаг назад. Это же кафедра, за которой Кент произносит свои речи на собраниях. Небольшая толпа учеников уже высыпала на поле: как и я, они смотрят и ждут, чтó сейчас произойдет. Парень-с-Челкой выбился вперед и приготовил камеру.

Я складываю руки на груди. Блейзер хлопает на ветру за спиной. Наверное, со стороны я выгляжу очень драматично, стоя вот так на крыше.

На кафедре красуется уже знакомый символ Анархии.

Лицом, то есть той стороной, за которой Кент стоит во время собраний, она обращена к заснеженному полю и задумчиво глядит на город и реку. Из уличных динамиков начинает литься музыка Людовико Эйнауди, сливаясь с настойчивыми порывами ветра. Прикрепленный к кафедре листок бумаги — верно, одна из прошлых речей Кента — приподнимается и трепещет, словно машет городу и реке, призывая их сюда.

А потом кафедра загорается.

Огонь гаснет секунд через тридцать, но кажется, что проходит целая вечность. От искры у основания занимается деревянный корпус. Охваченная пламенем кафедра словно вдвое увеличивается, раздаваясь вширь и в высоту. Это даже красиво. Красновато-оранжевые отблески падают на снег, языки огня, вздымаясь и опадая, слабо подсвечивают поле. Ветер дует с такой силой, что пламя начинает закручиваться вокруг кафедры. Во все стороны разлетаются тлеющие угольки, столб дыма устремляется в небо. Бледное дерево медленно захватывает чернота. Кафедра трещит и бросает последний, полный тоски взгляд на недосягаемую свободу. В следующий миг она осыпается бесформенной грудой, и ревущее пламя стремительно гаснет. От кафедры остается кучка тлеющих щепок и пепла.

Я не могу пошевелиться. Толпа учеников на поле вопит, но точно не от страха. Одна из девчонок помладше поднимает обломок кафедры и несет его подругам. Наконец появляются учителя: резкими криками они пытаются разогнать собравшихся, и я вижу, как девчонка роняет обломок на снег.

Когда поле пустеет, я спускаюсь по лестнице и скорее бегу его подобрать. Я внимательно изучаю обгоревшую щепку. Потом смотрю на дымящуюся кучку обломков, на посеревший от сажи снег, на длинную вездесущую реку и думаю о безымянной массе учеников, которые с таким восторгом взирали на происходящее. Мне сразу вспоминается толпа, наблюдавшая за расправой над Беном Хоупом. Ему было больно, а люди радовались и смеялись. И точно такие же люди скакали и веселились, как дети, пока на фестивале взрывались фейерверки и те, кому не повезло оказаться у них на пути, загорались и в страхе бежали прочь.

Я сжимаю кулак. Обгоревшая щепка рассыпается черным пеплом.

Глава 12

Придя в школу в среду, я высматриваю Майкла Холдена среди людей, кучкующихся в общем зале тут и там. Не знаю, станет мне лучше или хуже, если я его найду. Возможны оба варианта. Я знаю, что тяну его на дно. Но Майкл Холден уж точно не обрадуется, если увидит меня. Ему нужен друг, который любит жизнь и смех, который любит веселиться и искать приключения, с которым можно попить чай, поспорить о книге, полюбоваться звездами, покататься на коньках, потанцевать. Кто угодно, только не я.

Бекки, Лорен, Эвелин и Рита сидят на нашем месте в углу. Ни Бена, ни Лукаса с ними нет. Как будто мы вернулись к началу года. Я стою в дверях общего зала и тихо наблюдаю за ними. Эвелин замечает меня первой. Наши взгляды пересекаются — и она быстро отводит глаза. Даже если я, как и следовало любому порядочному и принимающему человеку, смотрела сквозь пальцы на ее раздражающую прическу и выбор одежды, за Эвелин водилось много того, с чем я не могла смириться. Например, ее привычка думать, что она лучше окружающих, и притворяться, что она знает куда больше других. Интересно, я не нравлюсь ей так же сильно, как она не нравится мне?

Я сажусь на крутящийся стул в стороне от Нашей компашки и начинаю перебирать в голове свои личные качества. Пессимистка. Кайфоломщица. Невыносимо неловкая и, вероятно, страдающая паранойей. Запутавшаяся в том, что правда, а что нет. Вредная. Полубезумная маниакально-депрессивная психопа…

— Тори.

Я разворачиваюсь вместе со стулом. Майкл Холден нашел меня первой.

Смотрю на него снизу вверх. На его лице улыбка, но какая-то странная. Как будто ненастоящая. Или мне только кажется?

— Сегодня среда, — вырывается у меня. Я вроде и не хочу болтать с ним о всякой ерунде, но оно как-то само собой получается.

Майкл моргает, но я вижу, что он не особенно удивлен.

— Да. Да, сегодня среда.

— Полагаю, — я облокачиваюсь на парту и подпираю голову ладонью, — я не люблю среду, потому что она точно посреди недели. Ты уже целую вечность торчишь в школе, но до выходных — еще одна вечность. Это самый… разочаровывающий день.

Пока Майкл переваривает услышанное, на его лице проступает непонятное чувство. Что-то вроде паники. Он кашляет:

— А мы можем поговорить где-нибудь, где потише?

Мне ужасно не хочется вставать, но он не унимается:

— Пожалуйста. У меня есть новости.

Пока мы идем, я смотрю на его затылок. Вернее, смотрю на него целиком. Я всегда воспринимала Майкла Холдена как некую сущность, сверкающий шар чудес. Но сейчас, глядя на то, как он шагает в обычной школьной форме, волосы мягкие, растрепанные — а ведь, когда мы впервые встретились, они были приглажены гелем, — я невольно думаю о том, что он просто нормальный парень. Что по утрам он встает, а вечером ложится спать, что он слушает музыку и смотрит телевизор, готовится к экзаменам и, наверное, делает домашку, садится ужинать, принимает душ, чистит зубы. То есть делает все обычные вещи.

К чему я все это?

Майкл приводит меня в школьную библиотеку. Там не так тихо, как он рассчитывал. Вокруг столов вьются и жужжат девчонки из средних классов — в точности как старшеклассницы в общей аудитории, только с куда бóльшим энтузиазмом. Книг здесь немного; я бы сказала, что это скорее большая комната с парой стеллажей, чем настоящая библиотека. И атмосфера царит какая-то странная. Я почти рада, что здесь так весело и светло. Непривычное чувство — я не фанатка светлого и веселого.

Мы садимся в секции нонфикшен-литературы. Майкл смотрит на меня, но я больше не хочу отвечать на его взгляд. Когда я смотрю ему в лицо, меня охватывает необычное чувство.

— Ты пряталась вчера! — Он явно надеется, что это прозвучало как милая шутка. Словно нам по шесть лет.

На секунду я задаюсь вопросом, знает ли Майкл о моем прекрасном укромном местечке на крыше студии. Нет, это вряд ли возможно.

— Как твоя рука? — спрашивает он.

— Уже лучше, — говорю я. — Ты собирался что-то мне рассказать?

Повисает пауза, как будто Майкл хочет рассказать мне сразу все — и ничего.

— Ты в по… — начинает он, потом обрывает себя на полуслове. — У тебя руки холодные.

Я непонимающе смотрю на свои руки, по-прежнему стараясь не встречаться с ним взглядом. Неужели по дороге сюда мы держались за руки? Я сжимаю кулаки и вздыхаю. Ладно. Будем болтать о всякой ерунде.

— Прошлой ночью я посмотрела все три части «Властелина колец» и «V — значит вендетта». И еще мне приснился сон, кажется, про Вайнону Райдер.

Я прямо-таки чувствую, как на Майкла накатывает волна грусти; от этого мне хочется встать и сбежать отсюда. И бежать, бежать.

— Еще я выяснила, что за всю историю человечества умерло около ста миллиардов человек. Ты знал? Сто миллиардов. Как будто много, но все равно недостаточно.

И снова молчание. Девчонки из средних классов поглядывают на нас и хихикают — наверное, думают, что у нас глубоко личная беседа на романтическую тему.

Майкл наконец говорит что-то полезное:

— Похоже, нам обоим не мешало бы поспать.

Тогда я решаюсь на него посмотреть.

И увиденное повергает меня в шок.

Потому что в этом парне со спокойной улыбкой нет ни намека на обычного Майкла.

Я вспоминаю, как он в ярости колотил шкафчики после соревнований на катке,

но на этот раз всё иначе.

Вспоминаю неизменную грусть в глазах Лукаса со дня нашей встречи,

но тут тоже другой случай.

Разделенная между зеленым и голубым, в глазах Майкла сияет неописуемая красота, которую люди зовут человечностью.

— Ты не обязан больше это делать, — я шепчу не потому, что не хочу, чтобы меня услышали, но потому, что, кажется, забыла, как говорить громче. — Не обязан со мной дружить. Я не хочу, чтобы люди меня жалели. Со мной на сто десять процентов все в порядке. Правда. Я вижу, чтó ты пытаешься сделать, ты хороший человек, ты просто потрясающий, но все нормально, тебе больше не нужно притворяться. Со мной все в порядке. Я не нуждаюсь в твоей помощи. Я как-нибудь со всем разберусь, приду в норму, и все остальное тоже придет в норму.

Майкл смотрит на меня все с тем же выражением, потом тянется к моему лицу и смахивает что-то с щеки — наверное, слезинку. Жест получается совершенно неромантичный, он как будто прогоняет малярийного комара. Потом глядит на слезинку в некотором замешательстве и протягивает мне руку. Я и не догадывалась, что плачу. Мне не грустно. Мне никак.

— Вовсе я не потрясающий человек, — говорит Майкл. Он все еще улыбается, но радости в улыбке нет. — И у меня нет друзей, кроме тебя. На случай, если ты не в курсе, большинство знает, что я король фриков. То есть да, иногда я могу показаться очаровательным и эксцентричным, но в конце концов люди понимают, что я просто из кожи вон лезу, чтобы произвести впечатление. Уверен, Лукас Райан и Ник Нельсон могут рассказать обо мне немало интересного.

Майкл откидывается на спинку стула. Вид у него, скажу честно, раздраженный.

— Если не хочешь со мной дружить, я понимаю. Не нужно придумывать оправданий. Я знаю, что всегда первым ищу встречи с тобой. И заговариваю тоже первым. Иногда ты молчишь целую вечность. Но это не значит, что вся наша дружба основывается на том, что я пытаюсь поднять тебе настроение. Ты же не думаешь обо мне так плохо?

Может, я правда не хочу дружить с Майклом Холденом.

Может, так будет лучше.

Еще какое-то время мы сидим вместе. Я наугад достаю книгу со стеллажа за моей спиной. Она называется «Энциклопедия жизни», и в ней всего-навсего пятьдесят страниц. Майкл снова тянется ко мне, но, вопреки ожиданиям, не берет меня за руку. Вместо этого он убирает прядь волос с моего лица — я и не заметила, что она выбилась, — и осторожно заправляет за левое ухо.

— Ты знал, — говорю я по какой-то неведомой причине, — что большинство самоубийств приходятся на весну? — Потом смотрю на Майкла: — Ты вроде говорил, что у тебя какие-то новости.

И вот тогда он встает и уходит — из библиотеки и из моей жизни, — и я окончательно убеждаюсь, что Майкл Холден заслуживает лучшего друга, чем пессимистичная интровертка-психопатка Тори Спринг.

Глава 13

В четверг из динамиков на повторе льется The Final Countdown группы Europe. Поначалу людям нравится, но ко второму уроку в коридорах уже никто не вопит «ЭТО ПОСЛЕДНИЙ ОТСЧЕТ» — к моей великой радости (если я вообще способна радоваться). Зельда с приспешниками снова рыщут по школе, срывая со стен плакаты: сегодня на них красуются фотографии Нельсона Манделы, Десмонда Туту, Авраама Линкольна, Эммелин Панкхёрст. Из общего ряда «слегка» выбиваются победители прошлогоднего рождественского чарта Rage Against the Machine. Может, таким странным способом Солитер пытается нас приободрить?..

Когда я проснулась утром, уже валил густой снег. Он и не думает прекращаться, что провоцирует массовую истерику и безумие в средних классах и что-то вроде коллективной депрессии в старших. К обеду большинство учеников расходятся по домам, уроки официально отменены. Я тоже легко могла бы уйти. Но я остаюсь.

Ведь завтра — тот самый день.

В начале третьего урока (отмененного, как я уже сказала) я выхожу из здания школы и направляюсь к художественной студии. Сажусь на поросший травой склон, упирающийся в бетонную стену. Надо мной козырек крыши, так что снег на меня почти не падает. На улице холодно. Так холодно, что немеет лицо. По дороге сюда я захватила из кабинета музыки большой обогреватель, закинула шнур в окно класса в паре метров от меня и включила в розетку. Теперь обогреватель стоит рядом на снегу и окутывает мое тело волнами тепла. На мне три рубашки, сразу два школьных свитера, четыре пары чулок, ботинки, блейзер, пальто, шапка, шарф, перчатки — и шорты под юбкой.

Если до завтра я не успею выяснить, что происходит, тогда придется идти в школу и узнавать вместе со всеми. Солитер собирается устроить что-то в Хиггсе. Хотя он и раньше в основном здесь бедокурил.

Я чувствую странное волнение. Возможно, это связано с тем, что я уже давно нормально не сплю.

Вчера я посмотрела фильм «Страна садов». Правда, не до конца. Речь там идет о парне по имени Эндрю, и никогда не знаешь, действительно ли у Эндрю настолько депрессивная жизнь, или только так кажется. У него нет ни друзей, ни нормальной семьи, но потом он встречается с девчонкой (естественно, красивой, беззаботной и эксцентричной, то есть типичной Маниакальной девушкой мечты, в исполнении Натали Портман), и она учит его заново радоваться жизни.

Знаете, если подумать, сейчас я даже не уверена, что мне так уж сильно понравился этот фильм. Он полон клише. И довольно мизогиничен, потому что у героини Натали Портман как будто нет других целей в жизни, кроме как поддерживать главного героя. Возможно, я купилась на художественные приемы. Поначалу фильм меня захватил: особенно мне понравилась сцена, в которой Эндрю видит сон о том, как он попал в авиакатастрофу. И тот кадр, когда узор на его рубашке повторяет узор на обоях за его спиной, так что герой как будто с ними сливается. Эти моменты мне очень понравились.

Я продолжаю набирать номер Майкла — и стирать. Минут через десять до меня доходит, что я заучила его наизусть. А потом я случайно нажимаю на кнопку вызова.

Обреченно чертыхаюсь себе под нос.

Но вызов не сбрасываю.

Вместо этого я подношу телефон к уху.

Из трубки доносится тихий щелчок — вызов принят. Но Майкл не здоровается со мной, он вообще ничего не говорит. Только слушает. Кажется, я слышу, как он дышит, но, может, это ветер шумит у меня в ушах.

— Привет, Майкл, — наконец выдыхаю я.

Тишина.

— Я буду говорить, так что не вешай трубку.

И снова молчание.

— Иногда я не могу понять, настоящие передо мной люди или нет. Многие притворяются милыми, так что я вечно сомневаюсь.

В трубке по-прежнему тихо.

— Я просто…

— Если честно, я ужасно зол на тебя, Тори.

Он говорит. Его слова отдаются в моей голове, мне хочется перевернуться, чтобы меня стошнило.

— Ты же вообще не видишь во мне человека, так? — продолжает он. — Для тебя я всего лишь инструмент, который оказывается под рукой, когда ты хочешь чуть меньше себя ненавидеть.

— Ты ошибаешься, — отвечаю я. — Всё совсем не так.

— Докажи.

Я открываю рот, но не могу выдавить из себя ни слова. Мои доказательства занесены снегом, и у меня не получится их откопать. Я не могу объяснить, что да, рядом с ним моя ненависть к себе ослабевает, но нет, я не поэтому больше всего на свете хочу с ним дружить.

Он слабо смеется:

— Ты безнадежна, да? В выражении чувств ты не лучше меня.

Я пытаюсь вспомнить, когда Майкл выражал свои чувства. Но на ум приходит только тот случай на катке — он злился так сильно, что едва не взорвался.

— Мы можем встретиться? — спрашиваю я. Мне нужно с ним поговорить. По-настоящему.

— Зачем?

— Потому что… — Голос снова застревает в ловушке горла. — Потому что… мне… нравится быть с тобой.

Повисает долгая пауза. На миг мне даже начинает казаться, что Майкл бросил трубку. Но потом он вздыхает:

— Где ты сейчас? Домой поехала?

— Нет, я на стадионе, возле художественной студии.

— Но на улице холодно, как на планете Хот.

Отсылка к «Звездным войнам» застает меня врасплох, и я снова теряюсь, не знаю, что ответить.

— Увидимся через минуту, — говорит Майкл.

Я вешаю трубку.

Он и правда появляется точно через минуту, что, согласитесь, впечатляет. На нем ни куртки, ни шарфа, только школьная форма. Я снова думаю о том, что у него внутри встроенный радиатор.

Застыв в нескольких метрах от меня, он оценивает обстановку. Наверное, со стороны я выгляжу смешно — вот почему он смеется.

— Ты вытащила наружу обогреватель?

— Ну да, тут же холодно.

Наверное, он думает, что я окончательно рехнулась. Что недалеко от истины.

— Гениально. Мне бы такое и в голову не пришло.

Он садится рядом и тоже прислоняется к стене художественной студии. Мы смотрим на поле. Уже и не разобрать, где кончается школьный стадион и начинается снежная пелена. Снег падает медленно и строго вертикально. Я бы сказала, что на землю снизошло умиротворение, но мешают одинокие снежинки, то и дело прилетающие мне в лицо.

Майкл опускает взгляд на мою левую руку — она лежит на снегу между нами. Он ничего не говорит.

— Вчера ты хотел поделиться какими-то новостями. — Удивительно, что я до сих пор помню. — Но так ничего и не сказал.

Майкл поворачивается ко мне, рассеянно улыбаясь:

— Точно, да. Но это не так важно.

Значит, это очень важно.

— Я хотел сказать, что через пару недель у меня снова соревнования. — Он едва заметно краснеет. — Буду участвовать в Мировом чемпионате по конькобежному спорту для юниоров. — Майкл пожимает плечами и улыбается. — Британия еще ни разу не выигрывала, но если я покажу хорошее время, то смогу поучаствовать в отборе на зимнюю Олимпиаду.

Я моментально выпрямляюсь:

— Срань господня.

Он снова пожимает плечами:

— Я облажался на Национальном чемпионате, но… До этого я показывал хорошие результаты, так что они решили дать мне шанс.

— Майкл, ты все-таки незаурядная личность.

— Незаурядный всего лишь продолжение заурядного, — смеется он.

Только он ошибается. Майкл незаурядный, незаурядный в том смысле, что великолепный, в том смысле, что чудесный.

— Так что, ты хотела бы? — спрашивает он.

— Хотела бы что?

— Прийти и посмотреть? Нам разрешают приводить с собой одного зрителя, обычно это кто-то из родителей, но, знаешь…

И без какой-либо задней мысли, даже не подумав о том, что скажут мама с папой или Чарли, я говорю:

— Да. Да я приду.

Он широко улыбается, и от выражения его лица у меня щемит в груди. Это что-то новенькое — неподдельная благодарность, словно лишь тот факт, что я пойду на соревнования, имеет для него значение.

Я открываю рот, чтобы перейти к серьезному разговору, но, словно предчувствуя это, Майкл поднимает палец, спеша меня остановить.

— Мы самым преступным образом растрачиваем снег, — заявляет он. Я вижу свое отражение в его очках.

— Растрачиваем?

Майкл поднимается с земли и уходит в метель.

— Нельзя же просто сидеть и смотреть. — Он лепит снежок и начинает перекидывать его из руки в руку.

Я молчу: как по мне, только для этого снег и нужен.

— Ну давай. — Майкл улыбается и выразительно вскидывает брови. — Брось в меня снежок!

— Зачем? — хмурюсь я.

— Да просто так!

— В этом нет никакого смысла.

— Смысл в том, что смысла нет.

Я вздыхаю. Этот спор мне не выиграть. Нехотя встаю, шагаю за полярный круг и без особого энтузиазма сгребаю ладонями снег. К счастью, я правша, так что обожженная рука не доставляет мне неудобств. Я кидаю снежок в Майкла, и он падает в трех метрах справа от цели. Майкл провожает снежок одобрительным взглядом и показывает мне поднятый вверх большой палец:

— Ты пыталась!

Что-то в его тоне — даже не покровительственном, а капельку разочарованном — заставляет меня сощуриться, слепить еще один снежок и попытаться снова. В этот раз я попадаю точно в цель — Майклу в грудь. В животе расцветает фальшивое ликование.

Вскинув руки над головой, Майкл кричит:

— Ты жива!

Я швыряю в него еще один снежок. Потом он кидает снежок в меня и убегает. Не успеваю я и глазом моргнуть, как мы уже гоняемся друг за другом по полю. Я то и дело падаю, но все же мне удается натолкать снега Майклу за шиворот, а он попадает мне точно в затылок. Волосы у меня промокли, но холода я не чувствую, потому что мы бежим навстречу снежному вихрю, и в мире нет ничего и никого, кроме нас двоих и снега, бесконечного снега, ни земли, ни неба, ни-че-го. Я невольно спрашиваю себя, как же Майклу удается так легко сотворить чудо из ледяной стужи. А следом в голову приходит мысль, что, может, и другие люди на него похожи, и я могла бы стать такой, если бы поменьше думала о других вещах.

Майкл бежит ко мне, в руках у него — охапка снега, на лице — широкая улыбка, так что я резко разворачиваюсь и припускаю через поле к зданию школы. Там никого нет, и эта пустота кажется чуть ли не волшебной. Я бегу в корпус шестиклассников, потом кидаюсь в общую аудиторию, в которой совсем никого нет. Но я слишком медленная. Я едва успеваю открыть двери, как на голову мне обрушивается куча подтаявшего снега. Я кричу и смеюсь одновременно. Я смеюсь? Да, я смеюсь.

Тяжело дыша, я падаю спиной на компьютерный стол. Клавиатуру кладу на живот, чтобы освободить место. Майкл плюхается на крутящийся стул и трясет головой, как мокрый пес. Стул откатывается на несколько сантиметров, и Майкла осеняет:

— Я придумал еще одну игру. Ты должна добраться отсюда, — он указывает на компьютерный уголок, — досюда, — машет на дверь в противоположной части комнаты. Ее отделяет от нас лабиринт парт и стульев. — Стоя на компьютерном стуле.

— Я не планировала сегодня свернуть себе шею.

— Хватит быть такой занудой. Тебе запрещено говорить «нет».

— Это моя коронная фраза.

— Придумай новую.

Тяжело вздохнув, я залезаю на крутящийся стул. Удержаться на нем куда сложнее, чем можно подумать: эти стулья довольно неустойчивые и еще крутятся вокруг своей оси — отсюда, собственно, и название. Поймав равновесие, я выпрямляюсь и тычу пальцем в Майкла, который уже забрался на свой стул и опасливо раскинул руки:

— Если я упаду и умру, мой призрак тебя в покое не оставит.

Майкл пожимает плечами:

— Звучит не так уж плохо.

Мы наперегонки огибаем столы, хватаясь за пластиковые стулья, чтобы не упасть. В какой-то момент стул Майкла опрокидывается, но ему удается эффектно наступить на спинку и приземлиться передо мной на колени. На его лице с вытаращенными глазами на несколько секунд застывает потрясенное выражение, но потом, просияв, он разводит руки в стороны и восклицает:

— Выходи за меня, дорогая!

Я умираю со смеху. А Майкл подходит ко мне и начинает крутить стул, на котором я стою, — не слишком быстро, но достаточно, чтобы перехватило дыхание, — а потом отпускает. Я стою, подняв руки над головой, и мир вращается вокруг меня, заснеженные окна сливаются со стенами неосвещенной комнаты в мутном вихре белого и желтого. Кружась, я думаю о том, что все это выглядит печально, но если бы сегодняшний день вошел в историю, то, несомненно, как один из самых прекрасных дней.

Потом мы сдвигаем вместе все свободные парты, так что получается огромный стол, и ложимся посередине, под слуховым окном в потолке, так что снег падает прямо на нас. Майкл сплетает пальцы и кладет руки на живот, я — вытягиваю вдоль тела. Понятия не имею, что мы делаем и зачем. Наверное, Майкл скажет, что в этом-то и смысл. Честно говоря, если бы мне все это приснилось, я бы вряд ли догадалась.

— Мысль дня. — Майкл осторожно касается повязки на моей руке, теребит обтрепавшийся ближе к запястью край. — Как думаешь, если бы мы были счастливы на протяжении всей жизни, перед смертью нам бы не показалось, что мы что-то упустили?

Я не спешу с ответом. Потом:

— Так это ты их присылал? — Сообщения от неизвестного отправителя в моем блоге, автором которых я считала… — Те сообщения были от тебя?

Он улыбается, не сводя глаз со слухового окна:

— Что я могу сказать? Твой блог куда интереснее, чем ты думаешь, хроническая пессимистка.

Отсылка к URL моего блога — chronic-pessimist. Прежде я бы, наверное, со стыда сгорела, если бы кто-нибудь нашел мой блог в Сети. Бекки, Лорен, Эвелин, Рита или еще кто-то из знакомых… Если бы они нашли место, где я пишу про себя всякие глупости, делая вид, что я несчастный подросток с измученной душой и отчаянно нуждаюсь в сочувствии людей, которых я никогда не встречала во плоти…

Я поворачиваю голову к Майклу.

Он смотрит на меня:

— Что такое?

Я чувствую, что почти готова сказать кое-что. Почти готова.

Но я молчу.

И тогда он говорит:

— Я бы хотел быть похожим на тебя.

Все так же падает снег. Я закрываю глаза, и мы засыпаем вместе.

Когда я просыпаюсь, Майкла рядом нет. Я одна в темноте. Хотя нет, не одна. Здесь есть кто-то еще. Кто-то еще. Здесь?

Стряхнув с себя остатки сна, я начинаю различать приглушенные голоса. Кто-то разговаривает у дверей аудитории. Будь у меня силы, я бы села и посмотрела кто. Но сил нет. Поэтому я тихо лежу и слушаю.

— Нет, — шепчет Майкл. — Ты вел себя как кусок дерьма. Нельзя так поступать с людьми. Ты хоть понимаешь, как она сейчас себя чувствует? Понимаешь, чтó натворил?

— Да, но…

— Либо толком объясни всё, либо замолчи. Ты должен либо честно во всем признаться, либо заткнуться нахрен. А вот разбрасываться намеками, чтобы потом спрятаться в своей раковине, — это хуже не придумаешь.

— Я не разбрасывался намеками.

— Да? А что тогда ты сказал? Потому что она знает, Лукас. Она знает, что что-то происходит.

— Я пытался объяснить…

— Да не пытался ты. Поэтому сейчас ты пойдешь и расскажешь ей все, что только что рассказал мне. Уж это она заслужила. Она живой человек, а не какая-то детская мечта. У нее есть чувства. — Следует долгая пауза. — Господи Иисусе, мать твою. Вот это, нахрен, открытие.

В жизни не слышала, чтобы Майкл столько ругался.

И не припомню, чтобы Майкл с Лукасом общались с того вечера в «Пицца-экспресс».

Не думаю, что так уж хочу узнать, о чем они говорят. Я сажусь и, не слезая со стола, разворачиваюсь лицом к парням.

Они стоят у дверей в зал, Майкл придерживает створку. Лукас замечает меня первым, Майкл — уже потом. У Майкла такой вид, будто его сейчас стошнит. Он крепко берет Лукаса за плечо и толкает в мою сторону.

— Если действительно хочешь со всем разобраться, — он обращается ко мне и при этом яростно тычет пальцем в Лукаса, — тебе следует поговорить с ним.

Лукас в ужасе. Я почти жду, что он сейчас закричит.

Майкл торжествующе вскидывает кулак на манер Джадда Нельсона и объявляет:

— ЗАНАВЕС!

А потом уходит.

Мы с Лукасом остались одни. Мой бывший лучший друг, мальчик, который плакал каждый день, и Тори Спринг. Лукас стоит возле стола-острова, кутаясь в парку, накинутую поверх школьной формы. На голове у него — шапка с длинными косичками. Уморительное зрелище, скажу я вам.

Я скрещиваю ноги, как в начальной школе.

На неловкость времени нет. Нет времени на то, чтобы стесняться или переживать о том, что скажут люди. Пора произнести вслух все слова, которые скопились в наших головах. Все, что заставляло нас сдерживаться, исчезло. Мы всего лишь люди. И это правда.

— Твой новый лучший друг — настоящий псих, — говорит Лукас, не скрывая неприязни.

Я пожимаю плечами. Майкл из Труэма. Майкл, у которого нет друзей.

— Я думала, все уже в курсе. — Майкл — король фриков. — Если честно, мне кажется, это защитный механизм.

Такого Лукас не ожидал. Я тихо фыркаю и снова ложусь на сдвинутые парты.

— Так, значит, я заслужила объяснение? — Я пытаюсь напустить драматизма, но это звучит слишком нелепо, и я прыскаю со смеху.

Лукас хмыкает, снимает шапку, прячет в карман и складывает руки на груди:

— Откровенно говоря, Виктория, поверить не могу, что ты сама не догадалась.

— Ну, значит, я идиотка.

— Ага.

В комнате тихо. Мы оба замерли.

— Ты ведь знаешь ответ, — говорит он и подходит на шаг ближе. — Тебе просто нужно хорошенько подумать. Проанализировать всё, что случилось.

Я встаю и отступаю на шаг. В голове сплошной туман.

Лукас забирается на парты и идет ко мне. Он ступает осторожно, словно боится, что они проломятся под его весом. И снова пытается объяснить:

— Ты… помнишь, как приходила ко мне в гости, когда мы были детьми?

Я очень хочу рассмеяться, но почему-то не могу. Лукас опускает глаза, замечает повязку на моей руке и едва заметно вздрагивает.

— Мы были лучшими друзьями, да? — говорит он, но это ничего не значит. Бекки была моим «лучшим другом». Лучший друг. Какой смысл в этих словах?

— Что? — Я трясу головой. — О чем ты говоришь?

— Ты должна помнить. — Его голос чуть громче шепота. — Если я помню, ты тоже должна помнить. Как ты приходила ко мне домой. Расскажи, что ты там видела. Ты же помнишь.

Он прав. Я помню. Хотя была бы рада забыть. Тем летом нам было по одиннадцать лет. Близился конец шестого класса. Я, наверное, уже в сотый раз пришла к нему в гости. Мы играли в шахматы. Сидели в саду. Ели фруктовый лед. Бегали по дому — у него был большой дом. Три этажа, куча укромных местечек. И все какое-то бежевое. А еще на стенах висело множество картин.

Очень много картин.

И одну я помню особенно четко.

Тогда, в одиннадцать лет, я спросила Лукаса:

— Это же центральная улица?

— Ага, — сказал он. Лукас тогда был ниже меня ростом, волосы совсем белые. — Мостовая под дождем.

— Мне нравятся красные зонтики, — сказала я. — Наверное, это летний дождь.

— Я тоже так думаю.

Картина с красными зонтиками и улицей, залитой дождем и теплым светом из окон кафе, которую так внимательно разглядывала девушка в костюме Доктора Кто на вечеринке Солитера. Она висела в доме Лукаса.

Мое дыхание учащается.

— Та картина, — говорю я.

Лукас молчит.

— Но вечеринка Солитера… Она ведь была не в твоем доме. Ты живешь в другой части города.

— Так и есть. Мои родители занимаются частным строительством. У них в собственности несколько пустых домов. Вечеринку устроили в одном из таких. А картины они развешивают, чтобы оживить атмосферу для потенциальных покупателей.

Внезапно все встает на свои места.

— Ты Солитер. Один из, — говорю я.

Лукас медленно кивает:

— Я его придумал. Основал.

Я отступаю на шаг:

— Нет. Не может быть.

— Я создал блог. Организовывал все пранки.

«Звездные войны». Скрипки. Кошки. Мадонна. Бен Хоуп и Чарли. Сгоревшая кафедра. Мыльные пузыри. Фейерверки на музыкальном фестивале, горящие люди и тот искаженный голос? Нет, голос Лукаса я бы узнала.

Отступаю еще на шаг:

— Ты лжешь.

— Нет.

Еще шаг назад — но парты кончились, моя нога проваливается в пустоту, и я падаю навзничь только для того, чтобы меня поймал под мышки Майкл Холден, который стоит здесь уже бог знает сколько времени. Он чуть приподнимает меня и помогает встать ровно. Его руки странно ощущаются на моих руках.

— Как… — Не могу говорить. Я задыхаюсь, горло сжимается. — Ты… ты настоящий садист…

— Знаю, прости, это все немного вышло из-под контроля.

— Немного вышло из-под контроля? — Я визгливо смеюсь. — Люди могли погибнуть.

Майкл по-прежнему держит меня за плечи. Я сбрасываю его руки, забираюсь обратно на парты и иду к Лукасу, который весь съеживается при моем приближении.

— Все эти пранки были связаны со мной, так? — я говорю это скорее себе, чем ему. Майкл с самого начала обо всем догадался. Потому что он умный. Он очень умный. А я не слушала никого, кроме себя. Потому что это я.

Лукас кивает.

— И зачем ты создал Солитера? — спрашиваю я.

У него перехватывает дыхание. Лукас сжимает губы, сглатывает. И наконец:

— Я люблю тебя.

В эту секунду в голове проносится множество вариантов, как поступить. Можно ударить Лукаса в лицо. Можно выпрыгнуть из окна. Но я выбираю вариант «сбежать». И убегаю.

Нельзя устраивать пранки в школе, потому что ты влюблен. Нельзя подбивать людей напасть на кого-то, потому что ты влюблен.

Я бегу через школу, мимо кабинетов, в которые я никогда не заходила, по темным, безлюдным коридорам, где я больше не хожу. Лукас пытается догнать меня, он кричит, что хочет все объяснить — как будто нужно еще что-то объяснять. Тут нечего объяснять. Ему наплевать. Как и всем остальным. Ему наплевать, что люди пострадали. Как и всем остальным.

Не помню, как я оказалась в художественной студии. Тупик. На крыше этой самой студии я стояла всего два дня назад, а сегодня утром я сидела у ее внешней стены. А теперь я мечусь по классу, отчаянно пытаясь спрятаться. Лукас, тяжело дыша, стоит в дверях. Окна слишком маленькие, чтобы я могла через них выскочить.

— Прости меня, — говорит он, все еще задыхаясь и упираясь ладонями в колени. — Понимаю, это все очень неожиданно. И как будто не имеет смысла.

И снова у меня из горла вырывается визгливый смех.

— Ты думаешь?

— Ты дашь мне нормально объяснить?

Я смотрю на Лукаса:

— Ты объяснишь все от и до?

Он выпрямляется:

— Да. Обещаю.

Я сажусь на стул. Лукас садится рядом со мной. Я молча отодвигаюсь в сторону. И он начинает свой рассказ.

— Я никогда о тебе не забывал. Каждый раз, когда мы проезжали по твоей улице, я смотрел на твой дом и почти молился, чтобы ты вышла на крыльцо. Я придумывал всякие сценарии, в которых я нахожу способ с тобой связаться и мы снова становимся друзьями. Например, подписываемся друг на друга в фейсбуке[24], начинаем переписываться и решаем встретиться. Или случайно сталкиваемся — на улице или на вечеринке, не знаю. С годами ты стала для меня Той самой девушкой. Понимаешь? Той самой, с которой у меня случится великая история любви. Мы дружили в детстве. Потом выросли, встретились снова — и наступило «долго и счастливо». Как в кино.

Но ты не та Виктория, какой я тебя помню. Ты стала другой. Человеком, которого я совсем не знаю. Не понимаю, о чем я думал. Послушай, я не сталкер, ничего подобного. В прошлом семестре я пришел на экскурсию в Хиггс посмотреть, понравится ли мне здесь. Майкл всё мне показал. Провел меня по всей школе и в конце концов привел… в общую аудиторию. Там я увидел тебя. Ты сидела прямо передо мной.

Я думал, у меня сердце остановится. Ты сидела за компьютером, спиной ко мне. И играла в «Солитер».

И ты выглядела такой… одной рукой держалась за голову, другой все щелкала и щелкала мышкой. Ты была… как будто мертвой. Усталой и мертвой. И бормотала себе под нос: «Ненавижу себя, ненавижу себя, ненавижу». Так тихо, что никто, кроме меня, не слышал.

Я ничего подобного не помню. Этот день вообще стерся из моей памяти.

— Сейчас кажется, что это глупо. Готов поспорить, ты переживала из-за экзаменационной работы или домашнего задания. Но я никак не мог перестать об этом думать. А потом мне в голову полезли всякие идеи. Я решил, что, может, ты и в самом деле себя ненавидишь. И возненавидел школу за то, что она сделала это с тобой.

От этих мыслей у меня случались настоящие приступы ярости. И тогда я придумал Солитер. Я поговорил с одним парнем, который учился в Труэме и перешел в Хиггс. Мы решили устраивать пранки. Да, меня осенила безумная, безумная идея, что эти уморительные выходки смогут сделать твою жизнь ярче. И не только твою.

Так что да, в том, что избили Бена Хоупа, виноват я. Я ужасно злился на него за то, что он сделал с Чарли. Бен это заслужил. Но потом… потом Солитер проник на музыкальный фестиваль. Пострадали люди. Ты пострадала. Все вырвалось из-под контроля. И я ушел. С воскресенья я ничего не делал. Но у блога теперь куча подписчиков. Мы заставили их воспринимать себя всерьез, они возомнили себя анархистами или типа того, со всеми этими плакатами, фейерверками и тупыми слоганами. Не знаю.

Майкл отыскал меня полчаса назад. Я понимаю, ты, скорее всего, меня возненавидишь. Но… да. Он прав. Будет хуже, если я продолжу молчать.

По его щекам бегут слезы, и я не знаю, что делать. Мы как будто вернулись в детство. Снова эти безмолвные слезы.

— Я самый ужасный человек на свете, — говорит Лукас, облокачивается на стол и отворачивается от меня.

— Ну если ты рассчитываешь, что я тебе посочувствую, то это вряд ли, — говорю я.

Потому что он сдался. Лукас сдался. Он позволил глупым, воображаемым чувствам взять контроль над своей жизнью и натворил плохих дел. Очень плохих. Из-за которых случились другие плохие вещи. Потому что так работает мир. Вот почему никогда нельзя позволять чувствам брать верх.

Я злюсь.

Злюсь, потому что Лукас не стал бороться со своими чувствами.

Но это тоже вполне вписывается в логику мира.

Лукас выпрямляется, и я шарахаюсь назад.

— Не подходи ко мне, — предупреждаю я, словно передо мной бешеное животное.

Поверить не могу, что я столько времени была слепа.

Для меня он больше не Лукас Райан.

— Виктория, я увидел тебя в тот день и подумал, что девушка, которую я любил шесть лет, собирается покончить с собой.

— Не прикасайся ко мне. Я сказала, не подходи.

Все врут. Все вокруг ненастоящие. Никому и ничему нельзя доверять. Эмоции — смертельная болезнь человечества. И мы все умрем.

— Послушай, я больше не являюсь частью Солитера…

— Ты выглядел таким стеснительным и безобидным. — Мои мысли несутся стремительным, неуправляемым потоком. Не знаю, почему я говорю то, что говорю. Ведь на самом деле я злюсь не на Лукаса. — Наверное, думал, что ведешь себя как настоящий романтик — ходишь с книгами, одеваешься как хренов хипстер. Почему бы мне в тебя не влюбиться? Но все это было срежиссировано от и до.

Только чему я удивляюсь? Все же так поступают.

И тут я понимаю, как следует поступить мне.

— Что задумал Солитер? Что будет завтра?

Теперь у меня есть возможность им помешать. Чудесный шанс положить конец всей этой боли.

Лукас молчит, и я начинаю кричать:

— Говори! Расскажи немедленно, что они задумали?

— Я точно не знаю, — отвечает Лукас, но мне кажется, он лжет. — Знаю только, что в шесть утра они встречаются в школе.

Значит, я тоже буду там. Завтра в шесть часов утра. Я их остановлю.

— Почему ты раньше мне об этом не сказал? — шепчу я. — Почему ты никому не сказал?

Лукас молчит. Ему нечего ответить.

Печаль обрушивается на меня, как снежная буря.

Я хохочу, как серийный убийца.

Срываюсь с места, бегу и смеюсь. Выбегаю из школы. Бегу по этому мертвому городу. Бегу и думаю, что, может, боль и прекратится, но она продолжит жечь меня изнутри — пока не сожжет дотла.

Глава 14

Пятница выпадает на четвертое февраля. В этот день на Великобританию обрушится сильнейший снегопад с 1963 года. Родится примерно 360 000 человек, 518 400 раз ударит молния. 154 080 человек умрут.

Я тайком ухожу из дома в 5:24. Этой ночью я не смотрела кино — ни один фильм меня не заинтересовал. К тому же собственная комната меня бесит: я сорвала со стен все постеры Солитера, и ковер превратился в луг, усыпанный листами бумаги и стикерами. По сути, я всю ночь тупо просидела на кровати. Сейчас на мне столько одежды, сколько я смогла натянуть поверх школьной формы, я вооружена телефоном, фонариком и нераспечатанной банкой диетического лимонада — не думаю, что руки дойдут его выпить. В голове туман, наверное, потому что я неделю толком не спала. Но это хороший туман, в нем кроется восторг и вера в то, что я неуязвима и непобедима.

Последний пост в блоге появился вчера в восемь вечера.

На меня вдруг накатывает острое желание позвонить Бекки.

— …Алло?

По ночам Бекки кладет телефон в режиме вибро возле головы. Я знаю об этом, потому что она рассказывала, как ее будили эсэмэски.

— Бекки. Это Тори.

— Господи. Тори. — Голос у нее полумертвый. — Почему… ты звонишь мне… в пять утра?

— Уже без двадцати шесть.

— Это, конечно, все меняет.

— Разница в сорок минут. За сорок минут можно много чего сделать.

— Просто… скажи… зачем звонишь?..

— Сообщить, что я чувствую себя гораздо лучше.

В трубке тишина. Потом:

— Ну… это хорошо, но…

— Да, знаю. Я чувствую себя намного, намного лучше.

— Но разве тогда ты не должна спать?

— Да, точно, и я обязательно лягу спать, как только кое с чем разберусь. Солитер соберется сегодня утром.

На этот раз Бекки соображает быстрее.

— Погоди-ка. — Она полностью проснулась. — Погоди. Что… Ты где?

Я оглядываюсь по сторонам — до цели осталось всего ничего.

— Иду в школу. А что?

— Господи боже! — В трубке слышится шорох, Бекки, видимо, садится на кровати. — Подруга, ты что, нахрен, творишь?

— Я же сказала…

— ТОРИ! ИДИ ДОМОЙ!

— Домой? — Я смеюсь. — Чтобы что? Снова сидеть и плакать?

— ТЫ С УМА СОШЛА? ВРЕМЯ ПЯТЬ УТРА! ЗАЧЕМ ТЕБЕ ВООБЩЕ ПОНАДОБИЛОСЬ…

Я обрываю смех и нажимаю на красную трубку, потому что от слов Бекки к глазам подступают слезы.

Я торопливо шагаю через город, ноги вязнут в снегу. Я почти уверена, что рано или поздно нога не найдет под снегом опоры и я буду проваливаться в белое месиво до тех пор, пока не исчезну. Если бы не фонари, на улице было бы темно хоть глаз выколи, но фонари заливают снег тусклым желтым светом. И снег приобретает неприятный, почти болезненный вид.

Пятнадцать минут спустя я протискиваюсь через живую изгородь на территорию школы, потому что главные ворота заперты. На лице теперь краснеет длинная царапина — внимательно изучив ее в экране телефона, я решаю, что она мне даже нравится.

На парковке никого. Я бреду через сугробы к главному входу и, подойдя поближе, вижу, что двери школы распахнуты настежь. Захожу внутрь и сразу обращаю внимание на белый щиток сигнализации на стене. Вернее, на то, что теперь этого белого щитка там нет. Кто-то вырвал сигнализацию с корнем, и теперь она болтается на паре проводов. Остальные перерезаны. Несколько секунд я смотрю на поруганную сигнализацию, потом иду дальше по коридору.

Они уже здесь.

Я двигаюсь медленно, как Дух прошлого Рождества. Вспоминаю, как в последний раз оказалась в школе в такую рань несколько недель назад, вместе с Зельдой и другими старостами. Тогда я посмотрела видео со скрипачкой. Такое чувство, как будто это случилось в прошлой жизни. Сейчас в школе гораздо холоднее.

Ближе к концу коридора я начинаю различать невнятный шепот — он доносится из кабинета английской литературы на углу. Класс мистера Кента. Я распластываюсь по стене возле двери, как шпион. Через пластиковое окошко в двери проникает тусклый свет. Очень осторожно и очень медленно я заглядываю внутрь.

Я ожидала увидеть орду приспешников Солитера, но вместо этого вижу всего трех человек: они сгрудились возле парты в центре класса. На столе перед ними лежит большущий фонарик. В первом парне я узнаю Парня-с-Челкой, которого сто раз видела в компании Лукаса. Оделся он очень по-лукасовски: джинсы-скинни, ботинки топ-сайдеры, куртка-бомбер и футболка-поло.

Рядом с ним стоит Эвелин Фоули.

Челка обнимает ее за талию. Вот как. Значит, это он ее тайный бойфренд. Я мысленно возвращаюсь на музыкальный фестиваль. Мог ли искаженный голос Солитера принадлежать девушке? Но я слишком замерзла, чтобы толком соображать, поэтому сосредотачиваю все внимание на последнем человеке в классе.

Это Лукас.

Челка и Эвелин, кажется, объединились против него. А Лукас что-то торопливо шепчет Челке. Вчера он сказал, что вышел из Солитера, так? Может, мне стоит ворваться в комнату, начать орать и размахивать телефоном? Пригрозить им, что я вызову полицию? Может…

— Господи.

В противоположном конце коридора появляется Бекки Аллен, и я едва не теряю сознание от шока. Укоризненно наставив на меня палец, она шипит:

— Так и знала, что ты не пойдешь домой!

Расфокусировавшимися глазами я дико таращусь, как Бекки стремительно сокращает расстояние между нами. Буквально через несколько секунд она стоит рядом со мной: на ногах пушистые сапоги, штаны от пижамы с Суперменом заправлены в три пары носков. Бекки натянула на себя худи, пальто и кучу вязаных вещей. И она здесь. Бекки пришла в школу. Ради меня. Видок у нее полубезумный, фиолетовые волосы собраны в неряшливый пучок. Я не понимаю, что происходит и почему, но мне становится легче от того, что Бекки рядом.

— Господи боже, что ты творишь? — яростно шепчет она. — Что. Ты. Творишь? — А потом Бекки обнимает меня, и я не сопротивляюсь. На миг мне даже кажется, будто мы друзья. А Бекки отстраняется, смотрит на меня и кривится. — Подруга, что у тебя с лицом? — Она трет рукавом мою щеку, и, когда опускает руку, я замечаю на рукаве пятна крови. Потом Бекки улыбается и качает головой. А я вспоминаю Бекки, которую знала три года назад: до того, как в ее жизни появились мальчики, секс и алкоголь, до того, как она начала неудержимо двигаться вперед, а я осталась топтаться на месте.

Я киваю на дверь кабинета английской литературы:

— Посмотри, кто там.

Бекки на цыпочках проходит мимо меня. Стоит ей бросить взгляд в класс, и лицо ее искажается от ужаса.

— Эвелин? Какого?.. И почему Лукас?.. — До Бекки наконец доходит, и она изумленно открывает рот. — Так это… Это Солитер? — Она поворачивается ко мне и качает головой. — Слишком много шокирующей информации для шести утра. Я даже не уверена, что проснулась.

— Тс-с.

Я пытаюсь разобрать, о чем они говорят. Бекки, пригнувшись, отходит от окошка, и теперь, скрытые темнотой, мы стоим по обе стороны от двери. До нас долетают смутные обрывки разговора.

На часах 6:04.

— Отрасти яйца, Лукас. — Это Эвелин. На ней джинсовые шорты с завышенной талией, чулки и куртка «Харрингтон». — Я не шучу. Мы, конечно, дико извиняемся за то, что вытащили тебя из-под электрического одеяла и оторвали от «Радио 4», но не мог бы ты все-таки отрастить яйца?

На лице Лукаса играют тени. Он морщится:

— Позволь напомнить тебе, что это я основал Солитер, так что наличие у меня яиц не обсуждается.

— Ну да, ты основал, — кивает Челка. Мне впервые удается толком его рассмотреть. Какой-то он миниатюрный для человека с такой копной волос. На столе возле него лежит фирменный пакет из магазина «Моррисон». Но голос у этого парня гораздо глубже, чем я ожидала. — А потом слился, как только мы взялись за дело всерьез. Мы наконец-то делаем что-то важное, а ты притащился сюда и заявляешь, что все, ради чего ты работал, цитирую: «полная и абсолютная хрень».

— Я не для этого создал Солитер, — огрызается Лукас. — Я думал, что, провоцируя эту школу, мы поможем людям.

— Провокация этой школы — лучшее, что когда-либо случалось с нашим городом, — говорит Челка.

— Да, только людям от этого легче не стало. Мы ничего не изменили. Изменение обстановки не меняет человека.

— Ой, да завали ты, Лукас. — Эвелин качает головой.

— Ты-то должна понимать, насколько это дурацкая затея, — говорит Лукас.

— Просто дай мне зажигалку, — требует Челка.

Бекки, прилипшая к стене на манер Человека-паука, вскидывается.

— Зажигалку? — произносит она одними губами.

Я в ответ пожимаю плечами. Присмотревшись к Лукасу повнимательнее, я замечаю, что он держит за спиной предмет, который на первый взгляд можно принять за пистолет. Но на самом деле это одна из тех модных зажигалок, которые с виду вообще не похожи на зажигалки.

А зажигалки, как мы знаем, годятся только для одного.

— Нет уж, — говорит Лукас, но даже из коридора я слышу, что он нервничает. Челка пытается схватить его за руку, но Лукас вовремя отступает. Челка смеется, как злобный гений.

— Что за дерьмо? Ты из кожи вон лез, чтобы все это провернуть, а теперь собираешься просто украсть у нас материалы и сбежать? Как ребенок? Зачем ты вообще сюда приперся? Мог бы пойти и наябедничать, как малыш в детском саду.

Лукас молча переминается с ноги на ногу.

— Дай мне зажигалку, — рявкает Челка. — В последний раз прошу.

— Пошел ты, — огрызается Лукас.

Челка потирает лоб, вздыхает:

— Боже.

А потом, словно у него в мозгу что-то щелкнуло, замахивается и бьет Лукаса кулаком в лицо.

Лукас, что удивительно, держится с достоинством и не падает. Наоборот, он выпрямляется и смотрит Челке прямо в глаза.

— Да пошел ты, — повторяет он.

Тогда Челка бьет его в живот, и Лукас сгибается пополам. Челка без труда хватает Лукаса за руку и вырывает у него пистолет-зажигалку, потом сгребает за воротник, прижимает ствол к его шее — и толкает к стене. Наверное, Челка думает, что со стороны выглядит как крутой мафиози, но с лицом семилетки и голосом Дэвида Кэмерона рассчитывать на такое нелепо.

— Ты не мог просто уйти, да? Нельзя было просто оставить нас в покое?

Всем очевидно, что Челка не собирается нажимать на спусковой крючок, чтобы подпалить шею Лукасу. В первую очередь это очевидно самому Челке. Это очевидно всем людям, которые когда-либо жили на земле или будут на ней жить, — что у Челки не хватит сил, решимости или злости для того, чтобы нанести серьезный вред такому безобидному парню, как Лукас Райан. Но полагаю, когда кто-то прижимает дуло пистолета-зажигалки к твоему горлу, такие вещи внезапно перестают быть очевидными.

Бекки больше не стоит возле меня.

Она пинком распахивает дверь и говорит:

— Ладно, детишки. Хватит. Заканчивайте этот дурдом.

Подняв руку в воздух, она выходит из нашего укрытия. Эвелин тоненько взвизгивает. У Лукаса вырывается ликующий смешок, а Челка отпускает его воротник и начинает пятиться, словно боится, что Бекки может его арестовать.

Я захожу в класс вслед за Бекки и тут же начинаю об этом жалеть. При виде меня смех Лукаса обрывается.

А Бекки за пару шагов оказывается точно между Лукасом и пистолетом-зажигалкой.

— Ох, дорогуша. — Она вздыхает и склоняет голову набок, глядя на Челку с притворным сочувствием. — Ты правда думаешь, что этим можно кого-то напугать? Да где ты вообще взял этот кусок дерьма? В магазине уцененных товаров?

Челка пытается отшутиться, но у него не выходит. А глаза Бекки вспыхивают огнем. Она протягивает к нему руки.

— Давай, чувак. — Бекки дерзко вскидывает брови. — Ну что ты? Можешь поджечь мои волосы. Нет, мне правда интересно, хватит ли у тебя духу нажать на спусковой крючок.

Я вижу, как Челка отчаянно пытается придумать какой-нибудь хлесткий ответ. Пару неловких мгновений спустя он, спотыкаясь, кидается к пакету из «Моррисона», опускает туда зажигалку и нажимает на спусковой крючок. Оранжевое пламя горит секунды две, а потом Челка убирает пистолет и драматично кидает пакет на книжную полку.

Содержимое пакета начинает потрескивать и дымиться.

Все неотрывно смотрят на сумку, но дым быстро истончается, а пластиковый пакет, чуть скукожившись, падает с полки дном вниз.

В комнате надолго воцаряется молчание.

Наконец Бекки запрокидывает голову и оглушительно хохочет:

— Господи! Боже мой!

Челке больше нечего сказать. Случившееся уже никак не отменишь и из памяти не сотрешь. Мне кажется, это самое тупое, что я видела в своей жизни.

— Мы только что лицезрели грандиозный финал Солитера! — Бекки никак не может перестать смеяться. — Ребят, вы самые безумные из всех хипстеров, которых я знаю. Боюсь, вы обогатили это слово новым значением.

Челка вскидывает зажигалку и, чуть покачиваясь, идет к пакету, словно собирается предпринять еще одну попытку, но Бекки грубо хватает его за запястье и бесцеремонно вырывает у него оружие. Помахав зажигалкой, она достает из кармана пальто телефон.

— Еще шаг в сторону пакета, сука, — и я вызову полицию. — Она приподнимает бровь, как разочарованная учительница. — И не думай, что я не знаю, как тебя зовут, Аарон Райли.

Челка, или Аарон Райли, или как его там, смотрит на нее, набычившись:

— Думаешь, они поверят какой-то шлюхе?

Бекки снова запрокидывает голову.

— Ох, чувак. Думаешь, я раньше таких придурков не встречала? — Она похлопывает Челку по руке. — Но крутого парня ты сыграл отлично. Хвалю.

Я бросаю взгляд на Лукаса, но он просто таращится на Бекки, растерянно качая головой.

— Вы же все одинаковые, — продолжает Бекки. — Идиоты, которые решили, что смогут править миром, изображая из себя самовлюбленных интеллектуалов. Почему бы вам не пойти домой и не пожаловаться на жизнь в блоге, как поступают нормальные люди? — Она подходит на шаг ближе к Челке. — Объясните, что вы пытались доказать? Зачем вообще вам понадобилось создавать Солитера? Вы что, возомнили себя лучше других? Пытаетесь донести до нас, что школа не важна? Учите нас морали, хотите, чтобы мы стали лучше? Хотите сказать, что если мы просто над этим посмеемся, устроим тупой пранк и натянем улыбки на лица, то жизнь снова заиграет красками? В этом заключается цель Солитера?

Она вдруг издает вопль, полный досады, и я подпрыгиваю от неожиданности.

— Грусть — это естественная эмоция человека, поняли, придурки?

Эвелин, все это время наблюдавшая за Бекки с поджатыми губами, наконец заговаривает:

— Почему ты решила, что имеешь право нас осуждать? Ты ведь даже не понимаешь, что мы делаем.

— Ох, Эвелин. Нет, правда? Солитер? Ты одна из них? — Бекки начинает щелкать зажигалкой. Язычок пламени вспыхивает и гаснет. Вспыхивает и гаснет. Может, Бекки тоже не в ладах с головой, совсем как я. Эвелин испуганно отступает. — И этот жалкий тип все это время был твоим тайным бойфрендом? Да у него на волосах больше геля, чем я использовала за весь прошлый год, Эвелин! — Бекки качает головой, как усталая старушка. — Солитер. Поверить не могу. Я как будто вернулась в восьмой класс.

— А чего это ты строишь из себя особенную снежинку? — огрызается Эвелин. — Думаешь, ты лучше нас?

Бекки визгливо смеется и затыкает зажигалку за пояс пижамных штанов:

— Лучше вас? Если бы. С некоторыми людьми я поступала отвратительно. И сейчас я это признаю́. Знаешь что, Эвелин? Может, я хочу быть особенной снежинкой. Может, иногда я была бы рада выразить свои настоящие чувства, а не натягивать улыбчивую маску, как я делаю каждый день, чтобы суки вроде тебя не сочли меня скучной.

Она тычет пальцем в мою сторону с такой силой, словно хочет проткнуть воздух.

— Видимо, Тори понимает, чем вы тут занимаетесь. А вот я не имею ни малейшего представления, чем вам не угодила наша несчастная школа. Но Тори считает, что вы затеяли недоброе, и я ей, нахрен, верю. — Она резко опускает руку. — Господи, Эвелин. Как же ты меня бесишь. До трясучки. Чтоб ты знала, криперы — самые уродские ботинки на свете. Вали в свой блог, или в Гластонбери, или откуда ты там вылезла — и оставайся там.

Челка с Эвелин бросают на Бекки последний полный ужаса взгляд — и признают, что проиграли.

В каком-то смысле это достойно уважения.

Потому что люди — создания упрямые, они очень не любят, когда им указывают на собственные ошибки. Полагаю, эти двое прекрасно понимали, что слишком увлеклись, — или в глубине души знали, что у них не хватит смелости довести дело до конца. Может, они никогда и не были настоящими отрицательными героями. Но если не они, то кто?

Мы молча выходим вслед за ними из класса и провожаем до конца коридора, а потом смотрим, как они скрываются за двойными дверями. На их месте я бы, наверное, сменила школу. Через минуту они исчезнут. Исчезнут навсегда. Исчезнут из моей жизни.

Несколько минут мы просто стоим, не говоря ни слова. Потом меня прошибает пот. Может, я злюсь. Хотя нет. Я ничего не чувствую.

Лукас поворачивается ко мне и смотрит на меня своими огромными голубыми щенячьими глазами:

— Зачем ты пришла, Виктория?

— Эти двое могли причинить тебе вред, — отвечаю я, только мы оба знаем, что это неправда.

— Зачем ты пришла?

Перед глазами все плывет.

Лукас вздыхает:

— Ну, главное, что все кончено. Бекки вроде как нас всех спасла.

А Бекки, кажется, переживает что-то вроде нервного срыва: она сидит на полу у стены, вытянув перед собой ноги в штанах с логотипом Супермена. Зажигалку Бекки держит перед глазами, щелкает ей и бормочет:

— Это самая претенциозная зажигалка, что я видела в своей жизни… Какая же она претенциозная…

— Я прощен? — спрашивает Лукас.

У меня такое чувство, что я сейчас отключусь.

Я пожимаю плечами:

— Ты ведь понимаешь, что на самом деле не влюблен в меня?

Лукас моргает и отводит взгляд.

— Ну да. Это была не любовь. Скорее… Я думал, что ты мне зачем-то нужна… — Он качает головой. — Если честно, я думаю, что Бекки очень симпатичная.

Вот сейчас меня стошнит. Или я вспорю себе живот ключами от дома. Но вместо этого я растягиваю губы в клоунской улыбке:

— Ха-ха-ха! Так думаешь ты и все планеты Солнечной системы!

Выражение его лица меняется, словно до Лукаса наконец дошло, что я за человек.

— И давай ты больше не будешь звать меня Викторией, — прошу я.

Он отходит в сторону:

— Да, конечно. Тори.

Мне становится жарко.

— Они ведь собирались сделать то, о чем я думаю?

Лукас по-прежнему старается не встречаться со мной взглядом:

— Они собирались сжечь школу.

Это звучит почти забавно. Еще одна детская мечта. Будь нам лет по десять, то мысль о пожаре в школе нас бы повеселила, потому что нет школы — нет проблем. Но сейчас это кажется бессмысленным и жестоким. Как и все, что делал Солитер.

А потом я кое-что понимаю.

И резко разворачиваюсь.

— Ты куда? — спрашивает Лукас.

Я иду по коридору обратно к кабинету английской литературы. И с каждым шагом мне становится все жарче.

— Что ты делаешь? — кричит мне в спину Лукас.

Я заглядываю в класс. Может, я окончательно сошла с ума?..

— Тори?

Я оборачиваюсь и смотрю на Лукаса: он стоит в противоположном конце коридора. Я смотрю на него очень внимательно и говорю, возможно, слишком тихо:

— Уходи отсюда.

— Что?

— Бери Бекки и уходи.

— Погоди, о чем ты?..

Только тут он замечает, что из класса на меня льется оранжевый свет.

Источник которого — бушующий в классе английской литературы пожар.

— Твою ж… — выдыхает Лукас, а я уже бегу к ближайшему огнетушителю и пытаюсь сорвать его со стены, но у меня не получается.

За спиной раздается жуткий треск — это раскололась и радостно занялась пламенем дверь кабинета.

Лукас дергает огнетушитель вместе со мной, но, как бы мы ни старались, у нас не получается вытащить его из креплений. А огонь уже выбрался из класса и расползается по стендам. Коридор стремительно заполняется дымом.

— Нам надо выбираться! — Лукас пытается перекричать ревущее пламя. — Мы ничего не можем сделать!

— Можем. — Мы должны что-то сделать. Я должна. Оставив бесполезный огнетушитель, я бегу дальше в школу. В следующем коридоре, там, где кабинеты естествознания, должен быть еще один.

Бекки вскакивает с пола и бежит за мной, Лукас тоже, но громадный стенд внезапно срывается со стены и обрушивается на пол грудой горящих бумажек, перегораживая коридор. Я их больше не вижу. Огонь набрасывается на ковер и неудержимо ползет в мою сторону…

— ТОРИ! — кричит кто-то, не знаю кто. И мне все равно. Я нахожу взглядом огнетушитель, на этот раз он легко выходит из креплений. На нем написано «ВОДА», а еще «ДЛЯ ТУШЕНИЯ ДЕРЕВА, БУМАГИ И ТКАНИ, НЕ ДЛЯ ЭЛЕКТРИЧЕСКИХ ПРИБОРОВ». А пламя уже захватывает коридор, стены, потолок, пол, заставляя меня отступать. Тут же везде лампы, розетки…

— ТОРИ! — На этот раз голос раздается точно позади меня. Две руки ложатся мне на плечи, и я испуганно оборачиваюсь — вдруг за мной пришла сама Смерть?

Но нет.

Это он. В своей футболке и джинсах, с очками на носу, руками, волосами, ногами, глазами — это все он.

Майкл Холден.

Он отнимает у меня огнетушитель…

И швыряет в ближайшее окно.

Глава 15

Майкл тащит меня по коридору и выталкивает через ближайший пожарный выход. Понятия не имею, откуда он знал, что утром мы будем в школе. И что он задумал сейчас. Но я должна остановить пожар. Я должна вернуться. Если я ничего не сделаю, значит, все это было напрасно. Вся моя жизнь. Вообще все. Напрасно.

Майкл пытается меня перехватить, но я словно торпеда: врываюсь в здание через пожарный выход и кидаюсь в следующий коридор, прочь от наступающего пламени. Там должен быть еще один огнетушитель. Я задыхаюсь, почти ничего не вижу и бегу так быстро, что уже не знаю, в какой части школы нахожусь. У меня снова начинают слезиться глаза.

Но Майкл догоняет меня с такой скоростью, словно у него на ногах коньки. Его руки смыкаются на моей талии, как раз когда я снимаю со стены огнетушитель — и огонь отрезает нас от пожарного выхода.

— ТОРИ! НАМ НУЖНО ВЫБИРАТЬСЯ!

Пламя выхватывает из темноты лицо Майкла. Я выкручиваюсь из его рук, но он крепко сжимает мое запястье и начинает тащить. Прежде чем до меня доходит, чтó я творю, я дергаю руку так сильно, что едва не сдираю кожу. Я кричу на Майкла, отпихиваю его и брыкаюсь так, что бью ногой ему в живот. Кажется, я не рассчитала силы, потому что Майкл падает на спину и сворачивается в клубок. Я тут же понимаю, чтó наделала. Оцепенев от ужаса, я смотрю на Майкла, залитого оранжевым светом. Наши взгляды пересекаются, и, кажется, его осеняет. А я начинаю смеяться, потому что да, он наконец понял, совсем как недавно Лукас. И я тяну к нему руки…

А потом вижу огонь.

Адское пламя бушует в лаборатории справа от нас. Лаборатории, в которой есть дверь в кабинет английской литературы, — через нее-то, наверное, и перекинулось пламя.

Я бросаюсь к Майклу, отпихиваю его в сторону…

И класс взрывается: покореженные столы, стулья, книги, превратившиеся в огненные шары. Я лежу на полу всего в нескольких метрах от кабинета. Кажется, я чудом осталась жива. Открываю глаза, но ничего не вижу. Майкл затерялся где-то в дыму. Отползаю назад — ножка стула пролетает в миллиметре от моей щеки — и выкрикиваю его имя. Я даже не знаю, жив он или…

Потом встаю и бегу.

Я плачу? Нет, я что-то кричу. Имя? Его имя?

Извечная идея Солитера воплощается в реальность. Это детская мечта.

Майкл погиб? Нет. Я вижу, как в дыму мелькают его смутные очертания: он кружит по коридору, потом исчезает в глубине школы. Кажется, я слышу, как он зовет меня, но, может, мне все это только кажется.

Я снова выкрикиваю его имя и снова бегу, подальше от облака дыма, прочь от коридора естественных наук. Сворачиваю за угол: пламя добралось до кабинета изобразительного искусства и принялось жадно пожирать плоды многочасовой работы. Я вижу, как картины превращаются в шарики обожженного акрила и каплями стекают на пол. Это невыносимо грустно, мне хочется плакать, но я и так уже плачу из-за дыма. А еще я начинаю паниковать. Но не из-за пожара.

И даже не потому, что я проиграла, а Солитер выиграл.

А потому, что Майкл здесь.

Следующий коридор. И еще один. Где я?

Когда вокруг темно и пожар следует за тобой по пятам, все выглядит иначе. Вокруг мигалками вспыхивают огни, и мне кажется, что я сейчас потеряю сознание. Они как сверкающие бриллианты. Я снова кричу. Майкл Холден. Рев пламени и ураган горячего воздуха несутся по школьным коридорам.

Я зову его. Зову опять и опять. Меня бьет сильная дрожь. Развешанные по стенам картины и написанные от руки эссе вокруг меня распадаются на части, и я не могу дышать.

— Я проиграла. — Наконец я произношу вслух то, что думаю. Забавно — я делаю это впервые. — Я проиграла. Проиграла.

Нет, я подвела не школу. И даже не себя. Я подвела Майкла. Я так и не смогла одолеть печаль. А ведь он так старался, так старался быть милым, быть моим другом. И я подвела его. Я замолкаю. Больше ничего не осталось. Майкла, смерти, школы, умирания, меня. Не осталось ничего.

А потом я слышу голос.

Мое имя звучит в дыму.

Я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов — но в той стороне только огонь. В каком я корпусе? Здесь должно быть окно, пожарный выход, хоть что-то, но все вокруг горит, дым медленно вытесняет воздух, он скоро меня задушит. Не помня себя, я взлетаю по лестнице на второй этаж — пожар наступает мне на пятки, — поворачиваю налево, потом еще раз, потом направо и забегаю в какой-то кабинет.

Дверь захлопывается за моей спиной. Я хватаю стул — в голове только дым, и пламя, и смерть — и швыряю его в окно. Сверкающие осколки дождем сыплются мне на волосы, я закрываю глаза.

Я вылезаю наружу, на бетонную крышу, и наконец понимаю, где я.

Это чудесное место.

Маленькая крыша художественной студии. Заснеженное поле и река. Темное утреннее небо. Холодный воздух.

Бесконечное пространство.

В моей голове тысяча мыслей. Девятьсот из них — о Майкле Холдене. Остальные полны ненависти к себе.

Я полностью провалилась.

Смотрю на разбитое окно. За ним только боль. Смотрю на железную лестницу справа. Куда она меня приведет? Только к себе, раз за разом терпящей поражение, неспособной хоть что-то сделать правильно — или правильно сказать.

Стоя на краю, я бросаю взгляд вниз. До земли далеко. Пустота зовет меня.

Манит надеждой на лучшее. Предлагает третий вариант.

Как же здесь жарко. Я снимаю пальто и стягиваю перчатки.

И тут меня осеняет.

Все это время я понятия не имела, чего хочу от жизни. До этого момента.

Я вроде как хочу быть мертвой.

Глава 16

Я рассеянно двигаю ноги к самому краю. Думаю о Майкле Холдене. В основном о том, что на самом деле он все время злится. Полагаю, многие все время злятся и скрывают это.

Я думаю о Лукасе Райане, и мне становится очень грустно. Еще одна трагедия, и я снова не справилась с ролью спасителя.

Думаю о моей бывшей лучшей подруге, Бекки Аллен. Кажется, я не знаю, что она за человек. Может, раньше знала — до того как мы выросли, — но с тех пор она изменилась, а я нет.

Думаю о своем брате, Чарли Спринге, и Нике Нельсоне. Иногда рай совсем не такой, каким мы его представляем.

Думаю о Бене Хоупе.

Иногда люди сами себя ненавидят.

И пока я думаю, государственная школа Харви Грина медленно прекращает свое существование. Носки моих ботинок уже высунулись за край бетонной крыши. Если я случайно упаду, Вселенная меня поймает.

И тут…

Появляется он.

Чарли Спринг.

Одинокая точка на белом снегу в отсветах оранжевого пламени.

Он машет мне и кричит:

— НЕ НАДО!

«Не надо», — говорит он.

Появляется еще один человек. Он выше, и плечи у него шире. Он догоняет Чарли и хватает его за руку. Это Ник Нельсон.

Следом появляются еще двое. Откуда? Да что такое с людьми? Почему нельзя оставить меня в покое?

Это Лукас и Бекки. Бекки прижимает ладони ко рту. Лукас хватается за голову. Чарли пытается перекричать ветер и пламя. Крики, рев, треск.

— Стой!

Этот голос раздается совсем близко и откуда-то сверху. Наверное, Бог решил со мной поговорить, ведь именно так Бог и поступает. Ждет, пока ты дойдешь до ручки, и только тогда начинает воспринимать тебя всерьез. Это как с четырехлетним ребенком, который говорит родителям, что уйдет из дома. А они отвечают: «Ну ладно, уходи», — как будто им все равно. И спохватываются только тогда, когда ты на самом деле выходишь из дома и шагаешь по дороге с плюшевым медведем под мышкой и пачкой печенья в рюкзаке.

— Тори!

Я смотрю наверх.

На крыше школы, прямо над разбитым окном, я вижу Майкла Холдена. Он лежит на самом краю, так что торчат только плечи и голова, и протягивает мне руку:

— Пожалуйста!

От одного его вида желание умереть усиливается во сто крат.

— Школа сейчас сгорит, — говорю я и отворачиваюсь. — Уходи скорее.

— Посмотри на меня, Тори. Посмотри на меня, дура ты набитая.

Что-то заставляет меня обернуться. Я достаю фонарик — и чего я раньше им не воспользовалась? — и свечу вверх. Теперь я могу толком разглядеть Майкла. Волосы у него всклокочены и все в грязи. Лицо — в пятнах сажи. На руке краснеет ожог.

— Ты хочешь убить себя? — спрашивает он, и вопрос звучит как-то нереально, потому что в жизни никто таких вопросов не задает. — Я не хочу, чтобы ты это делала, — говорит Майкл. — Я тебе не позволю. Ты не можешь оставить меня одного. — У него срывается голос. — Ты должна остаться.

А потом он делает то, что обычно делаю я. Его губы поджимаются и опускаются, глаза и нос сморщиваются, с уголка голубого глаза срывается слеза, и Майкл поднимает руку, чтобы спрятать лицо.

— Прости, — говорю я, потому что мне физически больно видеть его в таком состоянии. Я тоже начинаю плакать. Сама того не желая, я отступаю от края крыши, чтобы встать ближе к Майклу. Надеюсь, теперь он поймет. — Прости. Прости, прости, прости.

— Заткнись! — Он исступленно улыбается, не прекращая плакать, потом отрывает ладони от лица и поднимает вверх. Затем обрушивает кулак на крышу. — Господи, какой же я дурак. Поверить не могу, что сразу не догадался. Просто не могу поверить.

Я стою прямо под ним. Очки едва не соскальзывают с кончика его носа, и Майкл быстро возвращает их на место.

— Понимаешь, хуже всего то, что, когда я выкинул огнетушитель, я думал не о том, как тебя спасти. — У него вырывается грустный смешок. — А ведь нас всех надо спасать.

— Тогда почему?.. — Я замолкаю на полуслове. Внезапно все встает на свои места. Этот мальчик. Этот человек. Почему у меня ушло столько времени на то, чтобы понять? Он нуждался во мне не меньше, чем я в нем, потому что его переполняет злость, он всегда злится. — Ты хотел, чтобы школа сгорела.

Он снова грустно смеется и трет глаза:

— Ты и правда меня знаешь.

Да, это так. Я его знаю. Если люди улыбаются, это еще не значит, что они счастливы.

— Я никогда не чувствовал себя достаточно хорошим, — говорит он. — Я постоянно так нервничаю, у меня нет друзей, господи, я не умею заводить друзей. — Его глаза затуманиваются. — Иногда я просто хочу быть нормальным человеком. Но у меня не получается. Я не такой. Как бы я ни старался, ничего не выходит. А потом школа загорелась, и я подумал… как будто внутренний голос сказал мне, что это выход. Возможно, если школа сгорит, мне станет лучше. И тебе станет лучше.

Он садится, свесив ноги вниз. Теперь они болтаются в нескольких сантиметрах от моей головы.

— Я ошибался, — говорит Майкл.

Я снова бросаю взгляд на край крыши. Все несчастливы. Что ждет нас в будущем?

— Некоторые люди просто не созданы для школы. Но это не значит, что они не созданы для жизни, — продолжает он.

— Я не могу, — говорю я. Край так близко. — Не могу.

— Позволь мне помочь.

— Зачем тебе это?

Он спрыгивает на крышу художественной студии и смотрит на меня. По-настоящему смотрит. Я вспоминаю, как впервые увидела свое отражение в его нелепых больших очках.

Сейчас из них на меня смотрит какая-то другая Тори.

— Один человек может изменить всё, — говорит Майкл. — И ты изменила всё для меня.

Маленький огненный шар взрывается за его спиной, на мгновение освещая кончики растрепанных волос, но Майкл и глазом не ведет.

— Ты мой лучший друг.

Он стремительно краснеет, и я смущаюсь от того, как смущается он. Майкл неловко приглаживает волосы и вытирает глаза.

— Мы все умрем. Когда-нибудь. Поэтому я хочу в кои-то веки все сделать правильно. Не хочу больше ошибаться. И я точно знаю, что это не ошибка. — Он улыбается. — Ты не ошибка.

Он резко оборачивается и смотрит на объятую пламенем школу.

— Наверное, мы могли это остановить, — говорит он. — Наверное, если бы я не… — Слова застревают у него в горле, и он зажимает ладонью рот. Глаза Майкла снова наполняются слезами.

А во мне просыпается какое-то новое чувство. Или давно забытое старое.

Неожиданно для себя я тянусь к Майклу. Поднимаю руку и несу ее по воздуху к нему. Мне просто нужно убедиться, что он здесь. Убедиться, что я его не придумала.

Я касаюсь пальцами его рукава.

— Ты не должен себя ненавидеть, — говорю я. Ведь я знаю, что он ненавидит себя не только потому, что не остановил пожар. У него очень много причин для ненависти. Но он не должен себя ненавидеть. Только не он. Благодаря Майклу я поверила, что в мире есть хорошие люди. Не знаю, как это случилось, но это чувство было во мне с самого начала. Когда я познакомилась с Майклом Холденом, то в глубине души поняла, что он лучший человек, каким вообще можно стать. До того совершенный, что практически нереальный. Из-за этого я его почти возненавидела. Но вместо того, чтобы узнавать о нем все больше и больше хорошего, я открывала в Майкле один недостаток за другим. Именно поэтому он мне сейчас и нравится. Потому что недостатки делают его по-настоящему совершенным. Они делают его настоящим.

Я вываливаю все это на него и говорю:

— Как бы то ни было, — я не знаю, как поставить точку, но понимаю, что должна прийти к какому-то выводу, — я никогда не смогу тебя ненавидеть. И надеюсь, помогу тебе понять почему.

Повисает пауза. Воздух пахнет дымом, трещит пламя. Майкл смотрит на меня так, словно я выстрелила в него в упор.

А потом мы целуемся.

Кажется, мы оба сомневаемся, что момент подходящий: я чуть было случайно не покончила с собой, Майкл себя ненавидит, — но это все равно происходит, и все наконец обретает смысл. Теперь я знаю, что, не окажись я сейчас здесь, рядом с ним, это стало бы для меня катастрофой, потому что в этот самый момент я бы… я… я бы действительно умерла, если бы не обнимала его.

— Думаю, я влюбился в тебя с первого взгляда, — говорит Майкл, когда мы наконец отстраняемся друг от друга. — Только принял это за любопытство.

— Это не только безобразная ложь, — говорю я, чувствуя, что голова идет кругом, — но еще и самая тупая строчка из романтической комедии, что я когда-либо слышала. А я их посмотрела немало. Потому парни ко мне так и липнут.

Майкл моргает. Потом расплывается в улыбке, запрокидывает голову и смеется.

— О господи, вот и Тори, — говорит он и снова обнимает меня, да так крепко, что практически отрывает от крыши. — Господи.

Я чувствую, что тоже невольно улыбаюсь. Обнимаю его и улыбаюсь.

А Майкл без предупреждения отпускает меня и показывает куда-то в сторону стадиона:

— Во имя Гая Фокса, это еще что такое?

Я озадаченно оборачиваюсь.

Белого поля почти не видно. Вместо четырех точек по снегу разбросана минимум сотня. Там собрались десятки подростков. Наверное, мы не слышали их из-за ветра и бушующего пламени, но теперь, когда мы их заметили, они машут нам и что-то кричат. Лиц не разобрать, но я точно знаю, что каждый из них — полноценная личность. Человек, у которого есть своя жизнь, который встает по утрам и идет в школу, болтает с друзьями, ест и живет. Они распевают наши имена, как кричалки, и, хотя я почти никого из них не знаю, а они вряд ли знают меня, и я не имею ни малейшего представления о том, почему они здесь, все равно… все равно…

Я вижу, что в толпе Чарли забрался на спину Нику, а Бекки — Лукасу. Они тоже машут нам и кричат.

— Я не… — говорю я, внезапно охрипнув. — Я не понимаю…

Майкл достает из кармана телефон и загружает блог «Солитер». Там ничего нового. Потом открывает фейсбук[25] и скроллит ленту.

— Ну что ж, — бормочет он, и я заглядываю ему через плечо.

— Наверное… — говорит Майкл. — Наверное, Лукас решил… что пожар в школе — слишком потрясающее событие, чтобы его пропустить.

Я смотрю на Майкла, он смотрит на меня.

— Ты не думаешь, что это невероятно? — спрашивает он.

В каком-то смысле да. Школа горит. В настоящей жизни такого не случается.

— Лукас Райан, ты хренов хипстер-чудотворец. — Майкл обводит взглядом толпу. — Ты и в самом деле случайно положил начало чему-то прекрасному.

На сердце у меня теплеет, и я улыбаюсь — по-настоящему улыбаюсь.

А потом мир снова будто затягивается пеленой, я плачу и смеюсь одновременно и даже не знаю, счастлива я или окончательно слетела с катушек. Потому что я сжимаюсь в комок, и Майклу приходится наклониться, чтобы обнять меня, пока я трясусь, — но он все равно это делает. Падает снег. Позади нас медленно рушится школа, вдали завывают сирены пожарных машин.

— Итак. — Майкл приподнимает бровь с типичным для него вкрадчивым выражением лица. — Ты себя ненавидишь. Я себя ненавижу. У нас много общего. Нам стоит быть вместе.

Не знаю почему, но я словно в бреду. Все эти люди, собравшиеся внизу… Одни прыгают и машут руками. Другие пришли только потому, что хотели поучаствовать в приключении. Но я впервые не думаю, что они действуют из тщеславия или притворяются. Они просто ведут себя как обычные люди.

Я до сих пор не уверена на сто процентов, что хочу проснуться завтра утром. Я не поправилась только потому, что рядом Майкл. И мне все еще хочется забраться в кровать и пролежать там весь день, потому что это легче всего сделать. Но прямо сейчас я вижу только детей, которые резвятся на снегу, улыбаются и машут, словно в их жизни нет ни экзаменов, ни родителей, им не нужно решать, куда поступать и кем работать, и все поводы для стресса испарились в один миг. А рядом со мной на крыше сидит парень, который и раньше все это замечал. Парень, которому, возможно, я смогу помочь, как он помог мне.

Я не говорю, что чувствую себя счастливой. Сомневаюсь, что я смогла бы распознать это чувство. Но все эти люди внизу выглядят так забавно, что мне хочется смеяться, и плакать, и танцевать, и петь — а не зрелищно и драматично шагать в пустоту с крыши этого здания. Честное слово. Забавно, потому что это правда.