Одиссея Тонино

Лист и Молния

Желание уединиться появилось у меня, когда я понял, что мысли блуждают в запыленной пустоте головы. Я должен был оставить всё, что меня окружало, и дотронуться руками до моего детства. Вновь обрести радость, которую испытывал мальчишкой, подставляя раскрытый рот дождю, или просто почувствовать ладонью только что сорванный листок. Хотелось бы следовать запаху диких трав и легкому поскрипыванию ржавых водосточных труб, ведущих дождевую воду вдоль стен покинутых домов.

Когда я добрался до долины «летающего пуха» — так называют уединенное место в Апеннинах, уже тосканских, — с удивлением заметил, что со мной происходит нечто подобное, что и с учительницей из Калабрии.

Она давно мечтала купить дом в Романье[5], на холмах, но никак не решалась. Не могла ни на чем остановиться, всегда чего-то не хватало, и наступало разочарование.

Однажды в двух шагах от Сан-Марино[6] увидела старый дом рядом с заброшенным кладбищем. С первого взгляда влюбилась в него и тотчас захотела приобрести. Поняла, что этот мир ждал ее появления.

Год спустя родные из Калабрии прислали ей журнал с фотографией дома и рядом — покинутое кладбище. Там жили их предки. И она сразу увидела, что купленный ею дом невероятно похож на родовое гнездо ее семьи.

Обветшалые дома и развалины, что были теперь перед моими глазами, напомнили то время, когда брат привозил меня в эти места. Он покупал уголь для отца, а тот продавал его в Сантарканджело. Здесь я уверился окончательно, как мне необходима потрескавшаяся земля под ногами, а не крытый асфальт дорог. И облаку воды случается вырастить на наших глазах цветы, которые вмиг увянут. Как только я оказываюсь перед руинами, меня охватывает волнение, чувствую присутствие времени, его плотность, разрушения, произведенные дождем, солнцем, и умирающие камни. И понимаю, что природа дарует архитектуре следы времени и смерти. Готические дворцы и памятники Возрождения, так хорошо сохранившиеся, вызывают во мне привычное восхищение. Однако руины помимо восхищения требуют моей нежности и сочувствия к их человеческой агонии.

В памяти оседают тихие беседы с немыми предметами. Эти затаенные разговоры проясняют скрытые от нас истины. Тяга к покинутым местам во многом зависела от соседства сада с двором моего дома на улице Верди. Четыре метра металлической сетки до покосившегося сарая, где кучей был насыпан уголь. Мой отец продавал его, отвешивая на прикрепленных к потолку весах. За сеткой — зеленое поле Милотти, которое кончалось садом семьи Морони.

В ту пору я очень дружил с Федерико, их старшим сыном. Мы сидели вместе в хлеву и слушали, как идет дождь и стучат капли по листьям инжира. Куры оставляли на влажной земле следы, похожие на иероглифы.

Мне намного проще было осуществить намерение уединиться, потому что моя жена решила уехать в Москву. На некоторое время. Одна. Это меня удивило. За тридцать лет нашей жизни лишь я настаивал на возвращении в Россию. В последнее наше путешествие, которое продолжалось дольше обычного, она вновь обрела глубокую привязанность к друзьям, проснулся интерес к театрам и концертам.

Когда мы вернулись, лабиринт нашего дома, образ жизни, немного уединенный на природе, не удовлетворял ее более. Когда она решила возвратиться в Москву, я не спросил ее, сколько времени хочет остаться вдали от меня: понимал, что она растеряна.

После ее отъезда много дней мне не хотелось ни с кем говорить. Я поднимался наверх в сад миндаля, откуда мы вместе смотрели на долину. Однажды, перед вечером, я сел за стол, где она оставила вазу с розами. Теперь они завяли, я старался услышать шум падающих лепестков, когда они касались стола. Так она научила меня в Москве.

К счастью, во мне крепла спасительная мысль уехать на некоторое время и увидеть те места, где летает пух. С этой долиной меня связывали воспоминания детства. Брат возил меня в горы к вершинам Апеннин на грузовике. Путешествие, полное приключений. Я знал, что почувствую, вернувшись: то же самое, когда мальчиком воображал, что море окончательно затопит собою пляж и все остальное. Понимал, что пройдусь по тропам забытого.

Я остановился и долго смотрел на мир жестяных крыш над грубо сколоченными досками, поросшими мхом, со щелями, затянутыми паутиной.

Отвлекло меня появление нереальной фигуры: ко мне, как к давнему знакомому, с улыбкой подходила старая женщина. Она принимала улыбкой каждого, кто попадал в этот безлюдный мир. Я утонул в спокойствии ее глаз, которые поначалу казались подернутыми туманом. Ее взгляд постепенно прояснился, как глубокая прозрачная вода показывает тебе свое дно.

В какие-то моменты жизни случается испытать пронзительный восторг и потрясение. Ты наслаждаешься этим тайно, не пытаясь ничего объяснить. И сумерки души не кажутся более такими непроницаемыми. Лицо подошедшей женщины через многие годы напомнило мне мою бедную мать, не знавшую грамоты, но мысли ее были чистыми и удивительными. Она была сильной, несмотря на ее хрупкие кости. Могла остановить бегущую лошадь, ухватив свисающие до земли поводья. Мне до сих пор больно за недостаток проявляемой к ней нежности. Я корчился от стыда за ее невежество, не понимая, насколько велика ее мудрость.

В те времена жили гиганты, способные преодолевать нечеловеческие трудности. Они умели прокормиться, не теряя достоинства. Я последовал со старой женщиной по неровной поросшей кустами дороге. Мы прошли дубовой рощей, где воздух почти всегда пронизан перьями и летающим пухом. Их оставляют в небе этого отдельного мира птицы в период линьки.

Иногда мы огибали холмы, покрытые каменной коростой, которая легко крошилась от солнца и дыхания ветра. И тогда вся эта зернистая материя катилась вниз по склону, образуя маленькие пирамиды осколков на дороге, что спускалась к мосту Сестино. Нам надо было добраться до светлого склона скалистых гор. В июле во время полнолуния на этом склоне возникает особое свечение. Лунный свет попадает на скалу и она отражает его, посылая в долину. Идем вдоль каменистого ущелья, за ним открывается поляна с травой, усеянной белыми мотыльками, которые поднимаются в небо при нашем появлении. Запах лимона мы услышали, когда было еще далеко до маленькой часовни.

Ее сложили угольщики из дерева и жести. Преодолев трудную часть пути, мы добрались до нее довольно быстро. Церквушка была окружена дубами, которые спускались к каменистому ручью. Пенистый ветер убегал вниз по расщелине, гладил стены старой постройки. Моя спутница открыла затворенную на деревянный засов дверь.

Я не сразу увидел, что было внутри. Разглядев, был поражен: весь пол был устлан зеленым ковром травы «Луиза». Она тихо колыхалась, послушная ветру, доносившемуся из верхнего оконца. И ничего другого, лишь эти листья. «Каждое воскресенье, — доверилась мне старушка, — вот здесь, перед часовней я становлюсь на колени и вдыхаю этот запах. Он приносит смирение и благодать. Это моя молитва. Трава здесь весь год зеленая. Видите, из того маленького окошка до нее долетают брызги, когда идет дождь». «Кто посадил эти листья?» — любопытствую я. В ее глазах появилась нерешительность: «Листья умирают и рождаются сами. Кто-то так хочет, но я не знаю кто». Старуха опускается на колени, а я стою рядом с ней. Она не отрывается от листьев травы «Луиза». Никто и не пытался объяснить, отчего жизнь зеленого покрова непрерывна. Я стыдился встать на колени. Мне казалось, что это противоречит моим убеждениям. Тогда я сел рядом. Она ушла в себя. Зеленый ковер все более зачаровывал меня, и мысли питались его ароматом.

В конце войны почти исчезло поклонение разлитому в воздухе запаху. Немногие приезжали сюда. Те, кто верил тайно и убежденно. Поднявшись, спутница долго прощалась со мной, пожимая руку, сказала, что уезжает к больной сестре в Сицилию, но в случае надобности я могу обратиться к женщине, которой она оставляла дом. Это и была одна из последних прихожанок маленькой церкви с ее ароматом, приехавшая на покаяние.

Уходя, обернулась, чтобы сказать мне: «Встречи часто начинаются в момент расставания». Она не дала мне времени ответить. Я долго оставался под впечатлением этой загадочной и прекрасной фразы.

Я поселился в большом старом доме со множеством окон почти без мебели. Дверь одной из комнат была заперта. Туда, наверняка, поместили наиболее ценные вещи. С собой я привез все, что могло пригодиться. Простыни, туалетные принадлежности и одежду. Узнал, что раз в неделю на развилке местной дороги останавливается грузовичок с фруктами, сыром, хлебом и другой снедью. Покупатели были редкие: одинокие люди или семьи, которые остались жить на зиму в этих горных ложбинах для заготовки дров. Торговец сообщил, что к нему приходят покупать хлеб женщина и толстяк, которого звали Ремоне. Видимо, немой.

Первую ночь шел дождь, и я слышал, как капли стучали по дереву окна и двери. Растрогался, вспомнив, как однажды мы с матерью отправились навестить деда. Он жил в маленьком сарайчике — его летнее убежище в Сантарканджело. В тот день была сильная гроза, и мы-молча сидели, укрытые старыми досками стен. Когда дедушка умер, я не раз возвращался в этот сарай. И летом. Как только я входил в него и садился, сразу же начинался дождь. Его удивительный шум жил в моей памяти, и я его слышал. Он возникал во мне всякий раз, когда я туда заходил. Даже если на улице светило солнце.

Женщина появилась в этих краях «летающего пуха» в самом начале лета. Худощавая и молодая, разговаривая, она постоянно жестикулировала, что меняло очертания ее тела. Маленькая церковь в горах. где пол был покрыт травой «Луиза», пробудила ее любопытство. Она знала, что многие стремились сюда, чтобы просить милости и найти утешение. Женщина приехала с мужем. В тот день им пришлось идти по нехоженым тропам, часто опасным и ухабистым. Иногда встречались кусты с дикими ягодами, а временами совсем голые тропы были отмечены следами животных, искавших траву. Они знали, что одна старая женщина собирала летающий пух и делала мягкие перины. Продавала их на ярмарках в горах. Им удалось найти ее. Она-то и привела их к маленькой церкви. Женщины подружились. Во второй раз молодая синьора вернулась одна и остановилась у новой подруги. Она подолгу стояла на камнях и вдыхала аромат лимонов, исходивший из часовни. Просила о помощи. Ей хотелось обуздать свое воображение. Независимость его доставляла беспокойство, особенно, как вышла замуж. Время от времени она возвращалась в эти места, где летал пух. Это помогало ей подавлять запретные, непроизвольно возникавшие желания, и в их отношениях с мужем воцарялось спокойствие.

Я остановился и через запыленные стекла разглядывал пустые комнаты в домах. Туда проникал укрощенный свет, и бледный воздух этих комнат походил на разлитое грязное молоко. Видел покосившуюся мебель или пустоту, огражденную стенами, которым уже нечего было защищать. Разве что забытый обеденный стол из дерева, выкрашенный в голубой цвет. Он потускнел от времени и потных рук. Я наслаждался: люблю краски, на которых печать времени и нищеты.

Часто разглядываю пейзажи, подсказанные пятнами на облупившейся штукатурке. И тени, оставленные подтеками воды, с рисунком ветвей, растрепанных ветром. Если сел на забытый стул перед камином, легко представляешь, что ты и есть тот человек, которого здесь не хватало. Если подолгу не отводить глаз от гор мусора и отходов, то можно поверить в их готовность пробудить воображение в тех, кто питает к ним жалость.

Я долго шагал по Земле, собирая слова, затерянные среди ржавых шумов. Заметил, что стены брошенных домов и развалины вновь оживают от теней внимательных к ним прохожих. Когда я понял, что и моя тень приносит утешение, стал переносить ее от одной разрушенной стены к другой. Потом присел отдохнуть на край длинной каменной поилки для скота, в которой не было воды. Вокруг нее росли пучки высокой и сухой травы со склонившимися гроздьями семян.

Едва я наклонился поднять дикую сливу в жухлой траве тропинки, как услышал чьи-то шаги. Они, наверняка, доносились от сухого подлеска. Я обернулся и увидел Ремоне. Впервые. Шел он медленно. Высокий и довольно грузный, он ширился книзу неожиданными округлостями. Ремоне походил на большое доисторическое животное, ведомое запахом. Огромные, как листья инжира, уши не собирали более ни человеческих голосов, ни звуков. До него, возможно, долетали далекие и понятные только ему загадочные сигналы. Рассеянный взгляд видел собственные миражи, не замечая ничего вокруг. Крикнул: «Добрый день, синьор Ремо!» Казалось, я плеснул тишиной в окаменевшую мягкость его лица. Оно выражало лишь полное равнодушие и отрешенность от этого мира. С его губ скатилось едва слышное бормотание, подобное глухому рокоту водопада. Зачарованные глаза выглядывали из распухшего тела. В них еще жили далекие отблески памяти.

Хотелось бы дать совет, чтобы все внимательными глазами посмотрели на старые двери, отдавая им должное. Они и теперь оберегают деревенские брошенные дома, хлева или загоны для скота. Вас не смогут утешить художественные достоинства или особое мастерство их изготовления. Однако это встреча со временем, оставившим на них свой след. Так вы вдруг заметите, что существуют предметы, которые смотрят на нас сердцем, и вы сможете дотронуться до мира даже с закрытыми глазами. Такие двери ждет одна и та же судьба. Их защита — паутина вбитых гвоздей и россыпь деревянных заплат. Те, кто не может позволить лишних затрат, не собирается заменять их, предпочитая чинить, прошивая фанеру гвоздями, которая бережет от жары и защищает от холода.

Когда я снова приехал в места, где летает пух, чтобы взглянуть на стоящий последним огромный крестьянский дом, мне бросилась в глаза старая дверь, будто видел ее впервые. Я сразу же влюбился в нее. Делал ее, вероятней всего, простой плотник, или хозяин этого дома в горах. Доски были так грубо заколочены, и в это бедное дерево вбили такое множество гвоздей, что я сразу же нашел ей имя: распятая. Я стоял и смотрел на этот ковер из гвоздей, когда дверь отворилась, и в ней появилась ЖЕНЩИНА. Совсем не удивившись моему присутствию, она прошла мимо и удалилась.

Женщина подошла к маленькой церкви, как только наступил рассвет. Небо пересекали светлые полосы, как будто летели уставшие птицы с размытыми крыльями. Она опустилась на колени и ждала с закрытыми глазами, когда до нее донесется аромат листьев. Но в этот день листья не источали аромата, будто не хотели общения с ней. Она открыла глаза и увидела, что ковер был еще в тени, тронутый местами блестящей темной росой. Спустя некоторое время, когда посветлело, стали видны маленькое окошко и задние стены. Воздух в часовне прояснился. Прошло еще немного времени, и наконец первая струя лимонного аромата донеслась до нее, и Женщина подумала, что долетевший до нее запах и есть тайное откровение.

Я понял, что тишиной можно дышать. И, сам того не замечая, надолго погружаешься в покой.

Вот уже несколько дней, как Ремоне собирал старые фотографии родственников. Некоторые из них так и остались стоять за стеклянными дверцами буфета. Когда все еще жили вместе, фотографии были аккуратно разложены по ящикам домашней мебели. Целую ночь он рвал все эти фотографии. Лица, запечатленные на них, давно его раздражали. Он не желал ничьего общества. Ему хватало двенадцати котов, брошенных бедными обитателями соседних домов. Он спустился к ручью, где застыли каменные глыбы. И выбросил туда разорванную в клочья бумагу. Заметил Женщину, которая в ручье набирала воду, придя несколько раньше.

В определенные часы закату трудно сохранять яркость своих последних вспышек, им не на что опереться. Я сидел на камне перед стеной, внутри разрушенного дома без крыши. Смотрел на эти безжизненные отблески, которые поднимались снизу, обнажая осыпающуюся штукатурку. Свет удивительной прозрачности постепенно позволял увидеть грязно-зеленую краску стены. На моих глазах развалины домишек высвечивались, становясь прозрачными. Бледная ясность сумерек долго сопротивляется пепельной пыли вечера, которая пробует ее уничтожить. Она отрывается внезапно от стен и улетает, становясь темными страницами ночи. В воздухе тут же угасает птичий гомон. Но живут другие звуки. Они отзываются в горах, доносясь с дороги на Сансеполькро.

Я вспомнил, как в Грузии мы с женой искали «музыкальное ущелье» — впадину, поросшую травой, куда доходили шумы и звуки из самых отдаленных мест. Мы оказались там вечером к концу лета. Было жарко, и свет омывал очертания окружавших нас гор. Донесся шум дождя, который шел где-то возле Зугдиди за сотню километров отсюда. Какими тропами бежали звуки, чтобы добраться до маленького ущелья? Столетний грузин, который жил на самом краю оврага, поведал, что сюда доносится не только гул шторма с Черного моря, но и волны тишины, что царит перед заснеженными лесами. Немногие исследователи этого странного явления обнаружили извилистую трещину. Она тянулась от ущелья, соединяясь с другими, через весь горный хребет, до чайных плантаций у самого моря. Словом, это инструмент, лучше назвать его каменной музыкальной шкатулкой, поросшей влажной вечнозеленой травой.

Рано или поздно я хочу сделать признание: стараюсь найти не только свое детство, но, прежде всего, детство мира. Не знаю отчего, но когда я добрался до края долины, чтобы увидеть руины «Дворца Монахов», так называют теперь старую обитель, память выплеснула на развалины монастыря образы Берлина, который превратился к концу войны в улей с пустыми сотами. И тотчас же на меня обрушились отрывочные воспоминания о больших городах, которые я посетил. Окраины с обшарпанными зданиями. Длинные ряды двухэтажных домов и каркасы трамваев, сто раз перекрашенные, с номерами, обозначенными по старинке. Мусорные баки, обломки дерева, остановленные фабрики с печными трубами, покрытыми ржавыми листами жести, питейные заведения со складными деревянными стульями. Кофейные чашки без ручек, чугунные колонны, кривые ограды, люди, которые гортанно выкрикивают слова. Болезни, вышедшие из моды, например, человек с зобом. Помпезные здания, распухшие от лепных украшений на окнах, источающих скуку. Не будучи в моде, они обваливаются, теряя каждый день по кусочку. Дух большого города ощущается, когда в нем остаются еще неизлеченные места. Быть может, они и не станут здоровыми. Именно туда я устремлял свои глаза. Районы, где живут люди с врожденным равнодушием к любым новшествам и благополучию. Обычно из трясины этих районов приходит к тебе ощущение, что именно здесь сплетается порочный узел.

Меня совратил Нью-Йорк, потому что в нем есть обветшалые окраины, которые освещались всего несколько лет назад газовыми фонарями, и облезлые многоэтажки, где живут пуэрториканцы. В таких кварталах пространство сжалось, а время растянулось от скуки и отчаяния. По-иному, нежели в богатых кварталах, где пространство расширяется, а время сжимается.

Лавина беспорядочных образов, хлынувшая на руины монастыря, вскоре иссякла. Я шел по рассыпанным камням и прогнившим балкам, пока не наткнулся на яму, куда бросили спрессованные шары из бумаги. Их было штук сорок, и я никак не мог понять, для чего они нужны. Взял один из них и показал его старому разносчику. Он сказал мне, что ими растапливали печи, как углем в последний год войны, когда монастырь был действующим и прятал беженцев. Эти шары делали из бумажных отходов, выброшенных писем, а часто и из важных документов, украденных из библиотеки монастыря. Не знаю почему, я подумал, что внутри шара, который держал в руках, было письмо от моей жены. Тогда я разворошил этот спресованный комок бумаги сплошь исписанный от руки счетами. Бумага, ставшая словами и цифрами.

Ремоне провел почти весь день в поисках тряпья, которое прежние жители выбрасывали в канаву. Туда во время дождя и гроз выплескивалась накопившаяся в листьях вода, как из ложек. Когда Ремоне находил лоскуты старой одежды, срывал с нее пуговицы. Он их собирал и выкладывал в ряд на стенной полке в своей комнатке — специально отведенное для сна пространство под деревянной лестницей. Она шла к потолку лишь для того, чтобы держать на своих ступеньках башмаки, с налипшими на них комьями грязи, кучи бумаги и ржавые консервные банки. Ремоне нравились больше всего чуть пожелтевшие костяные пуговицы, которые когда-то использовались для нижнего белья. Его мама в детстве давала ему в руки длинную нитку, по которой пускала пуговичку взад-вперед, и так он проводил время. В один прекрасный день Ремоне порвал нитку и проглотил пуговичку.

Запах лимона сопровождал Женщину до ручья, где валуны наполовину погружены в воду. Ей хотелось избавиться от дурных мыслей. Ни в ее поступках, ни в поведении не было ничего постыдного. Сохраняя верность мужу, ей не удавалось, однако, избавиться от фривольных игр воображения. Она была пленницей мысленного непослушания, приносившего ей слабое утешение, но уводящего от реальной жизни. Теперь в ней проснулось желание рабства и всецелого подчинения вере. В эти дни она была счастлива, стоя на коленях перед полем травы «Луиза», которое своим ароматом вселяло в нее спокойствие и защищенность.

Однажды утром Женщина остановилась возле меня. Я издалека смотрел, как она молилась. Без сомнения, она была хороша собой. Однако во всей ее фигуре не было и намека на откровенный вызов. Скорее, хрупкость, которая придавала ей монашеский вид. Возможно, ее медленные жесты и движения — словно они с опозданием повиновались ее же воле и вызывали мое любопытство. Она сразу заговорила со мной о преимуществах рабства, необходимости подчиниться некому убеждению, о желании быть ведомым: «Нами управляют всегда указующие стрелы». Она говорила о своей любви к этому запаху травы, доносившемуся из маленькой церкви, который омывал ее волнами спокойствия. Когда пришел мой черед отвечать, я рассказал о своем трепетном отношении ко всему забытому и покинутому.

Потом я понял, почему мне хотелось говорить. Она слушала, смущаясь, но с глубоким вниманием. Я заметил, что ее губы двигались вяло, как у людей, которым мешают другие мысли. Постепенно разговор приобрел ритм беспорядочного танца, наполненного таинственным смыслом, как будто это были знаки, затянутые темной паутиной. До тех пор пока одна мысль не находила другую, чтобы вылиться в дрожащее, напоенное светом нечто, понятное обоим, стоящее выше всего недосказанного. Приходило второе дыхание, полное ожидания. Главное, что дарила мне Женщина — это свое умение слушать. Она всем существом откликалась на слова, текущие к ней, отвечая легким дрожанием взгляда. Могла настолько растрогаться, что глаза ее увлажнялись от полного понимания. И тогда ты не знаешь, что более ценно: то, о чем ты сейчас говорил, или почти молитвенное внимание твоего слушателя. Я доверился, рассказав, что могло понравиться и ей: «Меня иногда охватывает необъяснимый восторг. Тогда я превращаюсь в человека, у которого много вопросов и нет ответов на них. Мои мысли вспыхивают и гаснут так же быстро, как закаты превращаются в пепел ночи. Наслаждаюсь своей растерянностью. Однако не в силах ни в чем разобраться. Часто нахожусь в состоянии, близком к озарению, впрочем, всегда недосягаемому». Слова росли и вели дальше по затаенным тропам. У нас возникло единое дыхание, как будто говорит и слушает один и тот же человек. До тех пор, пока я ненароком не приподнял ее легкую блузку, которая скрывала маленькие груди с упругой точкой над мягкой припухлостью, воскрешавшей в памяти детские желания. Она не отреагировала. Блузка вновь прикрыла молодую и равнодушную грудь. Женщина отошла, но казалось, что она и не тронулась с места. От ее походки возникало ощущение неподвижности, словно ей незачем было торопиться — она уже убежала от всех и вся. Потом Женщина решительно пропала. Мы снова держались друг от друга на расстоянии, как в тот первый раз, когда глядя на одну из кошек Ремоне, я увидел ее: она появилась светлой точкой на стене, вобравшей мои закаты.

На закате Женщина, гуляя по лесу вдоль ручья, заметила, что за ней следует совсем близко лиса. Днем на голову Женщины села птица, чтобы любоваться оттуда миром. Ночью обнаружила, что лесные светлячки образовали вокруг нее облако светящихся точек, и вдруг все вместе разом угасли. Она подняла руку, провела ею по воздуху, почувствовала на ладони пульсирующие живые песчинки. Оказавшись рядом с моим жилищем, бросила светлячков в мою комнату. И воздух вокруг меня засветился. Но это мог быть ее сон, отчасти и мой тоже.

Когда коты совсем осоловели от сна и растянулись на полу и на столе кухни, Ремоне берет их одного за другим и закрывает в своей спальне. После чего он высовывает руку из окна кухни. Его ладонь полна крошек хлеба. Свободной рукой тянет на себя сальную занавеску и прячется за нею. Птицы не заставляют себя ждать, хватают на лету с ладони крошки. Редко кто садится на его большой палец с кое-как отрезанным грубыми ножницами ногтем. Иногда он добавляет к крошкам и кусочки мяса для коршуна, который ворует цыплят. Когда появляется коршун, почуяв мясо, воздух трепещет от взмахов его крыльев. Но птица тотчас же летит прочь, низко паря над землей, к самому краю долины. Если появится коршун, почуяв мясо, воздух вокруг руки сотрясается от взмахов его крыльев, и птица тотчас же летит прочь низко над землей в конец долины.

Я нагнулся подобрать с земли какой-то круглый предмет, похожий на яблоко, но потом понял, что это был старый клубок ниток. Поднимаю глаза и встречаюсь с глазами зверя, которые тоже смотрят на меня. Это был не кот, какое-то более дикое существо. Во взгляде — нескрываемое любопытство и страх от загадочной встречи. Некоторое время мы внимательно изучаем друг друга, и я спрашиваю себя, как такое совершенство, как глаз, смогло возникнуть само по себе! Занятый этой мыслью, я двинулся дальше и оказался совершенно случайно возле дома, где жила Женщина. В тот же самый миг она открыла дверь и пригласила меня войти, потому что начинался дождь. Женщина сразу же начала рассказывать, что не получала никаких известий от старухи… Показала мне стеклянную вазу, полную цветных птичьих перьев. Дождь стучал по крыше, и мы слушали, как сбегала вода по дырявым водосточным трубам. Эти звуки сливались с шумом воды, стекавшей с листьев.

Мне захотелось отыскать в горах место, где жил старик, умерший всего несколько лет назад. Он соорудил настоящую паутину из водосточных труб, привязывая их к высоким деревьям. Дождевая вода, по его словам, полная космической энергии, стекала в ржавые бочки под виноградными лозами. Женщина предлагает мне накрыться клеенкой от дождя и выходит вместе со мной. Тропинка приводит нас под сплетение этих труб. В них пела вода, быстро текущая внутри. Мы долго наслаждаемся музыкой, которую дарил дождь, и совсем не замечаем, что насквозь промокли. Тогда она берет меня за руку и ведет к себе. Я покорно следую.

Мы раздеваемся донага и ложимся в постель, не сдерживая робкой смелости движений. Казалось, наши тела объяты грохотом дождя. Временами молнии разрывают воздух. Оба зеркала на комоде загораются их отблесками. Я рассказал ей об одном грузинском князе. Опасаясь ГУЛАГа, он укрывался в горном селении над Бакуриани, где разводили лис. Он показал мне на горизонт, которым кончался высокогорный луг: «Я все смотрю туда и жду, когда покажутся наши знамена». Его глаза светились надеждой. Мы вместе вышли к опушке леса, где стоял старый деревянный дом на высоких сваях, под домом держат скот. Неожиданно мой спутник наклонился, сорвал с куста зеленый листик и протянул мне его со словами: «Положите лист в карман — он защитит вас от молний». «Каких молний?» — спросил я, решив что он намекает на политические гонения. «Грозовых молний. Они стали очень опасными». Я вложил листик в записную книжку и спрятал в карман… Когда мы прощались, он сказал мне: «Нужно верить во все. Особенно в то, что кажется невозможным. Сейчас многие думают, что народные поверья ошибочны, и забывают их. Но Великие Истины не терпят ясности».

Женщина улыбнулась: «Вот видите, значит, я права, что верю в этот аромат». Мы вновь возвратились к шуму дождя. Слушали и наслаждались. В великих симфониях присутствует дыхание тишины. Так и в этом оглушительном грохоте возникали затишья, предваряя и подготавливая новые громовые раскаты. Наши тела вздрагивали, непроизвольно учащая прикосновения. В какой-то момент мне показалось, что ее рука нервно погладила меня, словно хотела сорвать случайно найденный цветок. Все казалось созвучным грозе. Когда небесный грохот стих, в комнате еще оставалось учащенное дыхание.

Пошел дождь, и Ремоне помог всем кошкам зайти в дом. А сам остался на улице. И в детстве он так же мок под дождем. Ему было приятно чувствовать прохладу, стекавшую по коже. Вымокал с головы до ног. К счастью, горели одновременно четыре фонаря там, где раньше была площадь. Возможно, мэрия Бадиа Тедальда по ошибке забыла о них. Ремоне нравилось двигаться в этом влажном свете. Он ходил, пока ему не начало казаться, что он должен что-то совершить, но не знал, что именно. Дойдя до часовни, сложенной угольщиками, Ремоне принялся сразу же разбирать перекрытие из дерева и жести. Он аккуратно складывал все это: бревна по длине, а кровельные листы — один на другой. Наконец-то Ремоне открылся зеленый ковер пола из травы «Луиза». Он вырвал все до последней травинки. Уничтожив ковер, спустился к горному ручью и доверил сорванные листья травы водам. Возвратился домой, разделся донага и запихнул всех кошек в мешки. После чего покинул навсегда и этот дом, и эти места.

Редко случается увидеть подлинный свет, если он еще жив, первозданный свет рождения мира. Теперь это лишь усталые его отголоски, приглушенные нити свечения, которые пронизывают дрожащие тени. Ему любопытно проникнуть в щели не силой, а своей слабостью, дабы суметь снова зажечь краски, ставшие прозрачными у насекомых, уснувших в щелях. Этот свет так постарел, что не способен более освещать. Он продолжает жить, оседая на пыльную россыпь, коросту грязи и стебли травы. Это свечение дарует духовность забытым домами развалинам. Ему удается придать загадочные очертания жукам, закрывшимся сплетением лапок. Поведал мне о первых вспышках света, осиявших мир монах из Кастельдельчи; однако этот свет давно ослаб, удалился от крупных центров, которым необходимо яркое освещение. Эти лучи можно еще встретить в покинутых людьми местах, только там они и продолжают жить, утратив свою яркость. Они оживают сразу же после заката, когда руины становятся белыми невесомыми страницами, уже запачканными пеплом ночи. Бледные пятна отрываются от стены улетают, чтобы стать темнотой. Мне привелось увидеть их однажды утром еще до рассвета. Я искал утешения в этом мертвом мире пронизывающей до костей влажности, которая поднималась из глубоких расщелин.

Спрашивал себя, для чего пестовать в себе нежность к России далеко от нее и чувствовать себя изгнанником в Италии? Особенно теперь, когда моя жена вновь обрела любовь к своей земле, где мы вместе прожили незабываемые дни, шагая под снегом, который сопровождала музыка.

Квартира в Москве была маленькой клеткой для нашей сказки.

Возможно, она хотела уехать, даже не простившись со мной. Я встретил ее случайно, уже с дорожными сумками в руках. И сразу понял, что она покидает эти места. «Как же так?» — только и вырвалось у меня. Тогда она подошла и стала объяснять, что именно подвигнуло на такое внезапное решение. Не только разрушение часовни, но и ее собственные несбывшиеся надежды на перемены. Уходя, добавила: «Как было чудесно, когда мы слушали вместе шум дождя».

Но в ту грозовую ночь я был в доме один, хотя живо воображал себе эту несостоявшуюся встречу. Незаметно для себя оказался в саду у старика, жившего в горах. Он умер несколько лет назад. Давлю ногами сухую траву на высохшей земле. Остановился в полосатой тени от огромной паутины водосточных труб. Старик создал ее, крепя эти трубы к ветвям больших дубов и крышам брошенных домишек. Теперь вода не бежала вдоль этих каналов, подвешенных в воздухе, и все же мне казалось, что я слышу ее шум, как будто я совсем недавно стоял здесь под ними во время грозы.

Это место больше не было тем же без Женщины и Ремоне. Но я по-прежнему оставался в этом мире, словно хотел помочь обрывкам памяти слиться воедино. Искать пейзажи, подсказанные пятнами штукатурки, и находить наслаждение от розового цвета вокруг трещины на деревянной поверхности. Она наводит на мысль о тающем пирожном, выпавшем из дрогнувших губ. Нам нужны не только слова, чтобы избежать однообразия нашей жизни. Любое дикое место может перенести тебя к истокам забытой жизни, где ощутим запах детства вновь рожденного мира.

В этот день в воздухе кружились легкие птичьи перья, как будто они не могли опуститься. Мне удалось поймать одно из них на ладонь. Я почувствовал холодную свежесть и невесомость предмета, который может исчезнуть. Мне удалось снова вернуть его потоку воздуха. Оно полетело вслед птице, поднявшейся из сухой травы. Мне хотелось узнать чуть больше того, что рассказал разносчик о пожилой паре из Римини, уединившейся в домике возле большого кукурузного поля. Они были одеты несколько чудаковато, но жизнеутверждающе. В первые дни октября постоянно удалялись в кукурузное поле, теряясь в высоких колосьях.

Я решил последовать за ними. Часто выглядывал из зарослей кукурузы, стараясь понять, где они. Видимо, остановились где-то или, не задевая стеблей, прошли через все поле. И я неожиданно вышел на каменистый участок, где ничего не росло. Оттуда я заметил легкое движение в середине поля и возвратился. Видно, мы разминулись. Они так хорошо изучили самые короткие пути в кукурузной чащобе, что забавы ради, избегали встречи со мной. Я уже собирался уходить, как вдруг набрел на крохотную полянку, которую они расчистили от початков. Вполголоса поведали мне историю. Они окончательно поселились в горах, потому что город не соответствовал более их образу мыслей. Когда они впервые вошли в кукурузное поле, как раз туда, где мы сейчас сидели, то заметили раненого зайца. Ухаживали за ним несколько дней. Потом заяц исчез. Теперь они постоянно приходят сюда и ждут зайца. Они знают, что он тоже придет повидаться с ними и поблагодарить их. Отныне это ожидание стало для них главным занятием.

Бледный, небогатый свет не может жить без поддержки отблесков влаги. Я сидел на камне против стены дома без крыши, наблюдал, как снизу поднимаются гаснущие блики, высвечивая неровную штукатурку. Этот свет прозрачной туманности постепенно обнажал для меня пятна старой стены. Потом я сошел по тропинке и остановился перед садом. Очарованный этим убежищем засохших цветов и травы. Неброское место, с маленькими скромными фигурками из камня, потерявшими свои очертания. Их можно было принять за пятна выцветшего лишайника. Место для полного отдыха ума, поскольку ничто не требует внимания, и все покорно откликается на твою грусть. Я стоял у гранитного выступа, который оберегал несколько старых дырявых кастрюль, из которых торчали засохшие ветки, и следил за медленным падением солнца за гребень Лунных гор. Подумал: когда угасает дневной свет, мы тоже становимся пейзажем на закате.

Сегодня сильные чувства можно встретить лишь на сцене.

У меня ушло невероятно много времени на то, чтобы уложить чемодан. Немногие вещи, что я привез с собой, складывал со скоростью черепахи. Едва захлопнув чемодан, вдруг понял, что покидаю мир, где подружился с деревьями, светом, запахами и звуками. Долгие молчаливые беседы. Это и удерживало меня. Во мне росло новое понимание того, чего не замечал прежде. Покидая эти места, чувствую, что мне будет очень недоставать солнечных полос света, пробивающихся сквозь дверные щели. Я часто смотрел на тени, подобные нотным линиям, возникающие на потолке, и ждал, когда жуки, всегда снующие по старым стенам, остановятся на этих линиях, обратившись в нотные знаки, не спрашивая себя, какую мелодию они записали. Не думал, что эти случайные и таинственные встречи так прочно и надолго осядут в памяти. Днем я погасил в себе желание долго и путано объяснить самому себе, отчего держу на ладони осенний лист, пока не кладу его на траву в знак нежного прощания. Часто я грущу от того, что мне не хватает злости. Хотел бы вылизать всю сладость, что стекает с моих слов, и говорить о людях, которые пинают беременных женщин в живот или мочатся в стаканы и предлагают это свое шампанское путанам, с которыми проводят ночи.

Чтобы рассказать о сегодняшней жизни, нужно иметь силу молодых матерей, которые рожают на улице и выбрасывают этот живой комочек мяса в мусорные бидоны. Я все твержу, что нужно слушать симфонию дождя. К сожалению, не умею делать лучше, и струны нежности держат меня вдали от ужасающей правды.

Оптимизм ночи угасает, дрожа перед светом свечи или в белизне молока в стакане на тумбочке.

Быть может, мне просто хотелось оттянуть время отъезда, но я отошел от уже уложенного чемодана и начал снова копаться в ящиках старой мебели, отыскивая то, что случайно мог забыть и оставить. Нахожу ключ. Не мой. Иду проверить, не от той ли он комнаты, что хозяин запер и не хотел, чтобы ею пользовались. Чувствую, что ключ поворачивается в замке. Открываю, но не вхожу. Не хочу проливать свет на эту маленькую тайну. Много раз я представлял себе, что могло быть закрыто там, в этой комнате. Какие-то неясные догадки, предположения и только Память возвратила мне историю о Б. Пастернаке. Не помню, кто рассказал мне это. Пастернак жил какое-то время на даче и должен был возвратиться в Москву. Когда друг заехал за ним, чтобы отвезти домой, поэт медлил и долго не спускался к машине, в которую уже погрузил вещи. Друг застал его сидящим на кухне в полном молчании. Подождав немного, обратился к поэту. «Что случилось?» «Нет, ничего, — ответил Пастернак тихо. — Я прощаюсь с самим собой в том месте, где прожил сорок дней в тишине». Вот и я сидел и никак не мог решиться. Наконец, выхожу, но тут же возвращаюсь. Как будто что-то позвало меня назад. Без сомнения, это был запах, легкий, но очень определенный. Подумал, что память вновь возвращает мне запах разрушенной церквушки, аромат лимонов. Теперь он заполнил собою уже весь дом. Я понял, что этот запах исходил из затворенной двери. И должен был ее открыть. Не сразу решаюсь на это. Передо мной предстает нечто, поразившее меня, похожее на чудо: весь пол комнаты был покрыт травой «Луиза». Казалось, в этой комнате вновь выросла, возродилась та самая трава разрушенной церкви. Я сидел и думал, пока не понял, что все мои ответы превратились в вопросы.

Максимы