Огненная куртка

Глава первая

— Вставай, Валька! Беда на шахте! — сквозь сон слышал Медведь взволнованный голос матери, но смысл слов не доходил до его сознания. Ему казалось, что он только лег и что все это сон, нехороший сон. Но мать трясла его за плечи и повторяла: — Беда на шахте, Валька.

И вдруг в комнату ворвался, наполнив ее до отказа, прерывистый, хватающий за душу, гудок. Сна как не бывало. Валентин вскочил с постели, быстро оделся, сполоснул лицо холодной водой и выбежал на улицу. Там было много людей, а двери домов все хлопали, и все больше и больше шахтеров вливалось в поток, стремившийся к шахте.

Здесь все знали друг друга, а уж про Вальку и говорить нечего.

Валька Медведь, хотя и носил такую неуклюжую фамилию, был паренек складный, быстрый, верткий и славился своим мастерством. Уважали Вальку и за физическую силу, которая таилась в его худощавом теле. Особенно любили рассказывать о том, как он успокоил не в меру распоясавшегося шахтера. Произошло это в столовой. Народу было много, а шахтер, бахвалясь своей силой, приставал ко всем, лез драться. Медведь сначала уговаривал его, убеждал, потом схватил буяна за локоть, завернул ему руки за спину и так довел до самой милиции. А шагать туда пришлось ни много ни мало километра полтора!

Сколько было Валентину лет, никто толком не знал. На вопросы он отвечал всегда шутливо и одинаково:

— Сколько лет? Все мои! Взаймы не дам!

Он относился к типу тех людей, возраст которых определить по внешности почти невозможно. Одни говорили, что ему восемнадцать лет, иные давали двадцать три года. Но в комсомольском билете у него значился 1932 год рождения, и было совершенно ясно, что от роду ему двадцать один год.

— Что случилось? — спросил Валька у шахтера, бежавшего рядом, но тот ничего не ответил.

Около комбината стояла густая толпа. Здесь люди тревожным шепотом говорили, что на четвертом горизонте, где лежала старая скипа, бушует пожар. Валентину сразу стало жарко, он распахнул ватник и спросил прерывистым голосом:

— Неужели на четвертом?

Ему снова никто ничего не ответил. И Валентин опустил голову.

Еще совсем недавно неприглядно выглядел заброшенный южный уклон четвертого горизонта. Повсюду валялась деревянная и металлическая рухлядь. Местами его завалило и сжало боковыми породами; растрескавшиеся стойки и верхняки точно уперлись друг в друга лбами; белоснежная плесень лоскутами свисала до земли; бурая, едучая жидкость вышла из водоотливных канав и расползлась по штреку, затопив рельсы электровозной откатки.

Но две недели назад его решили превратить в главную спасательную магистраль, и сюда пришли люди. Они выкинули ненужную рухлядь, прочистили канавы, спустили воду в помойницы, укрепили кровлю, и уклон стал неузнаваем.

Только неподалеку от южной воздухонепроницаемой перемычки прямо на рельсах еще лежала старая ржавая скипа. Вытащить скипу можно было, разрезав ее на четыре части.

Эту работу и поручили электрослесарю Валентину Медведь.

Валентин прекрасно помнил минувший день. К месту работы они шли втроем: он, сосед по квартире, газозамерщик Сосипатр Спиридонович Шорин и горноспасатель. Валька шел не торопясь, но и не отставая от товарищей. Луч прожектора, укрепленного на его каске, метался из стороны в сторону, выхватывая из темноты то влажные стены, то покачивающиеся впереди спины Шорина и горноспасателя.

Когда они дошли до места работы, Валька отыскал старую световую проводку, приладил патрон и ввинтил лампочку. — яркий свет залил площадку. Сырая темнота отступила. Сразу будто стало просторней.

Горноспасатель снял тяжелый респиратор, аккуратно приставил к стене. Рядом с ним Шорин уложил огнетушители и стал помогать Валентину подводить под скипу толстые деревянные брусья. Сварочный аппарат питался «на прямую» от троллейного провода, и чтобы ток не уходил куда-нибудь в сторону, они изолировали скипу от рельс.

Когда бревна уложили и покрыли резиновыми прокладками, горноспасатель посыпал площадку песком и сланцевой пылью.

Валька еще раз внимательно осмотрел осланцовку площадки, проверил, прочно ли установлена скипа, и спросил Шорина:

— Ты в шахте долго пробудешь?

— Внизу — часов до десяти вечера. А потом на аммонитовый склад подамся. Я тут детонаторы да патроны бесхозные подобрал, снести надо будет.

— Зайди потом сюда, погляди, не упряталась ли где искра, а то дел натворим, — сказал Валька.

— Знаю, загляну, — пообещал Шорин и, пожелав всего наилучшего, ушел.

Медведь включил реостат, взялся за электрододержатель — и электрод с треском пополз по металлу. Искры, щелкая, посыпались во все стороны. Они с шипением падали на песок ударялись о стенки штрека и моментально угасали.

Горноспасатель медленно обходил участок, часто металлическим прутком поддевал лежавшие рядом куски дерева и заглядывал туда, отыскивая затаившийся огонек.

Работали молча и напряженно.

Валька сквозь синие очки пристально всматривался в маленький вулкан, бушевавший у него под руками.

Медведь любил свою профессию и всегда с радостью принимался за работу. И сейчас ему было приятно сознавать, что вот он, Валька, устранит последнюю преграду, и завтра весь штрек — от начала до конца — станет проходимым, снова войдет в строй. Да, завтра, а не послезавтра, как он обещал на прошлом комсомольском собрании… И пусть он очень утомился сегодня на ремонте грузового подъема, все равно он доделает свое задуманное — разрежет скипу на четыре части.

Наконец со скипой было покончено.

Валька сбросил очки, снял металлическую каску, обтер подкаскником вспотевшее лицо и с гордостью сказал:

— Люблю точку ставить. Хороший знак.

Горноспасатель улыбнулся и, сверкнув белыми зубами, согласился:

— Правильный знак.

Затем они прибрали все. Горноспасатель еще раз расшвырял прутиком дерево, заглянул в самые глухие уголки и посыпал площадку песком.

— Нигде огня не заронили, — сказал горноспасатель и выпрямился.

Валька вывернул лампочку — и штрек снова погрузился во мрак. Только два луча прожекторов, укрепленных на касках, покачивались из стороны в сторону. Они ползли вперед, выхватывая из тьмы то белую плесень, спускавшуюся до земли, то лужу, то могучие бревна, которые стояли, крепко упершись в землю, надежно поддерживая огромные толщи породы и угля.

Дома Валька застал мать за стиркой и поругался с ней. Мыслимое ли дело — старухе белье стирать? Ну уж куда ни шло — себе, а для других зачем? Добро бы денег не хватало…

Подобные ссоры возникали почти ежедневно, оба привыкли к ним, каждый считал себя правым и не собирался уступать.

— И не уговаривай, сынок. Тут я тебе не уступлю: не могу без работы. Человек от безделья трутнем становится, — обычно говорила мать в свое оправдание, и после этого Валентин сдавался.

Но сегодня он не хотел уступать ей и, не зная чем бы досадить матери, сказал, что обедать не будет, и пошел в свою комнату.

— Ты чего, Валька, выдумал-то? Покушай малость!.. Ей-богу, больше не буду, — взмолилась мать.

— Не верю, — ответил Валентин и закрыл дверь, хотя есть ему очень хотелось. — И не уговаривай! Есть все равно не буду!.. А еще раз обманешь — и спать не буду! Ничего не буду!..

Потом… Потом мать разбудила его, и вот он здесь…

— Не может этого быть! — вырвалось у Вальки.

Сухопарый, невысокий шахтер, стоявший рядом, покосился на него и бросил с горечью и обидой:

— Чего уж тут говорить, когда горит! Выдумали же скипу в шахте резать!.. А ты тоже хорош: не умеешь — не берись!

«Нет, умею! Все было сделано правильно!» — хотел крикнуть Валентин и не смог: сник под угрюмыми взглядами товарищей.

— Ты бы лучше у своего дружка спросил. Он сам тушил, — сказал кто-то из толпы. — Обгорел парень-то… Помрет, наверное…

— Да и тебя наверняка упекут за такие дела! — гневно бросил другой.

Но Валентин больше никого и ничего не слышал. Он, яростно работая локтями, пробивался к медпункту, где теперь лежал Шорин. Шорин… Милый «дед»!.. Ты сдержал свое слово: заглянул на участок, а теперь…

Полная санитарка не хотела пускать Валентина, но он оттолкнул ее и прошмыгнул в узкую щель открытой двери. Шорина он увидел сразу, но не узнал. На раскладушке лежал кто-то длинный, покрытый простыней. Голова его была обвязана бинтами, сквозь которые просачивалось желтое пахучее лекарство. Под бинтами спряталась и борода Сосипатра Спиридоновича.

Шорину было лет сорок пять, но он носил пышную, длинную, изрядно поседевшую бороду, за которую его и прозвали «дедом». Бородой он очень дорожил. Холил ее, и, как говорили, подтрунивая, шахтеры, «стирал старательно и ежедневно по многу раз». Теперь ее не было видно. Только глаза, глаза светлые, лучистые, глаза друга, попрежнему ласково смотрели на Медведя.

— Валька? Ты?.. Молодец, что пришел, — облизывая сухие губы, негромко произнес Шорин.

Медведь опустился на колени возле раскладушки и осторожно стал поглаживать одеяло.

— Жив?!. Вот хорошо-то, — говорил он.

Шорин, словно не слыша его, продолжал:

— Не забыл «деда»… Там теперь все будет в порядке. Огонь-то я разогнал… Горноспасатели доделают…

— Доделают, доделают, — закивал головой Валентин. — Ты сейчас не думай об этом. Тебе покой нужен. Покой!

— Ты обо мне не горюй. Я мужик жилистый, крепкий. Меня огнем не сожжешь. Я только малость дыма наглотался да чуть-чуть подпалился.

Валентину нравилась эта уверенность и спокойствие «деда». В душе он даже завидовал ему: спас шахту, обгорел и ни одного стона!

А Шорин все говорил:

— Огонь прямо на меня прет!.. А мне не страшно, я ломаю его, гну как надо… Мне ведь себя не жалко. Мне лишь бы в шахте порядок был…

И вдруг Шорин воровато огляделся, поманил Медведя к себе пальцем и таинственно зашептал:

— Слухи по шахте ходят… про огненную куртку… Будто раньше, еще до революции, на этой самой шахте «Столбовая» трех шахтеров углем завалило. Двоих достали, а парнишку-коногона так и не смогли. С той поры, говорят, он в шахте хозяином живет. В огненной куртке ходит. Вокруг него свет, вроде как вокруг солнца, разливается. Где шагом парнишка пройдет — все ладно. Где бегом пробежит — обвал. Где вихрем пронесется — пожар. — Еще раз оглянувшись, Шорин зашептал чуть слышно: — Раньше и я не верил во все эти шахтерские сказки, а сегодня, когда к пожару подходил, сам своими глазами приметил: человек не человек, дьявол не дьявол, а кто-то в огненной куртке от перемычки к обходному квершлагу промчался…

— Померещилось тебе. Все померещилось. Устал ты… Температуришь, пожалуй, — стал Валентин успокаивать друга и положил свою руку на его лоб.

Эту легенду слышал и он, и многие другие. Старые шахтеры не верили в нее, а молодежь озорно и заразительно смеялась над чудаками, которые ее распространяли. Валентин считал, что Сосипатр Спиридонович бредит. Действительно, тот лежал с закрытыми глазами, потом сказал уже спокойно:

— И то верно!.. Померещилось…

Дверь открылась — и в комнату медпункта вошел подполковник Кремнев. Он был в шахтерской каске и брезентовом комбинезоне.

— Вы электрослесарь Медведь? — спросил он, подходя к Валентину.

Не дав ему закончить, юноша ответил:

— Я.

— Прошу вас пройти со мной…

Глава вторая

В кабинете подполковника Кремнева была включена лишь одна настольная лампа, и голубой свет мягко и успокаивающе ложился на большой письменный стол.

Начальник городского отдела государственной безопасности любил этот полумрак. Он помогал ему думать, сосредоточенно и подолгу. В такие минуты, а порой и часы, все, казалось, собиралось вокруг него, способствовало проникновению в самую суть выясняемого, докопаться до самого важного.

Валентин сидел в мягком кожаном кресле возле маленького стола, торцом приставленного к большому — письменному. Напротив него устроился подполковник Кремнев.

У подполковнике было молодое, гладко выбритое лицо, нос с маленькой горбинкой и большие серые, очень выразительные глаза, какие обычно бывают у любопытных и веселых людей.

Валентин сидел молча, ожидая вопросов, и думал о том, что он, этот человек, с такими ласковыми и красивыми глазами, наверное, совсем не такой добрый, каким кажется. Вспомнились и слова, брошенные кем-то там, у комбината: «Упекут теперь тебя. Ей-богу, упекут…»

— Значит, Валентин Кузьмич, вы утверждаете, что резали скипу на четыре части, а не на пять? — так же спокойно, как и в начале разговора, переспросил подполковник.

— Я же вам уже говорил, что резал при горноспасателе. Вместе с ним осмотрел место работы. Вместе с ним ушел оттуда!.. Поднялся «на-гора» и больше в шахту не ходил. Вызовите его и спросите!

Валентин волновался. Капельки пота то и дело покрывали его крупный нос, и он каким-то особенным движением ладони смахивал их и потом машинально вытирал руку о ватник.

— Я все понимаю, — продолжал Валентин. — Вы считаете, что я нарушил правила безопасности и боюсь ответственности.

— Я этого не говорил, — перебил его Кремнев.

— Так почему же тогда вы без конца спрашиваете об одном и том же? Почему вы допытываетесь: на четыре или на пять частей я резал скипу?

— Я вас спрашиваю об этом, гражданин Медведь, всего в третий раз, — улыбаясь, поправил его подполковник. Ему нравился этот горячий юноша с почти детским лицом и такой устрашающей фамилией. Кремнев был убежден, что если даже пожар произошел по его вине, то это не что иное, как случай. Неясным оставалось одно — на сколько частей он, Медведь, разрезал скипу? Если на четыре части, тогда одно дело, если на пять — совсем другое… И он снова спросил: — Меня интересует одно: сколько раз вы резали скипу? Три или четыре раза? На четыре или пять частей?

В голосе подполковника отчетливо звучали дружеские нотки, а один и тот же вопрос, заданный еще раз, заставил насторожиться, вдуматься во все происходящее. Ведь не из простого любопытства у него спрашивают: на сколько частей он резал скипу? Валентину стало стыдно за свою вспыльчивость, и он, запинаясь и краснея, проговорил:

— Вы меня простите… Я тут нагрубил… Никогда я не бывал в таких передрягах, и честное слово, это очень неприятно!.. Поверьте!..

— Верю! — Кремнев рассмеялся просто, по-дружески.

Потом улыбка исчезла. Он встал, пересел за свой письменный стол и сказал совсем не строгим, товарищеским тоном:

— Теперь, Валентин, давай подумаем: кто разрезал четвертую часть скипы еще на две и почему он это сделал?

«Так вот в чем дело… Кто-то еще резал скипу!»? — подумал Валентин.

— Не знаю, — растерянно ответил он.

— Главный энергетик шахты осмотрел место происшествия и сказал, что пожар произошел от самовозгорания угля в отработанном поле. Дескать, цех вентиляции плохо работает. Начальник цеха вентиляции Ардова утверждает, что этого быть не может. Может быть, прав газозамерщик Шорин? Он сказал, что пожар мог произойти из-за резки скипы, которую производил ты десятого августа. В отработанном поле, куда уходят рельсы откатки, очевидно, произошло «короткое», от него загорелось дерево, и пошло, пошло… Действительно, там он нашел наплавки на рельсе и на отсасывающем проводе, — подполковник помолчал немного и продолжал уже уверенно: — Значит, пожар начался от сварки. С этим нельзя не согласиться.

— Не могло этого случиться, — чуть не плача от обиды, воскликнул Валентин. — Я под скипу изоляцию подкладывал — брусья и резиновые прокладки, а потом резать начал. Это и горноспасатель подтвердит.

— Что ты все на горноспасателя ссылаешься? — удивился Кремнев. — Я тебе верю.

— Верите?! — обрадованно переспросил Валентин.

— Это сделал тот, кто отрезал пятый кусок скипы, — теперь голос подполковника звучал глухо, гневно…

Затем Кремнев стал подробно расспрашивать о работниках шахты: Клавдии Ардовой, механике и горных мастерах. Его интересовало их отношение к работе, к подчиненным и многое другое. О механике Валентин рассказал более или менее подробно, потому что находился в его подчинении, а о других — почти ничего. По его мнению, они были люди хорошие, честные. Подполковник охотно согласился с ним.

— А Шорин как тебе нравится? — вдруг спросил Кремнев. — Говорят, балагур и работяга славный?

— Шорин? Это точно! Мужик добрый и работник отменный. У него на участке всегда порядок!.. Много шуток-прибауток знает, песни любит петь… Веселый старик!

— Старик! Какой он старик? — рассмеялся подполковник. — Ему всего сорок четыре года. Мы с ним почти одногодки.

— А бородища у него вон какая! Как в песне поется: «Аж отсюда, через сюда и оттуда вон туда!..»

— Борода, верно, знатная… Значит, хороший человек?

— Очень хороший! Слово — закон! Честный. Один пожар потушил… Молодец!

— Согласен, вполне согласен… Дело серьезное. Нам всем нужно вместе думать… Много думать… Бдительность — на передний план!

В это время Валентин почему-то вспомнил рассказ Шорина об огненной куртке и улыбнулся. Подполковник сразу заметил улыбку и спросил:

— Что-то интересное вспомнил? Поделись, может, и я посмеюсь.

— Да так, пустяки.

— Не стесняйся, рассказывай.

— Сказку тут выдумали и болтают…

И Валька рассказал Кремневу все, что услышал от Сосипатра Спиридоновича.

— Сказка, конечно, сказка. Но очень интересная сказка… — Последние слова Кремнев произнес с расстановкой, глядя немигающими глазами поверх головы Медведя. Молчание затянулось, и Валька от нетерпения начал уже ерзать на стуле, но тут подполковник, словно стряхнув с себя что-то, взглянул на Вальку, встал, протянул ему руку и сказал:

— Извини, что отобрал у тебя столько хороших часов сна.

— Сон — это пустяки. Пустяки. Право, пустяки! — ответил Валентин, пожал протянутую руку и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Подполковник несколько раз медленно прошелся по кабинету и остановился у письменного стола. Что же известно о пожаре?

Сосипатр Шорин, как и обещал, прежде чем уйти на аммонитовый склад, завернул на четвертый горизонт. Метров за двести от площадки он почувствовал горьковатый запах гари. Остановился. Хотел было бежать к подъемнику, но раздумал и бросился к площадке.

Добежав до скипы, он направил луч прожектора на чураковую перемычку. Дым пробил ее в нескольких местах и змейками выползал оттуда.

Шорин вспомнил об огнетушителях и побежал к ним. Они лежали на месте. Прижав одной рукой самоспасатель к губам, он схватил красный баллон и бросился к перемычке. И тут же он понял, что огнетушитель не поможет: пожар за перемычкой. Тогда, отыскав щит с пожарным инвентарем, он сорвал с него кирку, топор, пробил в перемычке небольшое отверстие, затем развалил чураки и вместе с огнетушителем перебрался на ту сторону.

Как он и думал, горел деревянный хлам. Языки пламени яростно метались по стойкам «костров» и жадно пожирали их.

Шорин, задыхаясь от жары и угара, начал разбрасывать горящие стойки.

Потом, с опаленными бровями и бородой, он схватил огнетушитель, ударил поршнем о рельсу, и когда шумная пена вырвалась из горловины, уверенно направил ее на пламя. На мгновение огонь ослаб, но тут же забушевал еще с большей силой, злобно набрасываясь на человека, стараясь смести его со своего пути и прорваться в штрек.

Шорин притащил второй огнетушитель, но и на этот раз ничего не мог сделать: неудержимый и всесильный огонь стал выбираться оттуда в откаточный штрек, плотно припадая к его стенам, впиваясь в уголь своими острыми жалами.

Недалеко от перемычки шахтеры и подобрали Шорина. Он с трудом приподнял отяжелевшие веки и прошептал прерывистым голосом:

— Пожар за перемычкой… Гасил — не вышло… — И закончил совсем тихо, словно в бреду: — Скипа… Резал… Медведь…

Глава третья

В кабинет Кремнева сдержанно, почти неслышно, постучав в дверь, вошла симпатичная, внушительная женщина.

Взглядом пристальным и в то же время очень быстрым, чтобы не показаться дерзким и назойливым, Кремнев внимательно окинул всю ее высокую фигуру.

Женщине было лет двадцать восемь. Не по возрасту массивная, она носила широкополую зеленую соломенную шляпу, обрамленную белой шелковой лентой, концы которой спускались на спину.

Платье также было зеленым, а в тон ленте сверкали белизной накладной воротничок и пояс с четырьмя пушистыми кистями. Добрые и доверчивые карие глаза, вздернутый небольшой нос и приятный матовый оттенок щек с легким, почти незаметным румянцем придавали ее лицу какое-то задорное, детское выражение.

Подполковник знал ее и раньше, но такой он видел ее впервые.

Кремневу не верилось, что перед ним находилась та самая женщина-инженер, начальник вентиляции шахты «Столбовая», Клавдия Николаевна Ардова, которую он привык видеть в темном комбинезоне, с прожектором на металлической каске и самоспасателем на ремне.

Широким и гостеприимным жестом подполковник пригласил ее сесть в кресло перед собой.

Отвечая на его ничего не значащие вопросы, Ардова рассматривала этого, почти ей незнакомого человека.

Она знала, что обычно люди, подобные Кремневу, встречаются со свидетелями, консультантами, экспертами и преступниками. Первые три категории пользуются их уважением, потому что в большинстве своем это честные, откровенные и справедливые граждане, каждым своим словом готовые изобличить лживого и лицемерного преступника. В качестве кого же вызвал сюда ее этот человек с ласковой улыбкой и пристальным взглядом красивых глаз?

Постепенно тон беседы менялся, и вскоре Кремнев сказал Клавдии Николаевне, что вызвал ее как свидетеля и консультанта.

— Я говорю с вами, как с человеком, мнение которого по ряду вопросов нам хотелось бы знать, — заключил Кремнев.

— Я слушаю вас.

— От чего мог произойти пожар?

— Я сама была на месте загорания и согласна с мнением, что пожар произошел от вольтовой дуги, которая возникла в отработанном поле между рельсом и отсасывающим проводом.

— От чего могла возникнуть вольтова дуга?

Вопросы, задавались быстро, следовали один за другим, и она, чтобы иметь возможность продумывать свои ответы, умышленно растягивала слова, стараясь делать это незаметно.

— Перед воздухонепроницаемой перемычкой, за которой произошло загорание, как известно, с помощью электросварки резали скипу. Питание к электроду шло от троллейного провода. Если скипа лежала прямо на рельсах откатки и в них был разрыв, то ток уходил за перемычку. При плохом контакте между отсасывающим проводом и рельсом возникло большое сопротивление и «вольтова дуга»…

Тут она резко оборвала свой рассказ и, покраснев, спросила:

— Может быть, я говорю непонятно? Постараюсь быть более популярной.

— Ничего, ничего, продолжайте, — успокоил ее Кремнев. — Все понятно. К тому же учтите, что я не из тех, кто стесняется. Что будет неясным — переспрошу.

— Вот это хорошо. Это по-моему, — обрадовалась Клавдия Николаевна и уверенно стала продолжать свое объяснение.

— Значит, возникла «вольтова дуга» и, как следствие — высокая температура, воспламенение дерева, пожар.

Кремнев помолчал, а потом сказал, глядя прямо ей в глаза:

— Электросварщик уверяет, что резка скипы производилась изолированно от рельс.

— Этого не может быть?.. Или… После него скипу резал кто-то другой и именно так, как я вам объяснила.

— Допустим, — кивнул головой Кремнев. — Как должны действовать работники шахты, если они обнаружат пожар?

Ардова насторожилась. Почему подполковник спрашивает об этом? Ей показалось, что он начинает чего-то доискиваться. Не может быть, чтобы он не знал таких элементарных вещей.

— Немедленно сообщить «на-гора» и принять первые меры огнетушения, — ответила она, растягивая слова.

— А конкретно? — нетерпеливо перебил ее Кремнев.

Ардова покраснела и ответила, начиная сердиться на себя, — неужели она говорит непонятно?

— Надо было сообщить на поверхность, дождаться горноспасателей, руководства и организовать обмазку перемычек, укрепление их. Разбирать перемычку было опасно и ошибочно.

Кремнев с удовольствием посмотрел на нее: «Молодец! И дело знает и понимает, что к чему», — подумал он и тут же спросил:

— Работники цеха вентиляции, в частности, газозамерщики, это знают?

— Должны знать.

— А точнее?

— Знают.

— К чему могла привести разборка чураковой перемычки?

— К тому, к чему и привела. Она увеличила тягу воздуха и расширила фронт огня. Пожар мог выйти в штрек и вывести из строя шахту вместе с персоналом.

— Понятно…

Он пристально посмотрел на нее. Она постаралась не заметить этого. Только сердце ее забилось быстрее, беспокойнее.

— Как вы характеризуете своих работников?

— Как любой начальник. Есть хорошие, есть неважные.

— Кого вы считаете лучшими?

Она закусила губу. Обтерла ее маленьким душистым платочком. Не сразу ответила:

— Лучшим работником я все же считаю Шорина.

— Почему «все же»?

— Случай с перемычкой — просто ошибка!

— Не спорю. Кто он по профессии? Не электрик?

— Не слышала. У него семилетнее образование, но человек он с большим практическим опытом, многое в жизни повидал.

— Откуда вам это известно?

— Он любит рассказывать о себе. Говорил и мне.

— Например?

— Был на Севере. В северных морях. Болел цынгой, в сорок первом году тонул вместе с кораблем, на котором пробивался на материк.

— Тяжелая история… А как же он, не будучи специалистом, нашел наплавки на рельсе? Правильно понял причину пожара? Ведь это не так просто?!

— Внимательность и пытливость. И опять-таки, как я уже сказала, большой практический опыт.

— Мог ли он знать, что рельсы уходят за перемычку и какой огнеопасный хаос там царит?

— Несомненно. Он работает в шахте более десяти лет. Перемычке — лишь пять лет.

— Точнее — мог он это знать?

— Не отвечу. На эту тему мы не разговаривали.

— Вернемся немного назад. Почему вы считаете Шорина лучшим работником?

Вопрос, повторенный дважды, обеспокоил ее. Она поняла, что это не случайно, но говорить о человеке иначе, как он ей представлялся, было не в ее натуре, и она смело ответила:

— Он работает под моим руководством с 1947 года. Как я уже говорила, это примерный работник. На его участке нет ни одного случая взрыва метана. Он неоднократно предупреждал эти взрывы, устанавливал места скопления этого страшного газа. Он систематически сдавал на склад взрывчатку — аммонитовые патроны и детонаторы, которые обнаруживал, контролируя забой. Он откровенный и чистосердечный человек. Я никогда не забуду его выступления перед молодыми шахтерами. Было оно дословно таким… Почему дословно? Я записала его, выучила наизусть и при случае повторяю молодежи.

Выразительно, явно подражая Шорину, она произнесла:

— Я человек исправный! Где что не на месте лежит — подберу. Каждая штуковина свое место знает и любит его. А взрывчатка и детонаторы — особенно. Это ведь сила! Грозная сила! Вдруг возьмет вражина, да и ухнет! Под землей ухнет! Тогда шахтерам капут! Мало кто чего с эдакой силой натворить может. Ужас… Надо в корень смотреть. Вот как я жизнь понимаю. — И уже своим голосом добавила: — Прекрасные слова, и с делом они у него не расходятся.

— Я с вами согласен. Ваши доводы убедительны, — Кремнев поднялся и сказал, протягивая руку: — Большое вам спасибо и простите за беспокойство.

Ардова покраснела, смущенно пробормотала, что всегда готова помочь и, бесшумно закрыв за собой дверь, вышла из кабинета.

Глава четвертая

Субботу 15 августа 1953 года запомнило все население города Угольный и шахтного поселка Столбовой. В этот день был сдан в эксплуатацию красивый шестнадцатиквартирный дом.

Валька Медведь и Шорин тоже получили квартиру в этом доме. И опять, по их просьбе, совместную. Они, как и все другие новоселы, не спали почти всю ночь — упаковывали вещи, в сто первый раз развязывали и снова завязывали узлы, спорили, горячились. А едва солнце зажгло окна домов, началось переселение.

Переезжали долго, почти до полудня: было чего перетаскивать на новую квартиру.

— А мы вроде как буржуи живем, — не без гордости заявила Мария Егоровна Медведь, старательно обтирая тряпкой шифоньер и новые никелированные кровати. — Поди в старину у нашего управляющего шахтой только такая-то мебель была. — Она подошла к окну, нежно расправила красивые тюлевые занавеси.

— И где ты выхватила это слово — буржуй? Его теперь и в исторических романах не встретишь, — чуть-чуть улыбнувшись, заметил сын. — Это слово вымирающее, архаизмом называется.

— Анархизмом или арахисом — дело не мое, — пренебрежительно махнула рукой мать. — Недавно его по радио услышала и вспомнила. Маяковского зачитывали. У него это слово в ходу было. Хорошо, что напомнили про буржуев. Шляются они еще по свету, а значит, и забывать о них нельзя.

— Справедливые слова. Про такое племя забывать никогда не следует, — согласился Валька, любовно глядя на мать.

В комнату вошел Сосипатр. Он весь сиял. Огонь чуть подпалил его бороду, укоротил ее, а на лице не оставил ни одного следа. Внимательно осмотрев обстановку, пощупав руками скатерть и шторы, которые сегодня впервые достала из комода Мария Егоровна, он одобрительно заметил:

— Красиво живете. Поздравляю. Вкус у вас неплохой. Прямо надо сказать. — Он помолчал и уже другим, шутливым тоном заметил: — Давайте сегодня вечерком побалуемся малость — новосельице справим? — Погладив холеную бороду, добавил: — Расходы пополам, гостей приглашаем поровну.

— Ишь ты, какой ловкий, уже все и порешил, — засмеялась Мария Егоровна. — А может, я не согласна? Может, мы с вами не желаем в одной компании пировать?

Шорин удивленно взглянул на свою соседку, увидел ее смеющиеся глаза, сияющее лицо и тоже засмеялся.

На том и порешили.

Валентин и Сосипатр ушли за покупками, а Мария Егоровна засуетилась, готовясь к встрече гостей.

Гости пришли под вечер. Шум стоял в комнатах. Все разговаривали громко, перебивая друг друга.

Валька и Шорин, чувствуя себя хозяевами, пили немного, закусывали крепко. Гости изрядно захмелели и требовали музыку. Мария Егоровна поддержала их.

— Раз гуляем, значит, музыку давай, Валентин Кузьмич! — сказала она. — Хозяин ты или кто? Уважишь ты гостей или нет? — Потом, подойдя вплотную к сыну, она строго спросила: — Будет музыка или нет?

— Будет, непременно будет! — засмеялся Валентин, обнял мать и прошептал: — Какая ты у меня хорошая!..

Сосипатр принес гармошку. Прижался щекой к мехам и, пробежав пальцами по клавишам, торжественно объявил:

— Полька-бабочка! Прошу на круг!

Долго звучали в квартире песни, долго плясали гости и наконец устали, охрипли, захотелось освежиться, покурить.

Курить в помещении Мария Егоровна запретила, и все потянулись на улицу.

Вечер был тихий и теплый. Множество звезд усеяло небо. Иногда какая-нибудь из них, словно играя, срывалась с места и убегала за горизонт. Большелицая луна, снисходительно улыбаясь, наблюдала за их шалостями.

Иван Савельевич — мастер-электрик, изрядно опьянев, стоял около подъезда. Он то и дело ронял давно потухшую папиросу. Валентин пытался поднять ее, но мастер упрямо отстранял его и, держась рукой за косяк, сам тянулся за папиросой, поднимал, чтобы через минуту уронить опять.

В это время из квартиры вышел Шорин.

— Душно очень. Пройдусь малость. Компанию не составишь? — спросил он.

— С Иваном побуду. Ему одному скучно, — ответил Валька.

— Это верно, я общество люблю, — согласился мастер.

Сосипатр вернулся минут через пять.

— Хорошо на улице! — весело сказал он, ушел в комнату, и скоро оттуда опять полились задорные звуки гармошки.

К Ивану Савельевичу подошли гости из соседнего подъезда. Завязалась оживленная малопонятная беседа. Валентин ушел к себе.

Шорин, прислонившись к стене, играл на гармошке и пел частушки.

Голос его, сочный и очень выразительный, наполнил комнату.

Закончив частушку и моментально сменив мотив, увлеченный им и самим собой, ой затянул свою, тут же, сейчас придуманную:

Из дальнего угла комнаты кто-то задорно выбросил навстречу:

Рядом с Шориным стояла Мария Егоровна. С трудом угадывая слова, часто пропуская их, усталая и веселая, она вторила ему, негромко и монотонно. Было далеко за полночь, все устали, но никто не хотел первым сознаться в этом.

Вскоре к себе в комнату ушел Шорин. Вслед за ним начали прощаться и остальные.

Вдруг оглушительный взрыв потряс все здание. Где-то звякнули стекла, загремело железо.

В комнате погас свет. Все бросились на улицу.

Валька завернул за угол — и остолбенел: угол нового дома был разрушен. Из черной дыры валил дым. Пыль медленно опускалась на мостовую, и искореженные взрывом куски железа валялись повсюду.

К Вальке подбежал Иван Савельевич. Он будто протрезвел за эту минуту. Медленно подошел к углу дома, зачем-то поднялся на цыпочках, точно пытаясь заглянуть в нее, отошел в сторону и поманил пальцем Валентина.

— Должно быть, с пьяных глаз… мне огненная куртка померещилась, — прошептал он, виновато пряча глаза.

— Огненная куртка, огненная куртка! — передразнил его Валька. — Нельзя вам столько пить, раз не умеете!

— Может, поблазнило! — вздохнув, согласился мастер и стал еще трезвее.

— Что за сволочь завелась у нас тут? Новый дом испакостил, гад!

— Шпион какой-нибудь. Найти его, ирода, и расстрелять! — возмущалась толпа.

В это время к дому подъехала «Победа».

Из нее выскочили Кремнев, его заместитель майор Лузин и еще два офицера.

Увидев Медведя, Кремнев удивленно спросил:

— Ты здесь откуда взялся?

— Новоселье справляем, товарищ подполковник, — как старому знакомому, ответил Валентин.

Чекисты поднялись на чердак.

Крыша была разворочена взрывной волной. Зацепившись за край балки, лежал обрывок желтой обертки аммонитовой шашки.

По перекрытию, много раз петляя, вился след бикфордова шнура.

«Хитро сделано», — подумал Кремнев.

Закончив осмотр крыши, он спустился вниз.

— Так что ж, этот коногон и на поверхность выходит? — вдруг услышал Кремнев чей-то вопрос, повернулся — и увидел мастера Ивана Савельевича, который разговаривал с Шориным.

Подполковник прислушался.

— А шут его знает, — уклончиво ответил Сосипатр Спиридонович. — Стало быть, так получается.

Как бы что-то вспомнив и, в то же время, точно не веря самому себе, Иван Савельевич удивленно продолжал:

— А куртка-то чуть не у самой земли пробежала.

— Не должно такого быть. Ведь сказывает, что в куртке парнишка-коногон под землей бегает. Как он сумел на поверхность выбраться?! — слабо протестовал Шорин.

— Парнишка! Сорок лет тому назад он парнишкой был. А нынче повзрослел, хитрости набрался, вот и выскочил «на-гора».

«Опять огненная куртка», — подумал Кремнев и подошел ближе к разговаривающим шахтерам.

Глава пятая

Мария Егоровна одела передник, собрала грязное белье и стала греть воду. Пусть Валентин ругается, но она будет сегодня стирать! Ничего так не успокаивает, как работа.

Поздно ночью пришел домой Валентин. Увидев мать у корыта, он нахмурился.

— Ну, к чему? Скажи ты мне, к чему? — стараясь казаться спокойным, спросил Валентин. — Или тебе наших денег не хватает? Ведь я тебе только вчера одной премии без малого шестьсот рублей принес. Неужто кубышку завела?

— Кубышек нет, а есть сберегательная книжка на мое материнское имя. Наследство тебе оставить хочу, как буржую, — ответила мать, выпрямляясь и стряхивая с рук мыльную пену.

Валька зло плюнул на пол.

— И прошу не плевать, — строго предупредила мать. — Не бережешь чужой труд.

Валька покраснел и торопливо растер плевок ногой.

— И того хуже: втираешь в пол. Отмыть труднее будет.

Валька совершенно растерялся. Словно ища компромисса, он нерешительно сказал:

— Тут твоя правда, а там была моя.

— Двух правд не бывает, — уверенно перебила его мать. — Есть одна правда — материнская. Моя правда.

Медведь подошел к матери, нежно провел ладонью по ее седой голове, заглянул в глаза и тихо проговорил:

— Правда твоя, а слушаться меня ты все же должна. Я твой сын, да к тому же единственный.

Мать сжала руками его лицо, нежно поцеловала в лоб.

— Хороший ты у меня, — ласково сказала она. — Только все бунтуешь, бунтуешь, а зря.

Всю жизнь она проработала вместе с мужем на шахтах Донбасса. В 1941 году старик добровольцем ушел на фронт и не вернулся, а она с девятилетним сыном эвакуировалась на Урал и потом, после окончания войны, осталась здесь. Вырос сын, начал работать. Вскоре после этого она вышла на пенсию, несколько дней отдохнула, привела в порядок домашние дела и загрустила. Не могла она жить без работы.

— Хоть что-нибудь, да надо делать. Закон такой на нашей земле есть.

Но Валька настоял на своем и не пустил ее больше в шахту. Тогда она стала стирать белье соседу пр квартире Шорину и еще нескольким холостым парням. Вальке удалось постепенно отвадить многих клиентов, но в отношении Шорина мать осталась непреклонной.

Она искренно уважала его. Да и как же иначе? Сосипатр Спиридонович человек тихий, внимательный, мастер на все руки. Он и сам старается угодить всем: кому стул починит, кому куклу смастерит, утюг или швейную машину отремонтирует.

А уж по части песен, рассказов и сказок — равного ему и не ищи! Как начнет говорить про жизнь свою на далеком Севере, про службу на заграничном острове, где русские уголь добывали — до утра засидишься и не заметишь.

Валентин уже давно смирился с тем, что мать стирала белье одиночкам, но беда заключалась в том, что, умаявшаяся за день, она к вечеру кое-как добиралась до постели и засыпала тяжелым, тревожным сном. Особенно трудно бывало осенью и весной, когда от ревматизма ломило руки, и сердце сжимало острой болью.

В такие ночи Валька подолгу просиживал возле матери, обкладывал ее тело подушками, горячими бутылками и грелками и уговаривал бросить этот мокрый, хлопотный труд.

Каждый раз мать обещала выполнить просьбу сына, а утром, когда боль покидала ее, снова принималась за прежнее.

— Да и шумишь-то, Валька, напрасно. Я только тебе да соседушке. Глянь в чуланчик, как мало, — сказала сейчас мать и открыла дверь.

Валентин в темноте чулана на ощупь взял сверток белья, тряхнул его — и замер: в руках у него холодным мертвым светом пылала рубаха.

— Что это? — взволнованно и тихо спросил Валька.

— Шорина, — еще тише ответила мать, у нее от волнения даже дрожали ноги. — В отпуск завтра собирается. Еще утром просил постирать. Вечером пришел пьяный и спит сейчас у себя.

Она включила свет — рубаха сразу поблекла. Огня как и не бывало. В руках у Валентина опять была обыкновенная грязная нательная рубаха.

«Неужели Шорин? Не может этого быть! «Дед» — вечный работяга! Лучший шахтер!» — напряженно думал Валентин.

Никогда ничего дурного за ним не замечали?

Не замечали? А какой дурак станет действовать так, чтобы его заметили и разоблачили? Враг хитер, осторожен. Он знает, когда, что и как надо сделать, чтобы не быть пойманным.

Шорин?! Неужели он… — А он, Валька, так верил ему, уважал его… Как правильно сказал Кремнев — бдительность на передний план.

«Почему же «дед», такой предусмотрительный и осторожный, попался на пустяке? — думая Валентин. — Он еще днем просил мать выстирать рубаху, а при свете она кажется обыкновенной. Наверное, это попутало его».

Валентин на цыпочках подошел к дверям соседа. Прислушался. Оттуда доносился негромкий, спокойный храп хорошо спящего человека.

Заглянул в замочную скважину: ничего не увидел и тотчас вернулся к матери. Схватил рубашку, намереваясь бежать к Кремневу, и раздумал: «Рубашку брать нельзя. Вдруг он проснется и обнаружит пропажу?! Что тогда?»

Он, Валентин Медведь, сделает иначе!

Еще секунда — и Валька стремглав несется по улице. Редкие прохожие шарахаются от него, удивленно смотрят вслед.

В горотделе Кремнева нет. Нет и Лузина.

— Где они? — спрашивает Валька. — Они мне очень нужны!

— По работе заняты, — спокойно отвечает дежурный. — Может, с кем-нибудь другим поговорите?

— Они дома?

— Нет. Хотите, я лейтенанта Коробова вызову?

— Не надо! — отвечает Валентин и выбегает на улицу.

Больше никому не может он доверить свою тайну! Валька бежит домой, чтобы спрятать и сохранить рубашку… Но что это такое? Валентин метнулся за угол дома и плотно прижался к стене.

Какая-то неясная тень крадется вдоль стены. Валька затаил дыхание. Будто вжался в кирпич.

— Шорин!.. — чуть не вскрикнул он, узнав в незнакомце соседа.

Почти слившись с асфальтом, часто озираясь, Шорин перебежал улицу и сразу припал к углу дома. И так от дома к дому, дальше и дальше.

Ни на секунду не теряя Сосипатра из вида, Валентин крался за ним.

Вот стал виден открытый трансформаторный киоск. Луна тускло поблескивала на ребрах огромного трансформатора, который питал током всю шахту.

Шорин поровнялся с лестницей, ведущей к трансформатору. Внезапный порыв ветра отбросил полу его пиджака. Кусок яркого пламени вырвался оттуда. Валька на мгновение даже призакрыл глаза.

Огненная куртка!..

А Шорин уже подымается по лестнице… Нет, Валька не позволит ему испортить трансформатор, остановить насосы и затопить шахту!

— Шорин! Сосед! — крикнул Медведь и метнулся к киоску.

Шорин резко обернулся, взмахнул рукой и что-то острое сверкнуло в ней. Валентин уклонился от удара и, в свою очередь, ударил Шорина под коленки одновременно обоими кулаками. Глухо застонав, «дед» повалился на землю, хотел было вскочить на ноги, но Валентин крепко держал его руки и прижимал к земле.

— Ну как, правду рассказывали, что я медведь? А ты все не верил. Попался, гад! — тяжело дыша, говорил Медведь, считавший борьбу уже законченной. Но Шорин рванулся, освободил руки и повалил Валентина на землю.

— Руки вверх! — неожиданно раздался знакомый голос. Валька и Шорин одновременно вскинули руки.

Свет луны, выглянувшей из-за тучи, падал на лица трех стоящих около них людей. В одном из них. Валентин узнал подполковника Кремнева.

С трудом переводя дыхание, он спросил обрадованно:

— Вы?

— Как видишь! — усмехнулся Кремнев и пояснил, опуская его руки: — Мы с тобой сегодня по одной стежке бежали…

Кремнев поднял с земли небольшой финский нож, брошенный Шориным, и передал его своему заместителю майору Лузину.

— Недурно придумано, — сказал он подполковнику, осматривая Шорина. — Оказывается, можно использовать даже незамысловатую шахтерскую легенду… Огненная куртка! Здорово придумано!..

Глава шестая

В кабинете Кремнева горели все лампочки, все до одной. Явление из ряда вон выходящее.

Возле стола, переминаясь с ноги на ногу и часто моргая своими почти безбровыми глазами, стоял Шорин. Подполковник Кремнев и майор Лузин последовательно и тщательно обыскивали его карманы. Тут же, внимательно наблюдая за происходящим, находились Валентин и незнакомый ему гражданин, приглашенные сюда в качестве понятых.

Под брезентовой шахтерской курткой у «деда» оказалась вельветка зеленовато-грязного цвета с застежкой «молния».

— Странный цвет, — произнес Кремнев. — Не плохо бы поглядеть на одеяние при меньшем свете. — И он направился к выключателю.

Лицо Шорина чуть-чуть посерело. Глаза заметно сузились, беспокойно забегали по комнате. Щелкнул выключатель — и стало темно. Только посреди комнаты точно вспыхнул какой-то невиданный факел. Плоская грудь Шорина, охваченная пламенем огненной куртки, вздымалась часто и высоко.

Снова включили свет. Кремнев отошел от выключателя и сказал, словно между прочим:

— Вот и нашлась огненная куртка.

Шорин запустил длинные пальцы в волосы, рванул их и плаксиво заговорил:

— Да что же это, граждане, получается? Уж и побаловаться нельзя! Пошел в отпуск и решил народ поразвлечь, огненную куртку смастерить. Взял да обмазал вельветку фосфорической мазью! Побаловался, называется! — В его голосе звучала, казалось, неподдельная боль.

Кремнев и Лузин переглянулись.

— Вы в отпуске? — помолчав, спросил подполковник.

— А что, я врать буду?

— Какое сегодня число?

— С полуночи началось восемнадцатое августа.

— Когда же вы получили отпуск?

— Вот вчера и оформил. Товарищ Ардова разрешила.

Кремнев пристально посмотрел в бесцветные глаза Шорина и многозначительно сказал:

— Этот разговор мы еще продолжим. А сейчас будем заканчивать обыск.

В правой штанине у Шорина нашли аммонитовый патрон и два детонатора со шнуром. Подполковник опять взглянул на Шорина и бросил понятым:

— Прошу замечать все наши действия. Все, что мы обнаружим сейчас при личном обыске Шорина, будет занесено в протокол, чтобы в дальнейшем не произошло недоразумений. Где и зачем взяли патрон? — спросил он у Шорина.

— Как где? В шахте, конечно! — окончательно обиделся Шорин. — Да я ведь всей душой за нашу шахту болею. Вы у Клавдии Николаевны спросите. Кто у нее самым исправным был? Кто всегда порядок с аммонитом в шахте держал? Она вам всю правду скажет! А тут что же получается? Зачем на честного человека напраслину возводить!.. Или кто, скажем, пожар на четвертом горизонте обнаружил? Кто, себя не щадя, в огонь бросился? Опять-таки Шорин!

Кремнев попытался остановить его:

— Расскажете, в свое время все расскажете. Дайте нам сперва с одним делом закончить…

Но Шорин не хотел слушать его и монотонно, длинно продолжал свое:

— Зря вы на этого самого человека напраслину скребете! Да разве это справедливо! — и вдруг зарыдал, всхлипывая, как женщина. Крупные слезы хлынули из его глаз, засеребрились на опаленной бороде.

— Вы не беспокойтесь, не волнуйтесь, — успокаивал его начальник горотдела. — Мы вас зря задерживать не станем. Во всем детально разберемся.

— Знаю я вас! Разберетесь-то разберетесь, да сколько времени пройдет! — ответил Шорин, но всхлипывания его становились все реже, тише и скоро совсем прекратились. Он словно примирился с неизбежным злом.

Закончив личный обыск газозамерщика, Кремнев и Лузин поблагодарили понятых и распрощались с ними.

Валентина подполковник проводил до самого выхода. Еще раз прощаясь с ним, он сказал:

— С рубашкой ты правильно поступил. Брать ее не следовало. Это могло изменить весь ход событий… Значит, у него их было две?

— Выходит так. Та, которую видел я, — нижняя рубашка. А эта — вельветка, — ответил Валентин и со злостью добавил: — Прохвост, а ловко придумал: фосфорическая мазь!..

Вернувшись в кабинет, Кремнев уселся за свой стол, с минуту смотрел на Шорина, а потом спросил, словно продолжая начатый разговор:

— Значит, вы с сегодняшнего дня в отпуске?

— Совершенно верно, — ответил Шорин, низко опустив голову и нервно перебирая пальцами бороду.

— Чем вызвано столь внезапное решение? Ведь вы только в декабре отгуляли?

— Надоело ходить в отпуск зимой. Захотелось летом съездить на юг, покупаться.

— Не плохо, — согласился подполковник. — Куда именно?

— В Сочи.

— Вы там бывали?

— Нет.

— У вас есть путевка?

— Нет.

— Там ее не купить, — словно предупреждая о трудностях, сказал Кремнев.

— Знаю. Я собирался диким образом.

Подполковник сердечно рассмеялся.

— Оригинальный способ… — И вдруг смех оборвался. — Вы хотели сбежать!

Шорин отпрянул и удивленно смотрел на Кремнева. И глаза и весь вид Сосипатра Спиридоновича выражали только изумление: Я — бежать? Откуда? Зачем?

Кремнев будто только сейчас вспомнил про детонаторы и патрон, взял их в руки и спросил:

— А это что?

Еле заметные искорки испуга и страха сверкнули в узких щелочках бесцветных глаз Шорина. Пытаясь казаться веселым и безразличным ко всему, он беспечно ответил:

— Это? Детские игрушки.

— А если бы их под вас подложить и поджечь?

— Тогда, пожалуй, будет вовсе не смешно! Одного не понимаю: зачем эти вопросы? Ведь я уже сказал, что подобрал их в шахте, чтобы отдать…

— А этот нож? Кто дал вам право носить с собой финский нож? — неудержимо наступал подполковник.

— Я много лет прослужил на севере, там это почти обычай.

— В Советском Союзе нет законов для севера и для юга. Они одинаковы везде. Есть только люди, нарушающие их. Вы попались на месте преступления. Все доказательства налицо.

Рассвет уже просачивался в окна кабинета. В открытую форточку лился освежающий ветерок нового дня.

По телефону Ардова сказала, что Шорин, действительно, семнадцатого утром обращался к ней с просьбой об отпуске, но она отказала ему.

Кольцо разоблачения начало сжиматься.

Глава седьмая

— Итак, гражданин Шорин, вы утверждаете, что не знаете Василия Васильевича Харина? — прохаживаясь по кабинету, снова спросил подполковник Кремнев.

И опять, как и после всех предыдущих, аналогичных вопросов, газозамерщик задумался. Глаза его блуждали по комнате, иногда подолгу останавливаясь на чем-нибудь, словно отыскивая там ответ на вопрос, на который не мот ответить он сам.

— Извините меня, гражданин следователь, но Харина среди моих знакомых нет.

— Прекрасно… Я чувствую, что ваше запирательство безгранично, и перейду к доказательствам.

«Дед» насторожился.

— Я буду рад, — произнес он с подчеркнутой вежливостью, — если вы напомните мне о Харине, и тогда я, что смогу, поведаю вам. Мне и самому надоела эта толкотня на одном и том же месте.

Кремнев исподлобья взглянул на Шорина. Он ненавидел его, мысленно давно расправился бы с ним, как гражданин и грозный судья. Но это только мысленно… А сейчас, во время следствия, он спокойно и последовательно рассказывал Шорину всю его черную жизнь, вытаскивая из архива прошлого самые неожиданные для Шорина факты. Он делал это с настойчивостью педагога и неутомимостью врача.

На столе перед ним, прикрепленные к листу картона, лежали две фотокарточки двух очень похожих друг на друга молодых людей. Под одной из них была надпись: «Харин, Василий Васильевич», под другой — «Шорин Сосипатр Спиридонович». Каждому из них было лет по двадцать пять, двадцать шесть.

Кремнев взял их, поднес к глазам Шорина и спросил:

— Узнаете?

Шорин рассмеялся.

— Да хватит вам чудить! Предъявляете мне одинаковые фотографии и требуете, чтобы я сказал, будто это различные люди! Ничего не выйдет! — решительно закончил он.

И все же подполковник уловил в его водянистых глазах какое-то смятение. На одно мгновение вздрогнули руки. Дыхание стало чуть-чуть тяжелее, прерывистей.

— Значит, вы говорите, что так не бывает?.. Вы, может быть, отрицаете и то, что здесь ваша фотография периода тысяча девятьсот тридцать пятого года? Вам тогда было двадцать шесть лет.

— Я не из тех личностей, которые прячутся от самого себя. Фотокарточки мои, и я не откажусь от этого.

— Обе? — пытливо спросил Кремнев.

— Обе.

— Вы не ошибаетесь?

— Нет, — ответил Шорин, судорожно глотая какой-то комок, застрявший в горле.

Сосипатру Спиридоновичу стало душно, и он попросил открыть форточку.

— А нужно ли? Вас может прохватить сквозняком.

Шорин нетерпеливо забарабанил пальцами по колену. Его волнение не ускользнуло от Кремнева. «Значит, я не ошибся», — подумал он и продолжал попрежнему спокойно:

— Вы помните эти фотографии?

— Очень хорошо.

— Где вы фотографировались?

Шорин понимал, что где-то здесь таится ловушка, что он быстро и неотвратимо приближается к моменту своего разоблачения, но выхода не видел. Ненависть и обреченность сделали его лицо почти серым и отталкивающим. С отчаянием он сказал:

— Обе фотографии сделаны в Петрозаводске…

— Вы бывали когда-либо в Средней Азии?

— Нет.

Тщательно записав показания, Кремнев дал ему расписаться. Руки «деда» словно одеревенели, и он кое-как вывел свою фамилию.

— Вы наполовину лжете, — сказал Кремнев и повернул фотокарточки обратной стороной. На одной из них, где была подпись «Шорин», значился город Ташкент, на второй — Петрозаводск.

Сосипатр прикусил губу.

— Ну как?

— В этом ничего нет особенного, — смело и даже с вызовом, снова овладев собой, отпарировал тот. — Очевидно, у меня есть близнец, о чем я, конечно, и не предполагал… Харина я не знаю.

— А я у вас сейчас об этом и не спрашиваю. Это вы мне расскажете потом. Вы слышите — рас-ска-же-те потом! — отчеканил Кремнев и продолжал как ни в чем не бывало:

— Вы думаете, мы зря поработали над вашей романтической биографией? Карелия, Север, Берген… Эти обе фотокарточки нам прислали на самолете из Петрозаводска. И сообщили все то, что нас интересует. Там оказались люди с отличной памятью. Они вас прекрасно помнят…

— Прекратите молоть чепуху! — крикнул Шорин. — Мне надоело все это!

И чем взволнованнее становился газозамерщик, тем спокойнее чувствовал себя подполковник.

— Не волнуйтесь, — негромко посоветовал он. — Нервы вам еще пригодятся… И прошу не забывать, где вы находитесь. У нас шуметь не полагается. Мы любим работать в тишине и покое.

Шорин ничего не ответил. «Что еще последует за этим?» — почти безразлично подумал он.

— Помолчим, — согласился подполковник. Закурил папиросу. Предложил Шорину. Тот, хотя и не курил, с жадностью схватил ее. Кремнев поднес ему спичку. Отблеск огня сделал мрачное лицо Сосипатра еще более тревожным.

Отбросив недокуренную папиросу, подполковник сказал:

— Теперь начнется самое интересное. Прошу обратить внимание.

Он достал из сейфа что-то и положил на маленький столик рядом с Шориным.

— Только прошу реагировать спокойно, ничего не хватать руками, — предупредил Кремнев.

Сосипатр кивнул головой.

— Я вам продемонстрирую результаты научной экспертизы, которая на первый взгляд носит непонятное название: экспертиза словесного портрета методом проверки на биологическую симметрию. Смысл ее вы поймете — тогда вам все станет ясно.

Шорин с любопытством и тревогой следил за его действиями и словами.

Кремнев снял бумагу.

Шорин увидел две подвижные деревянные рамки. Внутрь каждой были вставлены по две фотокарточки, на которых изображались половины лиц, разрезанных по вертикали. При совмещении рамок обе половины фотографий сходились, и получалось целое лицо.

— Занятная штука, — усмехнулся Шорин.

— Еще какая, — согласился с ним Кремнев. — Прошу обратить внимание на внешнее сходство этих двух граждан. Здорово похожи, верно?

— Верно, — меняясь в лице, подтвердил Шорин. Он узнал фотокарточки. Здесь были половины лица Харина и Шорина, уже показанные ему. И еще одна. Кто же изображен на ней? Неужели это он — сегодняшний Шорин!.. А борода? Почему он без бороды?.. Он так отвык себя видеть таким, что сразу и не узнал… Ну, конечно, это он: узкие щелочки глаз, квадратный подбородок, выдающиеся скулы. А уши? Безусловно, это его уши — небольшие, прижатые к голове.

— Да, да, это вы. Не удивляйтесь, — закивал головой Кремнев. — Вы, наверное, не узнали себя и не помните такой карточки. Прошу извинить. Это наша вольность. Бороду убрали. Сняли с помощью ретушировки. Хорошо сделано, не правда ли?

— Не плохо, — будто разговор шел не о нем, а о ком-то постороннем, ответил Шорин.

— Значит, продолжаем. Это результаты научно-технической экспертизы. Здесь, действительно, разные люди. Один — Харин, второй вы — Шорин, — Кремнев говорил не торопясь, четко произнося слова. Он славно читал лекцию. — Я вам показываю фотографии, собранные из двух половинок. К половине лица Харина приставлена часть лица современного Шорина, то есть ваше. Во второй рамке — к половине этой же фотокарточки — приставлено лицо Шорина, периода тысяча девятьсот тридцать пятого года. Понятно?..

— Все… Понятно…

— Наблюдайте.

Кремнев сдвинул половинки лиц Харина и нынешнего Шорина. Все контуры лица полностью совпали. Лицо стало симметричным, законченным. И пусть левая часть лица была значительно моложе, чем правая, все равно это был один и тот же человек — Василий Васильевич Харин.

— Понятно, — прошептал газозамерщик и попросил воды. — Только, если можно, похолодней, — испарина выступила на его лбу.

Подполковник дал ему попить. Потом спокойно продолжал:

— Проследим за второй рамкой.

Он решительно сдвинул настоящего молодого Шорина с «дедом». Какой урод смотрел на них из рамки! Лицо перекошенное, одно ухо выше другого, глаза разбежались в разные стороны, подбородок раздвоился.

— Теперь вам понятен смысл нашего эксперимента? — холодно спросил Кремнев.

— Понятен. — Пот крупными, каплями покрыл все лицо Шорина. — Дайте, пожалуйста, еще воды, — в изнеможении попросил он.

Подполковник протянул ему графин чистой ключевой воды:

— Пейте сколько угодно.

Не допив последнего глотка, точно боясь, что Кремнев не дождется его и уйдет, Шорин, осунувшийся, обессиленный, с трудам выдавил из себя несколько слов:

— Вы правы, гражданин подполковник, Василий Васильевич Харин — это я.

Кремнев пристально посмотрел на него, молча прошел за свой стол и снова взялся за протокол допроса…

Глава восьмая

Август 1941 года.

Немецкие подводные лодки в третий раз атаковали остров Берген. Положение граждан, работавших на угольных шахтах, становилось опасным, и находившиеся неподалеку корабли союзной эскадры согласились снять их оттуда, чтобы доставить на материк.

Огромные и тяжелые волны с грохотом ударялись в скалистый берег и, разбиваясь в мелкие брызги, пенясь, с шумом откатывались назад.

Военные корабли стояли у пирса, подставив волнам свои борта. Яростный ветер рвал яркие вымпелы.

Моряки и уезжающие торопились закончить погрузку немногочисленного имущества.

Эвакуацией обслуживающего персонала открытого угольного разреза руководил электрик Сосипатр Спиридонович Шорин. Молодой, рослый и энергичный, он появлялся всюду, зычным голосом отдавал распоряжения:

— Разумов! Гражданин Разумов, не создавайте паники! Спокойнее, спокойнее!

— Окулов, как вам не стыдно! Почему не пропускаете вперед детей?

— Взрослые и дети — не торопитесь и не волнуйтесь! Все будет в порядке.

Лейтенант Дикстон внимательно следил за Шориным.

— Вы — как хороший судья в футбол, не взирая на темпы, требуете дисциплины, — сказал кто-то рядом с Шориным на чистейшем русском языке. Он оглянулся — около него стоял морской офицер. Он улыбался, обнажив большие белые зубы. Копна рыжих волос выбивалась у него из-под фуражки.

— Мы должны быть знакомы. Адъютант адмирала лейтенант Джон Дикстон.

Шорину понравился этот молодой, сверкающий позументами франтоватый офицер. «Откуда он так хорошо знает русский язык?» — подумал Шорин и тут же забыл о вопросе, возникшем в его сознании. Точно так оно и должно было быть, отрекомендовался:

— Шорин. Электрик.

Теперь, часто встречаясь на берегу и на кораблях, они улыбались друг другу, перебрасывались словами.

К вечеру погрузка закончилась. Сделав перекличку пассажиров и проверив груз, Дикстон и Шорин доложили директору шахты и командиру эскадры, что все готово к отплытию.

Выбрасывая из-под винтов пушистую пену, корабли кильватерной колонной вышли из бухты в открытое море.

Шорин устроился на крейсере «Ремси». Лейтенант Джон Дикстон находился тоже здесь. У него была просторная каюта с двумя иллюминаторами.

Как-то, встретившись с Шориным на палубе, офицер пригласил его к себе на чашку кофе.

— Поговорим по-русски. Я очень люблю этот великолепный язык, — искренно признался он.

С этого момента Шорин целые часы просиживал вместе с ним. Они говорили о странах, в которых жили, рассказывали о себе.

Однажды Джон Дикстон предложил Шорину вместе поужинать и поболтать. Сосипатр охотно и радостно принял приглашение.

Пили виски, горькое и неприятное. Шорин, не стесняясь, поморщился и сказал:

— Страна у вас хорошая, а виски — никуда. Вот уж с нашей горилкой ничто не может сравниться, — он с сожалением обтер усы и небольшую русую бородку, которую недавно стал отращивать.

Дикстон загадочно приставил палец ко рту. Глаза его, слегка помутневшие, но попрежнему веселые и выразительные, смеясь, глядели на него.

— А чего бы вы пожелали сейчас увидеть на вашем столике? — спросил он.

— Русскую. Водку.

— Да будет так! — воскликнул офицер, и откуда-то из-под дивана, с ловкостью факира, извлек две бутылки белой водки.

— Вот это здорово! — сказал электрик и пожал руку гостеприимного и доброго хозяина.

Выпили еще. Потом Шорин, не желая больше скрывать своего любопытства, спросил:

— Где вы так отлично выучились русскому языку?

И Джон Дикстон рассказал ему о том, что вырос в семье американца русского происхождения. Старик относился к нему, как к родному сыну. Любил и баловал его. Обучил всему русскому: манерам и вкусам. Под конец он добавил:

— Как видите, я даже русскую водку люблю.

Наполнив до самых краев стопки, которые, будто маленькие жироскопы, несмотря на сильную качку, неподвижно покоились в качающихся цилиндрах, преподнес одну из них Шорину, вторую поднял сам.

Они дружески чокнулись и залпом выпили. Американец сдержанно крякнул, потом вытер усики ладонью и, прищурив правый глаз, как бы подзадоривая на следующую стопку, лихо спросил:

— Ну как?

— Хороша! — ответил Сосипатр.

Пили долго и много. Шорин сильно охмелел. Говорил он без конца. Расстегнув от жары рубаху, ударяя себя в грудь, признавался:

— Я вас люблю. Понимаешь — люблю! Я потому и на Берген забрался, чтобы к вам попасть. Не вышло, — и он безнадежно махнул рукой.

— Это не поздно, — вкрадчиво и проникновенно заметил офицер. — Немного одолжений и потом много радостей.

Шорин не понял. Словно после сна, протер глаза.

— Что? Что вы сказали?

— Ваше желание может стать реальным.

Сосипатр недоверчиво покачал головой.

— Я родился несчастным человеком. Мне не везет всю жизнь.

— Так не бывает. Счастье делает сам человек.

Шорин увидел в офицере что-то знакомое, близкое, он доверился ему и пространно рассказал о себе.

Он не утаил ничего. Рассказал об отце, о своем побеге из Ростова, о Карелии, об убийстве Шорина, о стремлении попасть на Берген и, с тоской уронив голову на стол, закончил:

— Столько сделал, так рисковал — и ничего не добился!

Дикстон успокоил его.

— Вы можете радоваться, что жизнь скрестила наши пути. Я всем сердцем понимаю вас, сочувствую вам и сделаю все-все, чтобы хоть чем-нибудь украсить вашу судьбу. В моем лице вы приобрели истинного друга…

И настойчивее, чем в первый раз, он произнес:

— Мы — народ общительный. Мы любим, кроме официальных представителей, в каждой стране иметь еще и своих личных друзей. Скромных и неизвестных.

— Я что-то не понимаю, — глухо простонал Сосипатр. В голове его бродили обрывки мыслей.

— Вернувшись в, Россию, при необходимости, вы будете снабжать нас определенной безвредной информацией.

И как ни был пьян Шорин, он понял, что Дикстон просто-напросто вербует его в качестве своего агента. Он трусливо, с беспокойством взглянул на дверь. «Не покупает ли он меня? — с опаской подумал электрик. — Как бы чего не вышло», и для страховки заметил:

— Это не честно с вашей стороны… Ведь вы наши союзники!

— Не будьте наивным! — перебил его лейтенант. — Наши президенты очень дальнозоркие лица. Они любят заглядывать далеко вперед, чтобы затем не попасть впросак, а я их соотечественник. Наш главный закон — прибыль. Способ ее получения нас не интересует и не волнует. Немецкие фашисты, которых теперь принято называть вандалами, тоже очень хорошо умеют делать прибыль. Значит, у нас с ними родственные души. Нам с ними легко будет договориться, когда для этого наступит час… Советские люди, с точки зрения получения прибыли, люди слишком щепетильные и, я бы сказал, болезненные. Это нас не устраивает. В крайнем случае мы можем быть только попутчиками.

Шорин отлично понял все, что так откровенно высказал союзный офицер. И это его нисколько не удивило. Он, выросший и воспитанный в крепкой кулацкой семье, почувствовал в нем что-то родное по натуре, близкое по взглядам и чаяниям…

Серьезно, не желая показаться мелким предателем, сговорчивым и беспринципным, Сосипатр попробовал шантажировать:

— А еще союзниками называетесь! Вот приеду к своим и расскажу всему белому свету: какие вы есть союзники!

— Не расскажешь, — сразу перейдя на ты, хитро сощурив зоркие голубые глаза, уверенно ответил Дикстон. — Ты слишком много о себе рассказал…

Тоном решительным, почти приказаньем он добавил:

— Инструктаж позже. Сейчас ничего не поймешь. Нельзя так напиваться…

Глава девятая

Харин признался во всем, кроме поджога на шахте.

— Этого я не делал и на себя не возьму, — упрямо отрицал он.

Кремнев, усталый и настойчивый, не мог согласиться с ним. Он был убежден, что и это было делом его рук.

Но как доказать? Как?

Он принял решение простое и правильное: отыскать на электрододержателе, изъятом с места происшествия, пальцевые узоры Харина.

Эксперт нашел на нем отпечатки пальцев. Три из них принадлежали горноспасателю и Валентину. Чьи были четвертый и пятый — оставалось загадкой.

С отпечаткой дактилоскопической карты Харина-Шорина Кремнев не торопился. Сначала допросить, выявить противоречия в показаниях, затем сопоставить отпечатки и, если сойдутся, — изобличить. Такого плана придерживался подполковник в своей работе.

Поступишь иначе — вдруг вызовешь подозрение Харина? Он насторожится и опять придумает какую-нибудь версию.

Однажды подполковник спросил Харина-Шорина:

— Прошу вас подробно показать о местах своего пребывания и действиях десятого августа тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, начиная с того момента, как вместе с Медведем и горноспасателем вы спустились в шахту и до обнаружения пожара.

Вопрос не оказался неожиданным. Харин был убежден, что рано или поздно он непременно последует, ждал его, обдумал и уверенно рассказал все по порядку.

…В пятом часу дня все трое одновременно они спустились до четвертого горизонта. По штреку дошли до скипы. Он нес два огнетушителя. Валентин и горноспасатель стали готовиться к резке. Медведь попросил его на обратном пути заглянуть туда. Обещал это сделать. Ушел. Слово сдержал. В одиннадцать часов попал на участок, обнаружил загорание. Принял меры тушения. Остальное — все известно.

— Почему в одиннадцать? Вы же хотели это сделать в десять часов, — заинтересовался подполковник.

Харин насторожился: «Откуда он это знает? Ясно! Уже допросил Вальку и горноспасателя».

А дальше одна за другой, неразрывной цепочкой, мысли тревожные, пугающие: «Что задумал следователь? Он, как искусный рыболов, ловит на крючок и потом тянет, тянет… Что говорить? Какие вопросы последуют еще?».

Ответил как можно небрежнее:

— Оказалось много своей работы. Раньше не смог управиться…

Не дав ему закончить, Кремнев задал новый вопрос:

— А к сварочному оборудованию вы притрагивались?

— Что вы, гражданин следователь! — запротестовал Харин. — Мне это вовсе ни к чему!

— И к электрододержателю не прикасались?

Харину стало неудобно сидеть. По телу забегали мурашки.

«Что отвечать? Сказать да, — немедленно опровергнут Валентин и горноспасатель. Они знают, что этого не было. Сказать — нет?!.»

— Нет, — ответил Харин нехотя.

И сразу осекся. Не в этом ли вопросе скрывалась ловушка, в которую старался заманить его Кремнев? Но было уже поздно — капкан захлопнулся. И Харин понял это в тот момент, когда по вызову подполковника в кабинет вошел молодой офицер и с прилежностью ученика отпечатал на дактилоскопической карте все его десять пальцев.

«Опять как с фотокарточками, — будто молнией обожгло его мозг. — Сказал петрозаводские — одна оказалась ташкентской!.. А ведь на электрододержателе, наверное, есть мои отпечатки? Неужели сохранялись? Дурак! Круглый дурак!.. На чем попался… И «да» и «нет» одинаково разоблачают меня».

Харин не ошибся. На электрододержателе научный эксперт обнаружил отпечатки его большого и среднего пальцев правой руки…

И он не стал опровергать… Он понимал, что в этой игре был слишком опрометчив. Игра им велась без козырей, на одних только мелких, чужих картах…

Сейчас, немного отдохнув, оба выглядели свежее. Разговаривали негромко, точно дорабатывали какие-то нерешенные задачи.

— И давно вы этим занимаетесь? — спросил Кремнев.

— Я хочу, чтобы вы верили мне, — глядя прямо ему в глаза, ответил Харин. — Мне некуда деваться; быть откровенным я теперь вынужден… Хоть и давно я слово им дал, но начал недавно. Раньше никакой веры в них я не имел. Одни сомнения. А какому человеку, если он сомневается, охота за них в петлю лезть?! Нынче век иной, дураки почти вывелись…

— Почти, — вклинился в разговор подполковник. — Дураков мало, есть подлецы и предатели…

Харин призакрыл глаза. Опустил голову.

— Я понял вас… вы совершенно правы.

— Как вы все же решились?

— Так и начал. Вижу, везде у них крышка закрывается. Думаю, надо все же свое слово сдержать. Близкому человеку дал его. Ихнее дело я своим считал. Все думал — к ним, как домой, приеду… А тут еще, помните, закон у них вышел. Сто миллиончиков нашему брату подбросили. Ну, думаю, это уже точно — сигнал. Такая у нас договоренность была — ждать сигнала и начинать… А тут еще про огненную куртку прослышал. Подходящая маскировка получилась. Тогда и пожар учинил…

— И попались на нем. Вскрытие перемычки работником, знающим технику противопожарной безопасности, — это серьезный намек. Тут ваша большая ошибка.

— Это не ошибка. Не вскрывать перемычку — значит оставить загорание в отработанном поле без последствий. Тогда не к чему было затевать игру…

— И другая явная ошибка. Зачем вы отдали стирать рубашку Марии Егоровне?

— Крупный промах… Я не предполагал, что фосфорическая мазь просочится на нижнюю рубашку. Я носил ее только один день, никогда не видел ее ночью — и попался…

Подполковник пытливо посмотрел на Харина. Встал. Прошелся по кабинету. Остановился возле Харина. Помолчал. Потом, точно советуясь с ним самим, сказал:

— На кого вы походите? С кем вас сравнить? С опилками от дерева? С золой в топке?.. Их еще можно употребить с пользой, а из вас уже ничего доброго не сделаешь!

Харина увели. Подполковник выключил свет — все потонуло в темноте.

Только в углу, на тумбочке, изрядно пооблезшая и никому не нужная, тускнела огненная куртка.