Охота на журавля

— И много их у тебя? — поинтересовался Никита.

— На всех хватит. Если на китайскую мафию не нарвемся.

— Почему китайскую?

— Потому что все одинаковые и очень многочисленные.

А статуэток у меня скопилось и вправду немало. Парочку я купила сама, остальных надарили всяко-разные гости. К случаям и без оных. Когда собираешься к кому-то с более-менее торжественным визитом, вечно приходится ломать голову: чего бы человеку такое преподнести. Чтобы и не очень дорого, и изящно, и удовольствие доставить.

Про мое равнодушие к растительности — как в горшках, так и в букетах — знает, кажется, полгорода. Вот и выискивает народ фигурки позабавнее. Целое стадо скопилось. Надумаю уйти из газеты, открою магазин сувениров, сразу стану миллионером.

Для директора «Сюжет-клуба» я выбрала маленького зеленого динозаврика с «бабочкой» на том месте, где положено быть шее. Для центра «Двое» — из чувства противоречия — взяла двухдюймовую копию роденовских «Амура и Психеи».

— А это что за фря? — спросил Ильин, разглядывая предпоследнюю статуэтку — соломенную Кармен. Вообще-то я предпочитаю керамику или металл в чистом виде, но далеко не все гости об этом знают. Дареной игрушке в нутро не смотрят. Тем более что фигурка совершенно прелестная: простенькая глиняная куколка, а вся одежка сплетена из крашеной соломки и шелковых ниток, только башмачки деревянные. Веер, черная мантилья, которой она кокетливо прикрывает лицо — Кармен, да и только.

— А это специально для твоей версии о неосторожном убийстве. Ну помнишь, ты предлагал — дескать, любящая дама решила избавить ненаглядного от пагубной привычки и перестаралась.

— Ты это всерьез?

— А почему нет? Ну, правда, кому Марк мог так уж помешать?

— Месть вообще исключаешь?

— Не смеши меня! Месть… За что?! Заботливая дура — это хоть где-то правдоподобно. Мужики тоже могут ошибаться: сначала сделал, потом подумал — а большинство прелестных дам делает то, что им, видите ли, сердце подсказывает, а думать они при этом ни до, ни после не желают. Хорошо еще, когда присутствует классическая женская интуиция — она, как правило, без лишних умственных заморочек выводит к верному решению. Только... называют эту способность женской, а обладает ею дай бог одна из десятка.

— И женщин ты почему-то не любишь... — заметил Ильин, задумчиво глядя на «Кармен».

— Крайностей я не люблю, — ринулась в бой справедливая Маргарита Львовна. — А женщины к ним более склонны. Гораздо более даже. Лучшие из них, женщин то есть, в самом деле способны видеть куда как дальше вашего полу, но ведь это лучшие. Вроде меня, — честно добавила самокритичная я. — А остальные почему-то свято уверены, что это общее свойство, и потому делают то, что им куда-нибудь взбредет, даже не давая себе труда задуматься о последствиях.

Никита скептически хмыкнул.

— Первый раз слышу теорию «обезьяна с гранатой» из женских уст. Продолжайте, мадемуазель, оч-чень интересно...

— Издеваешься? Софью Андреевну вспомни.

— Какую Софью Андреевну? — опешил Ильин.

— Толстого жену, Льва Николаевича. Не могу сказать, чтобы я его любила, скорее наоборот, но ее поведение вообще ни в какие рамки не лезет. Кстати, точнехонько по твоей версии.

— Бр-р! — Никита непонимающе помотал головой. — Ты о чем?

— Когда Лев Николаевич ударился в вегетарианство, Софья Андреевна решила, что это вредно.

— Ну и?

— И велела готовить ему еду на мясном бульоне. Потихонечку от него самого. Из самых лучших побуждений, естественно. Похоже, да? Мой милый — алкоголик, по крайней мере, я так полагаю, а лечиться не желает, так я ему ничего не скажу, сама все сделаю. Он же мне потом спасибо скажет. А? Типично женский подход, и типично женская фраза. Вы когда-нибудь такое от мужчины слышали?

— Да, пожалуй, что и нет, — согласился Ильин и добавил меланхолически. — Надо же, а я думал, что это моя версия...

— Да твоя, твоя, я же не претендую.

Наконец, на столе явилась последняя статуэтка — толстый серый улыбающийся кот. Высказывались некоторые предположения, что это тот самый Чеширский кот, но с этим я никогда не соглашалась и упорно звала его Котовасием — уж больно противный. Настоящие кошки никогда такими не бывают. О чем думал мастер, производя на свет это самодовольное чудище — непонятно. Будь он покрупнее, точно бы оказался в роли копилки. Но где вы видели копилку размером со спичечный коробок?

— Вот. Терпеть это животное не могу, поэтому надеюсь, что больше он нам не понадобится.

Глебов с Ильиным по очереди осмотрели Котовасия и недоуменно уставились на меня.

— Это будет господин Котов, директор клиники «Тонус».

— А почему не понадобится?

— А потому что Марк там не был. Даже не звонил, лишь собирался.

— Странно... — Ильин удивленно посмотрел на меня, на статуэтку, опять на меня.

— Что тебе, солнышко мое, странно? Собирался и не зашел? Так это у нас сплошь да рядом случается. Намереваешься пообщаться с одними людьми, а вдруг выясняется, что нужны тебе совсем другие. Или еще что-то мешает. Ничего странного.

— Странно другое. Мне казалось, что ты любишь кошек.

— А я не сказала «кошек», я сказала — «это животное». Сие отнюдь не кот, сие есть Котовасий. Давно пора его кому-нибудь отдать, да подарки, говорят, не передаривают, а выбрасывать тем более грех. Хоть бы он разбился, что ли...

— Ясно, — хмыкнул Никита, разглядывая очередного «персонажа» со всех сторон. — Надо же придумать — Котовасий! Да, кстати, а почему ты именно эту фигурку выбрала? Из-за фамилии или как?

— Или как. Видел бы ты это сокровище! Сытый, усатый, важный. При этом суетиться ухитряется не хуже вентилятора на колесиках. Все стараются с прессой дружить, но должны же быть какие-то границы...

— Видимо, мы имеем честь наблюдать пресловутую женскую интуицию в действии, — сообщил майор ближайшему кактусу.

— Это комплимент или повод для драки? — огрызнулась я.

— Ритуля, я понимаю, что история эта тебя порядком взвинтила. Но ты бы все-таки характер-то попридержала, а? — мягко заметил Никита.

— Ну, извини.

Глебов вначале молча следил за нашей перепалкой — а кстати, чего это я действительно разбушевалась? — и наконец решил-таки вмешаться.

— А вы про сумку не забыли?

17.

И что это там внутри?

Пандора

Тщательное обследование внутренностей сумки преподнесло две новости, хорошую и плохую. Собственно, плохую — удивительно скудное количество «объектов» — я обнаружила еще в редакции. Зато практически все содержимое обещало оказаться весьма полезным — это была новость хорошая.

Я, должно быть, ужасно безалаберная, но, право, Маркова сумка выглядела пустыней. В моих торбах «живут» предметы многочисленные и разнообразные. Кроме ручек, блокнотов, визиток и прочего журналистского мусора, я таскаю с собой разные полезные мелочи: ножницы, чайные ложки, нитки, винтики всякие, веревочки-проводочки, пластырь, соль, флакон с витаминками и прочее в этом духе — по принципу «авось пригодится». Плюс объекты неясного назначения: камушки, пробки, стеклышки и железки — по принципу личной симпатии к каждому из предметов. Итог получается весьма странным. А Марково имущество прямо-таки кричало о профессии своего хозяина: рабочий блокнот, диктофон, пара кассет, несколько авторучек и безликая мелочь типа консервного ножа и отвертки.

Естественно, вначале мы дружно схватились за диктофон. По поводу такого энтузиазма я даже съязвила:

— Ага, щас послушаем, а там «я тебя, злодея, раскусил, ты аргентинский шпион и диверсант, под видом метро копаешь туннель в Австралию и вообще увел у меня трех любимых женщин и продал их на африканские плантации». А потом «ах, Валентин Борисович, скушайте, пожалуйста вот это замечательное лекарство, и не забудьте потом выпить эту замечательную водочку». И сразу будет ясно, кто и зачем.

Сказала — и тут же осеклась. В каждом человеке, вероятно, сидит маленький бородатый одноглазый типчик в нимбе набекрень и следит: правильно ли ты себя ведешь. Этакий внутренний судия. Почему одноглазый? Потому что замечает одни неправильности. Как похвалить за что хорошее — от него не дождешься, ему бы только поворчать. Сейчас судия с укоризной качал головой и грозил мне скрюченным пальцем: успокоиться бы тебе, Маргарита Львовна, что-то ты и вправду буянишь лишнего. Нервная какая-то, цепляешься за всех, заноза невоспитанная.

Никита прав, пора аутотренингом заняться. Вот прямо сейчас, как выпровожу гостей, сяду в «лотос» и начну распевать «ом-мани-падме-хум» — пока не достигну полного просветления. Стану такая просветленная-просветленная — чтобы насквозь было видно. Может, мировой разум, восхитившись моей высокой духовностью, в награду подскажет мне нужные ответы на неясные вопросы? А что? Ему, всемирному, все одно делать нечего — только свой пупок созерцать. Или что он там созерцает? Пупка-то у него, всеобщего нашего, должно быть, и нету совсем. Да неважно. Отвлечется, понимаешь, от своих всемирных медитаций, покопается в загашнике и вывалит — нате вам, Маргарита Львовна, Знание. Вот только зачем тогда мне, такой просветленной, будут эти Ответы? Ладно, пусть уж мировой разум сам абсолютную Истину созерцает, а я как-нибудь так, пешком постою.

Короче говоря, раз уж решили начать с диктофона — так тому и быть. Правда, перед этим мне пришлось перерыть полдюжины разных ящиков в поисках рабочих батареек. В диктофоне батарейки, конечно, имелись. Но, увы, абсолютно нежизнеспособные. Замену-то им я нашла — в «культурных слоях» моей квартиры небольшой противоракетный комплекс немудрено обнаружить, не то что батарейки — но мои язвительные предположения на ближайший период остались ничем не подтвержденными. Хотя и не опровергнутыми. Ни тпру, ни ну, словом. Техника!

Судя по всему, батарейки приказали долго жить как раз в тот самый день. Так что кассета, которая была в диктофоне, при попытке ее прослушать, выдала тираду в духе сильно перевозбужденного Буратино — этакая соловьиная трель на высоких частотах. Явно последнюю запись пытались сделать на батарейках, порядком уже посаженных. Обе кассеты, валявшиеся в сумке сами по себе, прослушивались нормально, но относились к предыдущей неделе и, по крайней мере на первый взгляд, ничего интересного не содержали. Я было собралась по этому поводу сильно огорчиться, но Глебов пообещал, что немного поработав с последней кассетой, он воспроизведет «всю эту жуть» с нормальной скоростью. Насчет «немного» он, по-моему, преувеличивал.

Под давлением обстоятельств пришлось временно переключиться на другой объект.

Ильин подвинул ко мне марковский блокнот и обманчиво ласково предложил:

— Я так думаю, солнышко, что в заметках коллеги ты разберешься получше нашего, а? Вон даже почерки у вас похожи — как пьяная курица лапой.

У, язва! Вот и мечтай рядом с такими о просветлении и слиянии с мировым разумом. Только-только умиротворишься — а тебя раз, и на землю, на грешную и оч-чень ощутимую.

К сожалению, ничего такого подходящего для швыряния в ехидного милиционера под рукой не оказалось. Кроме собственно блокнота, но его бросать мне было жаль, лучше полистать. Чем я немедленно и занялась. К счастью или нет, но блокнот оказался новым, всего семнадцать заполненных страниц. Первую занимал список фамилий: Костин, Званцев, Тарский... ясно, весь пантеон кандидатов на кресло губернатора. Или паноптикум. Хотя, по-моему, точнее это назвать зоопарком: вначале крупные хищники, потом помельче, ну и всякие кошки-мышки и прочие мелкие животные. В соответствии с табелью о рангах, то бишь — рейтингами. Ну да, их считают по большей части купленные агентства — но при этом картинку они, рейтинги, дают, достаточно близкую к действительности. Хотя бы потому, что публикуются во всевозможных СМИ, причем часто и обильно. Политическая успешность ведь не из всенародной любви произрастает. Любовь — это так, удобрение. А почва для этой самой успешности — узнаваемость. Смотрит простой человек на предложенные цифирки и убеждается: вот эти нынче в первых ходят, из них и выбирать надо, что ж свой голос попусту отдавать. Месяц-два такой обработки — и реальный график пристрастий возлюбленного нашего электората начинает очень даже соответствовать сочиненным (и, главное, оплаченным) в предвыборных штабах рейтингам. Словом, главное условие успешного пиара — его должно быть много.

Нынешняя губернаторская кампания шумит-гремит уже на полных оборотах. И пока что первая тройка идет плотно. То один, то другой вперед вырывается. С одной стороны, все шансы на стороне нынешнего губернатора: привычка — великое дело. Любимый предвыборный лозунг «коней на переправе не меняют» пользуется ба-альшим успехом. Однако, нынешний за последние полгода, видать, почил на лаврах и позволил себе несколько раз основательно проколоться. Думал, что все ему простят, дорогому и любимому — а главное, нашему — ан, нет, российская публика противоречива. Сбрасывать прежних кумиров любит почти так же, как и водружать их на пьедесталы. Надо полагать, от дыхания господ Званцева с Тарским у нынешнего губернатора не только волосы на затылке — уши шевелятся. Горячее такое дыхание, жаждущее — вот-вот на стельки порвут. Джунгли.

Две фамилии в конце марковского списка — после тройки лидеров — были обведены неровным овалом: Веденеев и Гришин. Н-да. Не радует. Судя по всему, страничка заполнялась при раздаче редакционных заданий в связи с началом предвыборной гонки. Ничего интересного. Хотя...

Следующие восемь страниц, насколько я поняла, занимали интервью с теми самыми Гришиным и Веденеевым. Разбирать предвыборные лозунги, нацарапанные Марковыми каракулями — занятие сродни тому, которым злая мачеха озадачила трудолюбивую Золушку — кажется, она велела ей отобрать просо от пшеницы... Ох! Зато я узнала, что господин Гришин вложил личные средства в ремонт детского садика, а господин Веденеев шефствует над местным клубом ветеранов. Полезные люди, ничего не скажешь. Чего им на прежних местах не работается, чего в губернаторское кресло тянет? Ладно бы еще шансы какие были, а то ведь наберут в первом туре по ноль целых две десятых процента и отвалятся. А уж что денег на предвыборную потратят — нет бы эти деньги тем же детишкам или ветеранам отдать. Тоже мне, олимпийцы, главное — не победа, а участие. Зато засветятся, конечно, да, а скоро уже и думские выборы…

Следующая страничка была пустая, лишь в центре красовалось несколько цифр: «17, 8, 16.34».

— Ну как, братцы кролики, есть идеи?

— А у тебя? — сердито парировал Ильин. Еще бы не сердито — расковыряй-ка вот эдакий ребус. Прям даже неприлично в такой ситуации размахивать собственной осведомленностью. Потому что я-то знала — но, ей-богу, совершенно случайно:

— У меня, други, не идея, я почти уверена. Поезд 17, вагон 8, отправление в 16.34. В сторону Москвы — поскольку нечетный. Родственный ему 18-й идет как раз от Москвы. Вот только за время не особенно ручаюсь. Прибывает семнадцатый, насколько я помню, действительно где-то в конце дня, но — плюс-минус квадратный километр, так что «16.34» может быть не отправление, а прибытие на наш вокзал, он тут стоит минут двадцать. В общем, имеется три варианта. Ох, нет, если делить одушевленные и неодушевленные предметы, тогда четыре. Либо посылка откуда-то оттуда, либо посылка в Москву, хотя это вряд ли.

— Почему? — полюбопытствовал Глебов.

— А их проще отправлять с нашими поездами, которые здесь формируются. И проводники местные, можно связаться в случае чего. А на проходящих бригады тамошние. Можно и с ними отправлять, только тогда нет смысла крупно все это записывать. Если уж срочно понадобилось, приезжаешь на вокзал, ждешь первого же паровоза в сторону Москвы и договариваешься с проводником. А тут точно указано. Значит, либо встречал, либо провожал. Если встречал, то может быть и кто-то и что-то, а провожал обязательно человека.

— Лихо... — грустно согласился Ильин. — Придется тебя к нам на работу брать. А день?

— Ну, знаешь, для этого уже телепатом надо быть. Можно примерно вычислить. По соседним записям. Которые до и которые после. В блокнот ведь подряд пишут, да? Не открывают посередине для очередной заметки. И, раз цифирь эта железнодорожная промежду двух записей, надобно лишь выяснить, когда заполнялись соседние странички. Но это уже завтра, время к ночи. Потому что — ну кому сейчас можно позвонить? Уж конечно, не в кандидатские штабы. Господин Гришин, занимающий три странички перед цифрами, наверняка где нибудь расслабляется от тягот предвыборной гонки. Вместе со своей командой.

Так, а что у нас на следующей странице после цифр? Поглядим. Как, однако, у Марка почерк меняется, эти заметки он, похоже, сам для себя набрасывал, спокойно, вдумчиво и не торопясь. «КВД похож на морг, только цинковых столов не хватает. Сколько же поколений протирало эти ступеньки?» И еще полстраницы в этом духе. Это он, должно быть, своего Славу дожидался.

— Это уже записи последнего дня, — подытожила я. — Вот вам и крайний срок.

— Молодец, хорошо соображаешь! — Ильин показал мне большой палец, но до меня и так уже дошло, что сморозила глупость: вряд ли Марк мог кого-то провожать или встречать после того, как умер.

— Но он ведь не мог знать, что умрет? — вмешался Глебов. — Может, записал то, что к следующему дню относилось? Или вообще через сколько-то...

— Нет, Кеша, вряд ли, — покачал головой Никита. — Тогда число стояло бы, или день недели, а тут только время. Значит, почти наверняка этот паровоз либо в предпоследний, либо в последний день должен был идти. Риточка, может вспомнишь, он каждый день ходит? А то они по новым временам так и норовят то через день, то что-нибудь вроде «вторник, пятница»...

— Всегда ходил ежедневно, по крайней мере до прошлой осени точно. А чего маяться, не проще на вокзал позвонить?

Справочная девушка под счастливым номером «тринадцатая» вежливо и вполне разборчиво сообщила, что «поезд номер семнадцать ежедневный, прибытие 16.34, отправление 16.59».

— Не очень-то нам это помогает, а? Хотя... Время московское, так? Разница у нас со столицей час. 16.59 — по-нашему без минуты шесть. Тогда, если это последний день, Марк в редакцию к шести никак не успевал. А я точно помню, что он появился сразу после чьего-то заявления — мол, рабочий день две минуты назад кончился. От вокзала до редакции минимум пятнадцать минут. А если городским транспортом, так все полчаса. А паровоз в шесть без минуты только отправляется.

— А если ему надо было лишь что-то получить? Полшестого встретил — и как раз к шести появился в редакции, — быстрее всех сообразил Глебов.

— Ладно, это я попробую взять на себя, — сообщил Ильин. — Все равно мне завтра-послезавтра вокзальный народ опрашивать. Может, кто чего запомнил и по этому делу. Только... Маргарита Львовна, у тебя фотография Марка хотя бы есть? Так, случайно...

— Хотя бы есть, правда, не могу поклясться, что совершенно случайно, — я залезла в сумку и отдала Ильину один из отпечатанных вчера — действительно на всякий случай — снимков. Когда я выпрашивала их у отдела кадров, потом сканировала и печатала, я еще не знала толком — зачем, знала лишь, что это может понадобиться. И вот, понадобилось.

— Риты все такие умницы, а? Или через одну? Не знаешь? — похвалил меня Никита. Ну, по крайней мере, я думаю, что это была все-таки похвала.

— Угу, поголовно. А некоторые в особенности. Может, мы уже продолжим?

Кроме фразочек о внешних признаках и внутренней сущности КВД, на странице присутствовала непонятная фамилия на «К» — не то «Керстинов», не то «Кусултов» — и три названия — «Тонус», «Двое» и «Сюжет-клуб» с вопросительным знаком. Рядом с каждым был обозначен телефон — эти телефоны я уже знала — плюс фамилии, имена и отчества соответствующего начальства. Двинув блокнот Ильину и ткнув пальцем в список, я схватилась за телефон. Воистину умница — вначале делаем, потом думаем. А если бы человек уже спал? Слава, однако, вовсе не спал, во всяком случае трубку снял после первого же гудка.

— Слава? Рита беспокоит, извините, что так поздно. Вы не помните, Марк во время вашей беседы что-нибудь записывал?

— Телефоны основных клиник я ему продиктовал. С именами. Я эту публику по долгу службы знаю, хотя бы на уровне знакомства. Вкратце обрисовал ему, кто и что. Он, в основном, из-за этого ко мне и приехал. Всегда легче, если точно знаешь, к кому надо обращаться. Больше, кажется, ничего. Он собирался в тот же день их обойти, при мне звонил и договаривался. А... У вас что-то...

— Есть один нетелефонный вопрос, но это до завтра терпит. А в общем... Слава, ничего я пока не понимаю, просто пытаюсь пройти тот же путь, что прошел Марк, может, что замечу. Да, спасибо, конечно, я позвоню, если что.

Положив трубку, я автоматически повторила в уме последние фразы. Тот же путь, что прошел Марк... Н-да... Марка он привел точнехонько на кладбище, между прочим. Если человек умер, это надолго, а если уж дурак — то навсегда. «Навсегда» тебе, Маргарита Львовна, не хочется. А как насчет «умер»? Ладно, предупрежден — значит вооружен, выскочу как-нибудь. Да и не одна, в конце концов. Вон какие у меня соратники — залюбуешься.

— Что это за нетелефонный вопрос ты собираешься обсуждать? — мгновенно вцепился в меня один из «соратников». Ох, и въедливый он все-таки.

— Да сказала ведь уже, твою идею хочу проверить: была у него сейчас постоянная возлюбленная или нет. Ну и о подробностях расспросить. Может, Слава ее знает. Давай дальше, а? Не всю же ночь с этим блокнотом сидеть. Ребенку и вовсе спать пора.

Ребенок фыркнул, однако ничего не сказал. Как в анекдоте — добрейшей души человек, а ведь мог бы и шашкой рубануть.

— Поехали дальше?

На страничке, озаглавленной «Сюжет-клуб», рядом с названием была расписана та самая английская расшифровка, о которой поведал мне господин Красниковский. Какие у нас, однако, одинаковые... ну, если не мысли, то, по крайней мере, вопросы. Записи, относящиеся к «Сюжет-клубу» были неожиданно разборчивы, очень легко читался внятный конспект того же, что излагал мне Владимир Иванович. Через три странички начинался центр «Двое». Последние две были озаглавлены «Тонус». О-ля-ля!

— Ты же сказала, что Марк в «Тонусе» не появлялся и даже не звонил, — довольно безразлично заметил Ильин.

— А я при чем? За что купила, за то и продаю!

Никита поразмыслил и спросил:

— Хочешь сказать, что директор врет?

— Вот еще! Был бы смысл…

— Да, пожалуй, — согласился Ильин. — Смысла никакого. Значит…

— Значит, — подхватил нетерпеливый Глебов, которому ну очень хотелось поучаствовать в процессе. — Либо информация не из клиники, а из другого источника, либо из клиники, но не от директора, так?

Мне пришло в голову еще одно предположение, но высказываться я не стала, лишь заметила, что все это выглядит немного странно. Утром только-только узнал от Славы о самом факте существования клиники «Тонус» и ее директора, а после обеда уже нашел там кого-то помимо этого самого директора. Не слишком шустро получается?

— А если знакомого встретил? — не унимался Иннокентий. — Который там работает? Это даже и не случайность, такое сплошь и рядом происходит. Намеревался поговорить с начальством, но предпочел предварительно черпануть из хорошо информированного источника. Или все то же самое, но вообще в другом месте.

— Вполне... — согласилась я довольно уныло. Еще бы не уныло — где теперь этот «источник» искать? А выпадает из графика около трех часов. Ну или около двух, если минус вокзал. Видимо, последнюю фразу я произнесла вслух, ибо Никита тут же возразил:

— Почему «минус»? Если он кого-нибудь провожал, этот самый отъезжающий мог быть и «источником».

— Тьфу! — почему-то рассердилась я и вновь уткнулась в блокнот.

Записи по «Тонусу» походили на криптографию еще сильней, чем предвыборные беседы.

Вот что значит эта строчка? Четыре буквы и рядом два восклицательных знака, тире, знак вопроса, потом довольно большой пробел и снова два восклицательных. Еще и буквы какие-то странные. Первая наверняка «К». За ней, кажется, «у»... Или «ц»? А дальше совсем не понять. Не то «п», не то «и», а может, и вовсе «н»? Последней почти наверняка стояла буква «р»... Или «п»?.. Глебов предположил, что написано «Купр»... Куприн? Купрум? Куприянов? Года три назад у нас в «Городской Газете» работал один Куприянов и, кстати, специализировался как раз на медицинской тематике. Может, он?

Ильин — из чувства профессиональной справедливости и природной вредности стал утверждать, что нет ничего, мешающего таинственным буквам означать, к примеру, «Книп» — «Книппер», почему бы и нет? Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. А может, это и вовсе «Кипр»? Или «Кстр» — тогда это сокращение. Только все равно непонятно, что оно означает.

— А по-моему все-таки «Купр». И очень похоже на кусок фамилии со Славиной странички. Надо у него спросить. Завтра же. Или вдруг это тот Куприянов, что у нас в редакции работал. Господи, сколько же проверять-то придется!

— А ты как думала — информация сама в руки прыгать будет?

Последняя страничка преподнесла сюрприз. Вверху опять шли какие-то нечитаемые сокращения, зато внизу...

— Мальчики... — сказала я почему-то шепотом. — А ведь это та самая табличка, что я в «Тонусе» на директорском мониторе видела...

— Как это тебе удалось? — удивились «мальчики» хором. — У него что, компьютер задом наперед стоит? Или тебя в кресло директора посадили?

— Ага, сама села. Директора по кумполу шандарахнула и кресло заняла. Картинку я видела в стенке шкафа напротив, она полированная. Стенка то бишь... Стоп, — я замолчала, попытавшись схватить за хвост мелькнувшее тенью облака ощущение. — Погодите, картинка потом. Что-то я сейчас такое сказала важное...

— Что это та самая табличка, что ты в «Тонусе» на мониторе видела, — повторил мою фразу Ильин.

Я мысленно покрутила ее так и эдак — увы! Испуганная мысль растворилась, как привидение от петушиного крика. Но ведь было же что-то, точно было! Я попробовала сосредоточиться и вернуться ощущениями на пять минут назад — задачка, в принципе, если есть навык, несложная. Так, я произнесла эту фразу про картинку на мониторе... И тут поплыло совершеннейшее «дежа вю» — «уже видел» — в данном случае, слышал. Потому что в ощущениях подобную фразу я не говорила, а слышала. Когда? Где? От кого, в конце концов?!!

— Нет, не помню. Ну и что теперь? Записи, однако, кончились, а что это дает? Только табличка непонятная, а в остальном — обычные заметки, у меня у самой таких полный блокнот. И не один.

— Здрассьте! — возмутился Ильин. — Во-первых, не забывай про предвыборные записи. Во время избирательных кампаний чего только не случается. Во-вторых, поезд, ну, это я сам попробую. В-третьих, вспомни то, что сама рассказывала. Марк вам что сообщил? Что пузырь подарил заказчик, так? А по блокноту весь распорядок последнего дня как на ладони. С утра Красный спуск, потом «Сюжет-клуб», потом центр «Двое», потом информация по «Тонусу». И это, в общем, сильно похоже на правду. В редакции он во сколько оказался?

— В шесть. С минутами. Только-только официальный рабочий день закончился.

— Вот и считай. В центре «Двое» он был около двух, значит, с «источником» общался часа в три-четыре. Ибо в пол-шестого должен был находиться на вокзале.

— А откуда ты знаешь, что он там таки находился? — вмешалась я в безукоризненные ильинские построения.

— Я не сказал — находился, я сказал — должен был, — огрызнулся он. — Но беседа с «источником» все равно должна попасть в эти три часа. В блокноте «Тонус» последний. Не сочинил же он эти две страницы и тем более табличку?

— Это вряд ли, — согласилась я. — Но откуда в таком случае взялась эта чертова бутылка. Кем бы ни был этот чертов «источник», это должен быть какой-то знакомый, так?

— Ну, в общем, да. Первый встречный вряд ли стал бы ни с того ни с сего выкладывать ему какую-то информацию.

— А конкуренты? — с самым невинным видом поинтересовалось дитя. Мы с Никитой переглянулись.

— С одной стороны, конечно, да. Но тогда записи должны идти подряд.

— Ну, — хором согласились «мальчики».

— Баранки гну. Значит, клиника «Двое»? Воля ваша, не могу представить себе эту мороженую треску в роли источника.

— А этого, из «Сюжета», можешь?

— Этого могу. Но тогда не подряд. Нет уж, лучше пусть знакомый.

— Замечательно. Знакомый мог, естественно, рассказать массу интересного. Мог бы даже пузырь в честь встречи подарить. А мог ли, душа моя, просто знакомого твой Марк назвать заказчиком?

-Н-да, действительно. Не связывается. А... если Котов врет, и Марк у него был... Ну, предположим на минуту такой вариант.

— Ну, и что?

— А сумка-то маленькая, и никакого пакета, — подал голос Глебов. И пояснил, — не таскался ведь он весь день с литровой бутылкой в руке? Значит...

— Ни черта не значит! Я вспомнила! Это Марк сказал — «я такую малину нашел, теперь всегда буду в тонусе»... И еще похихикал. То есть, вроде как пошутил, а?

— Хочешь сказать, что Котов тебе соврал, и твой Марк с ним таки общался? Думаешь, они успели что-то не поделить?

— Да ничего подобного! Я идиотка. Все элементарно. Слушай сюда, расскажу про страшные тайны журналистской работы. Половина заказных материалов выглядят редакционными, то есть как бы независимыми. Даже термин есть — «джинса». А появляется эта джинса следующим образом. Вот беседую я с каким-нибудь директором — ну, к примеру, мясокомбината — а он мне намекает: мол, все замечательно, дела идут прекрасно. Но они шли бы еще лучше, если бы не конкуренты. Не напрямую говорит, а так, в пространство: мы, дескать, приложили такие и эдакие усилия, чтобы производить лучшую в области колбасу, а вот некоторые другие… И рекомый директор изъявляет готовность назвать этих «некоторых» поименно, да еще и с всякими любопытными подробностями. Я могу либо мимо ушей это пропустить, либо согласиться, что недобросовестные «коллеги» очень портят жизнь честным бизнесменам, и, конечно, люди должны о них, недобросовестных, знать. Далее мне сообщают всякую интересную информацию. Я зарабатываю хорошее отношение начальства плюс повышенный гонорар, плюс отдельную благодарность от «честного бизнесмена». Начальство, разумеется, тоже получает свою толику «благодарности». А читатели — скандальный материал на тему «кто-то кое-где у нас порой», это все любят. И все это независимо от сравнительной честности заказчика и его конкурентов — как правило, ее там поровну, просто докопаться можно до кого угодно, хоть до телеграфного столба, главное — акценты расставить. В таком сценарии бутылка — отличный аванс.

— Это многое объясняет. Он, значит, обо всем с товарищем журналистом договорился, а тут вместо товарища журналиста является некая фря…

— Он, небось, решил, что меня конкуренты подослали. Это особенно весело, если он Марку что-нибудь слил не очень достоверное. Тогда он сейчас начнет Марка разыскивать, домашний телефон не отвечает, а в редакции ему скажут… Даже жаль мужика. От одних переживаний язву заработает.

— А таблица? — напомнил Глебов.

— А что таблица? Мы даже не знаем, что это такое! Да и вообще, может, это карты из разных колод. Мало ли что похожи. Откуда я знаю, что там Марк нарисовал.

— Значит, надо выяснить, — продолжал гнуть свою линию упрямый мальчишка.

— Как ты предлагаешь это сделать, солнышко? Показать Котову табличку и попросить объяснений? Вынуть хрустальный шарик и заняться ясновидением? Спросить у высших сфер, чего там должно быть внутри? Или уж сразу за столоверчение приняться? Вызвать дух Марка и поинтересоваться — что это такое непонятное он нарисовал в своем блокноте? И уж заодно спросить — кто его того-с...

Кешка одновременно фыркнул и дернул худым плечом.

— У них своя страница в интернете есть?

— Не знаю, — растерялась я. — А зачем?

— Ну, можно прям сейчас попытаться...

— Ты хочешь в их компьютер залезть? — догадались мы с Никитой.

— Ну, — скромно признался Глебов.

— Ох, недаром тебя из всех городских интернет-кафе выперли, чую, много ты там наковырял. Ладно, иди, пробуй, взломщик.

Мы с Никитой проводили его взглядами и снова набросились на блокнот в попытках разобрать эти чертовы буквы. Я даже лупу ради этого разыскала. Хотя толку от нее оказалось не так уж много. В конце концов, Ильин согласился, что буквы со странички «Тонуса» здорово смахивают на кусочек фамилии со странички, доставшейся от Славы. Вот только фамилия по-прежнему не поддавалась расшифровке.

— Экспертам бы отдать, — грустно сказал он. — Только под каким соусом я это протащу? Дела-то нет никакого. Врать придется, не люблю.

18.

То, что один придумал, другой может прочитать...

Шампольон

— Рита! — донесся из комнаты Кешкин вопль. Мы с Никитой бросились туда, сшибая углы и едва не застряв в дверном проеме. На экране сияла та самая таблица, похожая на зарплатную ведомость.

— Оно? — спросил Глебов.

— Ну, Иннокентий, — восхитилась я, — тебе медаль надо отчеканить. Лучшему хакеру Советского Союза или по крайней мере нашего города.

— Ага, — недовольно скривился он. — А потом за шкирку и все такое. Я эту штуку скопировал на всякий случай. Кто их знает, когда они от сети отключаются. Контора-то не техническая, не висят же они там круглосуточно. Это еще повезло, что база данных, с ней параллельно можно работать. А то черта с два я бы туда залез, она у вашего Котова, по-моему, все время открыта. Может, распечатать?

— Давай, Кешенька, на принтер ее, в трех экземплярах, будем смотреть, что это такое. Ты уже отключился?

— Ну да. У них своя сеть простенькая, шесть машин всего. Если надо, можно будет полазить. Я теперь туда за полминуты вывалюсь, без проблем.

— Ладно, это потом, — и тут у меня зародилось крайне неприятное опасение. — Слушай, Глебов, а если там какая-нибудь следилка стоит? На предмет несанкционированного доступа.

— Не-а, вряд ли, я бы увидел. Там вообще детский сад, чуть ли не напрямик можно добраться. Ну, не то чтобы совсем напрямик... — скромно потупился Кешка, но от подробностей уклонился. — Вход в таблицу, правда, запаролен, но он же в ней сейчас сидит... И вообще, пароль — это для младенцев защита.

— Ага, — развеселилась я, — для таких невинных, как твое высочество. Давай печатай и приходи на кухню. Думать будем. Может, это вообще пустяки.

— Маргарита Львовна, а зачем тебе три экземпляра? — вмешался Никита.

— Ну... каждому по штучке и вообще, чтоб было.

— А в любой момент ты необходимое не сможешь допечатать?

— Слушай, Ильин, ты чего до меня докопался?

— Чтоб ты умолкла и не лезла под руку работающему человеку, он и сам все сделает.

Тем временем принтер выплюнул последний лист искомой таблицы.

— Пошли на кухню, дарование.

Табличка получилась интересная. Правда, почему-то без заголовков, но при некотором рассмотрении кое-что было ясно и без них. Первый столбец занимали какие-то номера, но не подряд, а вперемешку. Следующий, с именами-фамилиями, был наполовину пуст. В третьем, четвертом и шестом — тоже полупустых — разместились, кроме цифр, плюсы-минусы, вопросительные и восклицательные знаки. Пятый столбец, как и первый, был заполнен целиком. Буквами и цифрами.

— Ой! — не удержалась я от восклицания. — А я знаю, что это!

— Тоже мне шарада! — фыркнул Ильин. — Номера машин, ничем другим это быть не может.

Обидевшись, я решила притвориться, что «Вовочка, ты пошляк, я вовсе не об этом думала».

— Самый умный, да? Я не про номера, я про фамилии. Я ж все-таки не в парикмахерской работаю. Смотрите. Вот эти, — я начала ставить галочки, — из административных отделов и прочих официальных организаций. Вот эти, — я перевернула галочки вверх ногами, — из... как бы это поточнее... ну, в основном торговля, хоть и разная, но вся солидная — оптовики, электроника, мебельщики и все такое — из турагенств народ, ага, вот еще риэлторы...

— Понятно, бизнес всяко-разный. Банкиров нет?

— Может, и есть, я эту публику хуже знаю, они с газетами не особо сотрудничают.

— Ну да, ты с ними, в основном после смерти общаешься, — съязвил майор⁴.

— Ты погоди, банкиры — не самое интересное. Видишь, вопросительных знаков всего шесть. И они явно не означают, что человек не известен — все стоят против фамилий, да? Кроме одного. Но! Два скучают в одиночестве, возле трех стоит по одной звездочке, а у одного аж три восклицательных знака. Как раз там, где нет фамилии. И номер тут такой интересный — Т729РИ.

— Это чем же он интересный?

— Три и три в шестой степени — запомнить легко.

— А у меня семь вопросительных знаков получилось, — вмешался Кешка. — Эти шесть первыми в своих клеточках стоят, а уже за ними звездочки. А тут наоборот. И фамилия, между прочим, Куприянов.

— Ох ты, а я и не заметила. Но это не тот, что у нас работал, нашего, помнится, Колей звали, а тут Валерий Петрович.

— Да ну... — засомневался Никита. — Может, совпадение? Была бы редкая какая-нибудь фамилия, а то почти Иванов.

— Но в блокноте-то она к «Тонусу» относится! — уперся Глебов. — Что ж у них, десять Куприяновых лечилось? В списке только один.

— Так, чижики, — подытожил Ильин. — Похоже, теперь с этими номерами мне придется поработать. А ты, Маргарита Львовна, солнышко наше сообразительное, чем расшифровывать непонятные значки, взяла бы да придумала, откуда сами номера взялись, а?

— Подумаешь, задачка! Ты этот «Тонус» себе представляешь?

— Представляю весьма смутно, от посещений бог пока миловал. Да и денег таких у меня нет.

— Очень там все грамотно устроено. Прямо возле подъезда — порядочных размеров асфальтовый остров. Вроде как автостоянка.

— Ну и что?

— А кабинет господина Котова выходит окнами как раз на эту стоянку. Вот и все.

— Как он их с пациентами-то связывает?

— Здрас-сьте! Кешенька сказал ведь, что там сеть общая. Наверняка регистратура с клиентской базой работает, а Виктору Андреевичу остается только на своем экранчике поглядеть, под каким кодовым номером записали субъекта из заинтересовавшей его машины. Вряд ли у них там очередь бывает, так что не перепутаешь. Приехал человек, обратил на себя внимание — я, например, больше чем уверена, что проверив этот списочек номеров, ты обнаружишь там сплошь серьезные иномарки — а дальше остается подождать две минуточки, пока девушка в окошечке его не зарегистрирует. Вот тебе и связь.

— Что же он потом, диагнозы корректирует?

— Ну, этого я уже не знаю, но он ведь директор, наверняка это дает всякие возможности...

Передохнули малость, попили чайку. Небо тем временем потемнело, от балкона потянуло холодом. Ох, мамочки мои, уже вечер, а завтра работы три вагона. Не считая маленькой тележки.

— Слушайте, ребятки. Вот мы собираем, вычисляем, состыковываем... А был ли мальчик? Ведь что нам эта табличка дает? Директор «Тонуса» явно нарушал принципы анонимности. Безобразие, конечно, но — как мне директор «Сюжет-клуба» объяснил, обеспеченного клиента можно доить практически до бесконечности. То есть безобразие вполне понятное и почти безобидное. Даже если Марк что-то и разузнал — из-за такой ерунды не то что убивать, морду бить не станут. Но у нас-то — труп! Может, это и вправду дурацкий несчастный случай? Например, банальное шерше ля фамм, а бутылку ему без всякой задней мысли подарил совершенно левый заказчик, с которым Маркушка встретился на две минуты, чтобы отдать готовый текст. Хотя бы и на вокзале. А мы тут думаем, бегаем, рожаем план работ. В муках. Как там у Конфуция? Очень трудно искать черную кошку в темной комнате, особенно, когда там ее нет. А?

— Угу, — согласились эти охламоны. Очень искренне согласились. Прямо из глубин души. Поскольку сразу после этого пропали на три дня. Оба. Собственно, Глебов не совсем пропал, а был «очень presto угнан Амалией на сельхозработы» — как сообщала записка, приклеенная к экрану монитора. Кешка извинялся, что «под давлением превосходящих сил противника и его, противника, моральной правоты, кассету обработать не успел. Как только вернусь, сделаю сразу».

А Ильин просто растворился в неизвестных пространствах — ни сообщения, ничего. Может, его гаишники заарестовали за попытку расшифровать эти чертовы номера? Хотя как же, арестуешь его, скорее пингвин начнет бананами питаться.

Ну и ладно, ну и пожалуйста, и без них обойдусь. У меня, между прочим, еще работа есть, от которой черта с два меня кто-то освободит. И Славе я хотела пару вопросов задать. А может, и в самом деле к нему заскочить? Узнать про «личную жизнь» Марка и заодно спросить, не вспомнит ли он фамилию Куприянов или чего-то в этом роде.

19.

Ну, куда, скажите, можно спрятаться от этих журналистов?!!

Давид Ливингстон

По дворику напротив КВД по-прежнему расхаживала гордая огненная птица. Или даже птыц, потому как петух — существо, безусловно, мужского полу, а этот вдобавок, не то из-за расцветки, не то манерой поведения сильно смахивал на «лицо кавказской национальности». Склоняя набок гранатовый, зернистый гребень, он подозрительно косил на меня черным глазом и сердито склевывал что-то у себя под ногами. И опять косился недовольно — что это за посторонние являются на вверенную территорию. Страж-птица! Надо, пожалуй, менять место дислокации, а то на третий раз он, глядишь, начнет меня выгонять вполне физическими методами. Не хотела бы я познакомиться с этим железным клювом. Да и со шпорами тоже — вон под ними какие когти! И ведь ни одной кошки в пределах видимости — он, небось, и извел, разбойник! Может, попытаться наладить отношения? Я бросила в сторону пернатого сторожа пригоршню семечек. Петух мгновенно развернулся ко мне, принял боевую стойку — поднял гребень, распустил крылья и — хотите верьте, хотите нет — зашипел на меня, как рассерженный кот. Н-да, надеяться на то, что этот боец ко мне потихоньку привыкнет, явно не приходилось.

Славу, однако, петух встретил, как своего, и даже милостиво согласился принять от него подношение — пакетик чипсов, которые начал клевать с явным удовольствием.

— Очень разборчивый! Семечки терпеть не может, обожает чипсы и воблу. Марк ему каждый раз воблу приносил.

— А пиво?

— Нет, пива не пьет. И к женскому полу очень недоверчиво относится. Мужик!

— Как же этот мужик без гарема-то?

— А тут же дальше частные дома начинаются. Вот туда и летает.

— Какой-то у него странный хозяин — петуха держит для соседских кур?

Слава засмеялся, скамейка мелко задрожала.

— Был бы хозяин, был бы странный. А это вольная птица. Почти цыпленком тут появился, должно быть, сбежал от кого-то. Ну и прижился.

— А зимой как же?

— На чердаке живет, там тепло.

— Ясно. Интересная птичка. Но бог с ним, с петухом. По правде сказать, я хотела задать два вопроса. Один ничего себе, а один немного некорректный.

— Ну, тогда начнем с некорректного, — усмехнулся Слава.

— Что на данный момент у Марка происходило в личной жизни? Ну, то есть, было что-то постоянное или все больше так, на один вечер?

— Постоянное. Уже около года, — Слава вздохнул. — Я ждал, когда вы спросите. Марина, фамилию, правда, не знаю. Я звонил ей сразу после... ну, когда узнал. Ее в городе нет.

— И давно?

— С неделю. Не то в командировке, не то в отпуске, может, за свой счет взяла, я по телефону не очень понял.

— Слава, совсем нескромный вопрос. У них все нормально было?

— В каком смысле? — удивился он, и я вспомнила о его профессии. — Что может быть нормального или ненормального в отношениях двоих? У всех все по-разному, как сравнить, тем более судить?

— Может, ссорились из-за чего-то... у всех есть свои острые углы, а? Напряженность, внутренние конфликты какие-то?

— А-а... об этом... Безоблачностью там, конечно, не пахло. Всякое случалось.

— По разным причинам или...

— Марина его все уехать уговаривала.

— Уехать?!!

— Ну да, куда-нибудь подальше и поглуше.

— Зачем?

— Да она считала, что он слишком много пьет, а, оставаясь в журналистской тусовке, прекратить это совершенно невозможно. Правда ведь?

— Ну... В некотором смысле. То есть, насчет тусовки. Хотя тоже от персонажа зависит. Но в целом верно: быть журналистом и при этом оставаться трезвенником — весьма затруднительно. Но и до пьянства дело очень редко доходит. Вот Марк... Ну, пил, конечно, но алкоголиком его вряд ли можно было назвать. Я, конечно, не спец по наркологии, но Марк запросто мог сказать: «Мне пока хватит, еще материал надо закончить». Несколько раз наблюдала, как вообще отказывался, потому что на важную встречу должен был ехать. Так что, он сам выбирал, когда и сколько, а алкоголик, по-моему, ничего уже не выбирает.

— Да может быть, Марина и не считала его алкоголиком. Просто у нее на пьяных была...

— Аллергия?

— Ну, примерно в этом роде. Сперва пыталась условия диктовать, мол, выпьешь — на глаза не появляйся.

— А Марк?

— Вначале, вроде бы, держался, потом надоело. Я, собственно, не был особенно в курсе их отношений, не мое это дело. Так, отдельные замечания проскальзывали. Иногда в компаниях общих бывали. По-моему, Марина действительно его любила...

— А он?

— Ну, Рита, вы ведь его знаете, то есть, знали. Мягкий, мягкий, такой меланхолик, а где сядешь, там и слезешь. И не из упрямства или там несгибаемости какой-то особенной, а, скорее, наоборот, от нерешительности. Нет так нет, пожмет плечами и забудет. Или не забудет, попереживает какое-то время, назад может запросто вернуться. Вроде и готов во всем идти навстречу, а на деле все так и будет течь, как текло. Да и работу свою он любил. А ведь Марина этот переезд придумала как раз, чтобы из привычной тусовки его вытащить.

— М-да. А тусовка везде одна и та же. Причем чем дальше в глушь, тем меньше событий, значит, скучнее работа и чаще празднуют. Нет, не представляю Марка вне журналистики. Что бы он делал?

— Ну, по диплому-то он историк, мог преподавать, например. Но в последнее время вроде разговоров про отъезд я не слышал. Как-то у них это, кажется, притерлось.

Я призадумалась. Судя по рассказу Славы, неизвестная мне Марина обладала как раз тем характером, благодаря которому человек берет на себя право решать за... скажем, за соседа. Ах, дорогой, как ты можешь сыпать в еду столько перца, это ужасно вредно! Я тебя люблю и желаю тебе только добра, разве ты мне не веришь? Ну и так далее.

Оставался, однако, еще один вопрос.

— Вам в связи с Марком говорит что-нибудь фамилия Куприянов? Возможно, Валерий Петрович.

— Точно, Куприянов. Тогда у нас с вами разговор получился сумбурный, я, признаться, запамятовал. Точно, Марк сказал «Куприянов».

— А по какому поводу?

— Ну, он спрашивал, могут ли перепутать анализы в клинике. Вроде бы кто-то ему про такое рассказывал. Проверяется человек — аж четыре креста. А потом, в другом месте повторяет — ничего подобного, все чисто. Я как раз фамилию вспомнить не мог. Точно, Куприянов. Имени Марк не называл, а фамилию упомянул. Так, мельком. Все больше интересовался, насколько такая путаница возможна.

— И что?

— Да все бывает, конечно, лаборанты тоже люди. Только очень редко.

— Погодите, Слава, я что-то не понимаю. Если человек проверяет результаты в другом месте — значит, уверен, что у него все должно быть чисто. А если он уверен — тогда зачем с самого начала проверялся. Я, наверное, не очень внятно это сформулировала, но...

— Да я понял. Тут как раз все объяснимо. Вы просто не совсем точно представили себе ситуацию. Человек ведь обращается в такую клинику не обязательно потому, что подозревает — где-то что-то подцепил. И даже скорее всего не поэтому. Мало ли какие проблемы случаются, да хоть с той же потенцией. А проверяют РВ — или аналогичную реакцию — при этом хотя бы ради уверенности, что дело не в этом. Ну и вдруг вылезает четыре креста.

— Слава, извините, я все-таки не совсем в теме. РВ — это реакция Вассермана, да? А четыре креста?

— Интенсивность. Как раз про такую ситуацию Марк и рассказывал. Пациент в шоке, потому как абсолютно точно знает — неоткуда. Вроде непорочного зачатия. Бросается на жену — где бывала, откуда приволокла. Жена заявляет, что у мужа крыша съехала, потом обижается и с обиды идет и проверяется — чисто. Муж потихоньку приходит в себя, начинает шевелить мозгами и тоже делает повторные анализы — и тоже чисто. Получается, что перепутали результаты там, куда он первоначально обращался.

— А Марк не говорил, где именно этому Куприянову анализы перепутали?

Слава покачал головой.

— Нет. Это я запомнил бы. Ведь как раз я ему про самые заметные из них и рассказывал. И вроде особенного интереса он ни к одной не проявил.

20.

Человек всегда говорит правду. Иногда даже и вслух...

Зигмунд Фрейд

В дверях подъезда я столкнулась с местным бомжом Венечкой. Он живет в нашем подвале, причем с таких незапамятных времен, что даже участковые, сменяющиеся у нас каждый год, его не трогают, а передают по наследству, как переходящее знамя — из уважения к постоянству, должно быть. Безобиднейшее, в общем, создание и даже довольно интеллигентное. Единственная (кроме запаха, конечно) утомительная черта — привычка рассказывать каждому, кто неосторожно попался на дороге, про то, как он растерял свое могучее здоровье — то в горах Тянь-Шаня, то на полярной станции, то в какой-нибудь суперсекретной лаборатории. Только в космос Венечка, кажется, не летал. По крайней мере, я не слышала.

Увидев меня, он почему-то раздумал выходить на улицу — вероятно, решил, что я подходящий объект для выражения безграничной любви к человечеству вообще и отдельным его представителям в частности. Невзирая на глубокий вечер, от высшей стадии самосозерцания Венечка был еще довольно далек и даже пытался разговаривать. Я, собственно, не против. Если недолго. В отличие от большинства своих «коллег» Венечка вызывает у меня скорее сочувствие, нежели осуждение. Обычно человек начинает пить, потом продает квартиру, после чего и опускается окончательно. Короче, сам дурак. У Венечки все было наоборот. Действительно, не повезло: квартиру он потерял в результате чьих-то махинаций — просто кинули мужика при обмене, и все дела. Какое-то время держался, пытался чего-то добиться, «провернуть фарш назад», но, естественно, безуспешно. Потом, так же естественно, запил. Однако, невзирая на все свои «хождения по мукам» к окружающему миру относится более чем дружелюбно.

В этот раз его радушие приняло на редкость серьезные формы и выразилось в требовании «составить компанию» — для убедительности Венечка помахал перед моим носом бутылкой, в которой булькало еще больше половины. Кстати, бомж-то он бомж, но самоуважения не растерял. Пьет — опять же в отличие от своих «коллег» — отнюдь не аптечные «настойки» или какую-нибудь «росинку», а вполне магазинную водку. Откуда берет средства на прокорм и пропой души — неведомо. Денег не просит — никогда и ни у кого.

— Да я не пью, — постаралась я сказать максимально миролюбиво. Венечка невнятно замычал. Вероятно, подбирал подходящее возражение. Конечно, ничего плохого Венечка мне сделать не может, ему и в голову такое не придет, а вот полезть обниматься, дабы убедительнее выразить свое дружеское расположение, — это запросто. Я же потом одежду год не отстираю, этот запах ничем не отобьешь. Пожалуй, из двух зол придется выбрать менее опасное.

По чести сказать, в данный момент мне больше всего в жизни не хватало тарелки какой-нибудь еды. Глоток водки в перечне желаний отсутствовал, так что закашлялась я весьма натурально.

— Ты чего, и правда не умеешь? — удивился Венечка. — Эх, молодежь... А еще журналист.

Тут удивилась уже я. Вроде на лбу у меня не написано, что журналист, а вот поди ж ты! А то говорят, что с распространением многоэтажных застроек потерялась прежняя коммунальная патриархальность, когда все про всех все знали — и какого цвета у соседей матрас, и сколько лука они кладут в котлеты. Не-ет, ребятушки, раз уж в нас десятилетиями вдалбливали, что «от коллектива не может быть секретов» и «будь бдителен», а еще до этого столетиями прививали стиль «всем миром» — теперь уж никакая многоэтажность не способна истребить наше врожденное любопытство к соседскому белью, особенно нестиранному. Лет через двадцать-пятьдесят, может, чего и переменится, а до тех пор право на закрытость частной жизни останется для большинства чем-то вроде Антарктиды. Слышали, что есть такая, а кто из ваших знакомых ее лично видел? И вообще, какое к нам отношение имеет эта самая Антарктида? Недаром у английского privecy адекватного перевода, в общем, не существует. Откуда бы ему взяться, если само понятие в нашем… м-м… менталитете отсутствует.

Венечка укоризненно посмотрел на меня, забрал бутылку и хлебнул.

— Тебя сегодня мужик какой-то искал, чего-то про работу бухтел.

— Какой мужик? — удивилась я. Вот еще странность. Если впрямь по работе, так почему меня надо искать дома, а не в редакции или хотя бы по телефону? Что за притча?

— Такой... — Венечка свободной рукой совершил ряд непонятных движений, как будто что-то рисовал. — Молодой. Спрашивал, с кем ты живешь и про собаку тоже.

— Про какую собаку? — это заявление заставило меня уже не удивиться, а просто-таки остолбенеть. Вроде бы до того момента, когда начинают путаться мозги, Венечке было еще далеко, выглядел и разговаривал он еще вполне по-человечески. Но собака?!

— Какая у тебя собака, спрашивал.

— Так у меня же никакой нет!

— Да ему так и сказали. Он удивился и говорит, наверное, перепутал.

— А ты?

— Так он не меня спрашивал, бабулек. Я во дворике гулял, слышал.

Гулял он! Моцион совершал! Аристократ!

— Может, ты... это... кому-то на хвост наступила? Типа журналистское расследование, а? Дверь тебе этот твой сделал, так ты уж кому попало не открывай.

Под «этот твой», я так понимаю, имелся в виду майор Ильин. Не, ну все всё знают. Кроме меня самой.

— Спасибо, Венечка, за заботу, пойду, — я отсыпала ему сигарет, на что он попытался вначале обидеться, мол, не ради этого... Пришлось напомнить, что он-то меня пытался угостить — только после этого Венечка перестал обижаться, взял сигареты и спросил напоследок:

— Чего сказать-то, если еще интересоваться будут?

— Пусть в редакцию обращаются. Бред какой!

Однако, добравшись до квартиры и прочистив мозги двумя стаканами минералки и чашкой кофе, я передумала. Может, и не такой уж бред? Кого-то зацепили мои расспросы последних дней. Но кого? И — массаракш! — где же Ильин? Да и Глебову пора бы уже объявиться...

21.

Не плыви по течению, не плыви против течения — плыви туда, куда тебе нужно.

Харон

На резной зелени клена появились две тощие лохматые ноги. То есть, конечно, сами-то ноги были обычные, зато низ джинсов топорщился белесой бахромой. Следом за ногами мелькнула все та же линялая оранжевая футболка с двумя черными отпечатками ладоней на пузе, и наконец за балконной дверью засияла довольная Кешкина физиономия. Довольная и почему-то немного виноватая.

— Ты теперь всегда через балкон будешь являться?

— А... Ну... Пока тепло, а?

— Вот схватят тебя при попытке несанкционированного проникновения в жилище, чего делать станем?

— Не-а! — Глебов махнул головой, так что шевелюра его напомнила модные нынче метелочки для сметания пыли.

— Ну здравствуй, солнце мое! Очень рада тебя видеть живого и даже почти невредимого.

— Только я с записью не совсем разобрался. Я ж не звукооператор, а там скорость скачет, да еще и нелинейно. Вот, принес то, что пока получилось, может, потом еще попытаюсь, — Кешка склонил голову вправо и потерся ухом о плечо. На верхней части уха красовалась свежая царапина. Ресницы у него были рыжие, почти под цвет глаз, а руки... Хоть фотографируй для выставки «Наша трудолюбивая молодежь» — может, он их и мыл, но следы пресловутых «сельхозработ» просматривались более чем явственно, особенно вокруг ногтей. А сам он по-прежнему напоминал боевого взъерошенного воробья. Пусть даже у воробьев не бывает плеч и тем более исцарапанных ушей.

То, что «пока получилось» составляло примерно половину записи. Как и предполагалось, явственно опознавались голоса Марка и господина Котова. Виктора Андреевича. Начало — совсем неинтересное — шло на нормальной скорости, потом начинались завывания туда-сюда, это был как раз тот кусок, который Глебов обещал «еще попытаться». Хвост разговора Кешка восстановил целиком. На первый взгляд эта часть показалась многообещающей, но со второго прослушивания тоже разочаровала.

— ...извините, я не хотел вас обидеть. Значит, в вашей клинике такое невозможно?

— Валентин Борисович, мы же медицинское учреждение! Даже злейший враг не мог бы... Немыслимо!

— Я, видите ли, говорил с некоторыми вашими пациентами, — Марк помолчал, его собеседник тоже держал паузу. — Я ведь не утверждаю, что это обязательно так. Я выясняю, на самом ли деле существует скандал, ну, можно назвать и мягче, скажем, конфликт... — голос стал вкрадчивым, я и не знала, что Марк умеет так разговаривать. — Мне именно за это и платят. Работа такая...

На какое-то время опять воцарилось молчание. Глебов махнул рукой — «это еще не все». Действительно, после паузы разговор продолжился:

— Я понимаю вас, Валентин Борисович. Но вас просто ввели...

Щелчок. Кешка объяснил, что в этом месте кончилась одна сторона кассеты. Остался еще небольшой кусочек другой стороны.

— Вы делаете обзор, а может быть, имеет смысл сделать не одну статью, а несколько? В конце концов, венерология — это довольно узкая тема. На самом деле то, чем даже мы занимаемся, гораздо обширнее. Может быть, стоит написать обо всем? Хотя бы на примере нашей клиники. Я планировал заказать серию статей попозже, где-нибудь через месяц. Но можно начать и сейчас. Вот вы могли бы этим заняться?

— Почему нет? — кратко ответил Марк. — Это моя работа.

— Вот и замечательно. Приходите послезавтра, в это же время, мы все обсудим, хорошо?

— Договорились.

— Ну и отлично. Было очень приятно познакомиться. У вас сегодня профессиональный праздник, если я не ошибаюсь. Вы не обидитесь, если я сделаю вам небольшой...

Щелчок.

— Все, — сказал Глебов, — больше ничего не было.

— Ну и что тут такого, чего бы мы еще не знали? — обиделась я на диктофон. — Что Марк с ним разговаривал, и так было очевидно. Ну, почти очевидно.

— На шантаж похоже... — молвило невинное дитя.

— Брось, меньше читай американских детективов. Тоже мне, шантаж! Обычное выколачивание заказа. Могу про вас бяку написать, а могу и медом намазать, только денег дайте.

— И чем это отличается от шантажа?

— Да принципиально ничем. А практически происходит на каждом шагу. Ну и что мы имеем? «Тонус» отпадает. Какие проблемы, если они прекрасно договорились? Один хочет денег, другой готов их дать. Информация практически нулевая. Вот разве что можно сделать вывод, что ту самую «Смирновку» почти наверняка подарил Котов. Эта оборванная фраза «сделаю вам небольшой...» — видимо, подарок, правильно?

— Похоже на то. По крайней мере, ничего другого не придумывается.

— Грустно, Кешенька. Значит, трихополом Маркушку накормили где-то перед визитом в «Тонус».

— Или после, — уточнил Иннокентий. — Ты же не знаешь, когда он у этого Котова был.

— Или после, — послушно согласилась я. — Придется еще чего-то сочинить. Честно говоря, единственное, что мне пока приходит в голову... не считая ильинской версии «шерше ля фамм»... Слава вспомнил фамилию «Куприянов», но сказал, что Марк не называл конкретной клиники. Может, он про этого, тьфу, Куприянова во всех этих заведениях удочку забрасывал? Мол, обидели вы своего пациента, нехорошо.

— А как узнать?

— Еще не придумала. Надо самого Куприянова найти и поговорить. Сам-то он знает, где его... обидели.

В этих размышлениях я достала с полки четырех болванчиков и, подумав, добавила к ним еще двух. А и в самом деле, если так дальше пойдет, количества фигурок вполне хватит если не на шахматную партию, то по крайней мере на этюд. Маленького задумчивого бегемотика я сочла достойным олицетворять загадочного Куприянова. Рядом с ним встал пузатый краснощекий гном с фонариком.

— А это еще кто будет?

— А я и сама не знаю. Такое впечатление, что есть некто, нам неизвестный, который появится, и все сразу станет очевидным.

Точно подтверждая мои слова, дверной звонок выдал раскатистую трель, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Пора, пожалуй, сменить этот будильник на что-нибудь более мелодичное.

— Привет, чижики-пыжики! Почему грустим? — Ильин был бодр и весел, как будто и не пропадал бог знает на сколько. Прослушав запись, он вздохнул примерно так же, как и я.

— Увы, мне вас тоже особенно нечем порадовать. Расшифровку номеров на днях принесу, не до того было. С вокзала тоже сведений почти нет. Марка твоего вроде бы запомнили три продавщицы, которые на перроне всякими булочками, пивом, сигаретами торгуют. Но именно что вроде бы. Одна, в общем, уверена — он у нее воду и шоколадку покупал, говорит, на зятя ее похож. Провожал женщину, она, продавщица то есть, еще подумала, что наверняка не жена. Похоже, у нее зять ходок тот еще, так что все мысли в одном направлении. Но она не то, что день, неделю вспомнить не может. Помнит, что дождя не было — и все.

— Да, не густо. Дождь за это время всего два раза шел. Ну хоть человека провожал, уже что-то.

— Носильщик их еще запомнил. Он в соседний вагон какие-то коробки подвез, а их грузить не хотели, мол, негабарит или еще что-то в этом роде. Вот пока с проводником разбирались, он по сторонам смотрел. Видел эту парочку — Марка и его даму — говорит, душевно так прощались. День толком тоже не помнит, но мы с ним посчитали, получается либо последний день, ну, то есть, тот самый, либо за день перед этим. Точнее, даже за два — носильщик через день работает.

— Ну, Никита, а ты говоришь — ничего. Последний день никак не может быть. Если провожал, значит, до отхода паровоза. А тогда он в редакцию к шести никак не успевал. Значит, проводил за два дня до этого. Я так понимаю, что эта «не жена» была та самая Марина.

— Какая Марина?

— Да Слава доложил. Была у Марка такая, уже почти год, сейчас ее в городе нет. Все сходится. Только... Никитушка, получается, что твоя версия о смертельной глупости любящей женщины летит в тартарары, а?

— Похоже на то. Даже если бы она на прощанье чем-то его и угостила... Во-первых, он наверняка отмечал ее отъезд, тогда этот самый трихопол должен был сработать гораздо раньше. А если нет, так за двое суток с ее отъезда ничего такого в организме бы уже не осталось. Он быстрее выводится. Так что, если это та самая женщина, она отпадает.

— И что остается? Котов отпадает, женщина отпадает... И вообще, мне все это приснилось, а Марк жив и здоров.

На этом жизнеутверждающем выводе мы и распрощались.

22.

Гони природу в дверь — она войдет в окно.

Билл Гейтс

Утро началось — лучше и не бывает. Едва открыв глаза, я увидала зацепившийся за балконные перила побег дикого винограда: два крохотных, толком не распустившихся еще листочка с усиком посередине — ну, точно хохолок на мальчишеской голове. Или маленькая антеннка. Местная синичка приняла, видимо, усик за червяка и попыталась его уклюнуть, но не тут-то было — усик упруго изогнулся и выпрямился, заставив синичку отскочить назад с крайне удивленным видом. Чудо какое! Неужели за ночь вытянулся? А что, может, и правда. Кто их знает, эти побеги, с какой скоростью они растут. Грибы вон за три часа вырастают. И утро, как после дождичка — ясное, да такое свежее, как будто еще и не начиналось...

А после все пошло наперекосяк. Для начала я обнаружила, что отключили горячую воду. «В связи с опрессовкой сетей» или чего-то в этом роде. Это уж как водится. Во-первых, обязательные четыре недели в августе — это они к отопительному сезону, видите ли готовятся. Интересно, почему это во всех районах подготовка умещается в неделю, а нам приходится сидеть без горячей воды почти месяц? Вдобавок еще в течение года обязательно раз пять отключат для какой-нибудь там плановой профилактики — а вода как текла еле-еле, так и не прибывает. Ну, точно в пустыне живем, право слово! Да еще раз десять за год — в лучшем случае — отключат в связи с какими-нибудь авариями. У-у!

Только и остается, что тренировать философское отношение к действительности. Особенно подходяще получается после интенсивной зарядки, когда благоухаешь, как скаковая лошадь и душ кажется самым гениальным из всех изобретений человечества. А холодную воду я, между прочим, терпеть не могу! Во всех смыслах слова. Сколько не пыталась себя приучить, дескать, надо закаляться и все такое, ничего с собой поделать не могу. Так же, как не могу приучить себя пить кофе без сахара. Десять лет старалась — и бесполезно. Не есть могу три дня вообще без проблем, не спать при некотором усилии пару суток, но кофе должен быть обязательно с сахаром, а душ теплым. А тут пришлось, визжа и скрипя зубами — никогда не пробовали делать это одновременно? — кое-как обойтись водой немногим теплее колодезной. Кошмар! Я же все-таки не эскимос. И кто сказал, что холодный душ поднимает тонус и настроение?

Потом полчаса, не меньше, какая-то настырная бабуля требовала к телефону Викторию Петровну из планового отдела и все мои уверения в том, что нет у меня поблизости не только Виктории Петровны, а даже и планового отдела, воспринимала как свидетельство моего колоссального равнодушия и полной невоспитанности. Возмущению бабули не было предела. Как это нет?! — и диктовала мне номер телефона — и вправду мой собственный. Когда же я попыталась робко предположить, что, возможно, она ошиблась, записывая номер... О! Если бы бабулину речь слышали самумы, тайфуны, смерчи и прочие цунами, они наверняка позеленели бы от зависти и выстроились под ее дверями с мольбами о нескольких уроках — как она это делает. Чтобы так метать громы и молнии, одного вдохновения мало, нужна богатая практика. Что же мне так везет-то? Хочешь не хочешь, а пришлось отключить телефон, хотя делать этого я и не люблю, особенно с утра.

Попытка же сесть немного поработать провалилась и вовсе бездарным образом. Сперва отключился интернет, а потом и вовсе электричество. Такие аварии случаются в нашем доме не слишком часто, но, как правило, — в самый неподходящий момент. Согласно закону Мэрфи и всем его следствиям.

В результате всех этих катаклизмов пришлось оказаться в редакции ни свет ни заря. Приехала бы к обеду — и все дела. А вместо этого угодила под срочное задание.

Вообще всю журналистскую работу можно — по увлекательности и привлекательности — разделить на три категории. Первая — самая редкая. Когда вдруг заинтересуешься какой-то темой — будь то уровень преподавания русского языка или квартирные вопросы — бегаешь, собирая информацию, мыслишь так, что искры летят, — в общем, что называется «горишь на работе». И ничуть не жаль времени и сил — хочется сделать что-нибудь по-настоящему интересное и получаешь от процесса колоссальное удовольствие. А уж если получится — и надо сказать, подобные материалы получаются и впрямь классными — там уж купаешься в полном счастье и радости жизни. И помнятся такие материалы годами. Вторая категория — безразличная. Совещаловки, официальные брифинги и прочее в этом духе. Отрабатывается, как обязательная программа — без отвращения, но и без особого интереса. Третья категория — работа в предвыборную кампанию. Более тошнотворного занятия и представить себе нельзя. Уж лучше выгребные ямы чистить — там хоть польза есть.

Нет, врать не буду — кандидаты бывают разные. Некоторые даже вполне прилично говорят по-русски. У многих даже есть мозги. Только немного странного устройства. Иногда кажется, что те, кто рвется во власть, вообще относятся к другому биологическому виду. Только врут все одинаково. Я имею в виду количество вранья — это величина постоянная, как количество подписей, которые надо собрать, чтобы принять участие в выборах.

А стиль, конечно, у всех разный. Некоторые врут и прекрасно знают, что я знаю, что они врут. Это прагматики. Для них характерно наличие кое-какого чувства меры и потому их предвыборные обещания несут на себе определенный отпечаток правдоподобия. С этими еще как-то можно иметь дело. Другие размазывают сироп и сами свято верят в свою богоизбранность. Или, по крайней мере, очень убедительно притворяются, что верят. С этими гораздо сложнее. Как с любыми фанатиками.

Впрочем, выборы тоже бывают разные. Тихи и незаметны выборы в городскую думу. Федеральные немного шумнее, но не сильно. Больше всего крика во время выборов мэра или, как сейчас, губернатора...

— Риточка! Вы очень вовремя. Берите кого-нибудь из фотографов и поезжайте в штаб Шаманова, интервью на полполосы в следующий номер.

— Шаманов? Нам-то этот любимый ученик Кашпировского зачем понадобился? Он же вроде собирался снимать свою кандидатуру?

— Маргарита Львовна, — холодно осадил меня шеф. — Следить надо за текущими новостями. Берите фотографа и отправляйтесь.

О господи, что ж я маленький не умер!

Но хоть что-то светлое в этом болоте — из всех фотографов на месте только Ланка Великанова. Я вообще люблю с ней работать: и поговорить «об интэрэсном» можно по дороге на задание, и объяснять обычно ничего не приходится. В отличие от многих фотографов Ланка держит в голове не только картинку, но и сопутствующую информацию, от официальной до «сарафанного» шу-шу-шу. Но главное — Лана специализируется на портретных съемках. С первого взгляда кажется, что уж если кто-то классный фотограф-репортер, так с портретом он «на раз» справится. Ничего подобного! Конечно, классный фотограф — он и есть классный, и плохо все одно не сделает, не получится. Но тем не менее, если пересмотреть сотни две фотографий, даже полному профану станет ясно: репортажная и портретная съемка — как говорят в Одессе, две большие разницы. В первом случае нужно поймать движение, сюжет, конфликт, в конце концов, во втором — вообще непонятно что.

Это ведь только кажется, что лицо — оно и есть лицо. Ну, можно попросить улыбнуться или наоборот, сделать серьезную мину — что еще? Я никакой не спец в фотографии, поэтому вижу только результат и не представляю себе — как он достигается. Сколько уж раз я наблюдала за тем, как Ланка работает: ходит себе человек по стандартному кабинету, один пробный кадр сделает, другой, попросит хозяина чуть повернуться, вопросы почти бессодержательные ему задает, какой-нибудь календарь на столе передвинет, лампу переставит... А получается снимок с нужным настроением, ракурсом, мыслью. И обычный служебный кабинет вдруг оказывается совершенно индивидуальной рамкой для нужного портрета. И невыразительная чиновничья физиономия превращается в Лицо.

С Ланой мне повезло даже больше, чем я предполагала. В шамановском штабе требовался не просто профессионал, а супер-профессионал. Физиономия господина кандидата в губернаторы гораздо органичнее смотрелась бы на стенде «Их разыскивает милиция», нежели в светлом и добром или, попросту говоря, предвыборном материале. Интересно, о чем и, главное, чем думает его команда, а конкретно имиджмейкеры? Красавца из него, конечно, не сделаешь, да это и не требуется, но уж подстричь, попудрить и костюм подобрать, чтоб кандидат выглядел цивилизованным человеком, можно? Лицо на предвыборном портрете должно пробуждать хотя бы минимальное доверие. А тут... Да такому пустого спичечного коробка не доверишь, не то что судьбу области!

Конечно, у нас и некоторые федеральные политики позволяют себе выглядеть пугалами из детских страшилок. Но это же не значит, что с них надо брать пример.

Да и вся обстановка штаба не прибавляла оптимизма. Больше всего помещение походило на весьма облезлый красный уголок в колхозном клубе, деньги на ремонт которого ежегодно пропиваются киномехаником во время торжеств по случаю праздника урожая. Древние конторские столы, такие же классические стулья, изобретенные во времена инквизиции и специально сохраненные в таких вот «уголках». Бедная Лана! Что она из этого ухитрится сделать?

23.

Электорат — это звучит гордо.

Народная мудрость

— Ритка! А ты откуда? — с нижней площадки, вывернув шею, на меня глядел Борька Подбельский — он ушел из «Городской Газеты» с год назад, но хороших отношений не растерял. — О, слушай, тебя мне бог послал. Подработать хочешь?

— Смотря чем заниматься и сколько...

— Ну чем-чем... зашиваюсь, помочь надо, четыре варианта листовки написать. Ты же их левой ногой сделать можешь, а?

— Ага, левой ногой, и месяц потом отмываться, а у меня как раз воду горячую отключили. Для кого листовки-то?

— Для Званцева, вестимо.

— Ого! Хорошо устроился! Прямо к нефтепроводу присосался, значит? А эскизы предвыборных щитов вам сделать не надо?

— Не... Щиты какой-то московский варяг лепит. Но платят нормально. Во всяком случае, сразу. Давай, а? Четыре листовочки? Жалко на сторону отдавать, а сам не успеваю.

— Ладно, сделаю, спасибо за посредничество, деньги лишними не бывают.

— Так, сейчас возьмешь все материалы... О черт! Погодите, Станислав Дмитриевич, я сейчас подойду! — крикнул Борька появившемуся внизу лысому типу с оттопыренными ушами. Или это сверху кажется, что оттопыренные? Подбельский повернулся ко мне. — Извини, это срочно. У тебя как со временем?

— Сейчас Ланка этого гипнотизера отщелкает, еще часок с ним поговорю, и свободна.

— Так ты к Шаманову явилась?

— А что, есть возражения?

— Да нет, какие могут быть возражения. Коллеги, значит?

— Чего-то я тебя не понимаю. В каком смысле коллеги?

— Здрассьте! Тоже мне, журналист!

— А ты не издевайся, а объясни толком! — почему-то вдруг вспылила я.

— Ох, Риточка, Риточка, я всегда говорил, что безразличие к перипетиям общественной жизни тебе когда-нибудь выйдет боком. Подходи, как освободишься, я тебе все изложу. Сейчас убегаю, нет меня.

24.

Честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой...

С. Мавроди

Лану я не спрашивала, а меня господин Шаманов замучил за сорок минут. Маска любимого народом целителя так прочно приросла к нему, что увидеть истинное выражение его лица и понять, что он на самом деле думает, было совершенно невозможно. Да и думает ли вообще? Чушь, которую он мне нес, устыдился бы произносить человек, обладающий хоть минимальной крупицей здравого смысла: «Я обладаю даром видеть и излечивать души людей и потому должен принять на себя бремя власти. Рядом со мной ни один нечестный чиновник не сможет оставаться тем же, чем был. Его душа очистится и повернется к людям. Он просто не сможет остаться прежним». Это уж точно — доведись подольше общаться с господином Шамановым, к примеру, мне — я наверняка не смогла бы остаться прежней, мозги бы не выдержали и в трубочку свернулись. А мне из этого бреда еще предстоит сделать нечто доступное для чтения. Да еще чтобы самому спасителю душ понравилось.

К моему величайшему восторгу у спасителя была еще запланирована встреча с избирателями, иначе он точно продержал бы меня часа четыре. Уф, повезло!

Подбельский стоял на лестничной площадке и вдумчиво созерцал пейзаж за немытым лет пять окном. Я подошла и тоже полюбопытствовала. За окном шел дождь и рота красноармейцев. Ну, то есть, не красноармейцев, но тоже в форме. Грустная рыжая дворняга, чей дедушка был когда-то не без взаимности влюблен в соседскую таксу, обследовала колеса стоящих у подъезда машин. После шамановских излияний картинка выглядела чистой пасторалью и освежала, как... Я призадумалась в поисках подходящего сравнения... как соленый огурец! После дюжины пирожных. С кремом. Сливочным. Сладким. Полурастаявшим.

— Ну-с, у кого что горит?

— А, жива? — сочувственно спросил Борька.

— Так, местами. А один мой знакомый грозился посвятить меня в тонкости общественных связей и подбросить халтурку. Не помнишь, кто это был?

— Ага. Лишние, слава богу, разбежались, можно маленечко передохнуть. Ладно, вникай. Тонкостей никаких особенных нет, я, честное слово, думал, что про это все знают.

— Про что?

— Ну, что твой Шаманов — одно из щупалец Званцева.

— В каком смысле щупальце?

— Как у спрута. Там сколько голосов, на твой взгляд?

— Процента четыре, может, шесть, при удачном раскладе. Народ, помешанный на целительстве и мировых энергиях. Раньше на Кашпировского с Чумаком молились, теперь на кого помельче глядят.

— Тогда есть два варианта. Первое: Шаманов просто снимает свою кандидатуру и обращается к этим, исцеленным — мол, единственный, кто чист перед космосом, — Званцев, отдайте свои голоса и прочее. Или, что более вероятно, он набирает в первом туре эти самые пять процентов, после чего делается два-три материала в том же духе. И две трети, а то и три четверти тех, кто голосовал за Шаманова, проголосует за Званцева. По жизни получается сложнее, но принципиальная схема выглядит именно так.

— Ради трех процентов такие сложности?

— Ну, дорогая моя, три процента — очень даже немало. Тут три, там четыре — с миру по голосу, губернатору кресло.

— Циник ты, Борька! Избиратели тебя не слышат.

— Я не циник, я практик. Да и ты, по-моему, тоже. Какая разница, кого изберут — все одно ничего не изменится.

— Эт-точно. Ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Сроки, объем, сколько?

Борька сразу перестал улыбаться и заговорил по-деловому.

— Объемы стандартные, ну, сама знаешь. Четыре текста тысячи по две, две с половиной. Сроки. Если честно, то вчера. Погоди, не пугайся. Завтра утром еще сойдет.

— Ох, лишенько мне! Опять ночь не спать.

— Зная твои совиные привычки, сочувствовать не стану, — он подмигнул. — Готовые сбросишь мне в почту, я утречком, часов в восемь посмотрю. Пиши адрес. Борис с двумя «с», ты пишешь?

— Да пишу, пишу, говори уже!

— Вот и пиши. Подбельский, собака…

— Хорошо звучит: Подбельский — собака. Я всегда думала, что ты лев.

— У тебя вообще «волк — собака», новое слово в биологии, — парировал Борька. Разделительный символ электронного адреса, традиционно именуемый «собакой», создает нередко всякие забавные сочетания. — Записала?

— Запомнила! Тоже мне, сложности. Подбельский — с игреком?

— С игреком, с игреком. Ладно, не ершись. Потом заедешь, когда удобно будет, только позвони предварительно, чтобы точно меня застать, я расплачусь, — и Подбельский назвал сумму, раз в пять превышающую стандартные рекламные расценки.

— Кучеряво живете! — восхитилась я. — И ты спокойно отдаешь в чужие руки...

— Во-первых, не в чужие, а хорошему человеку. Ты ведь хороший человек?

— Ну... — я призадумалась. А в самом деле?

— Ладно-ладно, — испуганно замахал руками Борька. — Не ударяйся в философию. Пусть будет — приятному человеку. С этим-то ты спорить не будешь, ибо со стороны виднее. Так что, отдаю приятному человеку. И не чужому — знакомому. Бог, говорят, велел делиться. Помнишь главное правило? Укусил сам — дай укусить товарищу. Времени у тебя на это уйдет вчетверо меньше, чем у меня — я же помню, с какой скоростью ты пишешь. Прямой выигрыш. А кроме того, мне и так хватает, я на этом бюджете сижу. Так что, не волнуйся, заплачено будет сразу. Пойдем, материалы штабные выдам.

Молодой симпатичный охранник вопросительно взглянул на меня и после борькиного «это со мной» отшагнул в сторону. Ого-го! Предвыборный штаб Званцева, хоть и располагался с шамановским на одной лестнице, но отличался, как парадный подъезд от черного хода: стильная новая мебель, белые стены с глянцевыми предвыборными плакатами. Один даже интересный: «он приЗВАН ЦЕлью Великой». Что-то вроде «я пришел дать вам волю!» В голове сразу сложился альтернативный вариант: «Много ЗВАНых, да мало избранных». Продать, что ли, кому из конкурентов? Нет, не поймут. Помещение, и так немаленькое, казалось еще шире из-за полудюжины стеклянных раздвижных дверей. Глухая дверь была только одна — в кабинете Самого. В предбаннике у кабинета сказочной красоты неземное видение перед выключенным компьютером рассеянно изучало журнал «Vogue». Волосы у неземного видения были такие, что Тициан, если бы он вдруг был еще жив, сразу снова помер бы — от восторга. А ногти? Часа три работы какого-то толкового дизайнера... Да, ясно, почему у нее компьютер выключен: с такими конечностями не то что на клавиатуре работать — кнопку «пуск» не нажмешь.

Подбельский провел меня в один из кабинетов, где я, не сдержав любопытства, поинтересовалась:

— На каком конкурсе такую царь-девицу отыскали?

— А-а... — Борька махнул рукой. — Это званцевский ангел-хранитель.

— Хранитель чего, пардон?

— Сам утверждает, что бодрости духа, хотя на самом деле все-таки — тела. Но! — Борька воздел к потолку указательный палец. — Он с ней второй год не расстается. Что, сама понимаешь, совершенно нетипично. Пытались других подкладывать — бесполезно. –Загадка, в общем. Может, та самая легендарная левосторонняя нарезка? Правда, при полном отсутствии мозгов. За исключением спинного отдела, естественно. А так путаем тираж с Тиролем и кампанию с кампари. В общем, интеллекта ноль, зато инстинктов как у стаи мартовских кошек. Ну, и нравственности примерно столько же.

— Эк ты игриво настроен.

— От хорошей жизни, радость моя! Пока мы это сокровище надрессировали не хвататься за телефонную трубку и вообще постараться не открывать свой восхитительный ротик, кроме как по распоряжению сверху... Поневоле шутить начнешь.

— Так Званцев же, кажется, женат?

— Угу, и вдобавок, как изъясняются в предвыборных агитках, у него двое прелестных малюток. А раньше регулярно баню посещал. В хорошей компании, естественно. Это, однако, было раньше. Власть переменилась. Я бы счастлив был, если бы эту красотулю из штаба можно было удалить — пользы-то никакой, а опасностей навалом. Но присутствие Майи Александровны вообще не обсуждается. Она его вдохновляет и вообще талисман. А поскольку хозяин — барин, сама понимаешь, диктовать ему никто не может. Талисман, значит, талисман. Вот и сидит в приемной.

— И где же он взял это золотце?

— Вот угробит ему золотце выборы, тогда точно повеселимся. Половина сил уходит на то, чтобы ее нейтрализовать. В этой очаровательной головке еще и всякие гениальные идеи заводятся. Как тараканы. Почему бы, к примеру, Майе Александровне в виде прекрасной феи, олицетворяющей самого доброго кандидата, почему бы ей не осчастливить своим появлением какой-нибудь детский дом. Или поприсутствовать на открытии чего-нибудь. Тоже мне, принцесса Диана. Званцев мужик неглупый, но тут у него соображалка напрочь отключается. Пока объяснишь ему, почему это не пойдет... Нет, Ритуля, я свои деньги с лихвой отрабатываю. Сколько крови попортил, пока доказал, что присутствие Майи Александровны на встречах с избирателями, мягко говоря, излишне. Непременно господину Званцеву хотелось ее с собой таскать. А где взял, никто толком не знает. Похожа на девочку по вызову, и повадки до сих пор те еще проскакивают. Но если и так — точно не из нашего Города. Будь местная — мы давно бы уже все знали. А Майя Александровна явно круглая сирота — ни одного человека из прошлого в обозримом пространстве, ни друзей, ни родных.

— А сама она что говорит?

— О, разное. По настроению. Я лично слышал уже три версии. Кстати, по одной из них она внебрачная дочь нынешнего премьера и училась в Париже.

— В Сорбонне, надо полагать?

— Да она слова такого не знает — Сорбонна, скажешь тоже.

— Колоссально. И такое еще бывает? Незаконная дочь премьера... Что уж сразу не короля Занзибара? Она что, ненормальная?

— Черт ее знает. По-моему, просто фантастическая дура. Хотя может и притворяться — в настолько полное отсутствие мозгов трудно поверить.

25.

Женщина — это профессия. Причем одна из наиболее высоко оплачиваемых.

Жаклин Кеннеди-Онассис

За стеклянными дверями появилась внушительных размеров джинсовая фигура. Худощавое интеллигентное лицо странно контрастировало с мощной шеей и прочими приметами профессионального бойца. Боец протянул неземному созданию связку ключей.

— Майя Александровна, все в порядке, залили, почистили — норма.

Золотоволосая красотка ослепительно улыбнулась, царственно повела бездонными очами, повертела ключики на прелестном пальчике, демонстрируя безукоризненно исполненные узоры в стиле «подводное царство», позвенела, как колокольчиком, и бросила связку в сумочку. Взглянула на часы, картинным жестом поднесла пальцы к вискам, выплыла из-за стола и явно начала собираться на выход. Я попрощалась с Борькой и отправилась восвояси.

У подъезда замер сверкающий «Лексус» бронзово-золотого, как волосы несравненной хозяйки, цвета — с удивительно знакомым номером Т729РИ. О-ля-ля! Вот уж Майя Александровна — истинно золотое дно для клиники «Тонус». Интересно, что она там лечит? Сексуальность повышает? Неземное создание...

Неземное создание появилось на крыльце, как на сцене, устроило двухминутный спектакль с усаживанием в машину и уехало. Если бы события происходили в каком-нибудь Париже или в Лос-Анжелесе, герой мгновенно вскочил бы в свой «Ягуар» или хотя бы «Феррари» и бросился в погоню. На бешеной скорости, с визгом шин на крутых поворотах, обрушивая в узких переулках непременные пирамиды картонных коробок или вереницы мусорных баков. Или уж, на худой конец, остановил бы чью-то машину и, рассказав отзывчивому водителю мгновенно сочиненную трагическую историю о попавшей в дурную компанию любимой сестренке, опять же бросился бы вдогонку. А может, и без истории бросился бы. А не в погоню, так просто последить. Если верить литературе и кинематографии, они там к погоням или к «держись, друг, вон за той машиной» относятся, как к нормальному элементу повседневности.

Впрочем, мне кажется, что это скорее «законы жанра», нежели реальное положение вещей. Наверняка живут они в своих флоренциях или балтиморах спокойно, и к погоням относятся с ничуть не большим энтузиазмом, чем мы. Но — должен же быть рояль в кустах, режиссер или писатель так придумал, потому что без этого сюжет теряет динамичность. И пожалуйста — вот вам рояль в кустах.

Может, и мне кого остановить и, рыдая, поведать о злой разлучнице... Н-да. Не пойдет. Да и, собственно, а зачем это мне так уж сильно понадобилось знать, куда отправилась восхитительная Майя? В довершение всего начал накрапывать дождик, а я, конечно, не удосужилась захватить зонт. Если уж не везет, так до конца. Нет уж, лучше не искушать судьбу, а вернуться в званцевский штаб. Поболтаю с Борькой, может, хоть дождь кончится...

26.

Кушайте, гости дорогие!

Полифем

Я не знаю, что толкнуло меня звонить в «Тонус». Может быть, злость на ненормально сложившийся день? Могла бы что-то толковое сделать, что-то узнать, а вместо этого придется дожидаться, пока Ильин списки автомобильных номеров расшифрует, а Кешка еще какой-нибудь фокус придумает. А я-то в этой истории кто? В конце концов, с кем Марк работал, кто его четыре года знал?

Вдобавок сильно смущал этот загадочный Куприянов. Точнее, сразу два Куприянова. Прямо просился следующий шаг — связать «Куприянова» из блокнота Марка — про которого он со Славой беседовал — и «Куприянов» из той таблички. Вдруг это один и тот же человек? Ну-ну, скептически хмыкнул внутренний голос. В городской адресной базе Куприяновых мужского пола больше трехсот — и женщин еще столько же. Тем более, что в марковском блокноте может быть и не Куприянов вовсе.

Но, с другой стороны, надо же хоть что-то предпринять. Как Наполеон, да: главное — ввязаться в драку, а там видно будет. Замечательно, фыркнул внутренний голос, делай, что хочешь, если у тебя шило где-то там, — и умолк.

В «Тонусе» все повторилось, как и в первый раз. С поправкой на телефон. Естественно, сперва пришлось минут десять доказывать разным барышням, что мне необходимо связаться с Виктором Андреевичем, и я совершенно не собираюсь рассказывать кому бы то ни было, по какому вопросу. Это дело мое и господина Котова, и скажу я только ему лично.

К тому времени, когда мне наконец удалось добиться установления связи, я успела опомниться. Но отступать было поздно. Господи, что же я ему скажу?

А ничего! Смелость города берет — а мы чем хуже? Вот есть у меня пара невыясненных вопросов, и все тут. Виктор Андреевич попытался уточнить, что за вопросы, но я удачно отбилась вечной и абсолютно непрошибаемой формулировкой «это не совсем телефонный разговор». Господин Котов печально вздохнул и сообщил, что немного времени у него сейчас имеется, и можно подъехать.

Подъехать-то я подъехала, спасибо, Борька подвез. Но кураж уже куда-то рассеялся. Даже знакомый золотой «Лексус» с номером Т729РИ у подъезда клиники меня не порадовал, как будто я прямо ожидала его тут увидеть. Чему, в конце концов, радоваться-то? Ну стоит, и что? Не спросишь ведь — а от каких таких проблем вы Майю Александровну пользуете? Ох, и удобная вещь — профессиональная тайна. Так что, говорить-то с господином директором мне было совсем не о чем. Оставалось одно — максимально раскачать лодку и замутить воду, авось чего и выплывет.

— Виктор Андреевич, я понимаю, вы занятой человек. Скажите, а вы не могли просто забыть о визите Вали Маркова?

— Ну... мог, конечно, только... А что, это так принципиально?

— Да не то, чтобы принципиально, просто по его словам он тут был, а вы говорите — нет.

— Ну, это уже ваши дела, разбирайтесь между собой. У вас еще какие-то вопросы?

Вот бы дать ему послушать ту самую запись, как бы он после этого утверждал, что Марка тут не было. Хотя запросто мог бы воспользоваться методом «мало ли в Бразилии донов Педро». Ну и что, что Виктор Андреевич? А похожий голос — и вовсе ноль без палочки.

Однако вот что интересно: в этот раз Виктор Андреевич суетится гораздо меньше, чем в предыдущий, можно сказать, совсем не суетится. И предупредительности в нем как-то поубавилось. Даже огрызаться пытается. И на телефонные звонки — в отличие от прошлой встречи — отвечает.

— Вам ничего не говорит фамилия Куприянов?

— Куприянов? — мой визави задумался, вроде бы напряг память...

— Да нет, не припоминаю. Может быть, подскажете, в каком контексте?

— Насколько я знаю, он у вас лечился.

Виктор Андреевич вольно откинулся на спинку кресла.

— Так откуда же я могу знать фамилию? У нас практически все пациенты предпочитают анонимность, кроме кодовых номеров, мы ничего не знаем. Куприянов, вы сказали? Может, и лечился, мне неизвестно. А почему вы полагаете, что я должен его знать? Это что, какой-то особенный случай?

— Мне кажется, что случай достаточно необычный. Ложный диагноз.

— В каком смысле?

— В смысле обнаружения венерологии, которой не было. Ведь кровь на РВ ваши пациенты сдают автоматически, как я понимаю...

— Разумеется, — он дернул плечом. — Правда, не на РВ, она устарела, но проверяем, разумеется, как же без этого. Но то, что вы говорите, это... Это вообще абсурд! Кто вам мог такое сказать?! Есть же медицинская этика, ответственность врача, в конце концов! — Виктор Андреевич раскипятился так, что чуть не начал подпрыгивать в кресле.

Настаивать я не стала, согласилась, что информация могла быть и недостоверной. Господин Котов вежливо улыбнулся, кипение прекратилось столь же быстро, как и разъярилось. Он мгновенно вернулся к роли радушного хозяина:

— Чай? Кофе?

Вот интересно: чай-кофе предлагать — это у него рефлекс такой? Очень удобно. Под это радушие можно гостю полкило цианида скормить, не то что пять граммов трихопола. Черта с два за широкой директорской спиной разберешь, чем он там возле чайника занимается. Долго, однако, возится... Охо-хонюшки... Щас отравит меня, как Маркова... Стоп, Маргарита Львовна. Ты уже все для себя решила? И уверена, что Марка накормили трихополом именно в этом кабинете?

Как правило, когда внутренний голос начинает мне, любимой, возражать, я на него просто огрызаюсь: мол, заткнись, лапушка, и не забывай, кто в доме хозяин. В этот раз, однако, я попыталась вежливо его переубедить. У кого еще, кроме Котова, была такая роскошная возможность угостить Марка отравой? Ну и что? — не соглашался «внутренний голос». Возможность — дело хорошее, но возможность была и у Славы, и у господина Красниковского, и у той мороженой селедки из центра «Двое», и, кстати, у редакционной публики тоже. А вот как насчет мотива?

Что, Марк в самом деле намеревался затеять скандал на тему околомедицинских махинаций? Да ничего подобного! Все, что ему было нужно — чтобы ему дали немножко денежек. Даже если махинаций вообще никаких не было, дешевле заплатить за рекламу, чем иметь скандал. Если все честно, то, конечно, обидно. Но уж не до такой степени, чтобы от обидчика таким способом избавляться. Для этого надо полным психом быть. Вроде Шаманова. Вот уж кто убьет за одно подозрение и будет по-прежнему сиять сознанием собственной богоизбранности.

А жаль все-таки... Котов — самый противный из всех причастных к делу, вот бы ему и убийцей оказаться. Остальные куда симпатичнее, совсем не хочется про них плохо думать. Вот только запись разговора однозначно свидетельствует: эти двое обо всем договорились.

Так... А если действовать по принципу кнута и пряника? Забыть на время про Марка, про убийство, про все эти шахеры-махеры — и поиграть в обычного журналиста, беседующего с директором самой-рассамой клиники города. О своих успехах все любят поговорить.

— Виктор Андреевич, я еще в прошлый раз хотела сделать вам комплимент. Очень у вас все удобно устроено. Вроде и медицинское учреждение, а уют такой, какой и дома-то не у всех бывает. Это связано со спецификой или вам просто хотелось уйти от образа больницы?

Директорское радушие разрослось до размеров небольшого автобуса. Эх! Вот бы ему куда-нибудь забаллотироваться... Такой добрый, такой внимательный к нуждам пациентов, так ему хочется смягчить неизбежный при таких заболеваниях стресс... Ну просто в лепешку готов расшибиться...

— Очевидно, такой комфорт должен стоить немалых денег. Вероятно, можно сказать, что «Тонус» преуспевает?

— Ну... не жалуемся, — несколько настороженно ответил Котов.

— В чем секрет такого успеха?

Умный или не очень, а на лесть господин директор был падок, как почти все. Заглотал крючок по самые гланды, расплылся в добродушной гримасе:

— Да какой секрет... Работаем. Почти всю прибыль вкладываем опять в дело. Вы же понимаете, тут скупиться нельзя. Стараемся использовать все новейшие достижения, сколько бы это ни стоило.

— Должно быть, ваши услуги мало кому по карману?

— Что вы! У нас очень индивидуальный подход. Мы выбираем варианты лечения не только в зависимости от диагноза, но и от материальных возможностей.

Заявление о возможных вариантах почему-то заставило вспомнить Майю Александровну и несколько фамилий из той справочной таблицы.

— Виктор Андреевич, два слова не для печати. Просто как показатель уровня клиники... У вас, должно быть, лечатся многие известные в городе люди? Я не прошу называть, конечно...

— Да, скажу честно, нам есть чем гордиться. Я, конечно, не могу называть, но... вы правы, маску ведь не наденешь... Есть люди, которые слишком часто появляются в средствах массовой информации, чтобы можно было рассчитывать на инкогнито. Но мы, безусловно, на этом акцента не делаем. У пациента прежде всего должно быть право на конфиденциальность.

— У вас ведь в основном мужчины лечатся?

— Что вы, что вы! — Котов даже руками на меня замахал. — Совершенно неверное представление. Прежде всего, мы не делаем акцент лишь на медицинских услугах. Да, наша клиника — в том числе и лечебное учреждение. Но это постольку, поскольку от состояния здоровья зависит сексуальная гармония — а именно она составляет нашу конечную цель. Поэтому женщинам даже больше внимания. Ведь гармония в первую очередь зависит именно от женщины. Тут масса аспектов, практически не связанных с медициной. Возрастные проблемы — не только старшего возраста, но в первую очередь проблемы молодых. Неразбуженная сексуальность, психологическая адаптация... очень много всего. Соответственно, и спектр применяемых технологий очень широк. Далеко не все нуждаются в медикаментозных воздействиях. Очень хорошие результаты во многих случаях дают различные аппаратные методики. Ну, и конечно — согласно известному принципу «лечи не болезнь, а больного» — один из главных акцентов на методах психологической адаптации и разгрузки: от вполне обычного массажа до ролевых игр.

Да уж, сопоставление в одном ряду массажа и ролевых игр наводит на интересные мысли. Могу себе представить — какие игры предлагают здесь богатым пациентам, а особенно пациенткам. Никуда не денешься, спрос рождает предложение.

Слушая соловьиные разливы господина Котова, я одновременно пыталась разрешить самую насущную в этот момент проблему. Поскольку за весь день у меня росинки маковой во рту не было, чашка кофе, полученная из директорских ручек, казалась вожделеннее любого нектара. Я крутила ее в руках и пыталась оценить вероятность того, что предложенный напиток безопасен. Окончательно запутавшись в вычислениях и памятуя о том, что береженого Бог бережет, решила все-таки не рисковать.

Можно было просто вылить кофе в горшок с пальмой, благо, стол очень удачно закрывал меня от директорских глаз — опусти чашку на уровень коленей и делай с ней, что вздумается. А пальма в полушаге от меня — только руку протянуть. И тут мою светлую голову посетила идея, показавшаяся почти гениальной. А что, если разом попытаться проверить львиную долю подозрений? Если Марк чем-то напугал господина Котова до такой степени, что тот решил от «многознайки» избавиться — так ведь и от меня он, похоже, не в восторге. А если так, вполне мог воспользоваться случаем и добавить что-нибудь в мою чашку. Я на его месте точно бы так сделала. Значит, надо — всего ничего — протестировать содержимое чашки.

Возблагодарив привычный весенний авитаминоз за необходимость искусственной подкормки организма, я нашарила в сумке флакон с аскорбинкой и высыпала драже прямо в сумку и, улучив удобный момент, вылила часть содержимого чашки во флакон. Какой я все-таки молодец, что всегда предпочитала именно эту расфасовку — с широкой горловиной и завинчивающейся крышкой. Операция заняла не более десяти-пятнадцати секунд и прошла тише, чем полуночное возвращение неверной жены. Ловкость рук, достойная аплодисментов, даже жаль, что никто не оценит. Остатки кофе столь же незаметно оказались в пальмовом горшке.

Браво, Рита! Мания преследования в тебе растет, цветет и плодоносит пышно, всем на зависть. Не хватит ли в казаков-разбойников играть?

27.

Не имей сто рублей, а имей сто друзей.

Дейл Карнеги

Распрощавшись с Котовым, я первым делом позвонила Катюше Стрельцовой. Познакомившись, когда мужа ее угораздило по самое горлышко вляпаться в скверную историю⁵, мы с тех трагических пор так и остались больше, чем просто знакомыми. Она, кажется, и сейчас еще хранит благодарность за то, что я ей сразу поверила, а я... почему бы время от времени не пообщаться с простым и милым человеком. Из моей вечной корриды попасть ненадолго в теплую, беспредельно домашнюю обстановку, где каждый предмет и жест — от придверного коврика до традиционного вечернего чая — говорят о любви... Но ненадолго. Дабы не начинать комплексовать — почему у меня по-другому.

Попеняв пару минут на злую судьбину, препятствующую встречам, я схватила быка за рога:

— Катюша, свет наш ясный, нет ли у тебя токсиколога или просто химика в пределах досягаемости?

— Консультация нужна или что?

— Анализ надо сделать. У меня в пузыречке некая субстанция, хотелось бы знать, що це таке?

— И какого рода субстанция? Ну, хоть что-то ты про нее знаешь?

— Предположительно, это кофе. Но вполне возможно, что несколько больше.

— Ясно. — Катюша после секундного молчания задала не десять вопросов, а лишь один, по делу. — А моя половиночка тебя не устроит?

— Так он вроде техникой какой-то занимался...

— Но по образованию-то он химик, пусть попрактикуется.

Вадим, Катюшина «половиночка», весьма преуспевающий бизнесмен — я до сих пор не очень внятно представляю род его деятельности — невзирая на деловые успехи, и сегодня не порывал связей с вскормившим его вузом. Как же я сразу не вспомнила, что он по профессии химик? Что-то у тебя, Риточка, с головой делается. Ладно, хоть позвонила «в нужном направлении».

— А он возьмется? Занят, надо полагать, выше головы... — несколько усомнилась я в корректности просьбы.

— Рита! Я когда-нибудь на тебя точно обижусь! Еще бы он не взялся! Тебе срочно надо?

— Ну... хотелось бы... да, в общем, как получится.

— Сказала бы — вчера, и все было бы ясно. Стеснительная ты наша. Ладно, сделаем так. Тебе сколько нужно времени, чтобы до политеха добраться?

— Минут пятнадцать-двадцать.

— Тогда все упрощается. Подходи к центральному входу, я сейчас подъеду. Вадим будет там через полчаса, сразу его и озадачим.

Как в ней это уживается? Смертельно боится одна съездить на дачу — а вдруг там какие-то проблемы непредвиденные, полчаса может обсуждать новые занавесочки или манеры телеведущего — так что у меня начинает от скуки скулы зевотой сводить, но однако же в некоторые моменты просто потрясает скоростью, точностью и краткостью выводов.

Вадим, выслушав просьбу, отреагировал столь же кратко:

— Всего-то? Тебе результат официально оформлять или устно доложить?

Я заверила его, что устного сообщения будет более, чем достаточно. Даже если что-то там есть — информация исключительно для личного употребления, ведь мало ли откуда я этот пузыречек раздобыла. А Ильин, в случае чего, мне и на слово поверит.

— Завтра позвоню, — пообещал Вадим. — Сегодня попытаюсь успеть, но вряд ли.

28.

Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется...

Кассандра

С каждым днем я все сильнее начинаю подозревать, что душка Глебов прицепил мне маячок. Или, как минимум, всобачил сигнализацию в дверь. Стоит войти в квартиру — через пять минут прелестное дитя тут как тут. В смысле — на моем балконе. Опять по веревке спускался. Вот что с ним делать?

— Глебов, пожалей мои нервы, стара я уже за твоими прыжками наблюдать.

Кешка презрительно фыркнул:

— Скажешь тоже! Старые не лазают по деревьям, или, если уж и лазают, то кряхтят и мучаются, а не делают вид, что они малиновки и не свистят всяких там моцартов и вивальди.

— А ты откуда знаешь? — возмутилась я, хотя возмущаться было нечем: поговорка про уста младенца сияла сейчас стопроцентной точностью. Каюсь, есть за мной такой грех: в зеленое время года после тяжелого рабочего дня выбрать яблоню или клен погуще, забраться повыше и забыть хоть ненадолго про всякие чиновничьи посиделки, водопроводные неурядицы, предвыборные игры — про всю эту накипь, которая разбухает и напрочь заслоняет собственно жизнь. Да так, что начинает казаться, что вся эта мутная пена как раз жизнь и есть.

А стоит забраться в гущу листвы, вслушаться в окружающие звуки, внюхаться в запахи, вглядеться в игры цвета, света и теней — все тут же встает на места. Небо — ясное (даже когда оно облачное), листья — свежие, а жизнь — живая. И она — продолжается.

Нынешней весной, хотя май только-только начался, я, кажется, раз пять или шесть уже так... отдыхала. Может, и насвистывала при этом, ручаться не буду. А почему бы и нет, в конце концов. Будет мне девяносто лет, буду сидеть в кресле-качалке и разглядывать окружающий мир поверх очков. А пока что руки-ноги на месте. Но, говорят, взрослому человеку по деревьям лазить неприлично...

— Знаю — что? — невинно поинтересовался вредный Глебов. — Моцарта и Вивальди или про сидение на деревьях?

— Слушай, может, тебя придушить, а?

— Не надо, я полезный, — жалобно протянул Кешка.

Потрепаться с юным дарованием было бы гораздо интереснее, чем варить предвыборный сироп. Но — и кто бы восхитился моим героизмом? — я вспомнила советы популярных книжек по воспитанию силы воли, прониклась важностью задачи и дала себе ощутимого пинка: надо, Федя, надо. Четыре листовки — не так и много, но сами они не напишутся, равно как и интервью с целителем и спасителем. Поэтому, продемонстрировав гениальному чаду объем работы, который необходимо своротить к утру, я отправила его восвояси. Младенец, правда, выцыганил из меня клятвенное обещание завтра же доложить ему все, что удалось за это время нарыть, и свои соображения по этому поводу.

Не больше, чем через час — только-только я как следует погрузилась в работу — раздался телефонный звонок. Надо заметить, что у телефонов вообще есть неприятная привычка звонить именно в тот момент, когда сей факт доставляет максимальные неудобства: когда залезаешь в ванную, когда на плите раскаленная сковородка, за которой нужен глаз да глаз, когда дико хочется спать или во время срочной работы.

Звонил Вадим. В голосе его плохо скрытое недоумение смешивалось с легкой досадой:

— Если ты хотела узнать, не растерял ли я старые навыки, проще было спросить.

— Не рычи, Вадим, у меня были кое-какие сомнения в этом образце. А что там?

— Кофе чистой воды, — он хмыкнул и добавил. — С сахаром. А пузырек у тебя, вероятно, из-под каких-то витаминов, есть следы стандартной оболочки витаминных драже.

— И все?

— Абсолютно.

— Тогда спасибо тебе огромное. Я, правда, кое-чего не понимаю, но ты меня успокоил.

— А ты не хочешь заглянуть на чашку чая и поделиться ситуацией? Все это несколько странно, а?

— Обязательно зайду и все расскажу, только немного позже, ладно? — я уже собралась попрощаться, но тут мою голову посетила очередная гениальная идея. — А кстати... Вадим, я не очень представляю твой бизнес, так что не удивляйся, если вопрос не по адресу. Тебе случайно хороший компьютерщик не нужен? Ну, то есть, он не только компьютерщик, он, кажется, со всякой техникой на «ты». И не только с техникой, я его даже боюсь немного. Такие мозги, что ужас просто. Не надо?

— Ничего себе — кстати. Неожиданный ты человек, Маргарита, просто до неприличия. Нельзя же так людей ошарашивать. Они от тебя прятаться начнут.

— Ладно, прячься, — согласилась покладистая я. — А я пока поработаю.

— Эй, погоди! А компьютерщик?

— Так надо что ли?

— Ну, ты даешь! А кому сейчас не надо? Только... — Стрельцов замялся. — Они же все балованные. Дорого запросит?

— Я думаю, этот небалованный.

— Что, пьет сильно? — грустно спросил Вадим.

Мне, напротив, стало весело.

— Это вряд ли. Ни в чем таком порочащем не замечен. Не пьет, не курит, по бабам не шляется.

— Н-да?.. — задумчиво отозвалась трубка. — А в полночь он превращается в крысу?

— Почему в крысу?

— Ну или в тыкву. Во что там еще подарки доброй феи-крестной превращались?

— Ладно языком чесать, Золушка. Скажи толком, надо или не надо?

— Ты мне сначала скажи, в чем подвох? Так не бывает, чтобы все сразу: и компьютерщик, и небалованный, и не пьет.

— Ну, подолгу он работать не сможет, час-два в день, не больше. Платить только налом, оформить его не получится, и...

— Он что, какой-нибудь беглый? Или просто от жены скрывается? — спросил Вадим. Не очень-то его, судя по голосу, эти предположения напугали.

— Типун тебе на язык, ни от кого он не скрывается, очень милый мальчик, мой сосед, между прочим. Не перебивай. О сумме договоритесь сами, но есть одно непременное условие.

— Ну, вот, я так и знал... — обреченно вздохнула телефонная трубка.

— Не пугайся, пока не повесили. Условие такое. Через три недели — примерно, в сроке я не уверена — мальчику надо оплатить поездку в столицу. С проживанием и питанием. Кажется, дней на пять.

— И?

— Все.

— Ничего не понимаю. Он оттуда вернется?

— Безусловно. У него тут тетушка.

— Рита, ну, пожалуйста, ты можешь толком объяснить, что за мальчик?

— Хорошо, объясняю внятно и максимально подробно. Мальчик занял первое место по городу в олимпиаде «World technics»…

— Ох и ни фига ж себе! — восхищенно перебил меня Вадим.

— Ага, значит, ты про это знаешь больше, чем я. Уже хорошо. Но сразу после этого юноша напрочь испортил отношения со школьным руководством. Способ, которым он это проделал, заставляет меня занять его сторону. Но как бы там ни было с точки зрения общемировой справедливости, у гороно, как всегда, свой взгляд на ситуацию: нечего такому хулигану делать на общероссийской олимпиаде, пусть даже и не государственной, не дай бог, еще город опозорит. Но это, так сказать, официальная версия, а на деле, я полагаю, просто-напросто директриса, обидевшись вне всякой меры, нажала на всякие рычаги. Первое место по городу уже подтверждено, так что с правом на участие все в порядке. Но оплачивать поездку на общероссийский тур гороно не желает. А своих денег у него нет, ибо есть кое-какие срочные статьи расходов. Так что, оплата московского вояжа — необходимое условие. Иначе я его тебе просто не отдам, попытаюсь провернуть все через редакцию. Или тебя малолетки вообще не интересуют?

Вадим молчал минуты две, мне даже показалось, что связь прервалась.

— И сильно малолетка?

— Ох, точно не знаю. Лет двенадцать-тринадцать.

— Ну, это уже нормально, — с нескрываемым облегчением отозвался Вадим. — Хотя оформить действительно не выйдет, но это не самая большая проблема, сделаем. А где ты его взяла?

После недолгого размышления я максимально честно ответила:

— Да как-то сам приблудился.

— Ну ты даешь! А поговорить-то с этим юным дарованием можно? До того, как что-то решать.

— Это пожалуйста. Только про условие не забудь.

— Зануда ты! Не держи меня за безжалостную акулу бизнеса. Я, может, такой и есть, но на детях наживаться не собираюсь. Поездка в Москву — пустяк. Если про «World technics» правда, этот вояж для мальчика я могу организовать даже без расчета на будущее сотрудничество. Как благотворительную акцию под девизом «Дети — наше будущее».

— Прелестно. Меня очень радует, что ты не теряешь чувства юмора. Думаю, оно тебе весьма понадобится. Причем в самом ближайшем будущем. Дитя зовут Иннокентий, но ты особо не обольщайся насчет единства формы и содержания. Тут скорее единство и борьба противоположностей.

— Не пугай. Чтобы к таланту да еще и характер удобный — это из области малонаучной фантастики.

— Тогда договорились. Перезвони с утра, я тебя с ним состыкую.

29.

Дороги трудны, но хуже без дорог.

Иван Сусанин

Невзирая на вмешательство внешних сил, часам к двум ночи из всего вагона работы несделанной оставалась лишь небольшая тележка. Перед тем, как приступить к окончательной шлифовке текстов, я позволила себе небольшой перерывчик и попробовала разложить по полочкам имеющуюся информацию. Расставила перед собой глиняных болванчиков и...