Охота на журавля

Значит, судя по всему, Котов ни при чем. Нет, он, конечно, не ангел безгрешный, чего-чего, а сомнительных манипуляций в «Тонусе» хватает — диагнозы, назначения и прочие «ролевые игры». Но к смерти Марка хозяин клиники, вероятно, отношения не имеет. По одной простой причине. После нашей последней беседы я представляла для господина Котова не меньшую опасность, чем Марк. А в случае его к этой смерти причастности — и большую. И тем не менее, кофе-то чистый, то есть убрать с дороги и меня даже не пытались. Ну, не с помощью трихопола, конечно, ибо вряд ли можно было предположить, что я по собственной инициативе употреблю потребное для очередного несчастного случая количество спиртного. Сам-то трихопол безвреден. Но Котов худо-бедно медик, мог бы и еще какой-нибудь пакости подсыпать. И момент был очень удобный. Но — не подсыпал. А значит, очевидно, не убивал и Марка.

Все-таки при следующей встрече с Подбельским надо будет расспросить его поподробнее про несравненную Майю Александровну — не зря ведь номер ее машины в директорской табличке отмечен прямо таки букетом значков — ни в одной строчке такого больше нет.

Ладно, оставим пока Майю Александровну, уж она-то точно ни при чем.

А если предположить, что провожал Марк вовсе не Марину? Чего это я так сразу ее отмела?

Значит, так. Марине мешало марковское пьянство, Котову — марковская чрезмерная осведомленность. Кто еще? А если все-таки Слава? Такой солидный Слава, такой весь лучший друг Марка... В конце концов все, что я знаю про их встречи, я знаю лишь с его собственных слов. Кстати, и про отъезд Марины тоже. И про отношения Марины и Марка. Кто поручится, что у Славы на нее не было своих видов? И кто поручится, что с Марком он виделся лишь с утра? И почему обязательно с утра? Про клиники он мог рассказать Марку и в предыдущий день, и вообще по телефону. А потом встретиться еще раз и при этом легко и непринужденно угостить приятеля чем-то эдаким. Тоже медик, между прочим. И трихопол сюда очень даже вписывается.

Минусы версии. Ничего не известно о мотивах — одни предположения. А главное, у Славы была прекрасная возможность подарить Марку злополучную бутылку (ведь реплика с диктофонной записи могла означать и какой-то другой подарок), но совершенно невероятно, чтобы Марк назвал Славу заказчиком. Да и вообще, Славе гораздо проще было бы напроситься к Марку в гости, напоить его и испариться. Даже не особо скрываясь. Тело обнаружили бы дай бог через несколько дней и возиться со столь явным несчастным случаем никто не стал бы.

Нетушки. Если трихопол избран орудием убийства, то «Смирновка», даже без ссылки на неясного «заказчика», должна происходить из того же источника. Чтобы быть уверенным, что Марк в этот же вечер «употребит», единственный способ — вручить ему «горючее» в достаточном количестве. Все-таки пил он не каждый день. Но уж если есть — что, и нет серьезных причин откладывать, тогда конечно.

Или к смерти Марка приложил руку загадочный Куприянов? Почему мне это раньше в голову не пришло? Немного впритык по времени, но вполне реально. Если Марк был в «Тонусе» сразу после визита в центр «Двое», часа в четыре, а беседа с Котовым заняла минут двадцать — остается вполне достаточный кусок, чтобы встретиться еще с кем-то. Почему бы и не с Куприяновым? Нет ничего невероятного в том, что такая встреча могла бы проходить в ближайшем кафе. А для того, чтобы добавить что-то в чашку своему визави не нужно быть Давидом Копперфильдом. Надо узнать, хорошо ли растворяется трихопол... Хотя... наверняка, как у любого лекарства, есть какие-то жидкие формы. После чего «вдруг вспомнить» про День Печати и презентовать ту самую «Смирновку».

Мотив? Пофантазируем. Обнаружив непонятки с анализами и, соответственно, диагнозом, господин Куприянов вполне мог, пригрозив директору «Тонуса» судебным преследованием, выбить из него какую-то денежную компенсацию. А тут явился дошлый журналист... Узнать об этой истории Марк мог и где-то на стороне. У жены Куприянова, буде таковая у него имеется, у приятеля, у черта лысого. Естественно, Валерий Петрович совершенно не заинтересован в огласке. Во-первых, просто неприятно, во-вторых, может сорваться получение этой самой компенсации. А что? Вполне логичный мотив. Если компенсация солидного размера, то...

Минусы версии. Первое. Совершенно не укладывается сюда тип, выяснявший чего-то про меня — если верить Венечке. А не верить ему у меня нет никаких оснований. Я не могла попасть в поле зрения Куприянова никоим образом. Либо это какое-то невероятное совпадение, либо за мной специально следили. Очень сомнительно. Второе. Вряд ли риск огласки в этой ситуации мог быть настолько велик. Ни один журналист без крайней на то необходимости не станет «светить» свой источник. История скандальна сама по себе и не требует конкретно указывать потерпевшего. Хотя тут подойдет ильинская версия: Марка не собирались убивать, его лишь хотели временно нейтрализовать. Тогда получается попытка вывести Марка из игры до момента получения компенсации — дабы лишнего под ногами не путался и не сорвал дело. А результат, скажем, превысил ожидания.

В результате всех этих размышлений мне приснился тот самый рыжий петух, разгуливавший вокруг деревянного медведя. Только во сне птица была куда как солидней и наряднее: когти и шпоры отливали золотом, и на гребне красовалось три массивных золотых кольца. Да и мишка по сравнению с жизнью побелел, покруглел и больше напоминал кота, чем медведя. Когда же он спрыгнул со своего пенька, стало ясно, что это и вправду скорее кот, только очень крупный. Несчастный петух, вместо того, чтобы гордо и непреклонно ринуться в драку — хотя бы для поддержания бойцовской славы — помчался от дворового хищника со всех ног. Видимо, рассчитывая скрыться в спустившемся невесть откуда тумане. Я зачем-то бросилась следом. Так мы и неслись мимо смутных фонарей: петух, затем я и сразу за мной — кот. Стараясь забежать вперед, эта животина основательно путалась у меня под ногами, так что раза три я едва не грохнулась со всего маху об асфальт. Порядком разозлившись, я пнула надоеду ногой — он с жутким мявом скатился в подвернувшийся водопроводный люк. А я остановилась. Потому что рыжее пятно, за которым я следовала, оказалось вовсе не петушиным хвостом, а роскошной гривой великолепной Майи Александровны...

30.

В заботе о ближнем главное — не перестараться.

Игнатий Лойола

Избрав для рассказа о последних событиях стиль «скряга на телеграфе», мне удалось уложить информацию о последних событиях — включая встречные вопросы — в шесть с половиной минут.

И почему это всякие некоторые обвиняют женщин в болтливости?

Не успела я произнести финальное «вот и все, Кешенька» — раздался телефонный звонок. Вежливый Глебов попытался тактично слинять, но я его не выпустила. И не напрасно. Как я и предполагала, звонил, весь в нетерпении, Вадим. Я в трех словах обрисовала Кешеньке ситуацию и, не давая времени на возражения, сунула ему в руки телефон. Сама, естественно, удалилась — дабы не смущать. Договорились они, однако, быстро. Не прошло и пяти минут, как слегка обалдевший, но сияющий Глебов, позвал меня обратно. Жаль, в телефоне нельзя было увидеть, сиял ли так же Вадим, но судя по голосу, даже очень:

— Рита, все свои заявления про твой образец беру назад. Можешь приносить мне их хоть каждый день — сделаю мгновенно. И вообще все, чем могу... Считай, что я тебе крупно должен.

— Что, подходит? Вот и ладушки.

Стоило положить трубку, как телефон зазвонил снова. На этот раз любимая редакция интересовалась предвыборным интервью господина Шаманова. Я поклялась, что к двум материал будет на месте, после чего телефон снова подал голос — должно быть, решил за одно утро выполнить недельный план работы. Впрочем, если бы все звонки были такими, как этот, я не возражала бы — пусть телефон вообще не умолкает. Звонил Борька Подбельский, благодарил за листовочные тексты и интересовался, когда я намереваюсь подъехать за деньгами. Или мне удобнее где-то в городе пересечься? Поскольку у самого Бориса Николаевича работа нынче намечается сплошь на выезде. После двухминутных усилий стыковка была благополучно завершена: договорились, что около двух Борька — ему как раз по дороге — заскочит ко мне в редакцию.

— Но учти! — строго предупредил он. — Понимаю, что с нашей работой время соблюсти сложно, но больше десяти минут ждать не буду. Ну хорошо, исключительно из уважения к тебе пусть будет четверть часа.

Борькин звонок напомнил мне о «золотой женщине» Майе Александровне. Да, по всему выходило, что уж она-то в смерти Марка не замешана ни кончиком холеного ногтя. Но тем не менее это неземное создание чем-то меня беспокоило.

— Кешенька, а ты еще раз в ту базу залезть можешь?

— Запросто! — откликнулся счастливый от перспектив отрок.

В таблице действительно нарисовались кое-какие изменения, но не совсем те, что предполагались. Добавилось еще несколько номеров, но главное — против фамилии Куприянова после всех виденных знаков появился плюсик. Что бы это значило?

Я оставила Глебова с его мечтами и моим компьютером и отправилась на кухню подумать. Но тут снова раздался звонок, на этот раз, для разнообразия, дверной. Смущенный молодой человек сообщил, что в связи с ожидаемой эпидемией гриппа проводится вакцинация населения и неплохо бы мне сделать прививку. Особенно, если мне приходится контактировать с большим количеством людей. Обычно я прохожу эту самую вакцинацию не задумываясь, поскольку контактировать, как они выражаются, действительно приходится много, особенно в общественном транспорте, который будто специально создан для распространения всяческих инфекций. Но в этот раз я соглашаться не торопилась.

Меня смутили две вещи. Во-первых, почему пришел мальчик — вроде в нашей поликлинике все медсестры женского пола. На мой вопрос молодой человек, улыбнувшись, объяснил, что студентам-медикам дали возможность подработать. Про второе обстоятельство — несколько неподходящее время для проведения вакцинации — не осень и не зима, в конце концов, а совсем наоборот, май месяц, — я почему-то спрашивать не стала. Просто поблагодарила визитера за заботу и отказалась. Он начал активно меня уговаривать, так что пришлось с честными глазами соврать, что вакцинацию у нас проводят на работе, и на всякий случай — ситуация нравилась мне все меньше и меньше — позвать Кешку.

— Глебов! Ты, часом, прививку от гриппа сделать не желаешь?

— Не-а! Я микробоустойчивый. Они от меня сами дохнут.

— Да уж, такой отравы еще поискать.

Молодой человек почему-то удивился Кешкиному присутствию, однако, уговоры прекратил и удалился. Даже расписаться нигде не попросил. В некотором недоумении я позвонила в районную поликлинику, после чего некоторое недоумение превратилось в основательные подозрения. Во-первых, ни о какой вакцинации там никто не слышал, во-вторых, никаких подрабатывающих студентов-медиков у них нет и никогда не было. Я рассердилась и позвонила в горздрав. Там меня едва не подняли на смех: какой еще грипп в такое время?

Та-ак... Все чудесатее и чудесатее, — сказала Алиса...

31.

Сила женщины — в ее слабости.

Большая Берта

Недаром говорят, что нет ничего более постоянного, чем временные трудности. Если уж один раз тебе «повезло» для кого-то из кандидатов сиропчик варить — все, надежды на то, что эта богоугодная акция останется единственной, не больше, чем на то, что вдруг появившиеся тараканы «сами уйдут». Впрочем, кандидаты все же безобиднее тараканов, поскольку, в отличие от последних, их можно считать «короткоживущими». Поэтому кандидат — это, скорее, гусеница или куколка. Прошли выборы, из некоторых куколок вылупились депутаты, остальные остались лежать в спячке до следующего выборного сезона. А журналисты облегченно вздохнули. Кроме тех, кто обслуживает прошедших во второй тур. Но этим счастливчикам и платят побольше.

До возможности облегченно вздохнуть, однако, оставалось еще больше двух недель — даже с учетом более-менее пустой недели перед выборами, когда все уже придумано и написано, остается только «освещение» кандидатских встреч с электоратом. А пока день освобождения не наступил, хочешь — не хочешь, а приходится плавать в вареве липких и удивительно однообразных материалов. Погрузившись в эти печальные размышления, я сидела в «блиндаже» и делала вид, что вычитываю текст очередного интервью с господином Шамановым. Сам кандидат уже изволил его прочесть, внеся какие-то гениальные поправки. Так что, дилемма, меня занимавшая, была свойства скорее этического, нежели практического: поискать еще «блох» или отдать на верстку как есть. Ну ей-богу, пусть корректура остатки вылавливает, нет сил этот бред читать! К тому моменту, как второй вариант почти победил, в дверях блиндажа появились двое:

— Маргарита Львовна? Это к вам, — за мощным плечом охранника Витеньки сияли своей фантастической не то синью, не то зеленью ясные, хотя и несколько нежданные очи ненаглядного Ильина. Чего это его к нам занесло? Но тем не менее — ура! Можно с чистой совестью плюнуть на все это безобразие, именуемое предвыборным материалом, и испариться. В сторону дома, дивана, тарелки какой-нибудь еды... и вообще, мой любимый майор куда как интереснее и приятнее всех, что ни на есть, кандидатов в депутаты. Вместе взятых.

— Ты домой не собираешься? Я бы подбросил.

Ильин ездит на порядком потертой ржаво-коричневой «Ниве. Это вам не Майя Александровна на своем золотом «Лексусе». Хотя, если вдуматься, в «Ниву» она, должно быть, и не влезла бы — ноги бы не поместились. Классные ноги, кстати. Можно сказать, профессиональные.

Моя попытка выяснить, чем вызван столь неожиданный визит, скукожилась, как пластиковая бутылка в кипятке. Никита всю дорогу хранил молчание, и вообще был как-то необыкновенно мрачен. Сколько я ни пыталась вызвать его на разговор — безуспешно. Все мои рассказы — о выборах, о Майе Александровне, которая доводит до истерики весь званцевский штаб своим «парижским образованием» и непонятно от чего лечится в «Тонусе», о беседе с директором упомянутого «Тонуса» глубокоуважаемым господином Котовым, о неожиданном решении Кешкиных проблем — все оставляло любимого майора безучастным. Слегка заинтересовала его лишь информация о несвоевременной вакцинации и спасительной роли Глебова. Не отрывая глаз от совершенно пустой — вот еще странность в такое время! — дороги, Ильин довольно холодно заметил:

— Маргарита Львовна, в качестве личного одолжения — можно попросить не открывать двери незнакомым людям? Иннокентий, конечно, сообразительный мальчик, но и он не всеведущ.

Совершенно ошарашенная этим заявлением, я пообещала, практически поклялась на ближайшей подвернувшейся книжке — волею судьбы это оказался карманный справочник телефонов областной, городской и районных администраций — не открывать, не быть, не участвовать.

Естественно, к тому моменту, как мы добрались до дома — до моего, между прочим, дома, куда я Ильина вовсе не звала, хотя он, признаться, и не спрашивал разрешения — душа моя кипела до самых глубин и стремилась высказать все, что бурлит. Но... что называется, не сложилось. Никита мягко подтолкнул меня к дивану, сам поставил чайник, достал стаканы, расплескал по ним остатки коньяка — напоминание об очередном «романтическом эксперименте» полуторамесячной давности...

— Вчера жена Куприянова разбилась на трассе, — он помолчал с полминуты, как бы давая мне возможность отреагировать, но, заметив, что я не то что онемела, а просто окаменела, продолжал. — Врубилась в ограждение так, что хоронить придется в закрытом гробу, хорошо еще, бак почти пустой был, а то бы факелом вспыхнула... — Никита еще немного помолчал, потом, вздохнув, добавил. — Барбитуратами под завязку напичкана. То есть, не то чтобы под завязку, доза практически неопасная для жизни, но совершенно несовместимая с управлением транспортными средствами. Грубо говоря, она просто заснула за рулем... эй, ты чего?

В мгновение ока он оказался возле меня. Однако это я отметила уже чисто механически, как отмечают в блоке новостей сообщение о визите очередного высокого гостя — наверное, важно, но меня не касается. Сознание горело одной-единственной мыслью: это я виновата! Какого черта меня понесло в «Тонус», зачем мне надо было называть там фамилию Куприянова?!! Котов, который с первого взгляда показался мне дрянью, и все, все, все остальное... а еще плюсик против фамилии Куприянова, появившийся — только что? Не было его, когда мы — Глебов то есть — в первый раз эту таблицу смотрели!

Я тряслась не хуже перфоратора, которым орудуют дорожные работнички в оранжевых жилетках, зуб не попадал на зуб, ногти оставляли на ладонях багровые полумесяцы... Это я ее убила!!!

Никита не то моментально просчитал все мои резоны и мотивы, не то просто, как положено сильному мужчине, среагировал на перекошенную а ля парижская химера физиономию — сгреб меня в охапку, прижал к сильному (о господи!) плечу и стал приговаривать что-то, столь же ласковое, сколь и бессмысленное:

— Тс-с-с... Ну, тихо, тихо, ничего, поплачь, ничего, ничего...

Еще чуть-чуть — и я поддалась бы этим рукам, этому голосу, этой силе, этой доброте... Сейчас точно разревусь, и пусть меня утешают, утешают, утешают! Пусть гладят по голове и рассказывают, какая я хорошая... нет уж, господа, в другой раз. Честность — лучшая политика.

Я попыталась выскочить из... как бы это поточнее... из крепких дружеских объятий?.. естественно, мне это не удалось, Ильин таки посильнее меня будет. Однако после моего холодного «пусти!» — я постаралась вложить в это слово все льды Арктики и Антарктики вместе взятых — руки мгновенно разжались. Я рванулась в ванную. Я включила одну лишь холодную воду. Я не помню, как разделась и влезла под этот ледяной кошмар... Я знала одно — так надо. Я сама назвала Котову фамилию Куприянова — явная проблема, угрожающая его безбедному существованию. А сейчас проблемы нет — потому что нет человека. И это сделала я.

Мысли постепенно приобретали температуру окружающей среды. Впрочем, не совсем.

В сумбуре я даже как-то выпустила из виду, что погиб не Куприянов, а его жена. Так что, далеко не факт, что происшедшее имеет отношение к «Тонусу» вообще и моему туда визиту в частности.

Должно быть, влетая в ванную, я автоматически закрыла задвижку — потому что окончательно меня заставил опомниться остервенелый стук в дверь.

Нет, пожалуй, не окончательно. Я сидела под жесткими ледяными струями так расслабленно, словно душ был нежнее парного молока, и отстраненно глядела на вздрагивавшую под ударами дверь ванной комнаты. Не то через мгновение, не то через полчаса шурупы задвижки не выдержав напора, выскочили из гнезд...

Никита влетел внутрь с бешеными глазами — хотя, быть может, мне и это лишь показалось — в одну секунду ухитрился выключить озверевший душ, выдернуть мое безразличное ко всему тело из ванны, закутать его в махровый купальный халат, набросить сверху валявшуюся на стиральной машине лохматую кофту и довести — или, наверное, дотащить? — до кухонного дивана.

— Дура!!! Пневмонию заработать решила?

Я пожала плечами. Говорить не хотелось. Мне мешал халат, в который непрошеный спаситель меня закутал, мне мешало само присутствие Никиты. Хотелось лечь в уголок и никого не видеть, не слышать, не помнить, никого и ничего...

— Вот уж удовольствие среди ночи истеричных баб в чувство приводить!

— Я не истеричка, — почему-то обиделась я.

— Зато идиотка полная! — сообщил Ильин. — Может, ты наконец мозги включишь?!! Или мне с тобой до утра нянчиться? Что ваша милость следующим номером придумает?

Я начала всерьез злиться. Что он себе, в конце концов, позволяет? Приперся, когда не звали, делает, чего не просили...

Ильин тем временем устроил на кухне натуральный шмон, разыскал в верхнем шкафу бутылку зверобойной настойки, которую я держала на случай сезонных простуд, налил в стакан основательную дозу и сунул мне едва не в нос:

— Глотай!

Я попыталась возразить, но Никита лишь вздохнул и глянул на меня так, что тут же стало ясно: еще секунда, зажмут нос и пойло вольют мне в глотку, вообще ни о чем не спрашивая. Пришлось выпить добровольно. Мгновенно передо мной оказалась самая большая из имеющихся в доме кружек, дышащая горячим чайным паром.

— Давай, быстро!

Наблюдая за моими титаническими усилиями по поглощению очень горячего чая, Ильин допил коньяк и строго посмотрел на меня:

— Ну?! Будем истерики закатывать или в чувство вернемся?

Господи! Больше всего на свете мне хотелось расцарапать эту до ненависти спокойную физиономию.

Брось, Рита, не ври! Ничего такого тебе не хочется. Да, Ильин тебя всерьез разозлил — но, согласись, это был лучший способ переключить твою бешеную натуру с мексиканских страстей на работу серого вещества? Соглашусь, — молча вздохнула я, смиряясь с мнением внутреннего голоса. Как я его иногда ненавижу, кто бы знал! Это ты про меня или про Никиту? — не замедлил съязвить внутренний голос. Про обоих! — злобно отозвалась я.

— Извини, Ильин, — сказала я почти спокойно. — Спасибо за помощь.

— А ты быстро восстанавливаешься, — на удивление спокойно заметил Никита. — Ты тоже меня извини.

— Тебя-то за что?

— Наорал, истеричкой обозвал. Совершенно незаслуженно. Суровые у тебя способы борьбы со стрессом.

— А, пустое, — я поежилась. — Простенько, зато очень действенно. Если бы не заклинило, все бы тихо обошлось. Надо было не больше десяти минут сидеть, а я...

— Решила рекорд поставить или понравилось?

— Да нет, если честно — только не обижайся — вылезать не очень хотелось, на тебя любоваться.

— Получается, что я же еще и виноват?

— Это все подсознание, — буркнула я все еще довольно сердито. — Надо полагать, оно рассчитывало, что ты меня спасешь, — я поплотнее завернулась в теплую ткань. — Знаешь, иногда очень хочется, чтобы о тебе позаботились.

— Не очень-то ты это позволяешь, — хмыкнул он.

— Боюсь избаловаться. Ненавижу, когда садятся на шею, и страшно не хочу оказаться в этой роли.

— На тебя, пожалуй, сядешь.

— Дурак ты, Ильин, хоть и умный. Я боюсь роли всадника, а не лошади. Давай-ка закроем эту тему. И попробуем начать с самого начала.

— Только объясни мне, христа ради, хоть в двух словах — чего тебя вообще сорвало с катушек?

— Сразу после того, как ты объяснишь, как ты догадался, что я сижу в холоде?

— Элементарно, Ватсон! У тебя опять воду горячую отключили. Так чем я тебя так всполошил, солнышко?

— Мне в первый момент показалось, что это я ее убила. Пришла к Котову, решила, понимаешь, дура такая, лодку раскачать, авось что всплывет, Куприяновым интересовалась. И вот результат — начинают убирать опасных людей.

— Ты и сейчас так же думаешь?

— Нет. Уже посчитала. По времени не получается. Я только-только побывала в «Тонусе», и здрассьте-пожалуйста — они уже успевают организовать еще одно убийство? каким образом? Угостить человека барбитуратами без его ведома — для этого фокусником надо быть. Они же горькие, в отличие от трихопола. Может, есть исключения, не знаю, но по-моему, вся группа. И, кстати, почему я до сих пор живая, раз я тоже в курсе? А самое главное — почему не сам Куприянов, а его жена? Она что, имела какое-то отношение к клинике? Тогда мой визит ничего, в общем, не менял. Может, эта фигурка совсем из другой партии? Если я правильно поняла ситуацию, «Тонусу» угрожал сам Куприянов, а не его супруга. И Слава это помнит, и в блокноте... ну, ладно, в блокноте Марк мог не дописать, хотя вряд ли... но в таблице-то, где восклицательные знаки — Куприянов Валерий Петрович. Он сам, кстати, что говорит?

— Он... как бы это поточнее... он в шоке, но ничем особенно помочь не может. Они собирались разводиться, поэтому о жизни супруги он знал не очень много. Раньше она не пользовалась никакими успокаивающими препаратами, но сейчас он мог этого и не знать. Сомневается, но ручаться не может. Ну и прочее в этом духе. Нет, не знаю, не был, не участвовал, не привлекался...

— А «Тонус»?

— Я не спрашивал. Дело не у меня, картинка ясная... да и дела-то никакого нет — несчастный случай.

— С Марком несчастный случай, здесь несчастный случай... Не много ли? Погоди. А они только собирались разводиться или...

— Или. Заявление подал, детей нет, так что никаких проблем.

— Имущественные разногласия.

Ильин покачал головой.

— Нет. Оба достаточно обеспечены, у нее свое дело — она владеет, в смысле, владела, небольшим, вполне доходным ателье. Разъехаться они могли в любой момент, с жильем там тоже все в порядке.

— Ясно. То есть, мужу ее смерть не приносила ничего.

— Абсолютно. Сэкономил полчаса и три копейки денег на оформлении развода.

— Больше всего меня бесит, что я не понимаю — зачем все это? Кому понадобились эти смерти?

— Больше всего сейчас тебе нужно поспать.

Я представила, как, не пытаясь заснуть, я лежу в темноте и вслушиваюсь во все окружающие звуки... И, неожиданно для самой себя, попросила:

— А может, останешься? Места хватает, тут по шесть человек ночевало...

Ответ Ильина поразил меня еще больше.

— Ну, ты даешь! — усмехнулся он. — Ты что, и вправду думаешь, что я после коньяка и полстакана твоей настойки попрусь куда-то посреди ночи? Куда? Гаишников развлекать?

32.

Все не так просто, как кажется. Все еще проще.

Антуан Левенгук

Ильин сообщил мне, что похороны в два часа, поминки в кафе «Парус». На кладбище я, естественно, не поехала, подошла сразу к «Парусу» и, конечно, ошиблась со временем. Пришлось почти час сидеть и дожидаться. С реки тянуло холодным пронизывающим ветром, сверху капала какая-то серая морось — прямо не май, а октябрь какой-то. А я, боясь пропустить нужный момент, даже не могла куда-нибудь отойти и спрятаться. В романах все происходит гораздо комфортнее: рядом с местом ожидания непременно оказывается какое-нибудь крошечное кафе или на худой конец магазинчик, так что герой может спокойно наблюдать за всем, что его интересует, в удобно расположенное окно. Здесь, увы, ближайший магазин находился в полуквартале от «Паруса», а мелкие предприятия общепита просто отсутствовали. Напротив, правда, наличествовал ресторан, но, оценив отделку, охрану и нескольких явных завсегдатаев, заходить туда я как-то не захотела. Уж лучше так, пешком постою.

Когда подъехали долгожданные автобусы, Куприянова я опознала мгновенно. Ильинское описание — «ищи мужчину, похожего на кроссворд по вертикали» — оказалось на удивление точным. Один в один! Причем кроссворд не заполненный: длинный, прямолинейный, ну, внешне то есть, и загадочно-непроницаемый. А я-то его бегемотиком обозначила...

Ну, с богом! Я набрала в грудь побольше воздуха, как перед прыжком в воду, — и нырнула. То есть, внутренне нырнула, а на деле — очень чинно подошла и очень спокойно обратилась:

— Валерий Петрович?

Он кивнул, удивленно дрогнув бровью.

— Валерий Петрович, мне крайне неловко беспокоить вас в такой момент, но мне очень нужно с вами поговорить. И именно сейчас.

Мне показалось, что он собрался пожать плечами и пройти в кафе, оставив меня под серой моросью вместе с моими вопросами. Но тут к нам подскочила маленькая, черненькая, коротко стриженная женщина. В первый момент она показалась едва ли не подростком, но уже со второго взгляда стали заметны подчеркнутые избытком косметики «гусиные лапки» в углах глаз, вяловатая кожа и взгляд, по меткому выражению одного неглупого человека, «как подернутый пеплом». Минимум тридцать пять, а то и хорошо за сорок...

— Посмотри мне в глаза!

Она схватила Куприянова за отворот куртки — выше ей было не дотянуться — и попыталась повернуть его к себе. Контраст между ними был настолько разителен, что в другой момент я непременно улыбнулась бы. Но, конечно, не в таких печальных обстоятельствах. Голос у дамы был, однако, вне всякого ожидания, не визгливый, а напротив, довольно низкий и немного хрипловатый:

— Это ты, ты во всем виноват! Ты ее довел до такого! Она же не признавала никакие успокоительные и снотворные. А ты... — она на мгновение задохнулась, но тут же справилась. — Даже сюда не постеснялся свою девку притащить! Бессовестный! И ты послушай и подумай, с кем связалась, — дамочка оттолкнула Куприянова, порывисто развернулась и скрылась в дверях кафе.

Это нападение нас как-то объединило и перевело меня из разряда досадных помех в категорию незаслуженно обиженных. Валерий Петрович слегка виновато посмотрел на меня:

— Вы плохого не думайте. Верунчик, в сущности, добрейшее создание. Просто взрывная очень. Прискачет, наговорит с три короба — что-то ей показалось, и ты уже ее злейший враг, а потом остынет и так же, как нападала, извиняться прибегает. Не стоит ее осуждать, она всегда переживает, как десять человек сразу, сейчас — тем более. И в одном она права: мне тоже трудно представить, чтобы Надежда стала пить транквилизаторы или снотворные. А уж сесть после этого за руль... Не понимаю. Неужели ее вся эта история задела сильнее, чем мне казалось... — он отвлекся от своих мыслей и взглянул на меня. — Так в чем срочность?

— Валерий Петрович, поверьте, есть срочность. Я не стала бы тревожить вас в такой момент... — я поперхнулась, потому что вдруг увидела объяснение случившемуся. Объяснение дикое, ничем не подтвержденное, но ведь опять несчастный случай! — Знаете, я полагаю, что ваша жена не собиралась принимать никаких транквилизаторов и тому подобное.

— Как это? — мое заявление его порядком ошарашило. — Ваше заявление требует объяснений.

— Разумеется, — согласилась я. — Вы сами будете судить, насколько это похоже на правду. Только вы сразу не посылайте меня далеко-далеко.

— А что, для этого есть какие-то причины?

— На самом деле нет, но вам может сперва показаться, что есть. Вы некоторое время назад общались с Валентином Борисовичем Марковым...

— Ну... Да, было. По поводу... Не хотелось бы вдаваться в подробности.

— Вы извините, так получилось, что мне известно, по какому поводу. Марк — Валя Марков — мой коллега, и несколько дней назад он погиб. Официальная версия та же: несчастный случай. Долго объяснять, но я точно знаю, что это не так, если хотите, потом расскажу. Вы, видимо, знаете, что он готовил материал об интим-клиниках, в частности, занимался клиникой «Тонус». Фактически, о вас я узнала от него, от Марка. Ну, не совсем от него, не напрямую... ладно, это тоже неважно, главное, узнала. У вас ведь была какая-то неприятная история с этой клиникой?

— Была, — вздохнул Куприянов. — Она, собственно, оказалась и последней каплей, ускорившей развод. Я ведь Надежду сильно тогда обидел. Извинялся, конечно... но такое не забудешь...

— Валерий Петрович, я уверена, что это напрямую связано со смертью вашей жены и вообще очень важно. Убедить мне вас нечем, но, пожалуйста, расскажите мне эту историю.

— Ну, ладно, вкратце. По какому поводу я обратился в «Тонус», значения не имеет. Анализы, само собой, и вдруг: вам бы полечиться надо, болезнь у вас, гм, нехорошая... Ну, я-то про себя знаю, что негде было подхватить, каюсь, покатил бочку на Надежду, что гульнула где-то.

— А разве вы... — удивилась я. Подготовка к разводу вроде бы не способствует тесным контактам, без которых, как известно, передача определенных инфекций... скажем, маловероятна. Ну да, в каждой избушке свои погремушки. Мой визави только пожал плечами и продолжил:

— Долго рассказывать, но, в общем, Надежда оскорбилась настолько, что я засомневался. Сходил в один из анонимных кабинетов, они ведь чуть не на каждом углу... Все чисто! Пришел к директору «Тонуса» — как такое может быть? Извиняется, оправдывается, готов компенсировать и все такое. Ну, в суд, как собирался, я обращаться не стал, договорились о компенсации, через неделю должен был заплатить и получить от меня расписку — отказ от претензий.

В этом был какой-то знакомый рисунок: котовский кабинет, посетитель с претензиями, договоренность о деньгах... Но почему не сам Куприянов, а его жена? И как?

— Вы с Надей виделись в последний день?

— Ну, во-первых, утром. И обедали вместе, в каком-то кафе.

— Банальный вопрос: ничего необычного в это время не заметили? Ну, к примеру, ела она, как всегда? Может быть, какой-то совершенный пустяк...

— Да нет. Еда была, честно говоря, так себе, Надя у меня капсулу попросила, она редко это делала.

— Какую капсулу?

— Да обычную, желудочную, от изжоги и прочих «животных» радостей. Я их постоянно пью. Активный бизнес не очень-то способствует хорошему пищеварению: и нервы, и питание не слишком размеренное. Ничего страшнее гастрита, но неприятно. А Надя старалась обычно дома поесть, поэтому у нее-то с желудком все в порядке было.

— А что за препарат?

— Да вот, — Куприянов открыл дипломат, достал флакон, показал мне. — Безрецептурный, в любой аптеке.

— Простите… А Виктор Андреевич не мог видеть, что вы их принимаете? — спрашивая, я уже знала ответ.

— Не помню. Возможно. В тот период я их чуть не горстями ел — нервы совсем разошлись.

— А сейчас?

— Как ни странно, в последние дни — нет. Может, два или три раза. Когда я убедился, что Надежда… что с ней все в порядке… наверное, для меня это было важнее, чем я думал. И как только все выяснилось… ну… брак наш и до того уже не спасти было, но я внутренне как-то успокоился.

— Эх, Валерий Петрович, вы в рубашке родились, — вырвалось у меня.

— То есть? — он нахмурился, начиная, видимо, о чем-то догадываться.

— Когда вы были в клинике... я правильно поняла, это был не первый раз? — Куприянов кивнул. — Вам в тот раз не приходилось покидать кабинет?

— Да, у него какие-то срочные вопросы возникли, он очень извинялся, но попросил в приемной подождать.

— А дипломат вы с собой брали или в кабинете оставили?

— Вы полагаете... — Куприянов надолго замолчал. Вытащил флакон, рассмотрел его, даже высыпал на ладонь несколько капсул... — А если... Впрочем, да. Несчастный случай, бесполезно.

Это уж точно — бесполезно. Вероятно, ему пришла в голову мысль сделать анализ тех капсул, что оставались во флаконе, но ведь что толку? Ну, откроют, посмотрят, обнаружат еще в нескольких барбитураты — и что? Никакой связи с «Тонусом».

33.

Прелесть жизни — в ее непредсказуемости.

Мишель Нострадамус

Ильин, как и договаривались, ждал меня на соседней улице, во дворике с петухом, и даже успел достичь с птицей полного взаимопонимания. Огненный страж приканчивал большой пакет чипсов и недовольно зыркнул на меня: не собираюсь ли отнимать, не устроить ли мне показательный бой? Майор был предельно краток — должно быть, как и я, порядком замерз.

— Новости?

— Ничего неожиданного.

— К тебе?

— Угу.

Доехали мы в полном молчании. Так же молча вошли в подъезд, подошли к моей двери... Однако, когда я уже нацелилась ключом в замочную скважину, Никита меня остановил:

— Погоди-ка.

Посветил на дверь фонариком и присвистнул.

— Правую руку покажи, — коротко распорядился Ильин. Я, ничего не понимая и, пытаясь из-за его плеча разглядеть, что же там такого удивительного на моей двери, протянула ему руку с ключами. Никита внимательно осмотрел ее, забрал ключи и отпустил, сообщив непонятно:

— Свеженькие.

Наконец я смогла увидеть дверь целиком. С первого взгляда она выглядела, как обычно, а вот со второго... Чуть ниже замочной скважины торчали два гвоздя, замазанные краской в цвет двери. Причем вбиты они были не до конца, а шляпки «откушены», так что торчали, собственно, острые огрызки. Как нормальный человек открывает стандартный замок? Правильно, вставляет ключ и поворачивает его, при этом рука попадает точнехонько на эти самые острия. И, естественно, расцарапывается до крови.

Ну и что? Может, и ничего, только могу поклясться на чем угодно — еще вчера никаких гвоздей тут не было. Никитушка не зря осмотрел мою руку: открывать дверь и не поцарапаться невозможно.

Я дернулась было позвонить соседям — попросить какого-никакого инструменту, дескать, замок заело — но Ильин отмахнулся:

— Обойдемся.

Взявшись за ключ левой рукой, он аккуратненько повернул его так, что даже не коснулся гвоздей. Войдя в квартиру, он, не раздеваясь, достал клещи, вытянул из двери гвозди и попросил у меня какой-нибудь пузырек. Чего-чего, а пузырьки из-под витаминов у меня накапливаются обычно в невероятных количествах — хоть фармацевтическое производство открывай. Мне почему-то жалко их выбрасывать — вдруг пригодятся. Вот и пригодились. Никита сложил гвозди в пузырек, посветил фонариком у порога, нашел откусанные шляпки, отправил их следом за гвоздями и, сообщив, что скоро вернется, строго-настрого приказал никому до этого не открывать.

— А Глебов? — только и успела спросить я.

— Глебов в дверь не ходит, — бросил Ильин через плечо и усвистал в неизвестном направлении.

Иннокентий, как и следовало ожидать, появился — на балконе, разумеется, — через пять минут. Чудеса, да и только! На этот раз он приволок — о господи! — кастрюльку с домашними котлетами. Как он с ней спускался?

— Это все Амалия... Пусть, говорит, хоть поест толком, а то она такая худенькая, наверное, и готовить некогда, все бегает. Да еще ты, ну, я, то есть, мешаешься. Я правда мешаюсь?

Ну и глазищи у него! Ждет ответа так, как будто от этого спасение жизни зависит.

— Балда ты, Глебов! Если бы мешался, я уж нашла бы способ тебя куда-нибудь сплавить. Опыт, знаешь ли, имеется. Не бери дурного в голову, а Амалии передай всяческие мои благодарности. Ну, и успокой ее. Насчет чрезмерной тактичности. Ты уже вроде бы как свой. Опять же, кто мне за хлебом, если что, сбегает...

— А что, надо? — тут же среагировало дитя.

— Сиди, реактивный, с хлебом нынче все в порядке.

А Амалия Карловна — право слово, святая женщина. Надо будет выбрать время и нанести визит вежливости. Или как там оно называется. Вот только насчет некогда готовить... Это все лень несусветная, да события, которые аппетит напрочь отбивают. Ну, не хочется, и все тут!

А котлетки-то еще теплые... Мысль о еде энтузиазма не вызывает, но ведь грех пропадать такому добру. Так, поставим разогревать вчерашнюю картошку, а тем временем добавим в тоник немного ангостуры. Гадость, на мой вкус, получается редкостная, зато аппетит после этого — как у своры северных собак. Так, Ильин-то, должно быть, тоже голодный, не маловато ли картошки будет? А мы ее яичницей зальем, а в холодильнике, оказывается, еще полбанки горошка есть, а в ящике петрушка подросла, можно уже стричь. Кто скажет, что неубедительный ужин?

Поедая все это великолепие, я доложила Глебову обстановку. Дитя внимало молча, лишь кивало изредка ржаво-белесой головой.

34.

Больше всего на свете я не люблю лошадей.

Геракл

Ильин положил трубку и повернулся к нам:

— Что, чижики? Хорошо живем. Богато, можно сказать.

— То есть? — тупо спросила я.

— А то и есть. Полный букет на твоих гвоздиках: от столбняка до гепатита, со всеми промежутками. Вот только СПИДа, кажется, нет. Но и без него достаточно. Ах, какая жалость! Безвременная кончина оборвала творческий путь молодой талантливой журналистки... — Никита ерничал и как-то очень зло, ему явно было не по себе.

— Ты, что ли, жизнь мне спас?

— Иди ты! С эмоциями и безмерными благодарностями потом разбираться будем. Если захочешь. Лучше скажи, что ты по этому поводу думаешь. Включи голову. Кому ты так сильно дорожку перешла?

— Котов, разрази меня гром, — вырвалось у меня. — Больше некому.

— А почему не Куприянов? — спросил Ильин.

— Во-первых, ему не было никакой необходимости убивать свою жену. Они мирно, спокойно расходились, никаких проблем. Во-вторых, у Куприянова никаких выходов на меня. А этот мальчик с вакцинацией, да еще гвозди — они-то появились не после моей с ним встречи, а во время нее, а может быть, и до. В-третьих, у него не было никакой необходимости сообщать мне про капсулу. Нет, Куприянов не годится.

— В-четвертых, Марк ушел из «Тонуса» чуть раньше половины шестого, а в редакции оказался в шесть, только-только добраться, — неожиданно добавил Никита.

— Вот это да! Откуда дровишки? — удивилась я. В самом деле, это сообщение неопровержимо указывало на директора клиники... Я ничего не понимала.

Ильин развел руками.

— Грамотная работа со свидетелями. Рано старую гвардию списывать. Информация верная.

— Ну, Котов, точно. А кофе... — я задумалась.

— Какой еще кофе? — удивился Никита.

— Когда я второй раз к Котову заявилась, он меня опять кофе поил. А я испугалась, вдруг отравит, как Марка, и пить не стала. Сначала хотела просто в урну вылить, а потом думаю — что же добру пропадать? Перелила тихонечко в пузырек от аскорбинки и попросила одного знакомого выяснить, что там такое.

— Ну ты даешь! Мата Хари... И что там было?

— Кофе, и ничего, кроме кофе.

— Что же он так тебя помиловал?

— А запросто. У него, видно, не оказалось под рукой ничего такого, долгоиграющего. Угостить меня чем-то сильнодействующим — проблем больше, чем решений. Он же на этих, несчастных случаях специализируется, умник. Машину я не вожу, значит, транквилизаторами меня кормить бессмысленно. Трихопол? Тоже вряд ли можно надеяться, что я, как Марк, скоренько надерусь. Вот он и не стал ничего добавлять, прислал этого якобы медицинского мальчика, прививку делать. Черт его знает, что там вместо прививки было.

— А мальчик откуда взялся?

— Ну, знаешь, я не ясновидящая. Но должен же у Котова, если он впрямь мошенничает, кто-то быть для мелких поручений. Вот и поручил. Так что, все сходится, он, паразит. Но зачем?!! Ничего не понимаю. Может, он просто псих?

— Может, он подготавливает почву для чего-то? — подал голос Глебов.

— Для чего?

— Ну, например, шантаж...

— Да ну! Кого и чем сегодня можно шантажировать? Разоблачения уже настолько в зубах навязли, что угроза огласки вряд ли способна хоть кого-нибудь напугать. Подумаешь, пользуется человек услугами интим-клиники. Да пусть у него хоть весь венерический букет в организме, ну, кроме СПИДА, конечно, — пожмет плечами, дескать, с кем не бывает...

— Судя по заметкам в таблице, он нацелился на Майю Александровну... — заметил Ильин.

— Ну, и что?

— А выборы? — задумчиво молвило одаренное дитя.

— Что — выборы? — не поняла я.

— Майя Александровна — пассия Званцева, так? — хмыкнул майор. — У него кто основная часть избирателей?

— Ну... старшее поколение. Он же из того еще руководства.

— Как эти люди отнесутся к грамотно поданной информации о том, что господин Званцев не только держит при себе девицу определенного толка — это простили бы — а вдобавок приволок от нее жене и детишкам добрый венерический подарочек? При этом девица лечится в дорогой клинике, а жена и прелестные малютки и знать не знают, чем их папочка наградил...

— О-ё! — хлопнула я себя по лбу. — Да... Это наверняка сработает. Они там за каждые полпроцента голосов готовы драться, а тут потеряют не меньше десятка.

— Ну вот. Сколько стоит предвыборная такого уровня?

— Много. Значит, синицы в руках, то бишь гарантированного дохода от «Тонуса», включая мухлеж с диагнозами, господину директору показалось мало, решил поймать журавля в небе. А осведомленных свидетелей, чтобы не дай бог птичку не спугнули — того-с!.. Черт! Семью Званцева жалко... Сыну девять лет, дочери тринадцать. Папа в политику играет, а им-то за что эта грязь? Если все действительно так. А похоже на то. Очень логично и все объясняет. И ничего не сделаешь. Даже не узнать, так ли это на самом деле...

— Ну... — неуверенно произнес Кешка. — Можно попытаться.

— Что ты имеешь в виду? Повесить жучок на телефон? Так не до такой степени Котов идиот, чтобы по этим вопросам со своего телефона разговаривать. Слушать званцевский номер? Не представляю — как. Ты у нас, Иннокентий, конечно, гений, но до званцевского телефона, я полагаю, и тебе не добраться.

— А зачем? Может, телефон-то и ни при чем?

— Как это? — хором удивились мы с Никитой. — Он же не придет лично?

— Мог этот Котов все переговоры провести по электронной почте? Она гораздо анонимнее телефона. С левого ящика, естественно.

— Ну, Глебов! Полезешь званцевский почтовый ящик проверять?

— Вот еще! Я когда последний раз на котовский компьютер лазил — помнишь, Рита, ты просила базу еще раз посмотреть — на всякий случай маленького троянчика им оставил. Сейчас можно залезть и поглядеть, чего там у него с почтой.

Нужное послание — действительно, со свежеоткрытого почтового ящика — обнаружилось сразу. Отправлено полсуток назад, значит, Званцев его уже, наверное, прочитал. Текст не оставлял никаких сомнений — Глебов абсолютно прав. Ай да Иннокентий, ай да невинное дитя! Дитя, впрочем, и само несколько растерялось:

— И что мы с этим делать будем?

— Думать, — довольно резко ответила я и начала сосредоточенно переставлять фигурки. Внутреннее напряжение все-таки прорвалось наружу — Котовасий выскользнул у меня из пальцев и, ударившись об угол стола, разлетелся вдребезги. Ну, так тому и быть. Грубить не хотелось, но другого выхода я не видела. План действий у меня уже сложился, но «мальчикам», что большому, что маленькому, лучше было остаться в блаженном неведении. Меньше знаешь — крепче спишь.

— Значит, так... Мальчики, вы прелесть, оба, я вас ужасно люблю, но лучше бы вам сейчас разбежаться по своим домам. Я собираюсь сосредоточиться и серьезно пошевелить мозгами.

Мальчики переглянулись, пожали плечами и удалились.

Вообще-то шевелить мозгами не было никакой необходимости. Ситуация выглядела ясной, как третий закон Ньютона. Доказать причастность Котова к смерти Марка или куприяновской жены нереально. То есть — совсем нереально. Да и не станет никто этим заниматься. И что — оставить все как есть? А как же — не должно быть преступления без наказания?

Почему-то ни Робин Гудом, ни Бэтмэном я себя не чувствовала. Предстояла очень неприятная и грязная работа. На сбор ста тысяч долларов — Котов оказался удивительно скромен в запросах, испугался, что ли? — господину Званцеву предоставлялось трое суток, так что следовало поторопиться: одни сутки уже почти прошли. Правильно, что я «мальчиков» отправила — незачем им в это соваться. Хотя... Я вспомнила взгляд, которым на прощание одарил меня майор... Не исключено, что он что-то понял, соображалка у него работает быстро и точно.

Так. Хватит тянуть время, за работу. На всякий случай я еще раз проверила свои рассуждения, поискала альтернативные варианты... Нет. Щелкни кобылу в нос — она махнет хвостом. А люди ненамного сложнее. В жестко определенных ситуациях они и действуют определенным образом. Что бы там ни было, если процесс пойдет нештатно, две-три запасные точки, с которых можно свернуть, я на всякий случай оставила.

Ага, вот еще что, для полной готовности. Фигурки, в которых больше не было необходимости, вернулись на свои места. Поехали!

Сначала я позвонила Подбельскому и задала два вопроса. Борька немного удивился, но нужную информацию выдал и расспрашивать не стал. За окнами по-прежнему моросило. Тоже мне, поздняя весна, неправильная она какая-то. Натягивая куртку, я заранее поежилась. Впрочем, выбора все равно не было.

Звонить с домашнего телефона было бы не только фантастически глупым, но, скорее всего, и опасным. Ну, ничего, до намеченного автомата, очень удобно расположенного — на отшибе, с тыльной части одного из соседних домов — всего-то метров двести.

Черт! Дождь под телефонную «крышу» заливает, гадость какая. А, ладно. Не размокну.

— Я говорю с Олегом Сергеевичем Званцевым?

— Да. А с кем говорю я?

— Олег Сергеевич, у меня для вас достаточно важная информация, выслушайте. Вы сегодня утром получили крайне неприятное письмо.

— Я их получаю десятками, приятные и неприятные, в чем дело?

— Это письмо очень неприятное, его вряд ли можно перепутать с другими. Помимо всего прочего, там упоминается Майя Александровна.

— Что вам сейчас-то нужно, в конце концов?

Ага, он, похоже, решил, что это я его шантажирую. Логично, в общем.

— Чтобы вы дослушали. Если вы ничего не читали, разговор бессмыслен. Я попытаюсь перезвонить завтра, но нет уверенности, что у меня это получится. Письмо было отправлено сегодня утром, в девять сорок семь. Так вы его читали?

— Ну, предположим. Зачем вы позвонили?

Нет, он точно меня за автора письма принял. Вот умница-то!

— Вас интересует, кто отправитель?

Званцев, видимо, напрочь ошарашенный, молчал не меньше минуты. Морось уже превратилась во вполне приличный дождь. Ветер забирался под куртку, стараясь довести мое бедное тело до температуры окружающей среды. Вдобавок какая-то мелкая дворняга решила, что если она прислонится к моим ногам, станет теплее. Эх, бродяга, чтоб тебе в какой-нибудь подъезд не спрятаться?

Наконец сквозь шорохи и трески прозвучало холодное:

— Сколько?

— Нисколько. Я получила информацию… в общем, случайно, и мне просто жаль ваших детей, если начнется скандал, по ним ударит сильнее всего. Могу еще сказать, что предупреждение об информации, оставленной для газет и телевидения — чистый блеф. По крайней мере, в настоящий момент. Что будет через три дня, не знаю. Кстати, данные, которыми вам угрожают, наверняка фальшивка, так что Майя Александровна — просто пешка. Так что отправьте ее на пару месяцев куда-нибудь отдохнуть, хотя бы до окончания выборов. Девушка сама по себе ни при чем, но это единственная, хотя и очень слабенькая ниточка, связывающая вас с тем, кто вам угрожает.

— Кто?

Я сообщила ему все, что знала о «Тонусе» и его директоре, повесила трубку и пару минут успокаивала дыхание: сердце колотилось так, словно я пробежала полдюжины стометровок. Конечно, то же самое можно было проделать с помощью электронной почты, но я хотела быть абсолютно уверенной в том, что информация — и чужая, и моя собственная — попали точно по назначению. Вернулась домой, выпила две кружки огненного чая, посомневалась, не добавить ли чего покрепче, но не стала.

Собственно, а чего я так напрягаюсь по поводу этого звонка, почему чувствую себя последней скотиной? Информацию о «Тонусе» Званцев вполне мог выбить и из Майи сразу после получения письма. Или все-таки нет? Для нее логичнее уйти в глухую несознанку: я не я, и лошадь не моя. А если бы даже и проговорилась — клиника состоит не из одного директора, стали бы трясти всех подряд, чего хорошего? Уймись, Львовна, рявкнул внутренний голос. Ах, какие мы нежные, ах, нам надо непременно решить степень необходимости, как будто от этого зависит — скотина мы или нет… хватит опилки пилить, фарш назад не провернешь.

Следующие два дня я изображала из себя подводную лодку, залегшую на грунт: Ильину и Глебову наврала про завал на работе, а в редакцию сообщила, что немного простудилась. Телевизор не выключала, просматривая на всех каналах все местные новостные программы. К вечеру второго дня одна из программ сообщила, что «в одном из городских парков обнаружено тело Виктора Андреевича Котова, директора клиники «Тонус», смерть наступила от огнестрельного ранения в голову, на теле многочисленные следы побоев, основная версия следствия — сведение счетов между конкурентами»...

Вот теперь действительно все.

35.

Все хорошо, когда хорошо кончается.

Казанова

Ни Глебов, ни Ильин больше ни разу не упоминали ни «Тонус», ни его злополучного директора. Вместо разбитого Котовасия Никита подарил мне очаровательного фарфорового тигренка и сказал, что его зовут Иннокентием. Очень мило.

Олег Сергеевич Званцев даже не вышел во второй тур и, вероятно, огорчившись таким провалом, решил расширить сферу своей деятельности, приобретя через третьих лиц осиротевший «Тонус». Майя Александровна теперь там директорствует. По крайней мере номинально.

А Глебов благополучно съездил на олимпиаду и занял там второе место. Вот.

1 См. повесть «Никогда в жизни».

2 См. «Маргаритки для одинокой леди».

3 См. «Никогда в жизни».

4 Ильин опять намекает на события, описанные в повести «Никогда в жизни».

5 См. «Никогда в жизни».

Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/