Он просил говорить шепотом. Громкое дело о тихом насилии в семье Пелико

Завтра моему сыну Тому, которому всего шесть с половиной лет, придется надеть маску в школу. Это наша новая реальность, и мы повторяем это действие раз за разом.

Я выложила на своей странице в соцсети фотографию с Томом в маске.

Мой отец сразу же написал комментарий: «Бедный мой маленький Том. Желаю успехов в новом, пусть и немного необычном, учебном году. Любящий тебя дедуля».

Я тогда еще не знала, что это будет последнее общение с моим отцом.

Что представляла моя жизнь на тот момент? Итак, мне 42 года, у меня есть любимая работа, муж, ребенок и дом. Проще говоря, обычная жизнь, лишенная каких-либо потрясений. Даже вполне благополучная. И у меня пока есть еще те самые беззаботные дни, проходящие без всяческих проблем. А завтрашний день вовсе не сулит чего-то угрожающего. Моя жизнь крутится вокруг мужа, сына, работы, увлечений, родителей, братьев и друзей. Все достаточно банально.

Но никто не осознает ценности той самой банальности, пока не потеряет ее.

Утром я отвезла сына в школу, как всегда приобняв его напоследок. В планах на день у меня были сплошные видеоконференции. Вернувшись домой, я включила кофемашину и приготовилась к очередному звонку по работе.

Примерно в одиннадцать часов вернулся мой муж Поль, который работает по сменам. В приподнятом настроении он отправил сообщение моему отцу: «Я разузнал, каким будет маршрут “Тур де Франс” через год. Это замечательная возможность для семейного отдыха. Уже седьмого июля ты сможешь прокатить внука по дорогам Мон-Ванту. Что скажешь?»

Все казалось обычным. Поль позволил себе немного отдохнуть после легкого ужина, а проснувшись, обнаружил два пропущенных звонка с городских номеров. Оба были из Воклюза.

Это и стало переломным моментом. Происходившее напоминало то, как сотрудники больницы извещают родных о состоянии пациента или его смерти.

Мне кажется, что у переломного момента непременно есть свой голос, а может, даже лицо. Известие о трагедии не перепутать ни с чем. Человек способен всю жизнь помнить того, кто и как сообщил ему скорбную весть. Как и то, что он делал до момента эмоционального потрясения, во всех мельчайших деталях.

Свой удар я приняла рикошетом от своего мужа сразу после того, как он прослушал голосовое сообщение, оставленное моей мамой:

«Это я, перезвони, пожалуйста, дело срочное, оно связано с Домиником».

У моего отца Доминика проблемы со здоровьем, потому что он весит больше ста килограммов. На дворе самый разгар пандемии ковида, и Поль вообразил, что тесть в реанимации. Однако следующее сообщение было уже от лейтенанта полиции из департамента безопасности города Карпантры. Несмотря на это, Поль сначала перезвонил моей маме:

– Да что вообще происходит?

– Доминика опять арестовали. Пару месяцев назад его поймали с поличным за то, что он пытался фотографировать женщин под юбками в супермаркете. Тогда его продержали в полиции двое суток, изъяв мобильный телефон, несколько сим-карт, видеокамеру, даже ноутбук. Но все оказалось куда страшнее, чем мы думали.

Раз уж моя мама решила позвонить Полю раньше, чем мне, значит, она еще не в силах известить об этом кого-то из своих троих детей. Ведь она точно знала, что на него можно положиться. К тому же Поль достаточно стойкий и остается хладнокровным даже в самых сложных ситуациях.

Они договорились, что мама позвонит мне в его присутствии.

Затем Поль перезвонил лейтенанту. И буквально разразился гром:

«Мы обнаружили множество видеозаписей, на которых мужчины насилуют вашу тещу, пока та находится в бессознательном состоянии. Вероятнее всего, она была под сильнодействующими веществами».

Эти слова прозвучали настолько безумно, словно могли разверзнуть чудовищную бездну в какое-то иное измерение, где СМИ выполняют роль палача. Они словно провели черту между нашей прошлой жизнью и той мерзостью, которая вскрылась.

Лейтенант же невозмутимо зачитывал факты один за другим, и каждый следующий звучал еще более чудовищно, оставляя неизгладимый след в сознании.

Сексуальное насилие длилось по меньшей мере с сентября 2013 года, и это только если полагаться на даты первых файлов, которые следователи смогли найти у моего отца. Количество запечатленных преступников на них поражает: семьдесят три на сегодняшний день.

– Пока мы установили личности примерно пятидесяти человек. Их возраст от двадцати двух до семидесяти одного, среди них есть и студенты, и пенсионеры, все разных профессий, и даже один журналист. Ваш тесть задержан за то, что организовал и запечатлел все происходящее. Признаться честно, даже опытному человеку нелегко рассматривать эти файлы. Сейчас идет расследование.

К делу были подключены сразу несколько человек, полицейские работали над ним практически круглосуточно на протяжении полутора месяцев. При этом они еще могли переживать о здоровье моей матери. Не находится ли ее жизнь под угрозой? Ее организм подвергся ужасной пытке в виде целой тонны тяжелых ■■■■■■■■■■, а ведь ей почти шестьдесят восемь… Голос лейтенанта полиции смягчился: «Хорошенько о ней позаботьтесь. Ей сейчас просто необходима поддержка близких».

После этого разговора у Поля осталась только одна мысль: ему нужно уйти. Сбежать из дома сейчас же. Он прекрасно знал, что у меня в запасе остается всего каких-то несколько часов нормальной жизни перед тем, как эти новости отправят и меня в ту холодную бездну. Сидя перед экраном компьютера, я даже не заметила, как муж прошел мимо, прямиком к выходу из дома.

Уже сидя в машине, он позвонил своей сестре Веронике, крестной матери нашего сына Тома, и попросил приехать вечером. Все это он делал для того, чтобы я ни о чем не догадалась раньше времени.

Рабочий день подходил к концу, муж и сын вернулись из школы около семи вечера. Я предложила поужинать японской кухней и вызвалась съездить в ресторан. Я уже стояла на пороге, когда раздался звонок в дверь. Это была Вероника! Улыбчивая и приветливая, впрочем, как и всегда.

«А я тут была поблизости».

Том сразу прыгнул в ее объятия. Ну а я, как и планировала, отправилась за едой. По дороге я попыталась позвонить маме, но трубку она так и не взяла. В ту же минуту у меня возникло тревожное предчувствие.

Вернувшись из ресторана, я поставила пакеты на обеденный стол. Из другой комнаты доносился озорной смех сына, дурачившегося вместе со своей крестной. В доме пока еще оставались хрупкие отзвуки повседневности.

На кухню вошел Поль, поднял угрюмый взгляд и попросил меня присесть.

Нас перебил телефонный звонок. Мама! Я тогда обрадовалась, что она наконец перезвонила, а еще заметила, что часы кухонной духовки, стоящей напротив, четко показывали 20:25.

Позже я узнала, что люди, пережившие травматический шок, часто запоминают какую-то одну, казалось бы, незначительную деталь. Будь то какой-то запах, звук или ощущение, в будущем оно будет казаться существенным.

Моей такой деталью стали 20:25. Светящиеся белые цифры. Меня зовут Каролин Дарьен, и я буквально смогла наблюдать последние секунды своей нормальной жизни.

Мамин голос в телефонной трубке дрожал. Но она до последнего оставалась мамой.

Она сперва поинтересовалась, доехала ли я до дома, рядом ли Поль, все ли со мной хорошо. Затем попросила присесть и еще раз переспросила, точно ли я спокойна сейчас, ведь ей нужно кое-что рассказать.

– Дорогая, этим утром твой отец был взят под стражу, и его уже не освободят. Ему грозит тюрьма.

По моему телу прошла дрожь. По ее интонации я поняла, что новости не закончились.

– Твой отец накачивал меня тяжелыми транквилизаторами…

– Мам, что происходит?

– Это еще не все. В то время, пока я была без сознания, твой отец приводил к нам в спальню других мужчин. Я это видела. Есть множество фото, на которых я сплю на животе в своей собственной кровати, но каждый раз со мной были разные, совершенно незнакомые мужчины.

Это выбило меня из колеи. Я закричала, проклинала отца, желая разнести все вокруг, но не могла до конца поверить в услышанное.

– Дорогая, увы, это правда. Мне пришлось пересмотреть множество снимков в полицейском участке, пока мне не стало казаться, что мое сердце вот-вот остановится. Полицейские сказали, что есть еще и видео с теми, кто меня насиловал.

Они предлагали мне посмотреть хотя бы одно из них, чтобы попытаться понять, знаю ли я кого-то, могу ли вспомнить хоть что-нибудь. Но я ответила, что не смогу, вид одних только фотографий был для меня уже невыносим. Даже опытный полицейский сказал: «Извините, мадам, но то, что сделал ваш муж, просто чудовищно».

И тут она разрыдалась.

Поль приобнял меня.

Возникшие невольно в моей голове образы казались безумными: моя мама на своей кровати, она с незнакомцем, а ее глаза закрыты, она совершенно обездвижена.

Мама положила трубку. Ей еще предстояли разговоры с моими братьями.

Я осталась с невыносимым чувством тяжести, которое перехватывало мое дыхание. Казалось, мне трудно устоять на ногах, и я оперлась на мужа.

Сама мысль о том, что мой отец сделал такое с моей матерью, казалась бредом сумасшедшего. Это было настолько жестоко, что я боялась рехнуться.

Это же уму непостижимо! А если бы моя мама умерла от передозировки? Если бы она не проснулась после очередной дозы?

И весь этот ужас длился с тех пор, как они переехали в округ Воклюз, когда мама вышла на пенсию, – то есть целых восемь лет!

Все это время мы жили в неведении. Я ничего не замечала. Она тоже. У нас не было ни малейших зацепок, никаких воспоминаний.

Все стиралось под действием тщательно подобранных доз лекарств. Я стала вспоминать и переосмысливать все наши разговоры с мамой, когда она, находясь словно в тумане, заговаривалась, путалась в происходящем. И все это время нас, ее троих детей, живущих более чем в семистах километрах от нее, беспокоили эти провалы памяти, однако мы тогда подозревали начало болезни Альцгеймера. Отец же, напротив, всячески преуменьшал опасения, он повторял: «Не стоит за нее переживать, она все время в движении, а порой даже слишком активна, это ее способ борьбы со стрессом».

В 2017 году мы все-таки уговорили маму посетить невролога. Он сказал, что провалы в памяти подобны черной дыре, но не вызывают каких-либо осложнений. Мы же были уверены в том, что врачи не до конца изучили эту проблему, а у мамы подобные эпизоды еще будут происходить.

Осенью 2018 года мой дядя, врач-терапевт на пенсии, в разговоре с мамой упомянул о механизме декомпенсации, пояснив: «Бывает, что пылесос сам отключается, если его мешок переполнен, чтобы не перегреться. Так и ты отключаешься, как бы для перезарядки». И мы все поверили в эту гипотезу. Мама все равно записалась на компьютерную томографию головного мозга, но и там результаты ничего не показали. Могли ли мы тогда предположить, что нужна не томография, а анализ крови, как для наркоманов?

Периодически маму мучила бессонница, у нее выпадали волосы, и за восемь лет она похудела более чем на десять килограммов. Очень переживала, что увядает и не настигнет ли ее инсульт, особенно пока она присматривает за внуками или едет ко мне в поезде.

По этой же причине она все реже садилась за руль своей машины, теряя остатки самостоятельности.

В 2019 году мама вновь решила обратиться к неврологу и отправилась в город Кавайон, но и там местный врач ничего не обнаружил. Он списал ее состояние на тревожность, выписав мелатонин для улучшения сна.

Я вспомнила эти случаи и поняла, что должна все бросить и отправиться к матери, быть с ней. Я не могу оставить ее одну в том самом доме, который стал местом преступления, прибежищем для чудовищ.

Муж не стал меня отговаривать и купил билеты.

Мне оставалось только предупредить по телефону братьев и выдвигаться. Когда Давид поднял трубку, я сразу же поняла по его голосу, что он еще ничего не знал. Получилось, что я сообщила ему первой, и по сей день виню себя за это.

Давид молчал. Ему понадобилось примерно десять секунд, чтобы вникнуть в суть моих слов и произнести хоть что-то:

«Но… этого не может быть. Дорогая, ты не шутишь?»

Он пытался что-то уточнить, но я не могла ответить. Мне хотелось утешить брата, его напряжение ощущалось даже по телефону. Но он прервал разговор, чтобы немедленно позвонить маме.

Когда я наконец смогла дозвониться до нашего младшего брата Флориана, тот уже успел пообщаться с мамой: «Как отец смог вытворить с мамой нечто подобное? А как же мы? О нас он подумал?»

И я расплакалась, как ребенок.

Флориан поделился со мной своими чувствами, поделился нахлынувшей яростью и злобой, которые охватили его, особенно при мыслях о лете 2018 года. Тогда он несколько дней со своими дочками провел в гостях у родителей. Во время их последнего ужина, перед самым отъездом, они с женой стали свидетелями тревожной сцены. Спустя всего несколько минут после того, как все сели за стол, у мамы зазвонил телефон. Пока она отвечала, ее локоть соскользнул, и она качнулась на своем стуле, будто была пьяна. Ее тело, лишенное сил, напоминало скорее тряпичную куклу, нежели взрослого человека.

«Знаешь, Каро, я до сих пор не могу подобрать слов, чтобы описать, насколько мама выглядела ослабленной. Мы пытались говорить с ней, но она была словно под гипнозом: обмякшая, неподвижная, с пустым стеклянным взглядом. Она практически нам не отвечала».

Отец решил уложить ее в постель, сказав: «Лучше уж так. Подобное порой происходит, от переизбытка активности она буквально отключается».

Тем вечером отец переложил ответственность за эту неприятность на плечи Флориана и его семьи, когда они уже собирались уезжать.

Я повесила трубку. Мне нужно было хотя бы немного пройтись, перевести дух после услышанного. На улице было не выше пяти градусов, но я вся горела от кипящего во мне гнева.

Поль молча шел рядом. Он уговорил моих братьев отправиться вместе со мной завтра утром первым же поездом. Он то и дело подбадривал их: «Это жизнь, и надо быть сильнее, вы все трое должны находиться рядом со своей матерью».

«Нужно объединиться вокруг нее. Вы не должны проходить это испытание в одиночку», – повторял он снова и снова.

Мне он добавил: «Вам надо быть мужественными и сплоченными, потому что все только начинается, многого мы с вами еще не знаем».

На работе я взяла несколько дней отпуска. Нужно было поспать, но я смогла уснуть, только когда легла рядом со своим сыном и взяла его за руку.

Наутро боль парализовала мое тело, она отдавала в спину и была такая, будто я всю ночь провела на ринге. Кое-как мне удалось собрать сумку – тогда я еще не знала, на сколько дней уезжаю.

Высадив Тома у школы, я в третий раз повторила ему, что должна поехать к бабуле, чтобы забрать ее и привезти к нам домой. Уже в дверях школы я крепко его обняла и вдохнула родной запах. Вот оно, истинное блаженство – нюхать его вьющиеся волосы, видеть маленькие ушки и носик, тонкую шею и трогать такие теплые, по сравнению с моими, щеки. Мне было просто необходимо взять с собой хоть немного этих ощущений и спрятать их, словно драгоценный талисман.

Том, обхватив мое лицо ладонями, посмотрел мне в глаза:

– Мама, ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю? Передай бабуле, что и ее я тоже сильно люблю.

Эти слова и то, как нежно он гладил меня по щекам, отпечатались в моей памяти. Была некая ирония в том, что он даже не упомянул своего дедушку.

По пути на вокзал я решила созвониться с тем полицейским. Он, кажется, совсем не удивился моему звонку.

По приезде на вокзал Авиньона мы с братьями хотели бы поговорить с ним. Но, к сожалению, времени на нас у него было немного, поскольку срок производства по делу нашего отца истекал.

Полицейские торопились закончить все необходимые действия в течение сорока восьми часов с момента последнего задержания отца. После чего материалы передадут в суд Авиньона по уголовным делам. Они хотели еще раз осмотреть дом моих родителей – им нужно было найти вещественные доказательства того, что моя мать была под воздействием сильнодействующих препаратов.

Положив трубку, я закрыла глаза.

Получается, отец накачивал мою мать транквилизаторами, чтобы ее насиловали незнакомцы, на протяжении восьми лет. Что ж, если все это подтвердится, мне надо будет сохранить самообладание, хоть я и так уже сломлена.

Стоя на четвертой платформе железнодорожного вокзала Масси, я обернулась, посмотрев на Поля, и слова «мне страшно» сами сорвались с моих губ еще до того, как я успела их осознать.

Но меня перебил голос диктора: «Поезд, следующий до вокзала Сен-Шарль, Марсель, прибывает к платформе номер четыре в 9:25».

Муж обнял меня, прижав к себе, я опустила голову ему на плечо. Мне так хотелось остановить время. Уже сидя в поезде, сквозь стекло, разделявшее нас, я впервые заметила в его глазах безмерную печаль.

Он тоже никогда больше не увидит тот дом в Воклюзе, ставший для нас местом, наполненным нежностью и теплыми воспоминаниями.

Мне нужно было отдохнуть от всех этих мыслей. В наушниках заиграла песня Dream группы Fleetwood Mac, она сразу же перенесла меня в детство. С ней тогда казалось, что рай есть и он будет вечен. Похоже, мой отдых подождет.

В зеркале туалета виднеется мое нечеткое отражение. Кажется, что даже под маской спокойствия заметно, как я постарела лет на десять за эти двадцать четыре часа. Невозможно не думать о маме. Как вышло, что она стала сексуальным объектом, игрушкой, просто вещью, а мы не смогли ее защитить? Она так часто приезжала к нам в Иль-де-Франс, проводила по несколько недель у нас дома, а иногда у моего брата Флориана. Все это время была рядом с нами и шестью обожающими ее внуками.

А когда мать уезжала обратно домой в Мазан, мы не могли до нее дозвониться порой по двое суток. Вместо мамы на звонки отвечал отец. Он говорил, что она отдыхает после поездки. Якобы темп парижской жизни ее выматывал, а она в своем возрасте не знает, как правильно беречь себя. Какая же ложь… Разумеется, мы верили ему. Под видом его заботы скрывались умелые манипуляции. Отец без конца твердил, что в Воклюзе темп жизни медленнее, а воздух чище, чем в Иль-де-Франс, что дома ей лучше. И в конце концов мама поверила ему.

Сложно сосчитать, сколько раз она впадала в ступор, проваливаясь в мыслях. Но еще тревожнее становилось, когда она была не в состоянии вспомнить наши недавние встречи, состоявшиеся буквально день или два назад. Словно ее мозг стирал все воспоминания.

Например, в середине апреля 2019 года, на следующий же день после нашего отъезда домой, Том захотел позвонить бабуле и рассказать ей о своих успехах в турнире по регби. Но она терялась с первых минут, заговаривалась, повторяя всякую бессвязную ерунду, как заевшая пластинка.

Увидев озадаченное лицо сына, я выхватила у него телефон.

«Мамочка, какой сегодня день?»

Ответа так и не последовало.

Я перезвонила отцу, чтобы сказать ему, что мамино состояние меня очень беспокоит, оно явно ухудшается и, по всей видимости, за ним скрывается нечто большее, чем просто усталость. Однако он просто сменил тему. Этот прием он использовал на протяжении десяти лет, бесконечно находя отговорки, уклоняясь от моих расспросов. Поразительно, но у мамы не было провалов в памяти, когда она гостила у меня или моих братьев. Это случалось, лишь когда она была дома со своим мужем. И только сейчас я поняла, в чем дело.

Мама всегда старалась лишний раз не прибегать к лекарствам. У нее не было никаких вредных привычек, курению она предпочитала прогулки на свежем воздухе. Когда-то ее слабостью был шоколад, но и от него она отказалась, выйдя на пенсию.

Последний провал в памяти настиг ее 22 октября 2020 года.

В тот день, примерно в семнадцать часов, ей позвонила подруга, живущая в пригороде Парижа. На следующий день она оставила несколько голосовых сообщений, беспокоясь о состоянии мамы, ведь накануне ей показалось, что с Жизель что-то не так. Потом подруга рассказала, что мама была словно перевозбуждена, при этом потеряна и не могла ни на чем сосредоточиться.

Прослушав голосовую почту, мама была шокирована, потому что совершенно не помнила того звонка. Встревоженная этим, она отправилась поговорить с моим отцом. Он же сделал вид, будто ничего не понимает.

Уже в поезде я встретилась со своими двумя братьями. Мы втроем так крепко обнялись, буквально вцепились друг в друга. Казалось, на нас смотрят все пассажиры.

В час дня мы были уже на вокзале Авиньона. Мы знали его практически наизусть, но нам потребовалась около пятнадцати минут, чтобы найти из него выход. Не тот выход, от которого нас обычно забирал отец. Мы искали другой, у которого можно поймать такси.