Они

1

Карчин не зря почувствовал к Володе Шацкому, помощнику Ясинского, доверие и симпатию: он угадал в нем родственного себе человека. Володя не просто любит, он обожает проблемные ситуации. Жизнь представляется ему чередой веселых головоломок, которые предстоит решить, и чем они трудней, тем лучше. Один из самых характерных поступков его школьного детства: заклеил последние страницы задачника по математике, чтобы не было искушения заглянуть в ответ и под него произвести необходимые действия.

А еще он ценит оптимальность и оригинальность решения. Сын мамы-корректора и папы — отоларинголога поликлиники, т. е. людей небогатых, он решил выучиться на юриста. Задача: не ущемить своих запросов и потребностей. Решение: бесплатные юридические консультации по телефону. Он расклеил объявления, посыпались звонки охочих на халяву и юридически безграмотных людей. Каждому обратившемуся Володя говорил, что его вопрос не так прост и требует детальной проработки с последующей личной встречей. При встрече клиенты были осчастливлены подробнейшей информацией и ценными практическими советами. И очень часто, даже почти всегда, забывали о своих халявных побуждениях и выражали свою благодарность юному юристу в денежной форме. Володя не отказывался.

Учеба кончилась. Задача: обзавестись солидной клиентурой. Решение: добиться известности, ибо узнаваемая физиономия, как понял Володя, гораздо важней, чем количество выигранных дел. Именно поэтому он, с детства эрудированный, проник в клуб «Что? Где? Когда?», а потом стал участником телевизионной игры, в ней его и видел Карчин. Видели и некоторые прочие и сразу прониклись доверием, потому что абы кого в игру не позовут, и уже готовы поручить свои дела, платя при этом высокие гонорары. Что и требовалось доказать.

Но важна еще и репутация в профессиональных кругах. Задача: заслужить ее. Решение: либо делами, либо близостью к авторитету. Поэтому Володя и стал помощником Ясинского, и светлая тень репутации этого могучего человека, хоть тоже еще молодого, теперь падает и на него.

Так что Карчину определенно повезло.

Получив от Юрия Ивановича санкцию на действия и кое-какую информацию о семье малолетнего вора, которую сам Карчин выведал от его отчима, в частности, о возможном влиянии на пацаненка брата и сестры, Володя посетил эту семью вечером, надеясь застать если не всех, то хотя бы кого-нибудь.

2

Ольга встретила его неприветливо.

— Вы там разберитесь сначала, в милиции, кто на самом деле украл, а потом оговаривайте моего сына! У нас презумпция невиновности, между прочим!

— Я не имею к милиции никакого отношения. Я независимый адвокат.

— Прямо уж независимый! Независимых адвокатов не бывает! — усомнилась Ольга, не подозревая, что самостоятельно пришла к тому же выводу, который сделал другой герой нашего повествования, М. М., по иному, но в чем-то сходному поводу.

— А я все-таки независимый, — холодно сказал Володя, не растрачивая свой шарм попусту перед этой домохозяйкой.

— Ладно, мне это все равно! Но разговаривать с вами, пока мужа не выпустят, не буду! — отрезала Ольга.

— А за что его держат?

— Да ни за что! Врут, будто бы он на милиционеров напал! Ясное дело, они сами напали, схватили, посадили! Или не знаете, как у нас относятся к лицам нерусской национальности?

— Знаю.

— Откуда? — вгляделась Ольга в неопределенное лицо Володи.

— Я сам еврей.

— Ну, евреев пока еще на улицах не хватают за то, что они евреи!

— А он у вас кто?

— Удин, кавказский такой народ. Но он, между прочим, интеллигент, он писатель! — Ольга метнулась в комнату, достала из книжного шкафа и принесла показать книгу Герана.

Володя взял ее, пролистнул и положил на стол.

— И хоть бы объяснили по-человечески, что надо! — продолжала возмущаться Ольга. — Денег? — соберу, принесу! Нет, придумали нападение, сволочи!

— Хорошо. Я обещаю: выпустят.

— Вот когда выпустят, тогда и будет разговор!

Володе пришлось на другой день навестить Шиваева. Тот его выслушал, думая о чем-то своем, и вызвал Герана.

— Такое дело, Геран Макарович, — неожиданно повеличал он его по имени-отчеству, но тот, вместо того чтобы оценить, поправил:

— Маркарович.

— А?

— Маркар, если правильно.

— Почему?

— Потому что такое имя.

— Да? Интересно. Я о чем говорю: за вашего, будем так говорить, подельника вступились важные люди. Таково у нас социальное равенство!

Володя внимательно слушал, стараясь понять, с чего так откровенен следователь и почему ему вдруг так приболело социальное равенство. И из продолжения речи Шиваева скоро понял это.

— Вот что, Геран... Маркарович. Мы знаем, что зачинщиком драки был гражданин Карчин. Вы, так сказать, попали под горячую руку. А он у нас и старика избил, и в камере, получается, набуянил. Да, сейчас мы его отпустили под подписку о невыезде, но от ответственности он не уйдет. Поэтому делаем так: пишете показания, и мы вас тоже отпускаем под подписку. Хорошо?

Геран кивнул.

— Давайте я вам помогу составить эту бумагу, — тут же предложил Володя. — Если следователь не против, конечно.

— Да ради бога! — запросто согласился Шиваев. — Вон в тот уголок садитесь и валяйте.

— Как вы можете мне помочь? — спросил Геран. — Вас там не было.

— Формулировки! От формулировок очень многое зависит! От нюансов! Не мне вам объяснять, сами же писатель!

— Кто писатель? — удивился Шиваев.

— Геран Маркарович. Вот, — и Володя предъявил книгу Герана, которую выпросил у Ольги с большим трудом, убедив ее, что она может очень пригодиться.

Шиваев вертел в руках книгу и посматривал на Герана: наверное, никак не умещалось в его голове, что люди с такой (понятно какой) внешностью и национальностью тоже могут что-то там такое писать и даже издавать.

Геран смотрел на свою книгу, как на чужую. Вернее, чужой она показалась тут; он давно уже знает, что и вещи, и книги выглядят по-разному в разных местах; он помнит, как заслуженный пиджак отца с орденскими планками, казавшийся праздничным и солидным в родном селе, в аэропорту, когда пришлось покидать родину, выглядел убогим, мешковатым, почти нищенским.

— Ну, раз я писатель, — усмехнулся Геран, — то в нюансах как-нибудь сам разберусь.

— Писательские и юридические нюансы — разные веши! — убеждал Володя.

Но Геран все-таки стал писать бумагу сам.

Он понимал: это очередное искушение, которое подсовывает жизнь. Он понимал, чего от него ждут: Шиваев четко обозначил задачу. Но Шиваев не знает, что Геран давно уже положил себе за правило не шкурничать, не унижать себя, добиваясь себе чего-то за счет других людей — это его право и обязанность по отношению к действительности и к самому себе. Он написал сухо и просто: такого-то числа в такое-то время он был задержан за то, что не имел при себе паспорта, который только что был изъят у него сотрудником милиции, о чем задержавшим было известно; будучи помещен в камеру, был избит охраняющими милиционерами за компанию с другими заключенными в связи с тем, что они выразили словесный протест по поводу условий содержания. Инкриминируемое ему нападение на них является неправдой. Причин ни для заведения дела, ни для задержания он не видит. Подпись, число.

Шиваев прочел, хмыкая, и швырнул бумажку Володе: полюбуйся, дескать. Володя полюбовался. Казалось бы, он, как представитель интересов Карчина, должен протестовать против документа, порочащего Юрия Ивановича. Но это решение только поверхностному уму кажется верным. На самом деле Володя уже видел эффектную сцену в своем исполнении на суде, когда он скажет, что данный документ составлен под давлением, чему свидетели и он сам, Шацкий, и, естественно, тот, кто писал. И это будет дискредитацией методов следствия, Шиваев запоздало откроет рот, не понимая, что случилось, тупо вспомнит, что ведь адвокат сам помогал составлять бумажку! Но помощь, господа, дело недоказуемое, а клеветническая бумажка вот она! При этом узник сейчас будет выпущен, как Володя и обещал его жене. Изящно? Очень. На уровне красивых решений парадоксальных вопросов, часто задаваемых в игре «Что? Где? Когда?».

И Володя сказал Герану:

— Вы странный, честное слово! Я же говорил: юридические нюансы — не ваше дело. У вас тут сплошные мнения, а не факты! Почему вы считаете, что вас задержали за отсутствие паспорта, а не за то, что вы могли оказаться каким-либо образом причастны к краже, поскольку вы отчим этого мальчика? А если и за отсутствие, с какой стати вы считаете, что всем известно, будто его кто-то изъял?

— Вот именно! — поддакнул Шиваев.

— Далее. Что за оборот: «Инкриминируемое нападение»? Ничего вам не инкриминируют пока! Вас просто просят описать, как было! Насколько я понимаю, напал на милиционеров Карчин. И даже из камеры их выкинул, разве не так? Было это или не было? Вы, как писатель, обязаны говорить правду!

— Я за других не отвечаю. А если вы намереваетесь моими руками подбросить веток в костер, на котором вы почему-то кого-то хотите изжарить, то я для этой роли не гожусь!

Шиваев при этих словах с досадой наморщил лоб, как двоечник на сочинении по русскому языку, запутавшийся в придаточных предложениях, а Володя воскликнул:

— Да никто вашими руками ничего не собирается делать! Чем объяснять, давайте я сейчас сам напишу, и вы увидите, как это делается. И правдиво, и без ущерба для кого-либо!

И Володя за пару минут набросал такой текст:

«Я, Ходжян Г. М., будучи задержан для выяснения личности по причине отсутствия у меня на момент задержания паспорта и находясь в камере временного содержания, стал свидетелем конфликта, переросшего в драку, с участием Карчина Ю. И. и Митченкова П. П. (так звали отпущенного уже командированного), в которую пришлось вмешаться сотрудникам милиции. Я преднамеренного участия в драке не принимал. Каких-либо претензий не имею, считаю действия сотрудников милиции правильными».

Закончив, Володя дал бумажку сперва Шиваеву.

Тот одобрил, заметив:

— Насчет того, что претензий не имеет, лишнее. Еще бы он имел!

А Геран читал долго, вникая в каждое слово.

— Чего вы там еще ищете? — не выдержал Володя. — Что тут неправда? Драка была? Была, это факт. А ваше «в связи с тем, что...» — это уже трактовка! Участие Карчина и Митченкова факт? — факт! Что милиция вмешалась — факт? Факт!

— Не вмешалась, а избила.

— Товарищ еще посидеть хочет, — сделал вывод Шиваев.

— Минуточку! — сказал Володя. — Я вижу, Геран Маркарович, вы совсем в нюансах не разбираетесь! Вот смотрите: футбольные фанаты устраивают погром. Милиция их задерживает, наводит порядок. И при этом иногда даже бьет! Бьет, понимаете? И что — не надо этого делать? А как остановить хулигана, бегущего на тебя с металлическим прутом? Только ударить, понимаете? Это есть необходимая мера пресечения! Так и в нашем случае! Вы пишете: выразили словесный протест. Но уверяю вас, милиция прекрасно знает, как близко от словесного протеста до физических действий! И ее дело, вы это обязаны знать, как грамотный человек, заниматься профилактикой! То есть не дожидаться преступления, а предотвращать его!

Володя поневоле разгорячился. Шиваев слушал его, с трудом сдерживая улыбку, но это не была улыбка иронии, это была, пожалуй, горделивая улыбка, которую нелегко бывает скрыть людям, когда их хвалят в глаза. Этот адвокат видит суть, думал Шиваев, он в нескольких словах сумел описать специфику милицейской работы. Память плохая, вот беда, хорошо бы повторить это при случае, а не получится. Хоть списать слова проси — но неудобно.

— Нет, но выходит, — все еще сомневался Геран, — что они принимали участие, а я нет.

— Как это? Где это вы видите? Тут четко написано: преднамеренного участия не принимал! Но мог принять непреднамеренное. Понимаете?

— Понимаю. Преднамеренное — когда тебя бьют, а ты защищаешься, а непреднамеренное — когда тебя бьют, а ты спокоен.

— Опять вы за свое! Ну, думайте, как хотите, главное — для вас такая формулировка скорее плюс, чем минус. А с ними будут разбираться отдельно, вас это не касается, и эта бумажка повлиять на ход разбирательства никак не сможет!

Геран подумал. Кажется, в самом деле, в тексте этого ловкого адвоката нет ничего такого, чего можно впоследствии стыдиться.

И он переписал его, отдал следователю и был отпущен после выполнения необходимых формальностей.

3

Полина была дома, когда Геран пришел с Володей, она собиралась лечь спать. Геран, извинившись, сказал, что должен ненадолго сходить к жене на работу: показаться ей, успокоить.

Володя представился Полине, объяснил, что, с одной стороны, будет защищать интересы ее отчима, а с другой, должен принять меры к тому, чтобы Кирилл вернул украденное, от этого всем будет хорошо, если же не вернет, всем будет плохо.

— Мне не будет, — сказала Полина. — И Геран мне не отчим. А что он сделал, зачем его защищать? А Килька что-то украл? Впервые слышу. И я спать хочу вообще-то.

— По ночам работаем?

— По ночам работаем.

— Что за работа, если не секрет?

— Танцую в ночном клубе. Еще есть вопросы?

— А в каком? Хотелось бы посмотреть при случае.

Название клуба Володе ничего не сказало: он по таким местам не ходок. Но не стал углубляться в эту тему. Растолковал Полине, что произошло с отцом и что украл ее братец.

— Ну, допустим, а я-то при чем, не понимаю?

— Вы своего брата... почему Килька, кстати?

— Кирилл. Картавит, поэтому Килька или Килил. Прозвище.

— Ясно. Вы своего брата все-таки хорошо знаете. Чем его соблазнить, чтобы он вернул сумку?

— Понятия не имею. Я в детях не разбираюсь совсем, не знаю, что у них в голове.

— Он не просто ребенок, он ваш брат.

— Он маленький совсем, мы с ним не общаемся. О чем я буду с ним говорить? Извините.

Полина, разговаривая, втирала в кожу лица какой-то крем, заходила в ванную, потом пошла в комнату — вела себя свободно, не стесняясь. Так ведут себя девушки, которые привыкли в присутствии посторонних непринужденно заниматься собой. Володя, встав на пороге ее комнаты, быстро и внимательно огляделся. Вещи, разбросанные повсюду, белье, флакончики с духами, мобильный телефон, часы — все достаточно дорогое. Сама же комната выглядит бедно и захламленно. Так содержат жилье, к которому равнодушны, не чувствуют его своим домом. Временное. Сюда не приглашают гостей — да и кого, зачем? Здесь Полина только отсыпается, вся ее жизнь протекает в других местах. В том же ночном клубе или где-то еще.

— Неужели вам брата совсем не жалко? — задал Володя вопрос, уже зная ответ на него: конечно, не жалко, Полину другие люди абсолютно не интересуют.

— При чем тут жалко, не жалко? Я что могу сделать?

— Могли бы подбрасывать денег, чтобы он нищенством не занимался. Или вы этого тоже не знали?

— С какой стати подбрасывать? У него мать есть. А я не миллионерша.

— Но зарабатываете достаточно.

— С чего вы взяли? И я же сказала, слушайте, я спать хочу! Можете на кухне Герана подождать.

И Полина хотела закрыть дверь, но Володя, улыбнувшись, вошел в комнату и сел в кресло.

— Не понял! — сказала Полина в мужском роде — так, как говорят, наверное, ее знакомые мужчины, солидные и авторитетные люди, и этим восклицанием Полина вольно или невольно дала понять, что любой из этих мужчин может возникнуть по первому зову и горой встать на ее защиту.

— А что тут понимать? — усмехнулся Володя. — Мой клиент, у которого сумку украли, человек очень влиятельный и очень вредный. Он из-за вашего брата начнет трясти всю вашу семью, он вам жизни не даст. Вас, например, будут проверять: что за клуб, что за работа...

— Ага, еще скажите, что я проституцией занимаюсь.

— Не занимаетесь? Впрочем, это неважно. Важно, что хозяева вашего клуба — или что там на самом деле — будут очень недовольны таким к себе интересом. Они на вас обидятся и скорее всего уволят.

— Наплевать, не пропаду. С моими данными, извините, устроиться не проблема. Мест много!

Полина отвечала уверенно, но Володя видел в ее глазах тревогу и беспокойство. Он на правильном пути, надо гнуть дальше. И он гнул.

— В другом месте будет то же самое. И в третьем.

— Это вы что, угрожаете мне, что ли?

— Конечно.

— Да?

Полина рассмеялась, но получилось у нее это не слишком натурально.

— Знаете что! — сказала она и кивнула на телефон. — Сейчас вот сделаю один звонок, и с вами будут говорить совсем другие люди! Ясно?

— Сделайте. Мне интересно, как отреагируют эти совсем другие люди на то, что вы оказались замешаны в какую-то историю.

— Да ни в какую историю я не замешана, ты чего вообще? Совсем, что ли? Пришел и начал тут! — закричала Полина по-простому, по уличному.

Теперь Володе все стало окончательно ясно, он увидел эту девушку отчетливо. Ума не палата, школу кончила кое-как, учиться дальше не захотела, да и способностей нет, есть зато кое-какая внешность и неплохая фигура. Устроилась сначала, к примеру, официанткой в том же клубе, а потом взяла несколько уроков, начала танцевать стриптиз. Время от времени у нее появляется спонсор, содержатель, друг, называется по-разному. Вряд ли надолго: спонсоры желают общаться не только телесно, они желают еще и поговорить, а кругозор у девушки, судя по нескольким книжкам с яркими обложками, валяющимся в комнате в разных местах, не весьма широкий. Ни особых мечтаний, ни жгучих желаний у нее нет, кроме: быть хорошо одетой, кататься на красивых машинах с представительными мужчинами, а потом, не очень торопясь, выйти замуж за богатого и доброго человека, который исполнял бы все ее прихоти.

— Я ничего не начал, — слегка успокоил Володя Полину. — Я просто рассуждаю.

— Рассуждает он! Чего тебе надо вообще?

— Так я сразу и сказал, чего мне надо, а ты сама начала тут. Мне надо, чтобы ты поговорила с братом. По душам. Попробовала понять, чем его можно соблазнить, напугать и так далее. Очень простая задача.

— Попробовать я могу, но не ручаюсь.

— Вот и договорились.

Теперь Володя осмотрел Полину уже вне задачи, отвлеченней. Неплохая девушка, все параметры в его вкусе. У него ведь еще не вполне решена проблема удовлетворения сексуального голода. Время от времени он перекусывает проститутками, при этом только так называемыми элитными, очень дорогими. С ними безопаснее, они не пропускают через себя десятки клиентов за месяц и, главное, среди них есть действительно очень красивые. А в сексуальности Володи эстетическая составляющая играет очень большую роль, его либидо, как он сам мысленно иронизирует, очень пугливо, его может подавить родинка неприятной формы, морщинки у глаз, лишняя складка на талии, неудачный прикус зубов — и т. д., и т. п., то есть формы тела должны быть почти идеальными, а очертания лица если не абсолютно правильными то как минимум безусловно привлекательными. В Полине все хорошо и ладно. Ему давно хочется взять за умеренную сумму под покровительство девушку, с которой можно встречаться два-три раза в неделю, иногда даже и показаться в свете, при условии, что она будет очаровательно улыбаться и молчать, красивую, молодую, обязательно чистоплотную, что же до душевной порядочности, она ему пока ни к чему, он ее будет искать в невесте, будущей жене — вряд ли раньше чем через семь-восемь лет.

При этом Володя считает устаревшим постулат, что нельзя мешать дело с чем-то личным. Во-первых, очень даже можно, более того, успешней всего продвигается то, что связано с личным интересом, во-вторых, регулярное удовлетворение сексуального голода тоже дело — и вполне практическое.

— А ты девушка ничего, — сказал Володя. — У тебя сейчас есть кто-нибудь?

— Конечно, — ответила Полина.

— А то можно бы поговорить.

— Поговорить всегда можно.

— У меня завтра бассейн в четыре часа. Дня, — уточнил Володя. — Ты плаваешь?

— Люблю вообще-то.

— Так я заеду? Поплаваем и пообщаемся.

— Оригинально. Обычно в ресторан приглашают или к себе в загородный дом.

— Рестораны, я думаю, тебе и так надоели. И загородных домов навидалась.

— А ты уверен вообще, что я та, за кого ты меня принимаешь?

Володя понял, что Полина спохватилась: вдруг он считает ее дешевой и неприхотливой девушкой, с которой можно обойтись по минимуму? И решил ее успокоить:

— Если бы я тебя за кого-то принимал, я бы сразу спросил, сколько ты стоишь за час.

— Тоже верно. Ладно, идем в бассейн.

Тут появился Геран с отпросившейся на полчаса Ольгой. А с ними и Килил.

4

Килил был готов к расспросам. Если уж мент его отпустил, поверив ему, то другие тем более не страшны и не опасны. Сумка в надежном месте, доказательств нет, свидетелей нет. Чистая работа! — ободрил себя мысленно Килил выражением из какого-то фильма.

Шацкий сначала говорил со всеми вместе, потом, видя, что Килил в присутствии взрослых и сестры только хихикает и хамничает, попросил разрешения побеседовать с ним наедине; для этого Геран и Ольга, переглянувшись, разрешили ему пройти в свою комнату. (Кухня им была нужнее: Ольге не терпелось накормить Герана, поохать над ним, немного поплакать, в кухне это как-то уютней и уместней.)

— Вот что, Килька, — весело сказал Володя Килилу, — деваться тебе некуда!

— Деваться человеку всегда есть куда! — тут же отбрил его Килил, чтобы тот понял, с кем имеет дело.

— Ошибаешься! — еще веселей воскликнул Володя. — Допустим, деться найдется куда, но только временно. Или навсегда на кладбище, тебе об этом рано думать. Я что хочу сказать. Вот ты сейчас спрятал сумку. И думаешь: пережду немного, а потом все успокоится, я деньги достану и начну жить, как король. Каждый день есть мороженое и шоколад, куплю себе ролики, хороший компьютер, буду на нем в самые лучшие игры играть. Так вот: ошибаешься. Там кроме денег очень важные документы и бумаги. Хозяин поручил мне сказать: если ты вернешь эти документы и бумаги, он подарит тебе тысячу долларов. Я ему скажу, что ты поставил условие: две. И он согласится, я тебя уверяю!

— Не брал я ничего, — сказал Килил.

Шацкий будто не заметил и продолжал.

— Я понимаю, чего ты боишься. Взрослые всегда обманывают. Ты боишься, что если сознаешься, тебя заставят все вернуть. А то и в колонию посадят. Но я тебе предлагаю то, что менты никогда не предложат: не имеют права. Ты берешь оттуда эти самые две тысячи, а остальное подбрасываешь туда, куда я тебе скажу. Почему две? Потому что если больше, хозяин обидится. Ты подбрасываешь, хозяин очень рад, а ты, главное, ни при чем! Ведь никто даже не будет знать, что это ты подбросил.

— Не брал я, сказано же! — повторил Килил.

И опять Шацкий словно не заметил.

— Ты возразишь: я буду знать. Но мне никакого интереса тебя выдавать. У меня интерес один: вернуть документы и бумаги, понимаешь? А если ты, например, в милицию подбросишь, нет гарантии, что они это не присвоят. Это единственный вариант, Килька, голубчик ты мой. Иначе с тебя не слезут. Хозяин за ноги тебя подвесит, рано или поздно ты сознаешься. А так — и деньги при тебе, и никто тебя больше не тронет. Ты хоть представляешь, сколько это — две тысячи?

— А чего представлять? Не брал я!

Володе очень захотелось дать Килилу кулаком по голове. По темечку, где ерошатся жесткие волосы (жесткость волос всегда казалась Шацкому признаком некоторой дебильности). Но он сдерживался и размышлял. Ребенок, конечно, это всегда проблема. Но надо учиться с этим справляться. В конце концов, будут же у него когда-то свои дети, надо заранее, пользуясь случаем, изучать детскую психологию (впрочем, Шацкий был уверен, что психология его детей будет очень сильно отличаться).

В это время позвонил Карчин, спросил, как обстоят дела.

— Движутся, — ответил Володя. — Я как раз с ним сейчас общаюсь.

— Мне надо, чтобы они не двигались, а чтобы бумаги у меня на столе лежали! — закричал Карчин. — Пусть все возьмет, сучий выродок, пообещай ему все десять тысяч, а остальное пусть сейчас же вернет! Сейчас же, Володя, срочно, ты даже не представляешь, насколько это нужно!

— Сделаю все возможное, Юрий Иванович.

Карчин в своем кабинете сидел с заместителем Юшаковым, к которому в последние дни сходилась вся информация. Ситуация складывалась нехорошая. Если бумаги в ближайшее время не отыщутся, ничего не останется кроме как повторно сделать тот же круг, то есть пройти заново все восемнадцать инстанций. Юшаков не к месту вспомнил, как в студенческие годы у него была украдена зачетная книжка и пришлось восстанавливать около пятидесяти подписей, подтверждающих сдачу экзаменов и зачетов, вот он тогда побегал! Юшаков улыбнулся, вспомнив милые студенческие огорчения и тут же сделался серьезен и озабочен, поняв, что Карчин сейчас его лирического настроения разделить не в состоянии.

Ожидается куча сложностей: человек, вчера подписавший, сегодня может оказаться в отпуске, а сидящий на его месте начнет осторожничать, потребует разъяснений, пояснений, будет созваниваться с отдыхающим начальником и т. п., а если начальник и не в отпуске, и не в командировке, тоже нет гарантии, что второй раз подпишет: изменилось настроение, изменилась позиция, изменилось мнение, закралось подозрение: не хотят ли вместо прежнего подсунуть другой документ, будет внимательно изучать... Клади на каждую инстанцию в самом лучшем случае два дня, итого тридцать шесть, больше месяца, в строительстве это огромное время!

Юшаков, оказывается, уже готовил почву: звонил в эти самые инстанции и объяснял с печалью, что у Юрия Ивановича украден документ, который теперь придется подписать еще разочек, чистая формальность, пустяк. Но почти все отнеслись к происшествию не как к пустяку. Одному почему-то очень не понравился сам факт кражи и то, что его подпись теперь станет видна неизвестно кому. Второй решил, что воровство — выдумка и усмотрел намерение его как-то обойти. Третий, не вникая, сразу заявил, что раз такое отношение к его подписи и к важным бумагам, то он вообще никогда ничего больше подписывать не будет. Четвертый вдруг закричал: вы меня в свои махинации не впутывайте! Пятый согласился, что проблем нет, но в голосе было слышно явное намерение отвильнуть от повторного рассмотрения бумаг. К тому же на Юрия Ивановича обиделся архитектор, с чего-то вдруг вообразив, что Карчин таким способом решил саботировать его идеи. В довершение всего и строители осерчали: они доверились Карчину, они готовы к торжественному пуску, остался последний аккорд, а Карчин, видите ли, позволяет у себя украсть такие документы, как это возможно вообще? К тому же звонили из мэрии: там тоже настроены на торжество и тоже выражают недоумение.

Все это Юшаков изложил бесстрастно, без тени злорадства и без призвука унижающего сочувствия, изложил с максимальным служебным тактом, хотя Карчин был уверен, что в душе у этого молодого (тридцати еще нет) наглеца и карьериста все поет и ликует.

— Последний пункт нам на руку, — сказал Юшаков. — В крайнем случае, если придется все-таки подписывать, мэрия может очень ускорить дело...

— Это так, Алексей Сергеевич, — назвал Карчин Юшакова именем-отчеством, как это принято в их департаменте, — но зачем вы поторопились сказать, что бумаги украдены?

— Вы сами сказали, когда мне позвонили...

— Я вам сказал, но я не давал указания другим говорить, Алексей Сергеевич! И куда вы торопитесь вообще?

— Опять же вы сказали, что дело срочное...

— Сказал, да, но зачем же настолько самостоятельно делать выводы?

— Вы сказали: на всякий случай подготовить почву.

— Это не значило — бить тревогу!

Они увязли в этом разговоре, который продолжался еще около часа. Рассматривали десятки вариантов, понимая, что в действительности их два: либо бумаги будут найдены, либо заново идти по кругу — и идти самому Карчину, ибо у Юшакова нет того авторитета, нет связей, нет доступа, нет кредита доверия. Идти по кругу очень не хотелось. Карчин дважды в течение часа звонил Шацкому, там пока результатов не было.

Не выдержав, он сказал ему, что сам сейчас приедет и сам попробует все решить. Нелепость, дичь какая-то: малолетний воришка стал препятствием в большом деле, ну не может такого быть, чтобы не нашлось подхода к нему, к его родителям; в шоколаде, что ли, вывалять дурака, ведь деньги уже готовы ему отдать, лишь бы вернул ненужные ему документы!

5

Володя, увидев лицо Карчина, торопливо сказал:

— Юрий Иванович, спокойно!

— Да иди ты! — ответил Карчин и начал кричать.

Он пообещал Ольге лишение родительских прав, Герану депортацию, остальным членам семьи неприятности в работе и учебе, Килилу тюрьму и колонию. И самое занятное (если это можно считать занятным), что хоть грозил Карчин наугад, но все понимали: это возможно. Об этом торопливо, но ясно думала Ольга, слушая бушующего господина. Если кто-то очень захочет, то найдет основания и для лишения родительских прав, и для всего остального. Запросто могут испортить жизнь Гоше: не дадут поступить в институт, а ему осенью восемнадцать, заберут в армию, пошлют куда-нибудь в горячую точку, он может там погибнуть... Обвинить в чем-либо молодую красивую девушку еще легче, особенно если она работает на такой специфической работе. Она-то, может, совершенно ни в чем не замешана, но в этих клубах, читала в какой-то газете Ольга, и наркомания процветает, и проституция, и чего только нет... И у них за квартиру, между прочим, задолженность за два месяца. И Килил, оказывается, попрошайничает на рынке, стыд какой...

И Ольга смотрела на Герана умоляюще, видя, как тот выпрямляется и явно готовится достойно ответить грозящему хаму. Геран понял ее взгляд и отвернулся.

— Чего молчим? — крикнул Карчин. — Думаете, шучу? Ты вот, — ткнул он пальцем в Гошу, который был дома, стоял в двери своей комнаты (сцена разыгрывалась в прихожей, все было очень тесно и от этого казалось Гоше и смешно, и глупо). — Ты вот, брат его? Мать его жалеет, отец ему фактически не отец, а тебя он должен уважать, объясни ему, как брат, что от его упрямства всем хуже будет. Слышишь меня? — крикнул он в кухню, куда спрятался Килил, едва увидел ворвавшегося гостя. — Сгною и тебя, и все твое семейство! Ну? Что будем делать? — поставил он вопрос перед всеми.

После короткой паузы за всех ответил Гоша.

— Что будем делать? Во-первых, вы извинитесь за свое непристойное поведение и угрозы. Во-вторых, если у вас есть какие-то претензии, действуйте законным порядком через суд, не вторгаясь самовольно в чужой дом. В-третьих, насколько я понимаю, у вас нет никаких оснований обвинять моего брата.

— Да твою-то мать! — закричал Карчин. — Рассуждать он тут взялся, сопляк! Какие тебе еще основания, если я своими глазами видел?

— Неправда. Как я понял, вы сначала за каким-то стариком побежали, а уже потом за Кириллом.

Карчин с гневом и недоумением посмотрел на Шацкого, тот пожал плечами. Он не успел толком поговорить с недавно пришедшим Гошей, лишь вкратце объяснил цель своего посещения, зато Геран успел рассказать Гоше кое-какие подробности.

Геран смотрел на Гошу с гордостью, как на сына.

Ольга тоже гордилась Гошей и думала, что напрасно она испугалась. В самом деле, какие основания у этого господина врываться в их дом, устраивать тут разбирательства и грозить всякими гадостями? Что у нас, совсем законов нет? Власти нет? Надо будет — Ольга найдет. До Кремля дойдет, а отыщет правду. И не верится, в самом деле, что Килька способен украсть. Нет, возможно, что-то мелкое, что-то детское схватит — и то потом пожалеет, она знает его, он мягкий и добрый. А чтобы какие-то документы и при этом еще деньги — огромные! — не станет он этого делать!

— Давайте успокоимся, — предложил Шацкий. — Вы должны понять: Юрий Иванович в страшно нервном состоянии. Пропали документы государственной важности! Государственной! — подчеркнул он и особо веско посмотрел при этом на Герана и Гошу — как на мужчин, то есть людей, лучше понимающих, что такое государственная важность. — Юрий Иванович готов, как я уже неоднократно говорил, простить ребенку его поступок. В конце концов, он именно ребенок, — отнесся при этом Шацкий к Карчину, как бы напоминая ему об этом. — Он даже не понимает тяжести содеянного.

— Если он содеял! — вставил Гоша.

— Юрий Иванович, — продолжал Володя, — отдает себе отчет в том, что мальчик напуган и поэтому не хочет признаться. Мое предложение: не мы, а вы скажете ему, что ему ничего не будет. Вы скажете, что ему, если он признается, дадут денег. Я готов прямо сейчас из своих средств, на ваших глазах выдать ему, к примеру, триста Долларов. Авансом!

Карчин хмуро кивнул, одобряя действия Шацкого, и сказал:

— Я и сам могу.

— Вот! — воскликнул Шацкий. — Ему сейчас же — триста, а вам на семью тысячу. Хотите — выдавайте ему понемногу, хотите — на общие нужды. А? Как вам это?

И, убежденный, что семья уже согласна, Шацкий весело позвал Кирилла.

— Килька, ты слышишь? Мы уже договорились! Иди сюда, не бойся!

— Киль, сынок, в самом деле, иди сюда! — позвала и Ольга. — Объясни им, что ты ни при чем!

Тишина.

Карчин, догадавшись, широкими шагами прошел в кухню. Окно было раскрыто, Килька исчез. Долго ли: первый этаж, решеток нет (зачем? — красть особо нечего).

— Ну? И вы еще будете говорить, бл.., с... е-ные! — заругался Карчин яростно, как он иногда умеет, не стесняясь этого от природы и окончательно привыкнув в студенчестве на практике, где, как говорил обучавший его мастер, без мата кирпич не ляжет и раствор не свяжет. — В общем, так! Если до вечера не найдете своего сучонка и не заставите его все вернуть, пеняйте на себя! Сгною, уроды! Кровью будете харкать у меня!

Карчин вышел, с треском хлопнув дверью.

— Да, — сказал Шацкий. — Плохо дело. Не сердитесь на него. У человека, может, вся судьба на карту поставлена. Вот мои координаты, жду звонка! — достал он свою визитку. — Или можете связаться напрямую с Юрием Ивановичем, — он присовокупил визитку Карчина, данные с которой уже занес в свою электронную записную книжку, лишних же бумажек в карманах Шацкий носить не любил.

После этого он торопливо вышел, намереваясь поговорить с Карчиным о другом нерешенном деле: о старике.

Но Карчина уже и след простыл. Придется действовать самостоятельно. Если и там возникнут какие-то препятствия, это будет уже смешно. Шацкий уже и не рад, что согласился помочь Ясинскому, но как иначе: тот его покровитель и учитель. Да и помимо этого есть у Шацкого простая заповедь: ни одно, даже самое мелкое дело, нельзя проигрывать без боя.

И он отправился к М. М.

6

Ольга тревожилась, Геран утешал ее, что Кирилл просто напугался, к вечеру обязательно придет. А Гоша еще раз подробно расспросил Герана о том, как все случилось, и тот, считающий, что интерес Гоши вызван беспокойством за брата, рассказал.

И Гоша, рассмотрев зачем-то визитку, скрылся в своей комнате.

Там он включил компьютер, фактически своими руками собранный и при этом очень неплохой, сейчас этого добиться нетрудно: в Москве много обеспеченных пользователей, которые постоянно меняют свое «железо» частями или полностью на более мощное, а старое иногда не знают куда деть, надо только внимательно читать объявления в сети и газетах о продажах б/у оборудования. Гоша добился главного, чего хотел: быстрой работы Интернета, тем более что в их районе год назад появилась провайдерская фирма с услугами подключения к выделенной сети. Само подключение стоило недешево, Гоше пришлось пару месяцев поработать курьером, чтобы набрать эту сумму. Но дальше проще, особенно если пользоваться с умом, отключать картинки и баннеры. Можно добиться и вообше бесплатной работы: использовать хакерские рекомендации (эта наука не такая простая) и входить в сеть через телефон, взламывая чужие пароли. Но Гоше, говоря честно, лень этим заниматься.

Он ночами напролет не вылезает из сети, у него там много друзей и знакомых, из которых он никого не видел живьем, да и не горит увидеть. Он не исключает возможности когда-нибудь таким образом обзавестись подругой, но пока не получается: или дуры, или уродины, или присылают явно не свои фотографии.

Недавно Гоша наткнулся на сайт, который его заинтересовал особо. Сейчас он открыл именно его. На главной странице было следующее:

1 В отличие от всех существующих партий, мы не обещаем благоденствия всем. Наша цель — благоденствие только членов партии. (На самом деле, если не врать, это и есть цель любой партии). Девиз партии: «Пусть выживут лучшие!»

2 Мир — корабль, который ведет неизвестно кто неизвестно куда. Ты сидишь в трюме. Тебя везут, как скот, на убой. Или к другому пастбищу. Чтобы откормить и потом все равно зарезать. Если ты с этим согласен, плыви дальше. Если нет — ты с нами.

3 Мы, интеллектуальные расисты, интрасисты, знаем, что большинству нравится быть скотом. Это их выбор, вернее — отсутствие выбора. Сюда относятся и те интеллектуалы, которых наняли, чтобы они придумывали, как кораблю плыть быстрее. Они еще большие скоты, потому что скоты сознательные.

4 Мы дадим тебе возможность вылезти из трюма и почувствовать себя у руля. Ты имеешь шанс стать членом партии, если тебе не больше 25 лет, если ты имеешь голову на плечах и считаешь себя лучше остальных, но при этом не желаешь участвовать во всеобщем идиотизме. Ты наш, если у тебя повышенное чувство собственного достоинства и ты умеешь его защищать.

5 Как стать членом партии? Во-первых, ты должен участвовать в наших акциях. Это сделает тебя кандидатом. Во-вторых, ты можешь написать нам письмо. Поменьше теории, лучше просто опиши случай, происшедший с тобой, который доказывает, что ты всегда был интрасистом, но не знал этого. Не надо врать, у нас есть возможность проверить. Личность каждого оценивается субъективно, мы этого не скрываем. Критерии не объявляются, чтобы ты под них не подстроился. Говори сердцем.

6 Деятельность партии заключается в акциях. Это не акции флэш-моба[4], хоть мы и взяли за основу его приемы. Флэш-мобы бесцельны, у нас всегда есть цель. Наши информаторы сообщают нам об ОБЪЕКТАХ, то есть тех людях, которые нагло считают себя властителями в этой жизни. Наличие в информации мотивов личной мести не приветствуется, но и не осуждается. Главное условие: Объект должен быть доказанной сволочью.

7 Мы организуем также акции против власти вообще, чтобы она почувствовала наличие в обществе грозной силы, которая со временем способна мобилизовать за считаные минуты десятки и даже сотни тысяч людей на выполнение любых задач во имя интрасизма. У нас уже есть десятки ИНФОРМАТОРОВ, НАБЛЮДАТЕЛЕЙ, ОСВЕДОМИТЕЛЕЙ, ПРЕСЛЕДОВАТЕЛЕЙ, не считая сотен членов. Пройдешь ли ты через эти ступени или удостоишься сразу приема в ПИР, зависит от тебя. Если хочешь быть пока только информатором, осведомителем или преследователем — см. соответствующие адреса, пиши на них.

8 Национального, фашистского и прочего расизма по внешним признакам мы не признаем. Хотя нельзя не заметить, что среди приезжих интрасистов фактически нет: они приезжают только за тем, чтобы заработать на свой клочок сена и кусок подстилки, они — добровольные скоты.

9 Партией руководят драйверы. Драйверами руководит супер-драйвер. На письма отвечают медиа-драйверы. Если тебе не ответили после твоего третьего письма, больше не пиши: ты нам не нужен. Не будь слишком настойчив: попадешь в черный список. Не пытайся навредить: у нас мощные фильтры, а ответные санкции могут уничтожить весь твой софт.

10 Предлагая информацию или составляя ЗАЯВКУ НА АКЦИЮ, можешь сам придумать, как ее провести. Не обижайся, если тебе пока откажут: наши возможности не безграничны. Пока.

11 Объявление об акции, условия ее проведения и задания рассылаются по адресам членов партии и кандидатов в члены. Все, что ты увидишь на форумах и других открытых местах, — подделки. Мы — организация закрытого типа. Будучи участником акции, ты можешь получить указание на месте от КООРДИНАТОРА. Не пытайся узнать, кто он. Вообще помни: каждый, кого ты видишь во время акции, может быть и драйвером, и самим Супер-драйвером. Но зато и глядя на тебя могут подумать, что Супердрайвер — ты. Поэтому в определенном смысле мы все Супер-драйверы.

12 Наглядно о работе ПИР ты можешь узнать из регулярных отчетов на этом сайте.

13 Будь с нами — и ты увидишь новую жизнь! Не пытайся фантазировать, какие возможности дает членство в ПИР: твоей фантазии все равно не хватит. Они практически безграничны!

Гоша сначала думал, что это просто кто-то прикалывается, развлекается. Придурков и сумасшедших в сети много. Но по мере наполнения этого довольно нового сайта он убеждался: все серьезно. Появлялось все больше отчетов об акциях: описания, фотографии и даже видеоматериалы. Правда, Гоша не мог уловить логики, почему объектами выбираются именно эти, а не другие люди. Допустим, с членом правительства X. все понятно: известный гад. Однажды, когда он мчался на своей машине с мигалкой по Кутузовскому проспекту, раздался громкий, усиленный мощным динамиком женский крик: «Задавили!» Казалось, это прозвучало на всю Москву, настолько истошным был вопль. Шофер невольно притормозил. А люди по сторонам вдруг начали падать на тротуар. Просто падали и лежали. Их было много — по всему пути следования X. Как только машина приближалась, люди падали, будто подкошенные. Не все, но порядочное количество.

Тут все ясно.

Но после этого Объектом был избран какой-то мелкий начальник какой-то местной коммунальной службы. То ли он воду надолго отключил, то ли кому-то нахамил, неясно, и вот его наказали, причем остроумней, чем члена правительства. Как-то утром, выглянув в окно, он увидел на верхушке высокой березы свой фотопортрет в черной рамке. Только портрет, больше ничего. Но неприятно: люди смотрят. Приказал пожарникам снять. Ночью кто-то опять повесил портрет. Он приказал спилить березу. Утром портрет болтался на высоком шесте. Шест срубили. На другое утро портретами были обвешаны чуть ли не все деревья вокруг дома этого чиновника, а жил он, между прочим, в лесопарковой зоне. Задействовали всех дворников, озеленителей и опять же пожарных, еле-еле управились в два дня, сняли портреты. Тогда они появились на десятках и сотнях воздушных шаров, привязанных где только можно — при этом характерно, что нигде эти шары не могли задеть проводов или чего-то еще.

А потом все исчезло. Исправился ли этот чиновник или просто включил воду, акция прекратилась так же неожиданно, как и началась.

Ну, и другие акции описывались, все более или менее смешные.

Наконец Гоша решился и предложил свои услуги преследователя. Ему быстро ответили, и уже через два дня он принял участие в первой акции. Предлагалось приехать с пяти до семи вечера на К-ский вещевой рынок и там в любом отделе начать примеривать вещи — обувь, одежду, все равно что. Примеривать как можно дольше и уйти, ничего не купив. Гоша так и сделал. Целый час он гонял продавца-южанина, меняя кроссовки: то малы, то велики, то цвет не тот, то шнурки коротки... И ушел, получив большое удовольствие. Уходя, увидел девушку, которая озабоченно крутилась у зеркала, перед нею высилась гора курток, а продавщица, вся уже красная, говорила раздраженным голосом: «Да берите, вам очень идет!» А в другом месте парень стоял в костюме с биркой и сравнивал его взглядом с пятью или шестью, что уже висели перед ним, примеренные. Он поймал понимающий взгляд Гоши и смущенно усмехнулся: видимо, как и Гоша, впервые участвовал в акции: не привык. Общаться же между собой участникам акции правилами игры было запрещено, даже если они оказывались знакомы друг с другом. В этих правилах (помещенных на отдельной странице) перечислялись и другие условия: Объект акции может быть известен только драйверам, поэтому не положено интересоваться, кто и за что подвергается акции. Нельзя приходить пьяным и тем более обкуренным или обколотым, нельзя выкрикивать или писать на плакатах какие-либо лозунги, если они не оговорены акцией, ни в коем случае не вступать в контакты и конфликты с правоохранительными органами и частными охранными службами... и т. д. Все сводилось к одному: прийти и сделать то, что запланировано акцией, не проявляя никакой самодеятельности.

Гоша сделался постоянным участником акций. Он наряжал в новогодний убор ель перед чьим-то домом (каждый привез по игрушке, по нитке канители, ель оказалась укутанной в сверкающий наряд в считаные минуты; люди трудились молча и молча разошлись). Он отдавал честь какому-то вышедшему из Министерства Обороны генералу вместе с доброй сотней других участников, причем все были гражданскими. Он был на футбольном матче в белой футболке и красном галстуке среди множества таких же белофутболочных и красно-галстучных болельщиков; на трибунах возник скандал, сути которого Гоша не понял. Он подходил к бочке с квасом у Савеловского вокзала, покупал кружку, нюхал и выливал в близстоящую урну, уже наполненную до краев; продавщица кричала: «Лейте, пожалуйста, меня не напугаешь!» — но было видно, что если она не напугана, то изрядно растеряна. Он стоял на Манежной площади и, задрав голову, внимательно смотрел в небо вместе с сотнями, а потом и тысячами людей; акция была признана одной из самый удачных, так как вовлекла посторонних, ничего не знавших о ней.

А еще на сайте была страница: «Кодекс чести членов ПИР». Самым важным для Гоши был пункт: «Член ПИР должен при любых обстоятельствах доступными и желательно законными средствами защищать свое человеческое достоинство и не позволять подвергать других людей унижению в своем присутствии».

Сегодня Гоша мог гордиться: ему это удалось. Он достойно осадил ворвавшегося в чужое жилище наглеца. Но возмушает уверенность этого хама в своем всесилии. Он грозит расправой, он уверен в безнаказанности своего произвола. Вполне достойный Объект.

И Гоша начал старательно и подробно писать Заявку на акцию медиа-драйверам по адресу infornation@pir.ru, делая упор на то, что за этим частным случаем просматривается нечто общее. На финал он готовил фразу, смысл которой представлял пока туманно, но знал, что она начнется словами: «В лице этого человека мы видим...»

7

Человек неопределенного возраста и пола (при этом все-таки лет тридцати и тембр голоса скорее мужской) произносил разные слова уже довольно долго, но М. М. оставался бесстрастен. Человек назвался Владимиром Ильичом Шацким, адвокатом, представляющим интересы Юрия Ивановича Карчина. Смысл посещения адвоката был ясен сразу: убедить М. М. считать происшедшее мелким недоразумением.

— Юрий Иванович страшно сожалеет, — сказал адвокат, — и надеется на ваше понимание, готов пойти навстречу и учесть ваши пожелания, если они не будут чрезмерными. Ситуация простая, Михал Михалыч: если вы по каким-то причинам захотите довести дело до судебного разбирательства, то максимум, чего вы добьетесь, в чем сомневаюсь, это крошечной материальной компенсации в размере, я полагаю, одной вашей пенсии. Мизер! Если же вы согласитесь на то, чтобы это пустяковое дело закрыть, Юрий Иванович готов на расходы. В разумных пределах, но гораздо больше того, что вы можете получить в судебном порядке. Хватит и на лекарства, если они вам нужны, вид у вас, я смотрю, свежий, бодрый, и на пивко, и на все такое прочее!

М. М. подумал — не над словами адвоката, а над своими мыслями — и задал вопрос:

— А почему Юрий Иванович сам не пришел извиниться?

— Он очень хотел, но безумно занят! У него огромные неприятности, его обокрали, вы же знаете. Это ведь и стало причиной инцидента с вами, и суд данное обстоятельство непременно учтет, гарантирую как юрист! Человек гнался за вором, случайно кого-то толкнул, тут даже и темы-то нет. Состояние аффекта, рынок, скученность. Не удивлюсь, если вам вообще ничего не присудят. А вот судебные издержки могут с вас удержать, а это немалые деньги!

— Оккупанту извиняться не пристало, — негромко произнес М. М. — Если он извиняется, его не поймут такие же, как он.

— Что?

— Ничего, — ответил М. М., не трудясь объяснять прислужнику режима то, что он и так понимает, делая при этом невинный вид.

— Значит, согласны, Михал Михалыч? Огласите сумму, пожалуйста!

— Следовательно, попытка убийства у нас не наказывается?

— Михал Михалыч, давайте говорить здраво! Я вас очень хорошо понимаю: нервное потрясение, ударились головой, но все-таки, если вас из больницы выпустили, сотрясения мозгов нет, следовательно, они у вас соображают! — адвокат при этом раздвинул губы, что означает у человека, произносящего что-либо, веселое и легкое отношение к произнесенному.

М. М. не склонен был разделять веселье адвоката.

— Вы не ответили на вопрос.

— Какой?

— Наказывается ли у нас попытка убийства?

— Михал Михалыч, дорогой, конечно же, наказывается, но это не наш случай!

— Один человек несколько раз бьет по лицу другого человека, а потом швыряет его о землю, это не попытка убийства?

— Михал Михалыч, вы о чем? Я же говорю: Юрий Иванович бежал за вором...

— Вы не ответили на вопрос! Считается ли попыткой убийства, когда бьют по лицу и швыряют о землю?

— Если вас теоретически этот вопрос интересует, отвечаю: не всегда! Это бывает в драке, в ситуации, возникшей в результате недоразумения, явившегося следствием сопутствующих причин, но даже и практически, если вам желательно трактовать так, как вы трактуете, нет главного компонента, который мог бы рассматриваться как основа состава преступления: нет умысла! Объясню на примере: час в пик, метро, одни выходят из вагона, другие входят, тот, кто входит, зацепляет сумку того, кто выходит, не заметив этого. Поезд уезжает, тот, кто остался, обнаруживает пропажу сумки, считает, что ее украли, а тот, кто ее зацепил, видит ее и понимает, что нечаянно — абсолютно нечаянно! — совершил как бы преступление, но которое, однако, не преступление, а стечение казусных обстоятельств!

— А потом?

— Что потом?

— Потом он отнесет сумку в милицию?

— Ну, это от конкретной совести конкретного человека зависит!

— Я согласен, — сказал М. М.

— И отлично! Тогда огласите сумму!

— Я согласен, — сказал М. М., — бывает, что задевают согнутыми и сжатыми в комок отростками верхней конечности...

— Что?

— Кулаком. Бывает, что задевают кулаком по лицу случайно. В том же метро. Но если человек видит лицо другого человека и бьет по нему не случайно, а нарочно, как это будем трактовать?

— Так он думал, что вы вор!

— Вора можно бить без суда и следствия? Бить и швырять о землю, то есть фактически убивать?

— Какой вы, ей богу... Ну, нельзя! Но есть, повторяю, действия предумышленные, а есть непредумышленные!

— Бить вора — непредумышленное деяние? Бьющий не помышляет его бить? У него само это получается?

— Вот! — обрадовался адвокат. — В самую жилу попали, в самую точку! Не он бьет, обида его бьет, гнев, злость, понимаете? В обычном состоянии Юрий Иванович и мухи не обидит!

— Злость и гнев есть объективные субстанции, не зависящие от человека? — спросил М. М.

— Не понял! — озадачился адвокат.

М. М. уточнил вопрос:

— Всякий ли человек, который в обычном состоянии не обидит мухи, в состоянии аффекта способен покуситься на жизнь другого человека?

— Мы говорим не о всяком, Михал Михалыч, вы нарочно, что ли, путаете? Вы кем работали, извините?

— Это неважно.

— Да я и так знаю: преподавателем в институте! Ох, не желал бы я сдавать вам экзамены! — адвокат опять раздвинул губы, изображая улыбку.

— Вы не ответили на вопрос.

— Какой?

— Обязательно ли в состоянии аффекта убивать или бить другого человека?

— Что значит — обязательно? Конечно, не обязательно! Но...

— Спасибо, вы ответили на вопрос.

— Минуточку, я еще не ответил!

— Вполне ответили. Убивать не обязательно, это не общее правило, каждый делает свой выбор. Ваш Юрий Иванович сделал свой выбор. Следовательно, его деяние, как вы говорите, является вполне предумышленным. За него он и должен понести наказание. За то, что самочинно присвоил себе право вершить суд. Впрочем, — размышляющим тоном добавил М. М., обращаясь сам к себе, — он-то считает, что ему такое право гарантировано режимом...

Адвокат вдруг разозлился:

— Отец, не смеши! Терпеть не могу, когда некомпетентные люди пытаются говорить юридическим языком! Дело простое, объясняю в двадцать пятый раз: по суду ты не получишь ничего! Ни копейки! Но Юрию Ивановичу дорого время! Он не хочет повесток, вызовов и всего прочего! Если бы он хотел, с моей помощью, конечно, он бы выиграл это дело за три дня, но где их взять, эти три дня?!

— Я думаю, он уверен, что может не только оправдаться, но даже и меня засадить в тюрьму!

И тут адвокат совершил ошибку. М. М. даже удивился, настолько она была явной. Он не подозревал, что в Володе мгновенно вспыхнула его страсть к решению сложных проблем. Слова М. М. представились ему условием задачи: можно ли, в самом деле, в предлагаемых обстоятельствах засадить потерпевшего в тюрьму? И его математический ум мгновенно выдал решение: можно! Володя даже сам толком еще не уловил, каким образом он решил эту задачу, он домысливал это вслух, как это с нами часто бывает, на ходу подставляя доказательства, то есть недостающие члены уравнения:

— Отец, ты будешь смеяться, но ведь легко! Десятки свидетелей подтвердят, что видели и тебя, и этого пацана на рынке не один раз! Он там попрошайничает, а ты наверняка каждый день прогуливаешься, тебя уже в лицо знают! — угадал Шацкий. — Прикинь, что получается: обокраденный бежит за воришкой, почти догоняет, но вдруг на его пути встает сообщник. Хватает потерпевшего за руки. Тот вынужден применить силу, чтобы отцепиться! Вот и все, и дело о сообщничестве готово!

— Что ж, — с неожиданным для Володи спокойствием согласился М. М., — полагаю, это действительно возможно. Особенно если иметь дело с людьми растерянными, покорными и смирившимися. Может, еще вчера я таким был. Но сегодня многое изменилось.

Володя смотрел на него и думал, что, кажется, зря тратит время: старик, несмотря на свой не такой еще почтенный возраст, похоже, законченный маразматик. С такими трудно: упрутся в какую-то свою идею и их не сдвинешь. Следовательно, надо понять, в чем эта идея.

— Михал Михалыч, я сдаюсь, — сказал он с видом покорности и побеждённости. — Очевидно, у вас какие-то свои резоны. Скажите, пожалуйста, чего вы хотите?

— Да не я хочу! — откликнулся М. М. — Справедливость того требует! Чтобы не повадно было вам думать, будто все позволено. Хочу я простой вещи: человек должен ответить за свой мерзкий поступок, за покушение на жизнь другого человека. То есть сесть в тюрьму лет на пять или пусть хотя бы на три, это уж как судья решит.

— Вы серьезно?

М. М. с любопытством наблюдал, как у этого человека неопределенного пола и возраста сморщился лоб, приподнимая брови и верхние веки, отчего органы зрения стали казаться больше, чем обычно.

— Вы серьезно об этом мечтаете? То есть вам даже не компенсация нужна, а вы надеетесь Юрия Ивановича в тюрьму засадить?

Шацкий понял, в чем идея старого маразматика, и от души рассмеялся.

М. М. холодно смотрел, как сквозь открытое ротовое отверстие и белые, аккуратные роговые выросты, предназначенные для измельчения пищи, прорываются звуки откуда-то из желудка, пищевода и легких, а скорее всего отовсюду сразу, преобразуясь в резкие выталкивания воздуха, сопряженные с подергиванием лица и колыханием воздуха, по которому, как известно, и передаются звуковые волны.

— Ну, дедушка, с тобой все ясно! — сказал Шацкий. — Одно из двух: либо ты не совсем ориентируешься в реальном мире, либо хочешь много денег! Слушай, давай начистоту, без дураков, — предложил Володя, намереваясь приступить к окончательному варианту, который должен решить проблему сейчас же. Этот вариант приберегался напоследок — самый действенный, фактически беспроигрышный, но сопряженный с затратами, его же профессиональная честь требовала, чтобы клиент понес как можно меньше расходов.

И Володя стал выкладывать перед М. М. деньги. Карчин, с которым он по пути созвонился, уполномочил его предложить вполне значительную сумму, но Володя не спешил. Будто карточный игрок, он одну за другой клал купюры, ведя счет, улыбаясь и глядя на М. М.

— Сейчас мы будем играть в игру, как в телевизоре, — сказал Володя, желая побаловать себя по ходу дела. — Я кладу денежки. Ты должен сказать: «ладно, мир!» или «хорошо, поладили!» — это уж как хочешь. Пишешь расписочку — и все друг другом довольны. Но предупреждаю: данное дело стоит некий максимум. Больше оно не стоит ни при каких условиях! Или ты получаешь что-то близкое к этому максимуму, или не успеваешь сказать «стоп», я ничего тебе не даю — и ты остаешься один на один со своей жадностью! Как говорится, угадай мелодию!

Володе уже приходилось играть в эту игру. Как правило, противник тут же спрашивал, боясь ошибиться: а сколько вы собирались дать? И начинался нормальный торг.

Но М. М. промолчал.

Володя выкладывал купюры и вел счет.

М. М. молчал.

Володя начал делать паузы: сейчас, мол, прекращу и заберу все деньги обратно!

На М. М. это никак не действовало.

И тут Шацкий понял, что сейчас действительно прекратит счет и заберет деньги: количество купюр неуклонно приближалось к оговоренному с Карчиным максимуму. Да и неразумно вообще давать столько денег фактически ни за что, дело и так выигрышное!

И тут М. М. встал и вышел из комнаты.

Шацкий даже растерялся.

— Может, ты не понял? — крикнул он. — Приза здесь не будет! Или деньги — или ничего!

Тишина.

Володя собрал деньги, вышел из комнаты, увидел старика в кухне. Тот преспокойно ставил на стол чашку с блюдцем, готовясь к чаепитию.

— Чаю не могу предложить, — сказал М. М. — Не хочу сидеть за одним столом с человеком, которого не уважаю. Кстати, вы, кажется, еще очень молоды. Может, еще не все потеряно?

— Для меня-то? Это для тебя все потеряно! — сказал Шацкий и вышел, очень недовольный собой. Даже не столько своими действиями, которые были безошибочными, сколько последней фразой, прозвучавшей слишком раздраженно и как-то даже по-детски обиженно. Оь знал за собой со школьной поры эту бесконтрольно возникающую обиженность, научился подавлять ее, но иногда вот — прорывалось.

8

Килил сначала хотел взять всё, но передумал: вдруг поймают, тогда не оправдаешься. У него были свои деньги, в старом бумажнике, который он когда-то нашел во дворе возле мусорного бака. (Там же — свидетельство о рождении.) Их должно хватить на дорогу и продукты. Кое-что уже лежало в рюкзаке, вместе с футболкой и парой носков. Может, больше пока не брать? Присмотреть дом, договориться, а потом вернуться за деньгами? Как он будет покупать дом, насчет этого Килил сочинил историю: ехали вместе в поезде с матерью, она заболела, отстала, но скоро тоже приедет, а все деньги у него, поэтому он запросто может сам купить дом. Главное ведь купить и зажить в нем, а там он что-нибудь придумает: мать совсем разболелась, приедет после или еще что-то. Да, но купить надо сразу за деньги? Значит, все-таки брать их? Надо взять. Но не все, половину. Если уж за тысячу можно купить хороший дом, то за пять будет вообще отличный.

Килил отделил половину, обмотал пачку долларов полиэтиленовым пакетом, обвязал бечевкой и привязал к себе, а сумку спрятал обратно. Теперь надо доехать до вокзала. К своему метро возвращаться нельзя, могут поймать. Килил пересек парк, вышел к забору больницы, вдоль него — к пролому, через него мимо гаражей — к домам. Все эти места он знал и вскоре оказался на трамвайной линии, дождался трамвая, вошел в вагон и встал сзади, чтобы всех видеть, доехал до «Войковской», потом на метро до кольца, а потом на «Комсомольскую», к площади трех вокзалов, в том числе и Ярославского, с которого, как он узнал заранее, отправляются поезда на Вологду. В зале, где были кассы на поезда дальнего следования, пришлось отстоять очередь. Килил приподнялся на цыпочки, чтобы казаться выше, и деловито сказал:

— Один до Вологды!

Кассирша даже не удивилась, что он маленький, просто сказала:

— Паспорт.

— У меня там мать болеет, — сердито сказал Килил, — какой паспорт, вы что, не видите, что с ребенком разговариваете? У меня свидетельство о рождении!

И он сунул тетке заранее приготовленный документ.

Она даже не стала смотреть.

— Без сопровождения взрослых не имеешь права!

— Я говорю же, мама болеет, я к ней еду, у меня больше нет никого!

— Так не бывает, чтобы никого не было! Или телеграмму покажи тогда!

— Какую?

— Что мать болеет. Заверенную главврачом, если она в больнице. И отойди, видишь, люди стоят!

— Ты, в самом деле, пацан, не мешайся тут! — Килил почувствовал на плече руку, обернулся и увидел мужчину, который даже и не глядел на него, а отодвигал, убирал рукой досадную помеху, готовясь сунуться в окошко и начать разговор с кассиршей. Но удивленно глянул вниз: помеха почему-то не убиралась. Килил, вцепившись руками в край выступа перед кассой, уперся и громко сказал, стараясь выглядеть строгим и культурным, но одновременно и готовым к скандалу: он знал по жизненному опыту, что мужчины терпеть не могут кричащих детей:

— Сладили с ребенком? А если у меня мать умирает? Устроили тут порядки, сыну к матери поехать нельзя!

Мужчина вяло удивился.

— Надо же, — сказал он, — какой разговорчивый. Тебе сколько лет?

— Тринадцать! — уверенно ответил Килил, но вспомнил, что в свидетельстве о рождении записано другое, добавил: — Скоро.

— Продайте ему билет, в самом деле! — сказал мужчина кассирше не по доброте, а подозревая, что иначе все затянется дольше. — У него ситуация сами видите какая!

— Не имею права, он несовершеннолетний. Только в сопровождении взрослых может ехать.

— Ну, считайте, что я сопровождаю. Будто он мой племянник, что ли.

— Если на свою ответственность, мне все равно.

— На свою, на свою.

— Деньги давайте.

— Я за него еще и платить должен?

— Есть деньги, есть! — сказал Килил.

И кассирша согласилась выдать билет Килилу, но деньги приняла все-таки не от него, а от мужчины.

Они оказались в одном вагоне и одном купе. Там сидели уже две тетки, очень похожие, то ли мать с дочерью, то ли сестры, они везде насовали сумок и свертков.

— Здравствуйте! — сказал мужчина. — Не многовато вещичек?

— Самый раз! — сказала тетка помоложе.

— Я к тому, что людям тоже ехать надо.

— А вам кто мешает? У вас вообще один портфель, вы чего хлопочете?

— Я в принципе.

— И мы в принципе.

Мужчина понял, что тетки приятными попутчицами не будут, со скукой сел, посмотрел в окно, увидел на перроне милиционера, и это навело его на мысль:

— Сейчас вот позову, — сказал он Килилу, кивая на милиционера, — пусть проверит, кто ты такой.

— А он, что ли, один едет? — тут же поняла суть тетка постарше.

— Ну. Говорит, мать помирает. А у самого, между прочим, в бумажнике деньжищ целая куча. Ты где денег столько взял?

Килил не успел ответить, за него это сделала тетка помоложе:

— Известно где! У нас вчера такой же вот, даже еще меньше, чуть сумку не утащил. Только на землю поставила, а он тянется! Я ему, паразиту, по руке ногой как дам, а он орет: я рубль уронил! Рубль! Знаем мы этот рубль!

— Вот именно, — поддержал мужчина. Он был добрый, интеллигентный человек и не любил находиться в конфликте с кем-то. Только что он слегка пикировался с женщинами, ему было это неприятно, и повод наладить отношения его радовал. Да и женщины тут же смягчились и были довольны возможностью уважать мужчину, с которым придется ехать.

— Зовите, зовите! — сказала старшая. — А то как спать? Заснешь, а проснешься без денег и вещей, и еще спасибо, если живая!

— Я к маме еду, она болеет, — сказал Килил как можно вежливее, до последнего надеясь, что они шутят.

— Вот ты милиционеру и расскажешь, — посоветовала ему старшая без угрозы, чуть ли не ласковым голосом, показывая присутствующим и самой себе, что она готова сочувствовать, если у кого беда, но порядок есть порядок. — И кто у тебя там болеет, и кто ты сам такой. Если милиционер скажет, что малолетним положено в одиночку ехать, мы не против!

— Ага, положено! — с иронией высказалась младшая, предвосхищая мнение милиционера.

— Да он ушел вроде, — сказал мужчина, глядя в окно. Ему было уже неприятно, что его предложение, сделанное в шутку, приняли всерьез, ему не хотелось куда-то идти и кого-то звать, он этого не любил.

— Ничего, найдем! — молодая тетка, не любящая откладывать дела, поднялась и вышла.

— Да я и сам ему все скажу, — сказал Килил, тоже вставая.

— Сиди! — крикнула старшая тетка. — Мужчина, держите его!

Мужчине держать пацана не хотелось.

— Ты в самом деле, — сказал он Килилу. — Не суетись. К матери едешь, так к матери. Что он, не человек, что ли? Поймет. Сиди, сиди давай.

И он протянул руку к Килилу.

— Убери лапу! — негромко сказал ему Килил. — А то воткну сейчас, запрыгаешь!

И он сделал вид, что хочет достать что-то из кармана.

Мужчине тут же сделалось нехорошо, он резко убрал руку и отодвинулся к окну, явно сожалея, что затеял эту историю.

— Не надо нервничать, мальчик! — наставительно и трусливо сказал он. А тетка мгновенно вспотела и молчала, лишившись от страха языка.

— Только заорите, — предупредил Килил. — Вернусь — порежу!

Он вышел в коридор, где толпились пассажиры и провожающие, потом в тамбур, выглянул наружу: младшая тетка отошла на два вагона вперед и там говорила с милиционером. Тот слушал, морщась и с натугой вникая. Килил подергал ручку двери, ведущей в соседний вагон. Закрыто. Тут к вагону прикатили большую тележку с вещами. Килил за спиной проводницы вышел, встал за тележкой. Осторожно высунулся: милиционер с теткой приближались. Килил ссутулилися, сунул руки в карманы и неторопливо пошел вдоль поезда. Но вдруг услышал: «Эй, пацан!» Обернулся: милиционер быстро шел к нему, за ним поспевала тетка, тыча рукой. Килил побежал.

Сначала он бежал по перрону, шмыгая между людей и вещей, потом спрыгнул на рельсы. На ходу оглянулся: милиционер все бежал за ним и что-то говорил в рацию. Килил обогнул поезд, а за ним другой, потом побежал по рельсам, которых вдруг оказалось очень много со всех сторон; Килил остановился и увидел, что находится посреди большого и пустого пространства — с одной стороны к вокзалу приткнулись поезда, с другой одни только рельсы, если бежать по ним, его будет хорошо видно. И Килил помчался вбок, к забору. Тот оказался высоким и все никак не кончался. Килил уже не оглядывался, боясь потерять время и испугаться. Вот увидел старое, чахлое дерево у забора, уцепился за нижнюю ветку, залез, пополз по стволу, склоняющемуся к забору. Спрыгнул на другую сторону, а там опять вагоны, но товарные. Килил запетлял между ними, выскочил, увидел каких-то людей в форме. Он даже не успел понять, что за форма, ему показалось, что он в ловушке, побежал опять назад, глядел на вагоны, увидел приоткрытую дверь в одном из них, запрыгнул внутрь, там оказались груды пластмассовых бочек, довольно больших, почти в рост Кллила, но легких. Килил полез в эту груду, залезая все дальше и выше, в угол. В углу стал закапываться вниз. Устроился так, чтобы его не было видно, но чтобы можно было дышать.

Он довольно долго просидел так, прислушиваясь. От скуки захотелось отвинтить крышку одной из бочек: интересно, что в них возят? Отвинтил, сунул туда нос и показалось, что оттуда ударило, причем не в нос, не в лицо, а в самые мозги. Ударило так, что Килил потерял сознание.

9

Самир и Расим были уверены, что Килил удачно украл большие деньги. Само собою подразумевалось по их понятиям, что сын поделится с отцом, то есть с отчимом, если не все отдаст ему: ребенок как распорядится? не сумеет! И когда Геран пришел получить деньги за работу и уволиться (он знал от Ольги о намерениях братьев), они завели неожиданный разговор:

— Зачем тебе увольняться, работай! — сказал Самир.

— Нормальная работа, чего тебе еще? — спросил Расим.

— Я все равно собирался уйти, не люблю сидеть на одном месте.

— А ты не сиди, ты ездий! — удачно подхватил Расим, хоть брат и укорил его взглядом за торопливость. — У нас тут машина продается срочно и дешево, купи! Купи, ставить будешь у нас даром, и работай нормально, вози людей, зарабатывай. У нас тут много кто так работают, в день тысячу запросто наезжают, а ты что у нас получаешь, разве это деньги?

— Мне хватает, — сказал Геран. — А какая машина?

Ему машина была не нужна, у него даже и прав нет до сих пор, он вообще считает, что писатель должен ходить пешком по земле, среди людей, видеть их и слышать. А ездить на трамваях, автобусах и в метро, опять-таки среди людей. Там много можно услышать и увидеть. Например, несколько дней назад он ехал в вагоне метро и любовался очень красивой светловолосой девушкой. Та сидела, читала книжку, Герану хотелось увидеть ее глаза, чтобы окончательно убедиться в ее красоте, но она не поднимала головы. Уже Геран проехал свою станцию и две следующие, а она все читала, при этом долго не переворачивала страницы. То ли внимательно читает, то ли чтение для нее не самый привычный процесс. Это Герану тоже хотелось понять по ее глазам. Наконец девушка захлопнула книжку и встала, готовясь выйти. Глянула на Герана, безошибочным чутьем сразу угадав, кто смотрит на нее в толпе, и тут же отвернулась, но Геран успел увидеть ее голубые глаза, тоже красивые, но, вот парадокс, они портили лицо девушки, Геран не мог понять, как это может быть, думал над этим, выйдя вслед за девушкой, но не за ней, а перешел на противоположную сторону, чтобы вернуться обратно, и уже в вагоне понял: глаза были пустые и похожие на тысячи других глаз. И сама собой родилась фраза: «типичная блондинка с типично голубыми глазами». Когда-нибудь пригодится.

Герану не нужна была машина, он спросил, чтобы увидеть реакцию братьев. Он ведь сразу понял их мысль относительно него, она была прозрачна и легко читалась в их словах и взглядах. Геран и до этого всегда удивлялся, как бывают наивны и по-детски откровенны эти люди, столь удачно и хитроумно, надо отдать им должное, проворачивающие различные финансовые дела; они почти никогда не скрывают своего интереса. Размышляя, он сделал вывод: им этот интерес прятать так же сложно, да и глупо, как, например, скрывать свои намерения гладиатору, выходящему на бой с мечом. И так всем понятно и видно, что у тебя меч, дело не в этом, а во владении оружием. Сделать обманный выпад, увернуться, изобразить усталость и обрушить неожиданный удар — вот когда начинается их искусство. И еще они похожи на фокусников, которые все проделывают голыми руками и на глазах у зрителя, ничуть не скрывая, что облапошивают его, зритель таращит глаза, ловя каждое движение, но в результате все-таки оказывается неизменно облапошен.

— Машина отличная, «девятка» после ремонта, пробег ста тысяч нет, стоит две с половиной тысячи долларов всего! Даром! — расхваливал Расим машину, которую действительно продавал один из братьев, Рауф, надеясь выручить за старую развалину хотя бы полторы тысячи.

Геран не любил водить людей за нос, поэтому, едва начав игру, он, вместо того чтобы для веселья поторговаться, пойти посмотреть машину, сбить цену и лишь потом отказаться от нее, тут же соскучился и сказал:

— Да нет, спасибо. У меня и прав нет.

— Отобрали? — спросил Расим.

— Никогда не было.

— Как это не было? А как машину водил?

— А я и не водил никогда. И никогда у меня ее не было.

— Почему? — всерьез заинтересовался Расим столь удивительным фактом. Среди его друзей и знакомых не было никого без машины, если только временно по какой-то причине.

— Не хотел. Не люблю автомобилей вообще, — объяснил Геран.

Расим не поверил:

— Как это бывает? Ты что, не мужчина, что ли? Взрослый человек чтобы машину никогда не имел?

— Ну, не хочет человек, что пристал? — Самир увидел, что Расим слишком увлекся и увел разговор в сторону. — Ладно, — сказал он Герану — не хочешь, дело твое, а работать работай, почему не работать? Мы тебе денег добавим, работай. Хотя бы пока новую работу найдешь.

— Это можно, — согласился Геран.

Братья искоса переглянулись — так, чтобы не увидел Геран (хотя он все-таки увидел, внутренне усмехаясь). Человек согласился и даже не спросил, сколько добавят денег! Верный знак — не бедствует. С каких это пор и почему? Ответ для них был ясен.

Узнав, когда выходить на смену, Геран ушел. Братья уже собирались обсудить разговор, но тут явился Ломяго.

Ломяго был хмур. Вчера он сильно выпил по трем причинам. Первая причина: обидели на службе. Вторая: поругался с женой. Третья — просто очень сильно захотелось.

Обида на службе была: отпустили Карчина и беспаспортного азера. Азер — черт с ним, а за Карчина обидно. Шиваев, правда, уверил, что доведет до кондиции наглого чиновника, что подписка о невыезде тоже вещь серьезная, прокурор Софьин хоть и дал указание отпустить, но, похоже, на него надавили, сам же он готов вести дело дальше. Все равно Ломяго было досадно. В кои-то веки соберешься поступить по правилам, по закону — не дают! И он пообещал себе, что не слезет просто так с Шиваева, будет напоминать, надоедать, понадобится — не побоится на прием к прокурору пойти, и не только районному! Главное, Ломяго чувствовал, что в деле Карчина поступил достойно и хорошо, и вот оказалось, что это достойное и хорошее не оценено. Он попытался поделиться своим огорчением с женой, но Люся даже не дослушала, сказав в своей обычной не очень изящной манере, что против ветра с... не приходится, с начальством спорить вредно, Ломяго озлился и спросил, откуда она знает насчет против ветра, если женщинам это не может быть понятно по причине физиологии, Люся почему-то обиделась и в свою очередь спросила, откуда это Ломяго так хорошо известно про женскую физиологию, не Жанки ли, двоюродного ее брата Романа жены, физиологию он имеет в виду, даром он лапал ее на той неделе, на свадьбе другого двоюродного брата, Гены, а через два дня где-то шлялся всю ночь почти до утра, между прочим, и сказал, что по службе, а от самого вонючими духами воняло, какими только такая гадючка, как Жанка, душиться может, но ничего, она ей при встрече все скажет, да еще и всю физиологию вырвет с корнем, чтобы чужих мужиков не хапала бессовестно!

Ломяго плюнул и ушел. На лестнице сунулся в бумажник — пусто. Возвращаться смысла нет: какие и были заначки, честно отдал недавно той же Люське, на новую стиральную машину, красивую и компактную, 33 сантиметра шириной, она давно хотела, все отдал до копейки, она два дня была счастлива от этой машины, а прошла неделя — уже и не помнит, как будто так и надо. Суки они, бабы, если честно.

И Ломяго поднялся к соседу Михаилу Шашину. Тот поражал его двумя особенностями: у него всегда было что выпить и всегда были деньги.

Последнее особенно удивительно. Ломяго воспитывался в семье, где отцу с матерью вечно не хватало до зарплаты. Сына Игоря эта бедность обижала и он дал себе слово никогда не жить, как родители. И в общем-то, слово сдержал. Не разбогател, но и не бедствует. А вообще все люди в этом смысле, по наблюдению Ломяго, делятся на три категории: те, у кого денег вовсе нет или всегда кончаются, те, у кого деньги то есть, то нет, и те, у кого они всегда есть. Помнится, еще в школе он пошел с другом Виталием покупать футбольный мяч. Виталий по пути увидел красивый ремень для джинсов, который давно хотел. И купил его, сказав:

— Ничего, объясню отцу, еще даст.

— Ты так говоришь, будто у него всегда есть, — усомнился Игорь.

— Вообще-то всегда, — без хвастовства сказал Виталий.

Эта обычнейшая вещь тогда поразила Игоря. Ничего себе, думал он, живут люди. К моим матери и отцу как ни подойди — нету, мало, последние, а тут — всегда есть! Понятно, что не миллион, но — всегда есть. На то, что надо, всегда есть, вот в чем фокус, а надо ведь не очень много, так рассуждал тогда Ломяго, да и сейчас так рассуждает, не будучи жадным и завистливым. Есть крыша над головой, есть во что одеться и обуться, с едой нет проблем, выпить всегда есть на что, вот и все.

По собственной классификации он принадлежит к средней группе: то есть деньги, то нет. Но так, чтобы не на что выпить, это редко. Это унижает. А вот у Шашина Михаила деньги есть всегда, хотя он серьезно не работает, вечно сидит дома, пишет какие-то статьи в какие-то газеты. Однажды понадобилась Ломяго некоторая сумма взаймы, он сунулся к Шашину, не очень веря в удачу, просто чтобы недалеко ходить для первой пробы — и тот спокойно дал.

— Это удачно получилось, что у тебя нашлось, — сказал Ломяго.

— В этом размере всегда найдется, — успокоил Михаил.

— Копишь на что-то?

— Да нет. На необходимое хватает, а это обычный остаток на всякий случай.

— Ясно...

Другая особенность, постоянное наличие у Михаила выпивки, Ломяго поражала с оттенком зависти. У него тоже иногда торчала в баре несколько дней бутылка коньяка или в холодильнике подаренная кем-нибудь элитная водка, но очень скоро Ломяго надоедало на эту красоту попусту любоваться, он доставал с прибаутками, предлагал Люсе, та не отказывалась, и они тихо-мирно уговаривали коньяк или водку, не особенно даже захмелев: оба люди, слава богу, крепкие. Вообще полбутылки — норма Ломяго. Если больше — начинает томить охота выпить еще. А далее, как говорится, везде. Остановиться очень трудно. И были бы неприятности на службе, если бы не спасительная привычка Ломяго: последнюю, отходную, как он ее называет, порцию выпивать только дома. В гостях держится, крепится, но дома обязательно добавит до необходимой кондиции. Люся уже привыкла к этой его прихоти, понимает, что ругать бессмысленно и даже вредно: будет валяться где-нибудь в чужом месте, поэтому не препятствует и даже держит на крайний случай в каком-то тайнике, который Ломяго ни разу не обнаружил, четвертинку водки. Не больше. Именно столько ему, как правило, нужно для отхода, то есть погружения в глубокий и нездоровый сон.

Шашин же человек удивительный. Одну-две рюмки никогда не откажется выпить, но запросто может остановиться, ссылаясь на то, что еще работать. Может выпить и полбутылки — и опять же остановиться. А может, Ломяго был свидетелем, выпить бутылку и даже больше, но и в этом случае умеет сказать себе «стоп» как раз в тот момент, когда у Ломяго началось бы томление по отходной порции. А особенное счастье Шашина — у него никогда не бывает похмелья. Игорю Ломяго вообще-то известны подобные случаи, да и тот же Шашин приводил исторический пример Петра Первого, который, как выразился Михаил, имел в организме что-то вроде гидролизного завода с обратным циклом, расщепляющим спирт и бесследно выводящим его из организма. У Ломяго же, в отличие от Петра (воистину великий был человек!), организм не желал расщеплять ни грамма из полученного накануне алкоголя, а превращал его, наверно, в какую-то кислоту, которая с утра мутила Игоря, туманила голову, давила, угнетала жаждой опохмелки, но он держался, зная, что Люся в случае повторной выпивки заест, заклюет, заскандалит, к матери уйдет: она слишком хорошо помнит рано умершего отца, страдавшего недельными запоями. Ломяго, если откровенно, благодарен судьбе, что она дала ему такую строгую и разумную жену, сам бы он не сдержался. А Михаил живет один и ничего, держится. Да и чего ему, гаду, не держаться, если он не страдает? Ломяго специально выспрашивал, что Шашин чувствует, если накануне переберет, тот отвечал: довольно специфическое ощущение, такая слегка нервная бодрость. Бодрость, видите ли, у него! Пусть даже слегка и нервная! И в холодильнике у него всегда водок разных сортов не менее пяти, ибо других напитков не признает.

Вот к нему и пошел Ломяго, выпил и затеял разговор о том, что современная гнусная реальность не дает человеку возможности быть честным и справедливым.

— Мы же ее и создаем, эту реальность, — философски заметил Шашин.

Ломяго согласился:

— Точно! Мы все — предатели нашей родины! Я вот недавно прочитал рассуждение, но вывода там нет, объясни, как получилось, что нами сначала правил Ленин, который то ли немец на треть, то ли еврей наполовину, потом Сталин, грузин, потом Хрущев, который фактически, говорят, был хохол?

— Но потом-то русские пошли.

— Потом! Потом еще хуже стало! В этом и парадокс, что когда был Сталин, не русский, был порядок, а начали править русские — порядка не стало! Что же, мы сами собой править не умеем?

— Получается так, — сказал Шашин и опять рассмеялся.

— Ты не веселись. Это только кажется, что мы сами собой правим. Я тебе компетентно говорю, — понизил голос Ломяго, любя иногда изобразить, что ему известны государственные тайны, — все, включая президента, куплены! Кто купил? Я тебе отвечу! Чечены, азеры, армяхи, грузины и даже хохлы. А китайцев и вьетнамцев знаешь у нас сколько? Миллионы! Только они хитрые, они прячутся по своим рынкам, в другие места не суются — и правильно делают!

И Ломяго долго еще говорил на эту интересную тему, не замечая, что Шашин разговора не поддерживает. Игорь считал, что тот с ним согласен, а Михаил просто не любит ни о чем спорить, когда выпивает, он считает пьяные дискуссии бесполезными.

Потом Ломяго завел речь о необходимости порядка и укрепления силовых структур здоровыми кадрами.

— А нас всех гнать поганой метлой! — самоотверженно кричал Ломяго.

При этом он знал, что Шашин не уважает его профессию, но не уважает, если можно так сказать, уважительно, без презрения, с сознанием необходимости ее особенностей.

И помнил Ломяго, что, когда говорил он на национальную тему, ему мимолетно и какой-то смутной догадкой, почти озарением припомнились братья Самир и Расим. Он даже замолчал, пытаясь уловить мысль, но она исчезла.

А с утра, мучимый похмельем, совершенно неожиданно, когда с отвращением чистил зубы, уловил. Ему, как это бывает в кино, когда повторяют кадры, вспомнилось, как привели смешного картавого пацана на стоянку, как шли вместе с ним, пытаясь найти сумку, и никому даже в голову не пришло, что пацан может быть всего лишь исполнителем! В самом деле, он хоть и маленький, но не дурак: куда ему деть такие деньги? Научили, натаскали мальчишку, это они умеют! И, кстати, отпущенный азер тут, возможно, тоже не лишнее звено. Где это видано, чтобы здоровый кавказец сидел сторожем? Он, возможно, не сторож, а что-то вроде кассира у них или разводящего. Короче, надо их всех как следует потрясти.

С этой целью он и пришел на стоянку, разминувшись с Гераном, иначе и его прихватил бы.

Начал миролюбиво, но с иронией, предупреждающей о последующем серьезном разговоре:

— Как жизнь, однояйцевые?

— Все-таки не надо обзываться, товарищ лейтенант! — не выдержал Самир, и Расим удивился: сам он терпел, думая, что и брат терпит.

— А я не обзываюсь, это медицинский термин. Означает — близнецы.

— Жизнь нормально, — тут же успокоился Самир и открыл дверцу холодильника. — Пива не хотите холодного?

Знал Ломяго, что этого не надо делать, особенно сейчас, но не сумел отказаться. Иначе как вести разговор — во рту все сохнет, язык плохо ворочается.

С наслаждением, хоть и стараясь быть неторопливым, он выпил половину бутылки прямо из горлышка, но после этого не смягчил своей мимики, не ослабил строгого прищура глаз, чтобы они не подумали, будто он уже куплен за это поганое пиво.

— Смотрю: холодильник у вас, цветной телевизор, отдохнуть есть где. Прямо все как у людей.

— А мы не люди разве? — спросил Расим довольно смело, ободренный недавним примером брата.

— А никто и не спорит, — сказал вдруг Ломяго с неподдельным уважением. — Скажу даже наоборот: вас есть за что ценить! Трезвые, работящие, себя не жалеете!

Расим чуть не рассмеялся, слишком неожиданны были слова Ломяго. Он был младший, то есть не имел долга думать над словами другого человека сразу же вглубь, особенно в присутствии старшего брата. А вот Самир этот долг перед собой и перед младшим братом имел и сразу же подумал вглубь, и нахмурился, почувствовав, что речь милиционера не сулит ничего доброго. И оказался прав.

— Не жалеете! — повторил Ломяго. — Пацаненка своего же угробили? Угробили!

— Это наше дело, вы не трогайте, пожалуйста, товарищ лейтенант! — сказал Самир, официальным обращением предупреждая, что не позволит глумиться над памятью погибшего мальчика.

Муслима было очень жаль: веселый пятнадцатилетний мальчишка, сирота, мать которого умерла от заражения крови, а отец погиб в тюрьме. Помогал всем здесь, очень любил машины и вообще железки, и вот однажды возился под машиной, которую вкатили на временную эстакаду, сделанную из досок, доски обломились, его задавило насмерть. Ломяго на беду оказался поблизости и составлял протокол происшествия. Все оформили, как несчастный случай, за это Ломяго отблагодарили, чего он теперь хочет, недоумевал Самир. И тут же получил объяснение:

— А я и не трогаю. Я это к тому, что дело не закрыто. Недавно специально зашел к Шиваеву, следователю, узнал: не закрыто дело. Виновные не понесли наказания. А это не просто факт, это целая цепочка получается. Использование несовершеннолетнего труда налицо. Эстакада была неправильная, сами знаете. И была она в неправильном месте, потому что и боксы у вас не оформлены до сих пор, как надо, и по бумагам, и практически. Не оборудованы ничем в смысле безопасности, только ведро с песком стоит. И сама стоянка у вас на подставных лиц. И половина людей у вас тут без регистрации. Существуете на этой земле, как в тылу врага! — обобщил Ломяго, чувствуя, как голос его подрагивает от настоящей гражданской обиды и уважая себя за эту гражданственность, не чувствуя в этот момент никакого личного интереса в своей позиции.

А Самир никакого другого интереса, кроме личного, в нем предположить не мог. Все, что сказал Ломяго, ему известно. Милиционеру за это платят. Если он об этом говорит, значит, хочет больше. Вот и вся проблема. Вопрос в том, насколько больше. Если в разумных пределах, то пожалуйста. Если нет — будем искать защиту у других людей.

— Почему врага? — спросил Самир. — Мы ни с кем не воюем. Наоборот, мы готовы к мирным переговорам, — намекнул он. — Чтобы всем было хорошо.

— Ты мне, случайно, не денег хочешь предложить? — вдруг возмутился Ломяго.

Расим отвернулся, не в силах удержать улыбку. И как без улыбки: целый спектакль разыгрывает похмельный мент, изображая из себя невинную девочку!

— Ну, зачем так сразу, — осторожно сказал Самир, не вполне понимая поведение Ломяго.

— А я тебя предупреждаю! — встал Ломяго и отодвинул при этом недопитую бутылку, показывая, что больше не желает прикасаться к этому дерьмовому пойлу. — Я предупреждаю: с деньгами лучше не суйся! Понял? Ни копейки с тебя больше не возьму! Ты думал, всех купить можно? Ошибаешься! Я не продаюсь, понял? И готовься: я вас тут всех проверю насквозь! И насчет убийства мальчика дело вернем на доследование! Сидеть будете у меня — если не все, то те, кто надо! Ясно?

И Ломяго решительно открыл дверь, чтобы выйти.

Самир настолько был ошарашен, что даже закричал:

— Постойте, вы чего?

— Ну? — нетерпеливо обернулся Ломяго. Ему не хотелось продолжать разговор и портить так хорошо закончившийся свой монолог.

— Вы объясните нормально, чего вы хотите? На что сердились тут, не понимаю? Что мы не так делаем?

— Вы все не так делаете! — сказал Ломяго и опять сделал движение, чтобы выйти, и опять Самир удержал его восклицанием:

— Хорошо, согласны! Не так делаем, согласны, скажите, как надо, сделаем!

— Не получится! Для этого вам заново родиться нужно!

И это были окончательные слова Ломяго, которыми он сам, выйдя и утирая пот со лба, был просто-напросто восхищен. Даже похмелье будто отступило, чему, впрочем, все-таки и пиво помогло.

Но, отойдя от стоянки, он через минуту опять почувствовал дурноту, а вместе с дурнотой и недоумение: а что это я такое сделал? Я ведь шел совсем за другим, а вышел с прямо противоположным! Шел наказать деньгами сволочей, а получается, совсем от денег отказался! Не вернуться ли, пока не поздно?

Нет, разозлился он и на братьев, и сам на себя. Не вернусь. Как вышло, так и вышло. Если подумать, правильно вышло.

И в нем зароились еще какие-то смутные мысли, настолько странные, будто и не он их думал, будто кто-то их ему нашептывал, мысли одновременно страшные и приятные, а через некоторое время, после того как он слегка перекусил и выпил чаю в кафе у Аветика, который, естественно, наотрез отказался взять с него деньги, и похмелье стало понемногу облегчаться, и Ломяго почувствовал даже что-то вроде той самой нервной бодрости, о которой говорил Михаил Шашин.

10

Килил очнулся в темноте и грохоте.

Было так темно и страшно, будто он уже умер.

Он рванулся вверх, раздвигая бочки и карабкаясь, глотая воздух.

Наверху пришел в себя, огляделся.

Грохотали бочки, перекатываясь по вагону. Стучали колеса по рельсам. А в маленьком окошке под потолком был уже вечер. Килил с опаской осмотрел бочки. Наверно, в них перевозят какую-то сильнодействующую жидкость. Ее вылили, а газ после нее остался, этим газом его и отравило на какое-то время. А не надо нос совать. Надо было открыть крышку и ладонью чуть-чуть помахать на себя — и понял бы, что там такое, и безопасно.

Килил начал ставить бочки друг на друга, чтобы добраться до окошка. Добрался, посмотрел, высунув голову. Поезд ехал в непонятном месте, вдоль сплошного забора из бетонных плит, за ним видны корпуса какого-то завода. Килил спустился вниз. Посидел, подумал. Вдруг вагон остановился, стало тихо. Потом опять дернулся, опять немного проехал. Опять остановился. Кто-то ходил мимо, разговаривал, потом кричали, ругались. Дверь открыли и почти сразу же опять закрыли. Килил прислушался, пробрался к двери, попробовал ее открыть. Не получается. Полез обратно к окну. Голова пролезает, а остальное нет. Уже совсем стемнело, но горят фонари и видно, что поезд на какой-то станции, а вокруг множество железнодорожных путей. Плохо, что нельзя выйти. Но рано или поздно вагон откроют. Не бывает такого, чтобы что-то закрывали навсегда.

Килил захотел есть. Достал из рюкзака большую бутылку воды, хлеб, сыр и копченую колбасу. По его представлениям, именно такие продукты надо брать в дорогу: долго не портятся. Но сыр оказался плохим, вонючим, зато колбаса была хорошая. Килил грыз ее, откусывал хлеб, пил воду и успокоился.

Его не испугало даже то, что вскоре вагон тронулся, а потом поехал все быстрее, быстрее и вот совсем быстро, колеса стучат дробно и весело. Ну, допустим, он едет даже не в Вологду, думал Килил, ну и что? Лишь бы подальше от Москвы, где его наверняка ловит теперь вся милиция. Деревни не в одной Вологодской области есть, где-нибудь в другом месте тоже можно купить дом. И река будет рядом, и все прочее. Короче, волноваться нечего. Мать будет беспокоиться, но он ей позвонит. Или из автомата, или купит мобильный телефон. Интересно, продают их без паспорта? Вроде не продают. Придется тогда украсть у кого-нибудь. У какого-нибудь богатого человека, чтобы тому было не жалко.

С этими приятными мыслями Килил заснул.

11

Карчин никогда в жизни не чувствовал себя так плохо. Были неприятности, были даже беды, но все извне или вовне, в нем самом всегда все было стойко и достаточно уравновешенно. И никогда он сам не был причиной бед или неприятностей. Совершал, конечно, ошибки, не ошибается тот, кто ничего не делает, но сам же их быстро исправлял. А в теперешнем положении ему было горько и мучительно думать, что именно он, а не кто иной, оказался виновен. Вор виновен меньше, даже если профессиональный, вернее, профессиональный даже меньше прочих виноват: он этим живет. Я ворую, а ты не зевай. Но и пацан, хоть и убить его мало, виноват лишь в свою незначительную меру: ему счастье само в руки упало, он лишь воспользовался. А он-то, взрослый человек, как мог! Вышел, у какого-то рынка, хоть знает, что там ничего брать нельзя, воду особенно. Не утерпел, видите ли! Взял зачем-то всё с собой, кроме телефона, хотя от машины отошел на десять шагов и ни один взломщик не успел бы ее вскрыть и залезть. Не почувствовал, как сумка с руки сорвалась, вообще уму непостижимо!

Он оказался виноват перед собой и перед всеми, да к тому же и смешон. И поделиться печалью по-настоящему не с кем, вот когда с особой болью вспомнишь, что мамы уже нет... Лиля вроде жалела, сочувствовала, но не утерпела и спросила:

— Что же, поездка срывается у нас?

Они собирались вместе с Никитой отправиться после сдачи «Стар-трека» в круиз на туристическом морском новом лайнере «Триумф», где одних бассейнов по два на каждой из четырех палуб, где каждый вечер должны были выступать звезды отечественного и мирового шоу-бизнеса, а стоянки предполагались в лучших городах Средиземноморья — и подолгу, чтобы нагуляться и насмотреться. Юрий Иванович представил, каким бы славным оказался этот отдых, если бы все было нормально. Ему стало горько и он закричал:

— У тебя одна печаль — что купальники твои никто не увидит! Видел, как ты их перед зеркалом мерила! Купальники тоже: вся ж... наружу! Предупреждаю: порежу, купи человеческие! Ты замужняя женщина и мать, между прочим, а не топ-модель!

Лиля при этом глянула в зеркало, и по ее лицу было видно, что с поименованием ее замужней женщиной она еще согласна, а слово «мать» ей явно не понравилось. (Как сорокалетняя женщина, став вдруг по милости рано женившегося сына бабушкой, мирится с тем, что она бабушка, но категорически не желает, чтобы ее называли этим словом.) И почему бы ее не сравнить с топ-моделью, тоже непонятно, данные вполне подходящие. Но ссориться она не собиралась и сказала примиряюще:

— Юрчик, это мода, ты что? Ты же сам всегда следишь за модой, ты у меня молодец!

— Это не мода, а безвкусица сплошная! Одеваешься вообще, как бухгалтерша на б...ки в общежитие пожарников! — Юрий Иванович умеет иногда быть вполне остроумным.

Лиля вспыхнула.

— Конечно, с твоей Юлей не сравнить! Костюмчики, чулочки даже летом, юбка ниже колен. Ясно: возраст не позволяет, фигура не позволяет!

— Между прочим, что-что, а вкус у нее получше твоего! И образование. И книжек побольше читала!

— А чего ты к ней не вернешься тогда? — спросила Лиля, улыбаясь ехидней, чем следовало.

— А это вопрос открытый! — ответил Юрий Иванович и ушел из дома.

В машине он понял, что и без подсказки Лили хотел поехать к Юле. Не вернуться, об этом нет и речи, а просто поговорить с ней. Все-таки Юля всегда была верный и понимающий товарищ, какой и должна быть жена. И он бы не ушел от нее, если бы не парадокс природы: мужчина, хоть и умирает раньше, но к сорока годам еще фактически мальчик, юноша, только зрелый, а женщина уже ощутимо блекнет по всем параметрам. Конечно, Карчин это не вполне замечал, видя жену каждый день, но однажды его пригласили на юбилейный, двадцатый вечер встречи выпускников и он, обычно уклонявшийся, вдруг захотел пойти. Увидев своих одноклассниц, в большинстве своем потускневших, располневших, с морщинами на лице и особенно на шее, он был поражен. Он увидел себя в окружении полузнакомых дряхлеющих теток, каждая из которых была старше него, а когда он оказался вблизи группы других женщин, тоже отмечавших юбилей, но десятилетний, почувствовал себя гораздо лучше, вот они показались ему ровесницами, да и то, пожалуй, с натяжкой. И тогда, вернувшись домой, он, может, впервые посмотрел на жену открытым взглядом и с горечью признал, что она ничуть не моложе его теток-одноклассниц. С этого разочарования началось, увлечением Лилей и разводом продолжилось, и вот уже седьмой год у него новая семья...

Он с усмешкой сказал Юле откровенно (как именно и можно сказать товарищу, не стесняясь):

— Вот, пожаловаться зашел.

— Жалуйся, — улыбнулась Юля.

Он начал рассказывать о своих неприятностях, но видел, что Юля слушает хоть и старательно, но зыбко, куда-то все время пропадая мыслями, это читалось в глазах. Карчин перебил сам себя и спросил:

— Случилось что-нибудь? С Данилой что-нибудь?

Юля кивнула.

— Что?

— Я хотела тебе позвонить, но все пока обошлось...

— Ты конкретно можешь сказать?

— Задерживали его в милиции. Но уже отпустили.

— За что?

— Да глупость. Шел с двумя приятелями вечером, захотел пить. Знаешь, такие стоят на улице возле магазинов шкафы-морозильники с напитками. Ну, один его приятель взял и ударил ногой. Он каким-то спортом занимается, что-то с ногами связано. Ударил, разбил стекло, они взяли всего по бутылке, а тут машина патрульная проезжала. Забрали, да еще и травы этой им подбросили... Марихуаны.

— Он у нас и наркоман к тому же? В армию его!

— Да ни при чем он! Я же говорю: стекло другой разбил, а эту гадость им подбросили! Для того чтобы денег сорвать. Ну, пришлось отнести. Виктор Сергеевич выручил.

— Какой Виктор Сергеевич?

— Я сто раз говорила, Юра... У меня есть своя жизнь...

Карчин вспомнил: действительно, у Юли года два назад появился какой-то Виктор Сергеевич. Карчин, узнав это, даже порадовался за нее: пусть живет женщина полной жизнью, меньше будет обижаться на него и бесплодно ждать его возвращения. Он знал об этом Викторе Сергеевиче только то, что тот был вдовец, жениться не собирался, работал на какой-то скучной административной работе, от Юли, как понял Карчин, желал лишь совместного проведения досуга. Представлялись почему-то походы в кино и в театр, поездки за город, где этот Виктор Сергеевич, наверняка человек уже в возрасте, с молодым задором готовит шашлык в каких-нибудь кустах, зорко посматривая, не покушается ли кто угнать его «Москвич», почти новый, которому и десяти лет нет. Потом Юля его не упоминала, вот Карчин и удивился сейчас, что он еще существует.

— И много понадобилось денег?

Юля назвала сумму.

— Немало! Откуда у него такие деньги?

— Для него небольшие.

— Да? И дом за городом, и на «Мерседесах» раскатывает?

— Вообще-то он в самом деле за городом живет, и «Мерседес» у него, не новый, правда.

— Слушай, а почему бы тогда ему Данилу от армии не откупить, а?

— Ты странные вещи говоришь, Данила твой сын!

— Именно. И я имею право решать его судьбу. Так? Вместе с тобой. Так?

— Конечно.

— Тогда слушай: ему действительно надо в армию! Здесь он скурится, сколется, сопьется и сдохнет под забором!

— Какие ты вещи говоришь...

— Я обрисовываю реальную перспективу! Где он вообще?

— На роликах поехал покататься с друзьями, на «Тульскую», там комплекс какой-то...

— С теми друзьями, которые стекло били?

— Эти нормальные. А там просто дурная компания. Просто Данила слишком добрый, у него развито чувство локтя. Он был ни в чем не виноват, а молчал.

— Не виноват! Откуда ты знаешь? Может, он у них вообще там самый главный! Ты над ним кудахчешь, а сына надо знать!

— Я его знаю! А если не нравится, как я его воспитываю, встречайся с ним и говори!

— Поздно говорить! Вырос уже! В армию — и пусть его обломают! Там он забудет, как сладкой водички даром попить!

В общем, встреча кончилась глупой руганью.

А другой день принес новые огорчения. Звонки по поводу «Стар-трека» раздавались каждые десять минут. Все торопили, требовали, гневались, недоумевали. Строители предложили новый вариант документации. Если не вдаваться в технические подробности, суть сводилась к тому, что детальные предложения изменений проекта заменялись суммой этих предложений. Результат в итоге был тот же, но зато подписать это Карчин имел право единолично. Ну, и еще две-три страховочные подписи.

Однако ответственность такая, что в случае чего — верный суд и верная тюрьма. А Карчин этого страха уже натерпелся. Поэтому он пробивался на прием в мэрию, надеясь на другое решение. И — луч свет в темном царстве — пробился, его приняли. Карчин, волнуясь, но сдерживаясь, честно все рассказал. Несчастный случай есть несчастный случай. Нельзя, чтобы из-за него рухнул такой проект. Один из лучших проектов этого года. Презентативный и репутационный проект для всех, включая городские власти.

Его выслушали, все понимая, кивая и соглашаясь, и сказали: кто против, но в чем, собственно, проблема? Проблема в том, ответил Карчин, что нужно объехать заново два десятка инстанций и заново поставить два десятка подписей. Которые, кстати, были уже поставлены. Что поделаешь, вздохнули в ответ, правила есть правила, заново так заново. И тут Карчин поступил неосторожно — от обиды и от негодования. Я знаю примеры, сказал он, когда эти правила корректировались. В том смысле, что звонка из мэрии было достаточно, чтобы... Ему не дали договорить и возмутились: вы что же, предлагаете нам закон нарушить? Надавить? Приказать? Мы не имеем права такими вещами заниматься! При этом и Карчин, и те, кто говорили это, прекрасно знали, что такими вещами мэрия занимается ежедневно и чуть ли не ежечасно. Но Карчин по каким-то причинам из этого круга привычных занятий вдруг выпал. Утратил вдруг доверие и авторитет. Стал в одночасье тем, для кого не стоит стараться. И он почувствовал себя в этот момент человеком из советской очереди, который был в первых рядах, но которого вдруг оттерли, он оказался последним и ему ничего не досталось.

Покровитель и благодетель Линьков тоже удружил: уехал отдыхать на десять дней в Марокко, на побережье Атлантики, а телефон, похоже, отключил, чтобы не отвлекаться от отдыха, или вовсе с собой не взял.

Обидел Ясинский, не взявшись сам за дело, а поручив его молодому и неопытному Шацкому. Шацкий, правда, сначала Карчину понравился, однако время идет, а результатов нет. И со стариком что-то у него там повисло, что-то не получается, и мальчишка вот исчез. Напугался, наверно, бродит где-то по городу.

Карчину очень не хотелось совершать новый круг (явно не почета) с документами на подпись, он не желал верить, что нет иного выхода. Надо еще раз поговорить с мальчишкой. Найти его, сесть с ним рядышком и без нервов, спокойно, по-мужски, сказать: слушай, брат, все понимаю, ты боишься, что тебя накажут, но вот тебе моя рука, вот тебе мои глаза, посмотри в них, поверь мне, как отцу: ничего тебе не сделают. Ты не деньги и бумажки украл, ты человека погубить можешь. Но ты же можешь и спасти. Подумай своей головой и совестью, надо тебе это? Черт с тобой, возьми деньги, но документы, брат, верни. Тебя взрослый человек просит, унижается, видишь?

Сказать это доверительно, искренне, обаятельно, с улыбкой, как это Карчин всегда умел, решая свои проблемы, и получалось почти всегда безошибочно, он знал, что умеет говорить с людьми, умеет говорить им приятные вещи, умеет проникнуть в их мысли и интересы.

И мальчик поймет, не может не понять. И все опять будет хорошо.

Карчин позвонил Шацкому.

12

Шацкий в это время сидел возле бассейна, пил сок и смотрел на Полину. Он часто приглашал девушек для первого знакомства в бассейн. Здесь все достоинства и недостатки кожи, фигуры, походки и пластики видны без прикрас. К тому же, как ни старается девушка держать голову над водой, он находит способ шутя заставить ее нырнуть, окунуться, чтобы смыть косметику (если она не водостойкая). Девушки сердятся, но дело сделано после такого умывания сразу понятно, что на самом деле представляет их лицо.

Полина ему нравилась все больше. Кое-какие изъяны, конечно же, были, но приемлемые, а раскраской для лица она, оказывается, совсем не пользуется. Это редкость в России, не желающей идти за феминистским Западом и тем более за строгим в этом смысле Востоком: женщины у нас как мазались, так и мажутся, разве чуть искусней, чем раньше.

Карчин, не здороваясь, спросил, появился ли пацан.

Шацкий ответил: скорее всего появился, хотя он пока еще не встречался с ним.

— Но это не столь важно, я думаю, — сказал Шацкий.

— Почему это?

— А почему мы решили, что родители ничего не знают и ни в чем не замешаны? Посудите сами: ребенок попал в тупик, все против него — и милиция, и мы с вами. Куда он бросится? К родителям, конечно.

— Думаете, он им признался?

— Предполагаю. Но предполагаю весьма твердо. Они делают вид, что ничего не знают, естественно. Но вы видели, как они живут? Для них десять тысяч, как для вас стать наследником миллиардера. Сумасшедшие деньги. Уверяю вас, присвоят и глазом не моргнут, да еще утешат себя тем, что сына спасают. Это я мать и этого кавказца имею в виду, приемного отца. И братик очень сомнительный. Экстремист такой по виду, я встречал подобных юношей. Сестра вряд ли замешана, но тоже прощупаю. Этим и занимаюсь сейчас вообще-то.

— И как она на ощупь? — даже в такой ситуации Карчин не утратил природного чувства юмора.

— Я не в этом смысле.

— Да понял, понял... Значит, родители могут быть заодно? Это новый поворот. Я как-то не думал...

На этом Карчин закончил разговор.

А Шацкий смотрел на Полину, которая не спешила вылезать из воды, чтобы сделать ей знак, когда она посмотрит в его сторону, и этим позвать ее: не кричать же через весь бассейн. Версию насчет соучастия семьи он придумал только сейчас, с хода, чтобы оттянуть время и успокоить клиента. Но, как хороший шахматист просчитывает до конца последствия самого нелепого хода, так и он, коротко, но мощно поразмыслив, решил, что в этой версии есть резон и прощупать в этом плане Полину действительно стоит. Хотя, с какой стороны ни посмотри, не его это дело. Его дело процессуальное: защищать людей по ходу следствия и суда, иметь дело с бумажками, математика, так сказать, не столько прикладная, сколько теоретическая — с практическими, однако, результатами. Но так уж повелось, что адвокаты сейчас в России обслуживают клиентов и как следователи, вернее, контрследователи, а заодно и агенты, а часто еще и бодигарды, то есть телохранители.

Но, глядя на Полину, он все это осмыслял сквозь чувство нарастающей жажды. Это в нем есть, к сожалению, неизвестно откуда взявшееся, накатывающее приступами, которые вполне можно сравнить с болезнью — и болезнью серьезной. Так иногда захочет кого-то — до жжения в сердце или, вернее, где-то в этой области, ибо сердце у него абсолютно здоровое. До нытья под ложечкой, до каменно-тяжелого напряжения в паху. Наверно, что-то подобное испытывают алкоголики, когда очень хотят выпить и готовы на все, чтобы утолить эту свою жажду. Судя по криминалистическим книгам, и серьезным, и популярным, что-то подобное возникает и у маньяков. Маньяк во всем нормален, но вот он видит объект, и все в нем начинает гореть, ныть и требовать: ему надо, ему смертельно необходимо это сделать. Шацкий иногда подумывал, не сходить ли к сексопатологу, ничего постыдного в этом нет. Постыдного нет, а все-таки унизительное что-то есть. Это будет означать, что он не в силах справиться с собой, а Володя вполне в силах. Но не сейчас — да и зачем? Объект легкий, это будет в удовольствие, почему нет?

А Полина все плескалась, плавая возле противоположного края, зная, что Шацкий хочет позвать ее и поэтому не глядя в его сторону. Она плавала, крепко сжав рот, чтобы в него не попала вода, сторонясь других пловцов и испытывая отвращение к этому бассейну и к этой воде, воняющей хлоркой, хоть они и пишут (рекламные плакаты при входе), что будто бы очищают воду какими-то серебряными фильтрами. Может быть — раз в год. И воду так же часто меняют. Полина чуть ли не въявь видит, как вокруг каждого плавающего тела колышется облако: и слюна, и чихи, и пот (капельки падают и плавают, как жир в бульоне...), и прочие выделения организма — все они тут, в этой воде, кишащей микробами.

У Полины в детстве умерла соседка и одноклассница Арина, сковырнув какую-то болячку и получив заражение крови, которое ее родители, люди безалаберные, пьющие, долго принимали за грипп и лечили высокую температуру большими дозами аспирина, вызвав «скорую» тогда, когда было уже слишком поздно.

Арина была не просто подруга. Она научила Полину играть в игру «муж приходит домой»: Полина была женой, Арина была мужем. Сначала Арина сердилась, что в доме не убрано и нет еды, обзывала Полину и понарошку била ее, то есть не больно толкала и пихала руками. Полина начинала плакать, тоже понарошку, Арина утешала ее и говорила: «сейчас займемся любовью». Раздевала Полину (перед этим заставив надеть на себя как можно больше одежды), раздевалась сама, и они подолгу обнимались, Арина при этом говорила «мужским» голосом что-то непонятное: изображала иностранный язык. Вскоре Полина поняла, почему: Арина привела ее к себе домой, когда родителей не было, засунула в видеомагнитофон кассету, и Полина увидела фильм про голых мужчин и женщин; мужчины раздевали женщин и начинали бесконечно долго ковыряться в них своими огромными отростками, ковыряться и стучать о женщин своими телами так быстро, что попы их прыгали, было смешно. В это время они и говорили иностранными голосами, что в игре пыталась изобразить Арина. Еще там были женщины, которые целовали и облизывали друг друга, как они с Ариной, это было не так смешно, скорее красиво. Полине тогда было лет пять, наверное (она сейчас не может точно вспомнить), и ей не было стыдно от игр с Ариной, наоборот, она ждала, когда никого не будет, чтобы позвонить Арине и позвать ее.

И вот Арина умерла. Полина узнала об этом через неделю, вернувшись с матерью из деревни. И хотя ей сказали и про болячку, и про заражение крови, она подумала, что это из-за тех игр, в которые Арина играла с нею и еще с одной девочкой из соседнего дома. Полине иногда становилось так страшно, что она подолго не засыпала, боясь умереть во сне.

А потом это перешло на другое: Полина стала болезненно брезгливой, опасаясь всяческой заразы. Завела свои ложку, вилку, тарелку, чайную чашку, ругалась, если кто-то брал. Постоянно мыла руки, то и дело стирала свое белье и одежду, сторонилась одноклассников и долго считала себя не совсем нормальной, пока учительница литературы Галина Владимировна не рассказала про поэта Маяковского, который тоже страшно боялся инфекции из-за того, что его отец умер от заражения крови. Революционный поэт пил только кипяченую воду и обертывал бумагой дверные ручки. Но все равно потом застрелился. Галина Владимировна вообще была хорошей учительницей, она сначала много и интересно рассказывала про поэта или писателя и только потом переходила к текстам. Полина до этого была равнодушна к литературе, а тут увлеклась. Она читала того же Маяковского теперь не просто как слова лесенкой, напечатанные на бумаге, она читала и думала: человек, написавший это, тоже боялся заразиться, как и я. И ей это облегчало понимание стихов. Но больше всего она полюбила читать биографии, любит и до сих пор, выискивая в описаниях жизни людей что-нибудь простое и человеческое, близкое ей. Особенно интересует ее тема самоубийств — и того же Маяковского, и Есенина, и других. Однажды она подумала: если эта жизнь мне когда-нибудь надоест, никто не мешает мне все прекратить и покончить с собой. И у нее появилось ощущение, что она полная хозяйка своей судьбы и своей жизни, это ее очень успокоило. Она перестала бояться чего-то плохого, у нее теперь есть способ защиты, который абсолютно надежен, с которым ничто не страшно.

Но заразы бояться тем не менее не перестала, от болезненной брезгливости не избавилась. Когда впервые целовалась с мальчиком, чуть не стошнило. Нарочно заставила себя целоваться больше, чтобы привыкнуть, но не сумела. Потом поняла, что он ей просто не нравится. Стала искать случая поцеловаться, а может, и что-то сделать большее с другим одноклассником, который очень нравился. Но когда при первом приближении его лица увидела у него на щеке свежую ямку от фурункула, еле сдержалась, чтобы не оттолкнуть его. Стерпела, попросила только выключить свет. В темноте стало проще, хоть запах мальчика никуда не делся — и не сказать, чтобы он был таким уж неприятным, просто — чужой.

С сочувствием Полина читала истории про Майкла Джексона, который спит в кислородном саркофаге и завязывает лицо платком, чтобы не дышать испарениями улицы и других людей. Обвинения певца в том, что он домогается детей, ее возмущали. Да, он любит детей, люди не понимают, что любит не как-то развратно, а просто они гораздо чище, чем взрослые. Полина сама мылась по пять раз на дню — и все равно принюхивалась к себе. В метро ездить для нее было всегда мукой: не убережешься от чужих прикосновений. Никогда не садилась: мутило от мысли, что на любом месте только за один день сидят сотни людей — неизвестно каких, возможно, с болезнями, немытых, уродливых, старых...

Но она продолжала бороться с болезнью, она понимала, что так жить невозможно: с ума сойдешь. Она перебарывала себя. Того самого мальчика, который нравился, чуть ли не заставила сделать то, что он должен был сделать. Мальчик, хоть и был уверенным с вида, волновался и потел, но все-таки сумел кое-как. И быстро разонравился. Для закрепления успеха Полина попробовала с другим, тот меньше нравился, но зато был очень красивым и чистоплотным. Это была ее первая влюбленность: мальчик оказался не по возрасту опрятным, любил хорошую туалетную воду и дезодоранты, очень следил за собой. Но он через месяц увлекся другой, а там и школа кончилась.

Ничто Полину особенно не влекло. Она переживала из-за этого, пробовала нарочно чем-то заинтересоваться — не получалось. А потом пришла спасительная мысль: не все ли равно, чем заниматься до самоубийства, лишь бы приятно провести оставшееся время. Тут встретился Гобышев, преподаватель из детской танцевальной студии, куда она ходила два года, охал и ахал, разглядывая ее, а она удивилась: он, пять лет назад казавшийся ей старым, был мужчиной всего-навсего тридцати с чем-то лет. Гобышев занимался теперь серьезным бизнесом, у него была частная студия, где обучались девушки для подтанцовок знаменитым певцам и певицам, он обучал и по заказу этих певцов и певиц, и на вырост, а потом сдавал в аренду готовых танцоров, его студия пользовалась популярностью. Он убедил Полину, что ей просто необходимо танцевать.

Основное впечатление, оставшееся от этих занятий: запах пота. В репетиционном зале, в уборных, на сцене везде запах пота. Но Полина думала: ничего, это даже хорошо, это отучит ее наконец от брезгливости. И иногда казалось: да, привыкает. А потом появилась Ю. То есть она и раньше была — довольно резкая, не очень красивая девушка, но с гибкой и хорошей фигурой, что для подтанцовки важнее, чем лицо: лицо нарисуют, какое хочешь, да его из зала толком и не видно. Эта Ю. провела однажды пальцем по руке Полины и сказала:

— Повезло. Такая кожа лет до сорока будет гладкой. У моей матери такая. А я в отца, вся в пупырышках, гусыня.

— Почему, у тебя нормальная кожа, — посмотрела Полина.

— Ты попробуй, попробуй.

Полина попробовала. Вообще-то она уже многое понимала в жизни, она знала, что Ю. является тем, что на жаргоне этих кругов называется «буч», то есть женщина-мужчина. Но она спокойно относилась к этому. Свои же детские игры с Ариной она почему-то никак не соотносила с тем, о чем узнала во взрослой жизни. Да и вообще чуть ли не каждая девушка в этой среде говорила о себе, что она «немного би». Заигрывали друг с другом, целовались, особенно на глазах у мужчин, которым это нравилось. Полина не верила. Она наблюдала и видела, что только Ю. настоящая в этом смысле, остальные притворяются. Ю. нравилась ей своей самостоятельностью, остроумием, резкостью. И вот она держит ее за руку, и ей это приятно. И от Ю. совершенно не пахнет потом и вообще ничем грязным.

Ю. позвала ее к себе (она снимала квартиру, была из другого города) и очень спокойно, как когда-то Арина предложила заняться любовью.

— Вдруг тебе понравится? — улыбнулась она. — А мне будет счастье. Я влюбилась в тебя, дурочка.

— Не знаю, — сказала Полина. — Вообще-то мне не жалко. Но учти, если не понравится, я сразу скажу.

— Ладно.

Полина ничего не сказала, хотя особого удовольствия не получила. Хорошо только то, что контакт не такой грубый, не такой захватнический и проникающий, как с мужчинами. Ю. все поняла.

— Нет, ты не наша, — сказала с сожалением.

— Я вообще ничья, — ответила Полина.

Она действительно была ничья, ей ни с кем не было так хорошо, как с собой. Гобышев однажды отвел ее к фотографу, тот снимал ее обнаженной. Вот это ей понравилось — и даже очень. И сам процесс съемки, и потом разглядывать себя. Фотограф пытался уговорить сняться в паре, она наотрез отказывалась. Брат Гоша не так давно сказал, что видел ее фотографии в Интернете, Полина посмотрела, возмутилась, поругалась с фотографом, но понимала, что ничего не может сделать. И, если честно, была не против: пусть смотрят. У нее большой альбом, она сама часто смотрит на себя, любуется. Ей кажется, что если бы она сумела в кого-то влюбиться, то только в девушку, абсолютно похожую на нее.

Однако хотелось быть нормальной. И вот появился один певец, не очень знаменитый, в солидном возрасте, увидел Полину, захотел ее в подтанцовку, а потом решил присвоить ее полностью. И Полина попробовала преодолеть себя, но выяснилось: не может. Ни на каких условиях. Она бы, допустим, напилась, если бы могла, но не переносит запаха алкоголя, она бы накурилась какой-нибудь травы, но и этого запаха не переносит (а табачного тем более). И как ни убеждала, как ни уговаривала себя — не сумела. При попытке сближения впала в такую истерику, что певец испугался, думая, что у нее эпилептический припадок. Вернул ее Гобышеву, который, хоть и ругал ее, но гордился, думая, идиот, что она в него влюблена.

Было и еще несколько случаев. Полина сама не понимала, как это происходит. Что-то вроде влюбленности, только со знаком минус. Влюбленность это что? Это когда десятки и сотни мужчин вокруг тебя и тебе все равно, но вдруг какой-то сто первый — и тебя переклинивает. У Полины то же, но наоборот: со всеми может (в принципе, теоретически, а если практически, то без интереса, но и без фатального отвращения), и вот кто-то сто первый — и никак. Ни за какие деньги, ни за что.

У Гобышева из-за этой особенности Полины начались неприятности, один из очень влиятельных клиентов рассердился на него основательно и потребовал убрать Полину с глаз долой. Гобышев убрал. Полина устроилась танцевать в ночной клуб, потому что ничего другого не умела. Время от времени появлялись друзья и покровители. Ненадолго: во-первых не чувствовали в Полине ни любви, ни даже особой благодарности и преданности, а изображать это она не умела (тоже брезгливость своего рода), во-вторых, надоедали ее странности. То требует зубы почистить, прежде чем целоваться, то упрекнет за растительность под мышками. Какому уважающему себя мужчине это понравится? Результатом было то, что за полтора года Полина сменила четыре клуба. Именно поэтому угрозы Шацкого ее напугали, именно поэтому она согласилась встретиться с ним. Когда же встретилась, рассмотрела, послушала, то почувствовала, как нарастает знакомая тошнота: Шацкий оказался сто первым, антивлюбленностью, вспыхнувшей хоть и не с первого взгляда, но ярко, хоть топись.

В самом деле, нырнуть сейчас, думала она, нахлебаться воды и всплыть уже мертвой. Но откачают, скорее всего. Да и трудно утонуть человеку, умеющему плавать.

Наконец ей надоело отводить глаза, она увидела знаки Шацкого, кивнула и подплыла. Он предложил ей закончить оздоровительную часть знакомства и продолжить там, где сухо.

— Мало ли где сухо, — сказала она капризно, продолжая представляться дурочкой.

— У меня дома, например, сухо.

— Я вообще-то к мужчинам с первого раза в гости не хожу.

— А у нас не первый, а второй.

— И что делать будем? — задала Полина идиотский вопрос, зная, что он идиотский.

Совсем глупенькая барышня, подумал Шацкий, но это даже хорошо: может, будет меньше нравиться, а то совсем уже невмоготу.

— Будем обедать и разговоры разговаривать, — сказал он. — Или предпочитаешь ресторан?

Полина не предпочитает ресторан и вообще места массового питания. Как представит, что повара хватают все руками... Конечно, потом жарят и варят большей частью, но солят, перчат, зелень кладут чем? — пальцами, а где у них до этого пальцы были, неизвестно... Лучше уж у кого-то дома, хотя в чужом доме все чужое опять-таки... А лицо у него симпатичное и даже приятное. Доброе.

Так думала Полина, пытаясь найти в Шацком что-то, что ей бы понравилось. И находила, но легкая тошнота не исчезла.

Шацкий привез ее домой. Обед был готов: к Шацкому приходила готовить соседка-пенсионерка. Полина ела мало, от вина отказалась.

— Слушай, — сказал Шацкий, сходя с ума от нетерпения, — я не буду тебе всякие сказки рассказывать. Ты мне очень понравилась. Но задушевные отношения мне не нужны, как и тебе.

— Это уж точно, — согласилась Полина, думая, что Шацкий все-таки считает ее проституткой.

— Тогда огласи условия, — сказал Шацкий, думая, что Полина согласна.

— Какие условия? — удивилась Полина, думая, что речь идет об оплате одноразовых услуг.

— Условия, на которых ты согласна со мной дружить некоторое время, — сказал Шацкий, думая, что девочка не так проста, как хочет казаться.

— А если я не согласна? — спросила Полина.

— Перестань. Тысяча долларов в месяц. Хорошие деньги.

— Давайте не будем об этом говорить, ладно?

— Ну, две. Больше никто не стоит.

— Знаете, мне пора.

— Три! — сказал Шацкий, удивляясь своей неразумности и своему дикому нетерпению. Положим, три он платить не будет, через некоторое время сойдутся и на полутора. Это неважно. Важно любым способом добиться своего — сейчас, здесь. Иначе ему будет плохо. Ему и сейчас уже плохо.

— При чем тут — три, четыре? Вы мне очень нравитесь, — солгала Полина, — но вы не за ту меня принимаете!

Врет! — подумал Шацкий. Или не врет? Тогда задача сложнее. И лихорадочно думал, как ее решить. Не бывает задач без решений, особенно когда дело идет о взаимоотношениях людей. Один человек от другого всегда может добиться результата, вопрос — как?

— Полина, — сказал Шацкий проникновенным голосом. — Хочешь верь, хочешь нет, но я просто влюбился, понимаешь? Сам не знал, что так бывает. Деньги предлагал потому, что просто свихнулся, плюнь мне в глаза, если хочешь. Но не уходи, я с ума сойду, честное слово. Полина, Поля, ты видишь — у меня даже руки дрожат! — Шацкий вытянул руки, собираясь напрячь кисти рук, пальцы в таком положении действительно начинали дрожать, это иногда впечатляюще действовало на некоторых девушек. Но увидел, что пальцы дрожат и без напряжения. Будто чужие. А Полину это впечатлило, похоже, не так, как надо. Она встала, сказав:

— Давайте успокоимся, ладно? Мне некогда. Давайте еще раз встретимся и обсудим.

Ускользнуть хочет, понял Шацкий. Не позволю. Не могу позволить. Умру — а не позволю. То есть наоборот: умру, если позволю.

И он сполз со стула на пол, обнял Полину за ноги, поднял лицо:

— Полечка, почему ты не веришь? Смешно тебе, да? Ну, смейся! Со мной никогда так не было! Чтобы я на коленях стоял? Поля, не доводи до греха! — сказал вдруг Шацкий угрожающим голосом смешную театральную или киношную фразу (из какого-нибудь фильма про тени, исчезающие в полдень, где все посконно, откровенно, наружно в своем скабрезном реализме).

— Какого еще греха? Вы чего? — по-настоящему испугалась Полина и нагнулась, чтобы отцепить его руки от своих ног.

Но тут он рванул ее ноги на себя так сильно, что она, взмахнув руками, упала, ударившись затылком о стенку. Было очень больно, но она не потеряла сознание. Увидела перед собой лицо Шацкого: заискивающее, кривое, жалкое, но одновременно страшное, жестокое. Поняла, что ничего нельзя сделать. Закрыла глаза.

Одно было странно: почему он-то кричит? Это она должна кричать.

13

Юрий Иванович сбился с темпа жизни. Понимал, что самое разумное — все-таки пойти по новому кругу, а параллельно пытаться отыскать запасные пути и выходы, кому-то звонить еще в мэрию, добиваться приема на самом высоком уровне и т. п., но надежда на чудо, на быстрое решение проблемы не угасала.

Он приехал к семье Сивохиных (это фамилия матери и детей, а у отчима, естественно, своя), когда дома были Ольга и Геран, и они обедали. Запах картошки-пюре, малосольных огурцов, будто ничего в мире не происходит. Карчин вспомнил, что голоден, но, даже если бы и пригласили к столу, не стал бы тут есть: очень уж неприятен дух этого дома, кислый и затхлый. В доме, говорит Лиля, должен витать запах дорогого отеля, человеком в нем пахнуть не должно! Немного пафосно, но верно. Впрочем, присоединиться к обеду Карчину и не предложили. И пройти не предложили. Он стоял торчком в прихожей, а Ольга, вытирая руки о какую-то тряпку, говорила гневно и резко — по праву матери, у которой беда с сыном:

— Добились своего? Напугали ребенка, вторые сутки домой не показывается! Что нам теперь делать, розыск объявлять? Я уже звонила в милицию, говорят: пусть три дня пройдет. А как я эти три дня проживу?

Обвиняют, подумал Карчин. Его же и обвиняют. В ответ он имеет полное право взорваться: сбежал ваш сучонок потому, что чует кошка, чье мясо съела! И розыск действительно надо объявить, поймать вора! Но тут же мысль: может, врут? Может, не сбежал, а они спрятали его? И деньги спрятали вместе со всем остальным — чтобы через некоторое время спокойно воспользоваться? Чем их пронять? Что на них подействует?

— Если он не виноват, зачем так пугается? — спросил Карчин, как бы соболезнуя.

— Так ребенок же! Его напугать легко!

— Согласен. Нет, я понимаю. Я даже извиняюсь, что так себя повел. Эмоции сплошные. Но вы меня тоже поймите: у меня там важнейшие документы. В определенном смысле от них жизнь у меня зависит. Деньги тоже, но деньги ерунда. Если бы без денег вернули, я бы только спасибо сказал. Без всяких последствий.

Это был намек. Карчин внимательно посмотрел на Ольгу, чтобы понять, как она к этому намеку отнесется. Но она думала только о пропавшем сыне, и выражение тревоги на ее лице не сменилось ничем другим.

— Всякое бывает, — согласилась Ольга, — но зачем на детей нападать?

Карчин понял, что с женщиной разговаривать бесполезно.

Тут показался Геран. Вид заносчивый, наглый, как у всех кавказцев. И улыбочка ехидная. Надо терпеть, надо выманить его из дома и попробовать поговорить с ним.

— Душно у вас, — сказал Карчин. И обратился к Герану. — Пойдемте на воздух, если не против, обсудим ситуацию?

— Нечего ходить! — защищала теперь Ольга не только сына, но и мужа. — Ничего он вам нового не скажет!

— Успокойся, Оля, — сказал Геран. — Надо, в самом деле, понять человека.

— А нас когда кто будет понимать?

Карчин ничего не ответил на этот вопрос, не требующий, впрочем, ответа.

«Нас!» «Мы!» Они всегда так говорят и пишут. Карчину пришлось в свое время поработать в комиссии, разбирающей письма и жалобы по поводу застроек, перестроек и реконструкций в различных районах Москвы. Даже если письмо писал один человек, он обязательно начинал: «Мы возмущены...» — и т. п. Как правило, это было отстаивание сложившегося порядка, мира, вида из окна. Сидя в своих квартирках, забитых старой мебелью, в своих вонючих кухнях, на своих замусоренных балконах, люди изо всех сил держались за эту вонь и этот сор. Читая, Карчин поражался безграмотности, тупости, ограниченности этих людей, а однажды пришла в голову простая мысль: их ведь большинство. И в Москве, и в России, и в мире большинство именно их — людей, которых ничто не заботит, кроме сохранности своего жилого угла, ежедневных картошки или макарон с куском мяса, дешевого пива, плохой водки, скучной, как правило, работы. Он, помнится, сидел вечером, заработавшись, глядел в окно с двадцать второго этажа, и мириады огней огромного города представились светящимся скопищем планктона в глубине океана (видел как-то передачу, поэтому и сравнил мысленно). Именно планктон, миллионы полубессмысленных существ, в жизни которых разумное и созидательное начало ничего не значит, лишь бы напитаться, одеться, устроить кое-как свою нору, спариваться, рождать и растить детенышей... И два главных девиза, первый: «Дайте!», второй: «Не троньте!» И ему эта жизнь показалась тогда до омерзения унылой, зато он преисполнился благодарности к себе за то, что сумел сделать свою жизнь иной: очень редко говорит «мы», берет на себя ответственность действовать от первого лица и хоть не лезет в главные распорядители жизни, не считает себя китом, питающимся этим самым планктоном, или, к примеру, акулой, но зато сам уж точно не планктон!

Он сел с Гераном на лавку возле подъезда. Глянул на большую голову Герана, большие руки... Неандерталец, одно слово. И надо попробовать поговорить с ним по-неандертальски просто.

— Давайте начистоту, — сказал Карчин.

— Давайте, — согласился Геран, с наслаждением закуривая дешевую сигарету и отгоняя рукой дым от Карчина.

— Мое предположение: ваш пасынок отдал деньги вам. Дайте договорить. Это только предположение. Пойдем дальше. Для меня важней всего документы. Десять тысяч, скажу откровенно, для меня пустяк. Ну, не пустяк, но не последние деньги. Теперь слушайте внимательно. Вы отдаете мне документы. Или даже не вы, это мы устроим, чтобы на вас не думали. Главное: я добавляю к десяти тысячам еще пять. Пятнадцать тысяч.

Геран, отведя руку назад, сбил пепел в чахлый газон, усмехнулся и сказал:

— Теперь понимаю, что фантазия человека, попавшего в беду, безгранична. Наверно, я бы на вашем месте тоже не исключал такого варианта.

— Вы без теории! Согласны или нет?

— Не тратьте время, Юрий Иванович, нет у нас ваших денег! — сказал Геран с лукавым и почти веселым сожалением, а Карчина почему-то ввело в раздражение то, что он знает его имя-отчество.

— Значит, не согласны?

— Повторяю, денег у нас этих нет. И документов тоже.

— Тогда сделайте что-нибудь, чтобы выцарапать их у пацана!

— Мы уже обсуждали эту тему, — напомнил Геран. — Чтобы их, как вы говорите, выцарапать, надо быть убежденным, что они у него есть.

— А вы еще не убеждены? Некому было больше взять, понимаете? Некому! Никого не было там, кроме него!

Геран встал, чтобы отнести окурок в урну, что стояла у противоположной скамьи. Боится, видите ли, бросить издали и промахнуться. Это Карчина тоже раздражило.

— Я вас понимаю, — сказал Геран, возвращаясь и опять усаживаясь. — Чем больше вы думаете, чем больше вы вспоминаете, тем определеннее вам кажется, что все было именно так, как вы сейчас себе представляете. Психологически вполне объяснимо: вам слишком жутко подумать, что это может оказаться кто-то совсем неведомый. Шел за вашей спиной, сделал движение, схватил сумку — и скрылся в толпе.

— Не было там толпы! И вообще, не надо мне тут версии предлагать! Я по-человечески пришел поговорить, а вы начинаете тут! — упрекнул Юрий Иванович. — Не будете же говорить, что совсем не допускаете, что он мог сумку украсть?

Геран вынужден был ответить честно:

— Как вариант — допускаю.

— Ну? И в чем дело тогда? Пусть мать с ним как следует потолкует! Или брат! Сами говорили, он для него авторитет!

— Не припомню, чтобы я говорил именно так. И не уверен, что мои слова побудят Гошу подействовать на младшего брата. Который, кстати, еще не появился. Ума не приложу, где он прячется.

— Если его не прячут! — проницательно сказал Карчин и увидел, как хитроумный азер сделал непонимающее лицо — именно такие лица бывают у людей, которые на самом деле все прекрасно понимают, уж этого Карчин много повидал и в строительном деле, где без обмана нельзя, да и во всех прочих областях жизни.

Тут как раз появился Гоша, возвращаясь откуда-то домой, и Геран поспешил обратиться к нему, боясь, что Карчин начнет говорить слишком агрессивно, и выйдет неприятная сцена: Гоша не переносит, когда на него повышают голос.

— А мы тут вопросы обсуждаем, Георгий, — сказал он. — Присядь на минутку.

— Какие еще общие вопросы? — спросил Гоша, остановившись, но присаживаться не желая.

— Ты с Килилом не общался случайно? Нельзя исключить, что он все-таки мог взять у человека сумку, понимаешь? К сожалению, нельзя. Или ты в нем все-таки уверен? Мне кажется, ты лучше всех его знаешь.

Гоша улыбался, и Карчину эта улыбка показалась знакомой. Чуть позже, отъезжая на машине, он вспомнит: улыбка Гоши похожа на улыбку отчима, Герана. Вот уж бывают странности: не отец ему, и отношения, похоже, прохладные, а улыбку тем не менее явно перенял...

— Конечно, — сказал Гоша, — вам будет приятно, если мы окажемся ворами!

— Ты не выдрючивайся, тебя как человека спрашивают! — одернул его Карчин.

— Не ты, а вы, — повернулся к нему Гоша, продолжая улыбаться. — Похоже, вас жизнь ничему не учит!

— Хамло, ты как разговариваешь? — вскочил Карчин Обещал он себе быть терпеливым, но это какое же надо иметь терпение, чтобы сносить подобную наглость? — Или хочешь, чтобы я с тобой по-другому поговорил? А?

— А вы только так и говорите. И если оценить объективно, то хам не я, а вы.

— Иди отсюда! — последнее терпение Карчина иссякло и он пихнул Гошу рукой в плечо. Не ударил, просто пихнул.

— Ну-ну, руки! — отскочил Гоша.

А Геран встал и негромко произнес:

— Вы не надо, пожалуйста. Себе же вредите...

— Да молчи ты тоже, б.., философ чернож..! — дал себе полную волю Юрий Иванович. — В общем, так! Чтобы до завтра, до утра все было! И щенок чтобы нашелся! Иначе, как обещал, от вашего клоповника ничего не останется! Поняли меня?

И он уехал.

Геран и Гоша чувствовали общность оскорбления, и Герану это даже было отчасти приятно, как ни странно (пустых оскорблений он не боялся), а Гоше, напротив, очень неприятно. И он поспешил уйти, отделиться от этой общности, ничего не сказав Герану, никак не оценив происшедшее — будто его и не было. Лишь в квартире вспомнил, что нарушил правило: не оставлять без последствий покушение на свою личность — и желательно немедленно. Ничего, он наверстает.

14

М. М. окончательно понял, что женщина, живущая с ним, является пособницей режима, а может быть, даже и оккупантшей, но не активной, а на пенсии. Возникает, правда, вопрос, почему она вышла за него замуж, разве оккупантам разрешается сочетаться браком с оккупированными? Поразмыслив, М. М. сделал вывод, что оккупантам просто друг друга не хватает, ведь их количественно всегда меньше.

Она внимательно наблюдает за всеми его движениями. Стоит ему выйти из ячейки для проживания, она тут же бросается к приспособлению, передающему звуки голоса на расстоянии, и начинает кому-то докладывать о нем. М. М. недавно это легко обнаружил: в тот момент, когда она не отводила органов зрения от поверхности экрана, имитирующего цветовыми пятнами, линиями и оттенками изображения людей и предметов, он сказал ей, что идет погулять, дверь закроет сам. И закрыл, хлопнув ею, но не вышел, а остался. И тут же услышал ее голос. Она говорила негромко (наверно, конспиративная привычка). М. М. неслышно прошел в комнату. Увидев его, Анна Васильевна чуть не уронила трубку, растерялась и осеклась, но тут же продолжила — гораздо громче, чем до этого:

— Такие вот дела, Раиса Матвеевна! Все хорошо, спасибо! Как здоровье? И я ничего. Соответственно возрасту, как говорится! Ну, всего вам доброго, звоните!

— Кто это? — спросил М. М.

— Раиса Матвеевна, соседка по даче.

— Не помню такой.

— Ну как же, через две дачи от нашей, полная женщина такая, всегда веселая...

— Может быть, может быть...

И теперь, когда Анна Васильевна в ответ на какие-то его речи молчит и хлопает волосяными отростками, окружающими глаза (она его все чаще не понимает), М. М. советует ей:

— А ты позвони Раисе Матвеевне, пусть она тебе объяснит!

Раньше он поопасился бы так откровенно обнаруживать себя, но теперь пришла пора открытости, теперь он ничего не боится. Он удивляется отчасти, почему его, уличившего режим, не уничтожат простым способом — уложить, например, насильно в больницу на два-три дня — и готово. Диагнозы на такой случай хорошо известны: «острая сердечная недостаточность» и тому подобное. Но, видимо, режим скрытой оккупации требует соблюдения внешних приличий и формальностей. Отравить бытовым способом и дешевле, и проще. Поэтому М. М. перестал питаться тем, что готовила с помощью воды и огня женщина, живущая с ним, ел исключительно кашу и овощи, которые покупал на рынке и сам себе готовил. Анна Васильевна плакала. Видимо, оттого, что ей, женщине дисциплинированной и исполнительной, было стыдно не суметь выполнить простое задание.

М. М. ждал последствий прихода адвоката, но последствий не было.

Видимо, они решили обойтись без него.

Но это им не удастся.

М. М. был еще слаб и боялся далеко один отходить от дома. Он позвонил мужчине, рожденному женщиной, с которой он жил.

Виктор в это время осматривал кокера фиолетовой женщины по имени Кристина и вел непринужденный разговор:

— Сколько лет песику?

— Десять почти.

— Неплохо сохранился. Обожаете его, конечно?

— Терпеть не могу. И он меня — взаимно.

— Зачем же завели?

— Муж завел. Потом исчез, а собака осталась.

— Собаки чувствуют, что их не любят. Страдают. Лучше бы подарили кому-нибудь.

— Сын не позволит.

— Сын? Не вижу сына.

— Лето. У бабушки на даче.

— Взял бы и собачку туда.

— Мерзик там боится.

— Мерзик?

— Ну да, кличка Мерс, муж так назвал, шутник. А я переделала — Мерзик, Мерзуля, Мерзуня, Мерзавчик. Он привык.

— Все-таки обожаете, Кристина: столько имен придумали.

— Убила бы. Да нет, привыкла, конечно. Болел — сама ночь не спала. Не то чтобы жалко, а скулил, неприятно.

— Сложный у вас характер. А с псом ничего страшного. Дам таблетки, растолчете и в корм ему. Кофе не угостите?

Виктор любил такие моменты: еще ничего не началось, люди говорят только по делу, то есть о приболевшей собаке, но уже что-то происходит. Уже женщина один раз в зеркало глянула, один раз поправила прядь волос, один раз рассеянным жестом провела ладонью по ноге, будто разглаживая ткань брюк. Этот язык жестов Виктор очень хорошо понимает. Теперь кофе и чуть-чуть разговора по душам. Очень осторожно: видно, что у женщины большой опыт. С одной стороны, желательно не повторить приемы и ухватки преемников, с другой — не быть слишком оригинальным. Это только дилетантам кажется, что женщину надо сразу чем-то поразить. Наоборот, ее нужно успокоить, комфорт общения для большинства из них гораздо важнее.

Тут-то и зазвонил телефон: отец просил срочно приехать, надо идти в милицию.

Пришлось скомкать разговор, кофе выпить наспех и добиться разрешения прийти еще раз: песик хоть и почти в норме, но кое-какие отклонения есть, нужно проследить динамику.

Кристина согласилась.

Виктор отвез отца в милицию. Хотел подождать в машине, но М. М. настоял, чтобы он пошел с ним:

— В случае чего будешь свидетелем.

Виктор уныло поплелся следом. Он ненавидел учреждения любого рода, потому что привык быть самостоятельным, единоличным во всем — так устроил свою работу и свой быт, а тут сразу становишься лишним, ненужным, вечно стоишь не там, где надо, ищешь не то, что надо, входишь в двери, где тебя не ждут...

После получаса расспросов и блужданий выяснили, что нужно идти не к тому милиционеру, у которого они были, а к следователю по фамилии Шиваев.

Борис Борисович сумел принять их через час.

Поинтересовался причиной посещения.

М. М. объяснил. Хотелось бы знать, как движется дело. А то, знаете ли, адвокат этого самого Карчина приходил. Давление оказывал. Предлагал деньги.

Шиваев этой информацией живо заинтересовался.

— И много предлагал?

— Я не считал. Довольно много.

— Незаконными действиями занимается!

— Я и говорю, — подтвердил М. М., а сам всматривался в Шиваева, чтобы понять, в какой момент тот начнет его обманывать. В том, что обманывать следователь будет, он не сомневался: Шиваев ведь, как и преступник Карчин, принадлежит явно к оккупационным кругам. Но иногда, как понимает М. М., они все-таки вынуждены репрессировать не только оккупируемых, но и друг друга. То ли ради чистоты рядов, то ли из-за боязни, что их сговор обнаружат. На это М. М. и надеялся.

Шиваев знал, что будет продолжать дело, вызывать Карчина, требовать все новых объяснений и показаний, он мог бы успокоить старика, но это противоречило его привычкам и установкам. Они были такие: имеющего право надеяться не обнадеживай, не имеющего право на надежду — наоборот. В первом случае, если дело все-таки доводилось до положительного исхода, у Шиваева появлялось право с гордостью сказать: «Видите? Все было против нас, но мы сумели!» И это давало ему ощущение своей значимости. Во втором случае резюме его звучало так: «Видите? Все было за нас, но закон оказался не на нашей стороне!» И это давало ему ощущение значимости закона. Без этого же, без постоянного чувства важности своего дела, зависит ли оно от него или от закона, Шиваев не смог бы заниматься своей работой, потому что втайне не верил в нее, был фаталист и неосознанный апологет лозунга: «Чему быть — того не миновать!» Но, зная свою склонность к подобной рефлексии (да еще и к запоям), он старался это тайное подавлять, не выпускать наружу. Ради собственного душевного здоровья.

В соответствии с этой своей установкой он сказал М. М.:

— Вообще-то, между нами, я бы на вашем месте не придавал значения этому делу. Вы, слава богу, живы-здоровы, а Карчина этого трудно будет ущучить, за ним большие люди стоят, — при этом Шиваев посмотрел на Виктора, который, как более молодой, то есть живущий в действительных реалиях жизни, должен с лёта понять, что к чему. И Виктор понял, и кивнул головой со скучающим видом. А М. М. тут же возмутился:

— Вы что же, закрыть дело хотите?

— Об этом речи нет. Но обидчика вашего отпустили.

— На каком основании?

— На законном. Подписка о невыезде.

— Это я знаю, об этом я в газетах читал неоднократно: раз уж выпустили кого, обратно уже не сажают!

— Ну, не всегда...

— Всегда! Учтите, я так этого дела не оставлю! Преступник будет наказан!

Виктору было неловко за отца, а Шиваеву стало скучно. Он понял, что перед ним типичный скандальный пенсионер. И разговаривать с ним нет ни смысла, ни интереса.

— Всё, — сказал он. — Извините, у меня много дел.

М. М. задрожал губами, но сдержался. Неожиданно успокоился и сказал вполне разумным голосом:

— Хорошо. Мне бы только его заявление посмотреть или объяснение, как это называется... Интересно, как он оправдывается?

— Да тут и смотреть нечего! — Шиваев перевернул на столе папку с делом, чтобы М. М. мог прочесть, и ткнул пальцем.

М. М. прочел как-то уж очень быстро и торопливо сказал сыну:

— Пошли.

В коридоре спросил:

— Бумага, ручка есть?

— Зачем?

— Есть или нет?

— В машине.

— Пошли.

В машине М. М. продиктовал сыну адрес и телефон Карчина, которые были указаны в бумаге, больше его там ничего не интересовало.

— Для чего это тебе? — спросил Виктор.

— Если не добьюсь правды по суду, буду добиваться частным порядком.

— Как это?

— Если ты действительно не понимаешь, объяснять бесполезно! А если ты притворяешься, что не понимаешь, то объяснять еще бесполезней! И вообще, кто ты? За кого ты? За что?

— За животных, — ответил Виктор. — Профессия такая.

15

Килил спал, когда его вагон открыли и начали доставать бочки. От этого он проснулся, выглянул. Разгружали двое мужчин. Один, бодрый, стоял в вагоне и, не желая утруждать руки, а заодно превращая работу в игру, ловко пинал бочки ногами, они выкатывались, падали на землю, подскакивали. Второй, хмурый, тоже пинал их, но без увлечения, откатывал куда-то в сторону. Килил хорошо знал людей и как они живут, поэтому обычно понимал, от кого ждать неприятностей. От этих не будет. Им ничего не нужно, кроме своей работы, которая им тоже не нужна. Поэтому он спокойно выбрался из своего угла и направился к выходу.

Бодрый грузчик удивился возникшему пацану.

— Ты откуда?

— От верблюда, — ответил Килил, спрыгнул и пошел.

Они что-то говорили за его спиной, он не интересовался.

Килил поднялся вверх по откосу, огляделся. Ему понравилось. Все пространство перед ним было в низине, а дальше постепенно поднималось к невысокой горе, поросшей лесом. У горы — дачные поселки, а ближе — настоящая деревня: небольшие дома, огороды, сады.

От желтого здания станции, что стояло неподалеку, туда вела асфальтовая дорожка. Килил удивился: надо же, село, а какая культура!

Он пошел по этой дорожке вдоль посадок, где были акации, а когда посадки кончились, Килил увидел, что деревня не совсем деревня. Те дома, которые он видел от железной дороги, оказались окраиной довольно большого поселка, в котором были и кирпичные коттеджи, и панельные дома, двух, трех и даже пятиэтажные. Это Килила расстроило, он представлял все-таки другую деревню, глухую и всю состоящую из обычных домов. И речки что-то не видно, но вон что-то высится и круглится, похожее на плотину, огораживающую пруд, надо посмотреть. Килил пошел и посмотрел. Оказалось, там сразу три пруда, один за другим. Наверно, весной, когда воды много, она перетекает из одного в другой и все их постепенно наполняет.

Килил вернулся и прошел по разбитой улице с непросыхающими зелеными лужами, в одной из которых врос в грязь ботинок и окаменел там. Дома ему не очень понравились. Не то чтобы старые, но все какие-то неаккуратные. Краска облупилась, штукатурка отвалилась кусками, а вот большой кирпичный дом, в общем-то хороший, но во дворе не пройти: стоит трактор с прицепом, на котором гора навоза, а рядом грузовик. И опять-таки застарелые лужи, хотя земля кругом сухая. Но на самом краю этой окраины стояли несколько домов, которые приглянулись Килилу. Стены из досок, на крышах жесть, дворы маленькие, два совсем заросли бурьяном, в третьем огород с помидорами и еще чем-то. Тут еще жить можно. И от пруда недалеко.

Килил свернул, оказался на почти городской улице между панельными домами, вышел к магазину.

Магазин был не такой, как у бабки в деревне. Там был маленький, уютный, всегда полутемный, с одним окном, на прилавках было не очень много всего, но зато все разное: и продукты, и обувь, и лопаты без черенков лежали в углу (черенки стояли отдельно). А тут — обычный городской магазин, только народу поменьше. Килил купил хлеба, копченой колбасы и кефира (Геран пьет кефир, у него больной желудок, значит, кефир помогает желудку, а Килил боялся неполадок с животом), вышел на крыльцо, огляделся. Возле крыльца лежали бревна для строительства, на них сидел старик в телогрейке, в сапогах и бейсболке, на которой было написано «Super Sex». Старик то ли дремал, то ли задумался, прикрыв глаза. Килил сел рядом и начал есть. Разговор начал не сразу. Мать всегда твердит, что с набитым ртом не говорят, он не обращал внимания, но запомнил, а вот теперь наука пригодилась. Доел, отряхнулся. Пора спросить.

— Извините, не знаете, у вас дома тут не продаются?

Старик приоткрыл глаза, посмотрел на него. Потер ладонью щетинистый подбородок. Спросил без доброжелательности:

— Тебе-то что? Купить, что ль, хочешь?

— Отец хочет купить.

— А.

И старик замолчал, видимо, решив: вот с отцом и будет разговор, а на тебя что силы тратить? Сил же у него, судя по изможденному виду и сиплому дыханию, было немного.

— Отец меня послал посмотреть. И сговориться, если что.

Старик опять посмотрел на него.

— Тебе сколько лет-то?

— Шестнадцать почти, — смело соврал Килил, зная, что старые люди не очень хорошо разбираются в детском возрасте.

— Ну-ну.

И старик опять замолчал.

— Значит, не продаются дома? — спросил Килил еще раз, уже не надеясь на ответ, собираясь пойти спрашивать у нормальных людей.

— Кто б купил! — ответил старик.

— Я же говорю, отец купить хочет.

— Зачем?

— Жить тут будем.

— Врать-то, — сказал старик.

— Я серьезно! — сказал Килил. — Мы с ним вдвоем, а ему врачи прописали здоровый образ жизни в сельской местности. Главное, денег собрали. И у меня есть в виде аванса, только договориться надо.

— Аванса! — передразнил старик. — Три рубля, что ли?

— Почему, больше!

— Больше! Слушай, иди отсюда! Тебе чего надо? Обокрасть меня хочешь? У меня нету ничего!

Килил обиделся:

— Я что, на вора похож? У меня отец бывший военный, между прочим! А деньги у самого есть, ваших не надо!

Килил, поосторожничав, вынул из бумажника немного, всего лишь сотенную бумажку и показал.

Старик посмотрел на нее и вдруг на глазах начал оживать.

— А что! — сказал он. — Места у нас отличные! Прекрасные места! И воздух! И город близко! Но аванс — железное дело! Давай так: сотню ты мне сейчас, а когда увидишь дом, еще тысячу. Это будет аванс.

— Какой дом?

— Мой.

— Зачем мне его смотреть? Мне купить надо.

— Так я и продаю! Третий год продаю, к сыну в город уезжаю! Даром отдам фактически! — горячо сказал старик. — Ну, давай, давай, сейчас мы с тобой это дело... Надо же, как удачно...

Он потянулся за сотней, но Килил не дурак, тут же спрятал ее обратно.

— Извините, так дела не делают. Аванс дают, если уже договорились, если дом понравился, а я еще ничего не видел.

— Да договорились уже! — воскликнул старик. — А дом тебе обязательно понравится!

— Пойдемте посмотрим, — твердо сказал Килил.

— От ты какой, ё! Ну, дай тридцатку хоть!

Килил подумал. Он вспомнил, что Геран, говоря с матерью о покупке дома, утверждал, что у какого-нибудь деревенского пропойцы дом можно почти даром купить. Похоже, старик и есть такой пропойца.

Он дал ему тридцать рублей. Старик вскочил, побежал в магазин, вернулся с бутылкой чего-то красного, откусил, как показалось Килилу, пробку у бутылки и тут же, стоя на крыльце, выпил ее до дна, жадно дергая кадыком, а потом кинул далеко в сторону сильным, вовсе не стариковским движением.

— Пошли!

Он привел Килила как раз к одному из тех трех домов, что ему понравились. Вошли через незакрывающуюся калитку, прошли через бурьян к дому, дверь которого тоже была открыта.

Вошли в сени, и Килил сразу почувствовал тошнотворный запах.

— Это у меня курица тут приблудилась и сдохла, — сказал старик, пихая ногой подальше в угол серо-белый комок, вместо того чтобы выкинуть курицу наружу.

Вошли в комнату. Килил невольно пригнулся, ему показалось, что потолок падает. Он был весь вогнут к центру и неизвестно на чем держался.

Старик прошел, распахнул окно (второе было заколочено снаружи досками), обернулся и развел руки:

— Простор!

В этом он был прав: комната казалась просторной из-за того, что почти не было вещей. Кровать с накиданным на нее барахлом, стол-тумбочка, пара стульев, скамья у стены и больше ничего.

— Потолок проблемный! — голосом знатока сказал Килил.

— А чего в нем проблемного? Балка треснула, так она еще десять лет назад треснула, но там же скобы! Они железные! Она на скобах еще десять лет продержится! Ну, если хотите, — обратился старик не к Килилу, а куда-то в сторону, словно к воображаемому отцу Килила, предвосхищая торг с ним, — могу тысячу сбавить, чтобы вам балку заменить. Я вам ее сам за пятьсот заменю, и потолок переделаю. И крышу перекрою, — добавил старик, но Килил видел по его глазам, что он ничего этого не сделает, да и не собирается делать.

— И сколько всего? — спросил Килил.

— Да сколько, да нисколько! Десять тысяч на руки, и все дела! Хоть сейчас.

— Рублей?

— А чего же еще? Тараканов?

У Килила все обмерло. Пусть дом старый, с гнутым потолком, но настоящий дом, в котором можно жить, дом с окнами, крышей, дверью, с огородом — за десять тысяч! У Виталика из пятьдесят шестой квартиры велосипед стоит двенадцать — и это еще не самый дорогой, какие бывают!

Но для вида надо поторговаться. А старик торопил.

— Ты решай, молодой человек, а то ко мне сегодня другие покупатели приедут. Вот буквально через два часа, — постучал старик пальцем по запястью, где, однако, часов не было. Заметив это, он глянул на стенные часы, но они стояли. Тем не менее выставил в их сторону палец, как бы давая понять, что ему идущие часы ни к чему, он и так время помнит. — Короче, тысячу на бочку, и дом ваш! Отец тебе спасибо скажет!

Килил не спешил. Обошел комнату. Выглянул в окно. Из окна виден был соседний дом, с ухоженным огородом. Тоже небольшой, деревянный, но видно, что содержится в порядке.

— А хочете, покупайте тот! — неожиданно сказал старик.

— Он тоже продается? — удивился Килил.

— А как же! Обратно я и продаю! Там племянник мой живет. Мы обои продаем и в город уезжаем, тут делать нечего. Пошли, посмотрим!

Старик, чтобы не тратить время, вылез в окно. Килил выскочил за ним. Он не верил старику. Тот выпил и не вполне соображает. То есть соображает, но думает, что другие не соображают. Килил знал, у пьяных так: они, глупея, тут же начинают считать глупыми и окружающих. Сейчас попытается ему чужой дом продать.

Однако старик уверенно прошел через бурьян, отодвинул две доски, проник в соседний огород, прошел к дому, достал из кармана ключи и открыл дверь.

— Прошу! — сказал он. — Племянника не бывает, он меня попросил: ты, говорит, торгуй сразу два дома. Какой возьмут, такой и возьмут!

Этот дом Килилу понравился сразу. Внутри целых две комнаты: зал и спальня. Все чисто, на полу даже ковер. В углу стоит газовая плита, рядом с ней большой красный баллон. Тут же умывальник. Килил открыл кран, вода немного полилась и кончилась.

— Не водопровод? — спросил он.

— А тебе зачем? Колонка рядом на улице, натаскать долго, что ли? Не маленький! Зато печка, смотри, углем топится, а угля у племянника полный сарай. На три года наворовал. Тут вагоны с углем стоят часто, вот он и... Но так, парень: тут аванс две тысячи! Даже и без разговоров!

— А сам дом?

— Сам дом? Двадцать пять! Без торга! — крепко сказал старик, хоть и вильнул глазами, словно слегка испугался своей наглости. Но Килил этого не заметил. Двадцать пять! Двадцать пять тысяч за такой дом! И они у него в кармане, выложил — и владей! Но надо не показать радости, надо сдерживаться.

— Хотелось бы все-таки с хозяином договориться, — сказал Килил.

— А я на что? Я уполномочен! У меня и документы все есть!

Старик уверенной рукой полез в угол, за иконы, достал сверток документов и разложил на столе. Килил рассматривал их, мало что понял, но они были на бланках, с печатями, настоящие документы.

— Две тысячи, парень, и нет разговора! А то эти люди, которые приедут, они его тоже будут смотреть. Через час уже.

Старик, наверно, считал, что час уже прошел.

Килил колебался. Надо что-то решать. Рано или поздно выяснится, что никакой отец не приедет. Поэтому придется рискнуть. Очень уж ему хотелось, чтобы дом поскорей стал его собственным.

— С мебелью продаете или как? — спросил он.

— Со всеми потрохами! — махнул рукой старик. — Вот что есть, то и бери. Племянник собирался все тут оставить.

— Ясно... И вы, значит, уполномочены продать? По документам?

— Запросто!

— Ясно... Но ведь оформить надо.

— А я что, не грамотный? Оформим! Напишу тебе бумагу хоть сейчас! Племянник мне только спасибо скажет!

— Тогда так, — решился Килил. — Отец мне тоже доверяет. Уполномочил. Сказал: если дом понравится, бери сразу, чтобы не ушел. Так что давайте оформлять.

— Не понял, — старик сел на стул у стола, снял бейсболку и вытер мокрый лоб. — То есть ты прямо сейчас деньги, что ли, выдашь? Двадцать пять тысяч?

— Ну. Правда, долларами.

— Какими долларами?

— Обычными. Сотенными.

— А ну, иди отсудова! — разозлился вдруг старик. — Засранец, шутит он со мной! Доллары еще какие-то!

— Да не шучу я!

Килил отвернулся, задрал футболку, залез в свой пояс и вытянул одну купюру.

— Нате, смотрите!

Старик взял бумажку, понес к окну, к свету. Долго разглядывал, вертел в руках.

— Вы что, никогда долларов не видели? — спросил Килил.

— А где б я их видал? Только слышал, что они есть.

Килил ему не поверил, решил, что хитрит. Не может такого быть, чтобы человек столько жил на свете и не видел долларов. Но хитрости взрослых разоблачать нельзя, это их раздражает, поэтому Килил сказал:

— Можете в обменнике разменять на рубли, какая разница? Есть тут обменник? Или в городе тогда.

— И сколько за эту дадут?

— Две тысячи девятьсот, — честно сказал Килил, помня последний курс, который он видел у метро возле пункта обмена валюты. — Давайте я вам дам восемьсот долларами, это будет... двадцать три двести это будет, а тысячу восемьсот рублями. Получится двадцать пять тысяч.

— Тысячу восемьсот сразу?

— Да всё сразу!

— Кажи деньги!

Килил опять отвернулся, отсчитал семь бумажек (одна уже у старика), добавил рублей и положил на стол. Старик схватил, сосчитал, более всего внимания уделяя рублям. И воскликнул:

— Ладно, повезло тебе, парень!

Он разворошил сверток с документами, нашел лист, на котором сверху было что-то написано, загнул этот верх, разорвал по сгибу, получился чистый лист. Тут же была ручка, старик взял ее и начал писать. Он долго старался, тер то лоб, то грудь, наконец получилось. Килил прочел:

«Я Евсеев П. Р. уполномочен как поручитель племянника продать данный дом за сумму в 25 000 р. (двадцать пять тысяч рублей) в чем составляю данный документ на основании совершения купли-продажи. Вышеназванную сумму получил в полной мере претензий не имею».

Дата, подпись.

Килилу понравились слова «вышеназванную сумму получил» — в случае чего старик не отопрется. Но смутило, что не указано, кому продан дом. Он сказал об этом старику.

— Момент! — старик схватил бумагу и под диктовку Килила дописал:

«Дом продан Сивохину К. А. на основании оформления на него всех документов которые ему лично вручены как владельцу».

Килила это устроило.

— Ключи, — сказал он.

— Какие ключи?

— От дома. Я вам деньги — вы мне ключи.

— Само собой, само собой! — сказал старик, кладя ключи на стол и глядя на Килила со странным выражением. Наверно, своему счастью не верит, подумал Килил.

Сунул ключи в карман, расписку свернул и спрятал в бумажник, а документы запихал на свое место, за иконы. А старик кинулся к холодильнику, открыл его:

— Эх, и отметить нечем! Ну, ничего! Я сейчас соображу, а тебе все равно нельзя, ты несовершеннолетний! Живи на здоровье!

— Соседями будем! — весело откликнулся Килил.

— А? — обернулся старик в двери, будто не понял этих простых слов.

— Я говорю: соседями будем.

— Ну да, ну да.

— А зовут вас как?

— Меня-то? — словно растерялся старик. — Меня это. Николай Николаич меня зовут. Можно дядя Коля. Фамилия соответственно Иванов. Ну, пока, мальчик, некогда мне!

Килил начал изучать дом — как мир.

Манило все, что он перед собой видел в доме, но Килил решил оставить это на потом, на сладкое, а сначала вышел во двор. Еще раз убедился, что все в нем красиво и аккуратно. Кроме помидорных кустов стелются по земле огуречные плети и листья, растут укроп и петрушка, в углу подсолнух, рядом деревце непонятной породы, не плодовое. К дому прислонена лестница. Килил поднялся по ней и осмотрел крышу. Крыша хорошая, не ржавая.

Он вернулся в дом.

Все внимательно осмотрел и потрогал. Прошел в спаленку, снял ботинки и лег, стесняясь, но блаженствуя. Вот тут он теперь будет просыпаться каждое утро. Кровать мягкая, прогибается, подушек сразу три, тоже все мягкие. И запах... Запах, показавшийся Килилу родным: будто он всегда тут жил, а потом уезжал, и вот вернулся.

Килил захотел опять перекусить (он всегда хочет есть, когда волнуется). Открыл холодильник, увидел разные продукты. Хоть и сказал старик, что дом продается со всеми потрохами, но как-то неловко. Ладно, Килил возьмет пару яиц и зажарит на плите яичницу с оставшейся своей колбасой.

Килил отыскал сковородку, порезал колбасу, бросил на сковородку, стал ждать, когда зарумянится, чтобы потом сверху залить яйцами.

Надо же, как бывает. Первая же деревня — и такая удача. Зашел в магазин, вышел, а тут и человек, продающий дом. Николай Николаевич.

Но почему Николай Николаевич? И почему Иванов? В документе вроде что-то другое написано.

Килил выхватил листок из бумажника, развернул.

«Я Евсеев П. Р....»

Аж в глазах потемнело у Килила.

Может, так племянника зовут? Нет, дальше написано: «уполномочен как поручитель племянника...» А почему кстати, фамилии племянника нет? А адрес, адрес где? Какой дом продан? «Данный»! Что это такое — данный?

Убью гада, подумал Килил и выбежал, сунув в карман нож.

Во дворе вспомнил, что оставил огонь под сковородкой. Пожар еще будет. Все-таки этот дом хоть немного, но уже был домом Килила, к тому же он надеялся еще, что все поправимо, что он заставит старика написать настоящий документ. Поэтому вернулся и выключил газ под сковородкой, на которой уже вспучились, истекая жиром, кружочки колбасы.

Килил прибежал к магазину и, конечно, не нашел там старика. Спросил у продавщицы:

— Тут дяденька был пожилой, в бейсболке такой, там «супер» написано, не видели?

— Еще как видела! — ответила продавщица и обратилась к женщине, которая стояла в стороне и что-то рассматривала через прилавок:

— Чекмарь наш деньгами где-то разжился, водки купил чуть не ящик.

— Может, праздник у него, — равнодушно отозвалась женщина.

— У него и в праздник даже на одеколон не наберется!

— Чекмарь, говорите? — спросил Килил.

— Ну, Чекмарев. Фамилия. Тебе-то он зачем?

— Я его родственник. По отцовской линии. Отец просил найти. Чекмарев, все правильно. Иван Петрович.

— Тогда не он. Он Анатолий Александрович, что ли. Или Алексеевич. Что-то в этом роде.

— А куда он пошел, не видели?

— Надо мне смотреть!

Килил вышел. Вот так. Чекмарь, Чекмарев Анатолий Алексеевич или Александрович. Не Евсеев П. Р. И не Иванов Николай Николаевич. Старик обманул его, как маленького. Взял деньги за дом, да еще не свой.

Но ничего. Еще не вечер.

Килил обосновался в доме старика, предварительно зайдя в соседний, фальшиво проданный, дожарив яичницу и съев ее. После этого все убрал, закрыл, чтобы к нему не было претензий.

Он нашел на постели Чекмаря то, что показалось менее грязным и вонючим: почти новое зимнее пальто, очень большое, которое Чекмарь, наверно, где-то украл или подобрал. Килил постелил его в углу. Сначала сидел просто так, потом задремал.

Сквозь дрему думал: надо купить какую-нибудь игрушку. Их много интересных: нажимаешь на кнопки и что-нибудь стреляет или падает, увлекаешься, время идет незаметно.

16

Володя Шацкий совершил ошибку: отпустил Полину, не выяснив, как она относится к тому, что произошло. Пока она принимала душ, он сварил кофе, встретил ее, завернутую в полотенце, улыбкой и поцелуем, предложил выпить кофе, она кивнула, все было вполне мирно, он тоже отправился в душ, а вышел — ее нет, кофе не тронут, полотенце брошено на кресле.

Неприятно.

Позвонил ей — «абонент не отвечает или временно недоступен».

Возможно, едет в метро.

Через некоторое время позвонил еще: «телефон абонента выключен».

Совсем неприятно. Похоже, это может стать не рядовым эпизодом в его жизни. Но дело сделано, надо успокоиться и все продумать.

Какие возможны варианты?

1. Она пошла в милицию, написала заявление об изнасиловании. Само собой, ее послали на медицинское обследование и т. п.

Ответные меры. Он, как адвокат, знает, насколько часто девушки таким образом шантажируют мужчин. Изнасилования не было. Все было полюбовно. Вернее, он ей заплатил. Она же проститутка. Учитывая род ее занятий, это легко доказать. Да, поступать так нехорошо (пользоваться услугами проституток), но уголовно не наказуемо. Следов побоев и насилия нет. В крайнем случае подключить Ясинского. Тот пожурит и даже, возможно, разгневается. Может, и прогонит в результате. Но выручит, обязательно выручит: ему не нужен скандал, в котором замешан его помощник, это повредит его собственной репутации.

2. Она не заявила в милицию (подобные девушки чураются лишний раз общаться с правоохранительными органами), но обследование прошла, чтобы зафиксировать факт изнасилования. Врач, конечно, обязан сообщить об этом куда следует, но с врачом всегда можно договориться. Со всеми сейчас можно договориться. С этой справкой она придет к Шацкому шантажировать, требовать денег. Что ж, придется заплатить.

3. Она решила отомстить. Возможно, у нее есть влиятельные знакомые, из которых найдется кто-то, кто не любит адвокатское племя. Может, даже бандит какой-нибудь. Полина сначала проверит, какие связи у самого Шацкого. Выяснит, что он ее только пугал, никаких особенных связей у него нет, еще не обзавелся. Вдвойне разозлится. При этом варианте может быть всякое. Приедут люди на вороном джипе с угрозами и опять-таки с требованием денег. Заставят бесплатно оказывать юридические услуги. В конце концов изобьют. Это очень неприятно, это самое неприятное: Володя ненавидит физическое насилие.

Короче говоря, самое разумное при любом раскладе продолжать начатую игру. Дескать, влюбился, потерял голову. За любовь женщина простит все.

Шацкий не подозревал, что может существовать еще какой-то вариант, а он именно и был: Полина, уйдя от него, мгновенно о нем забыла. Ну, не то чтобы совсем забыла, но — все ушло в пассивную память; Полина воспользовалась своим умением не помнить долго неприятные вещи.

Она отчасти даже была довольна: Шацкий получил свое, они в расчете, он теперь не будет ей вредить. А то мало ли. В очередной раз работу ей терять не хочется. И вообще, Полина, как уже было сказано, имела в будущем палочку-выручалочку в виде самоубийства, поэтому и не воспринимала слишком серьезно неприятности, которые с ней случались. Зла на Шацкого она не держала, и это тоже объяснимо, Полина иногда чувствует себя девочкой, попавшей в сказочный лес, где из-за каждого куста может выскочить какой-то зверь, укусить, растоптать, повалить, сделать, что ему вздумается. Конечно, бывает страшно, неприятно, противно, но обижаться и злиться нет смысла, он же зверь, не человек, какой с него спрос? Или ей вдруг кажется, что она инопланетянка, попавшая на чужую планету. Если какое-нибудь местное существо что-то с тобой захочет сделать, можно попытаться избежать, но если уж произошло, что толку на него сердиться? — у него натура такая, оно тоже не человек и, возможно, даже не гуманоид.

Иногда Полина посмеивается над своими мыслями, а иногда чуть ли не всерьез думает, что ее странности, ее брезгливость и одновременно равнодушие по отношению к тому, что происходит вокруг, вовсе не из-за детского испуга после смерти подруги, а из-за того, что она просто откуда-то не отсюда. Поэтому она может сколько угодно удивляться жителям того места, куда попала, бояться их, но осуждать — за что? Они такие, какие есть, какими их сделали здешняя природа и атмосфера. Поэтому она и к женщинам относится в целом лучше, чем к мужчинам, они ей кажутся тоже инопланетянками, не все, конечно.

Полина отправилась домой, немного поспала и поехала на работу. В клубе она узнала, что вышла Глория, с которой они обычно изображают близнецов, надевая белые парики. Глория (Лариса на самом деле, Лора) действительно немного похожа на Полину, поэтому она Полине нравится, ей даже некоторое время казалось, что она влюбилась в нее. Но быстро поняла: нет, просто симпатия. Глория вернулась с каких-то островов, загорелая, близнецов танцевать не получится, зато можно сыграть на контрасте, зрители это тоже любят. Блондинка и брюнетка, смуглая и белая. Глория затирала тональным кремом светлые полоски на бедрах и жаловалась, что там, где она была, не нашлось места, чтобы разрешали загорать полностью. Грудь — пожалуйста, это даже на турецких и марокканских пляжах разрешают (а уж тем более у бассейна при отеле, там фактически частная территория). Полина смотрела на нее, слушала, любовалась и тоже хотела куда-нибудь на юг, к морю.

Работа началась.

Полина танцевала с удовольствием, с азартом, чувствовала, что сегодня она всем нравится. Глорию это завело, она тоже начала стараться. А в финале одного из танцев не просто прикоснулась губами к губам Полины, как обычно, а поцеловала по-настоящему, долго не отрывалась; публика была в восторге.

— Там на тебя какой-то мальчик пялится, — сказала в перерыве Глория. У нее до пятидесяти все — мальчики. — Брюнетик такой.

В следующем танце Полина увидела мальчика, который, действительно, не сводил с нее глаз, да еще и улыбался так, будто они знакомы. После танца сквозь специальную замаскированную дырку в заднике Полина рассмотрела внимательней, это оказался Шацкий. Не удивительно, что она сразу его не узнала: во-первых, была в движении, во-вторых, это еще одна особенность Полины, у нее очень плохая память на лица. Она может три раза подряд встретиться с одним и тем же человеком, не узнавая его, особенно если в другой обстановке. (Ее мысль-усмешка об этом: нет, я точно инопланетянка, для меня тут все, как для европейца китайцы, на одно лицо!)

Шацкий делал ей знаки, но до двух часов им не разрешено спускаться в зал для общения и разговоров — только в танце, не задерживаясь, дразня, распаляя и мимолетно прикасаясь.

Извиняться пришел, с досадой догадалась Полина. Вот идиот. И как быть теперь? Сказать чистую правду, что не обиделась? Не поймет, не поверит, а главное: дальше приставать начнет. Показать себя глубоко оскорбленной? В этой одежде, то есть практически при ее отсутствии, в этой раскраске — смешно. Надо быть просто злой, это вернее. Да, разозлилась, потому что порядочные люди себя так не ведут, и отстань, а то будет хуже. Может, даже попробовать припугнуть.

Шацкий, не дождавшись, сам проник за кулисы. Ясное дело, в коридоре охранник, но охранники тоже деньги любят.

— Ну, чего вам еще? — встретила его Полина вопросом, глядя на него через зеркало. Глория, верная подруга, тут же поняла, что к чему, и пришла на выручку:

— Молодой человек, мы работаем, между прочим! Дождитесь конца производственного процесса!

Шацкий, не посмотрев на нее, склонился к уху Полины и сказал четко и внятно:

— Можешь меня убить. Делай что хочешь. Самое смешное, я не жалею о том, что произошло.

— Вот уж, действительно, смешно.

— Я говорю серьезно. Вел себя похабно, гнусно, согласен. Но не мог удержаться, понимаешь? Со мной впервые в жизни такая история.

— Охотно верю, — наугад сказала Полина, не понимая Шацкого.

— Я тебя дождусь, ладно?

— Это еще зачем?

— Просто так. Клянусь, больше пальцем не дотронусь, если сама не разрешишь.

Горячим воздухом изо рта Шацкого неприятно обдавало ухо, Полине хотелось, чтобы он ушел.

— Дожидаться не надо, — сказала она. — Позвоните завтра или послезавтра, обсудим. А вообще-то за такие дела в тюрьму сажают, вы знаете? — спохватилась она, понимая при этом, что ее угроза выглядит смешной. Ее знаний о жизни хватает, чтобы понять: адвоката засудить в современной жизни трудно, а то и невозможно.

— Согласен! — весело сказал Шацкий. — В тюрьму согласен, на все согласен. Но мы увидимся, да?

— Увидимся, увидимся, все, прием окончен!

Шацкий ушел.

Глория, прицеливаясь пинцетом, чтобы удалить замеченный волосок на гладкой ноге, задумчиво сказала:

— Или он в тебя влюбился, или...

Дернула за волосок, ойкнула:

— Бл.., зачем мы от обезьян произошли? Почему не от дельфинов или от змей? У них волос нет.

17

Ольга опять ходила в милицию и уговаривала, чтобы приняли заявление на розыск. Ей опять объяснили, что еще рано. Розыск — серьезное дело, требует и времени, и средств. Надо разослать данные, фотографии, описание примет, указать возможные варианты маршрута и т. п. Разошлем, а он явится. Так чаще всего и бывает. Главное, никаких ориентиров нет.

— Вы-то сами можете приблизительно сказать, куда он мог деться?

— Нет.

— Ну вот...

А Геран бродил по окрестностям, толкался на рынке, останавливал мальчишек возраста Килила, спрашивал о нем. Нет, не видели и даже не знают такого.

Вечером они печально пили чай. На столе, как всегда, стояла банка с вареньем, Ольга столько заготавливает этого богатства, что хватает до следующего сезона. Варенье абрикосовое, Геран его очень любит, но сейчас постеснялся взять, словно это было неправильно и нехорошо — пить чай с вареньем, когда мальчик пропал. Ольга догадалась, открыла банку, переложила несколько ложек на блюдечко, придвинула к Герану.

— Как ты думаешь, — спросила она, — мог Килька все-таки эти деньги взять?

— Трудный вопрос, Оля.

— Понимаю, что трудный. Мне вот кажется, ни за что не возьмет. Но я мать, я объективно думать не умею.

— Я тоже.

— И все-таки скажи: мог?

— Теоретически мог.

— Да вот и я думаю, что мог, — вздохнула Ольга. — И теоретически, и практически. Мы и себя-то не знаем как следует, а детей...

Килил в это время проснулся — от храпа и вони. На своей постели лежал, храпел и вонял перегаром старик. Возле кровати громоздились два пакета с водкой и продуктами. Старик даже не стал прятаться, явился домой, ничего не боясь. Или уже ничего не соображал.

Килил вскочил, стал трясти и расталкивать старика. Тот замычал, пустил слюну, попытался отвернуться от беспокойства. Килил вскочил на него и начал обыскивать. Он обшарил все закоулки одежды старика — денег не нашлось. Наверно, спрятал где-то. Придется подождать, когда проснется и чуть-чуть протрезвеет. Тогда будет другой разговор.

Килил стал ждать.

Через некоторое время в сенях послышался грохот, потом ругань, в дом вошел мужчина высокого роста, коротко стриженный. Приличного вида вообще-то.

— Дядь Толь, ну ё! — закричал он с порога. — Я тебя просил за домом смотреть, а в дом не входить, только Татьяне ключ дать, если придет! Она не приходила, а там натоптано, ё! Ты чего там делал-то? Давай ключ, ну тебя на фиг, нет на тебя надежды! Алё, спишь, что ли? А ты кто? — уставился он на Килила.

— Он меня обманул, — сказал Килил. — Продал ваш дом за двадцать пять тысяч. И даже ключ отдал, вот.

— Как продал? Какой ключ? Ну-ка... — мужчина взял ключ и удивился. — Мой, в самом деле! Как он к тебе попал, пацан? Ты кто?

— Я же говорю: он мне ключ дал. И расписку, будто он ваш дом мне продал!

Килил показал мужчине бумажку.

Тот взял ее, подошел к окну, долго читал.

— Ничего не понимаю. Двадцать пять тысяч какие-то. Во-первых, я дом не продаю, во-вторых, он больше стоит. Какие двадцать пять тысяч, дядь Толь? Проснись ты, ё! — Он потряс старика — тщетно.

Килил, стараясь говорить толково и доходчиво, объяснил, что произошло. Но мужчина продолжал не понимать.

— Откуда у тебя такие деньги и где они в таком случае? — спросил он.

— Деньги дал отец.

— Тебе?

— Мне.

— А сколько тебе лет?

— Шестнадцать почти.

— Да? Ну и что? Дядя Толя, значит, сказал, что свой дом продает?

— Да. А потом сказал, что ваш тоже продается. И повел туда. Мне понравилось, я решил купить. Он написал расписку от чужой фамилии, я ему дал двадцать пять тысяч. Восемьсот долларами, остальное рублями.

— Живыми деньгами? Прямо в руки?

— Да. Наличными.

— А где же они?

— Вы меня спрашиваете? Я его даже обыскал, нет денег.

— Но пропить-то он не мог! Дядь Толь, очнись!

Мужчина тоже решил обыскать старика. В процессе обыска, чтобы было удобней, свалил старика на пол и начал раздевать. Раздел до белья, осмотрел все карманы и провел пальцами по всем швам.

— Спрятал, ё!

— Я тоже так думаю, — сказал Килил. — А вы в самом деле его племянник?

— Племянник, дал бог дядю! Восемьсот долларов, надо же! Ну, пусть рубли он пропил. Адоллары-то где? Вж.., что ль, он их себе засунул?

Племянник Чекмаря очень разволновался, этот вопрос ему не давал покоя. Он обыскал весь дом, что было нетрудно: прятать тут особо негде. Вышел в сени, начал громыхать там. Килил пошел наблюдать.

Поиски и тут не дали результата.

Племянник вышел во двор, огляделся там и сквозь бурьян направился к какому-то пригорку. Килил, следуя за ним, увидел, что это не пригорок, а провалившаяся и заросшая травой кровля бывшего сарая или погреба, которая теперь стала чем-то вроде приземистого шалаша. Племянник, не боясь испачкаться, встал на коленки и полез внутрь. Недолго копошился.

Вылезая, сказал:

— Он еще от тети Жени тут свои заначки прятал. Вот они, денежки! — и хлопнул по ладони тонкой пачкой найденных денег. Пошел к дому, сел на крыльце, пересчитал.

— Восемь сотен, верно! А рублей нет, пропил, зараза!

— Ладно, — сказал Килил. — Не страшно. Расписку оставьте у себя, а деньги давайте, пожалуйста. Мне к отцу пора. Он у меня строгий, он военный.

— Военный-здоровенный? — шутливо переспросил племянник. Он был в отличном настроении. — Ну, давай тогда подождем. Он ведь приехать должен или как?

— Я сам к нему должен приехать. Он ждет. Давайте деньги, пожалуйста. А дяде вашему скажите, что пусть скажет спасибо, что мне некогда. Тут дело милицией пахнет!

— Милицией? — весело откликнулся племянник. — Это ты, пожалуй, прав, мальчик. Это ты, мальчик, прав, точно! Милиция в самом деле может спросить: на каком основании ребенок дом покупает? Откуда у него деньги, да еще валютные? Кто он вообще такой? Может спросить или не может?

— Зачем ей спрашивать? — угрюмо спросил Килил. — Отдайте деньги.

— О, как ты заговорил! Отдайте деньги! Не имею права, пацан! Может, тут криминалом пахнет? Налицо незаконная сделка по продаже моего собственного дома! И пусть он мне родной дядя, но я его тоже привлеку! Это что за фокусы: дом продавать при живом хозяине? Что за шутки, а? За двадцать пять тысяч, когда он все двести стоит!

— Отдайте деньги! — сказал Килил.

Племяннику надоело шутить. Он встал, говоря:

— Ты вот что. Если у тебя в самом деле есть отец, езжай за ним, с ним и буду обсуждать вопрос, понял?

— Отдайте деньги, хуже будет! — сказал Килил.

— Чего такое? Грозить начинаем? Я чувствую, ты тот еще фрукт и овощ!

— Отдайте деньги, а то ночью дом сожгу! — закричал Килил, презирая себя за то, что из глаз сами по себе закапали слезы.

Племянник сделал резкое движение, чтобы дать Ки-лилу затрещину, Килил отскочил. Племянник схватил палку, будто собираясь отбиваться от собак.

— Сейчас я тебе! — крикнул он, замахиваясь.

Килил побежал к калитке. Оттуда крикнул:

— Посмотрим еще! Вор! Подонок! Негодяй!

Килил кричал взрослые слова, хотя мог бы и матом.

Ему казалось, что так вернее. Впрочем, что тут верного: ясно, что племянник догадался, что у Килила нет отца и что он боится милиции. Взрослые быстро догадываются про такие вещи.

И Килил пошел по улице.

После всего ему захотелось искупаться, захотелось в воду, будто чтобы смыть то, что было. Он вышел к пруду. На берегу в одном месте плескалась малышня, в другом женщины и мужчины развели костер, сидели вокруг, угощались. Килил отошел подальше, разделся, залез в воду и немного поплавал возле берега, все время глядя на свои вещи. Двадцать пять тысяч — большие деньги, но по сравнению с тем, что осталось, пустяки. А с этими он теперь так глупо не расстанется.

От пруда Килил пошел к дачному поселку.

Этот поселок показался ему заброшенным. Даже удивительно: столько дач — и никого не видно и не слышно. Но вот показался старик с тележкой. Проехал старый «Москвич». Кто-то все-таки здесь есть. И все же не меньше половины участков брошено. Дома и домишки на них еще стоят, и многие вполне целые, а остальное — дикий бурьян, разросшиеся деревья и кустарники.

На одной из калиток была намотана толстая ржавая цепь, даже без замка. Хозяева уже не боялись воров: видимо, нечего красть. Или бросили участок навсегда, хотя садовый дом выглядит неплохо: целая шиферная крыша, застекленная веранда. Килил не стал отвязывать цепь, просто перелез через забор. Трава под ногами была жесткой, сухой и желтой, как в степи. Еле-еле обозначалась тропинка к дому. Дверь закрыта, но рядом в веранде нет одного стеклышка. Килил просунул руку, пошарил, нащупал на двери засов, отодвинул и вошел. На веранде был большой круглый стол и несколько стульев, в комнате — две кровати, застеленные старыми одеялами и простынями. Везде пыль, здесь давно никто не бывал. Но когда-то это была аккуратная дача: веселые обои на стенах, целые, не драные, покрашенные белой краской потолки, краска еще даже поблескивает, не совсем состарилась. Навести порядок — отличная будет дача.

Килил обследовал участок. Вишневые деревья стояли пустые, вишня давно отошла, на яблонях кое-где висели яблоки, опутанные паутиной, все отдано на пожирание гусеницам. Были еще кусты крыжовника, а в углу оказались заросли малины, и малины было на удивление много, Килил долго пасся здесь, набирая в горсть сразу несколько ягод и кидая в рот.

Соседние участки тоже оказались брошенными. Килил, постоянно озираясь, проник и на них. На одном совсем ничего не было, даже дома, только квадратный след на траве в том месте, где он стоял. В другой даче он обнаружил шкаф с припасами: крупой, солью, сахаром, всякими приправами. Крупа пропала: или перемешана с какими-то черными катышками, или покрылась плесенью. А сахар можно взять, соль тоже. А вон в углу лопата, тоже пригодится. Больше всего Килила обрадовала керосинка и половина пластикового бака с керосином. Все это он перетащил к себе, а потом решил провести более широкую окрестную разведку.

Ходил, осматривал другие участки и дома, убеждался, что ему достался один из самых глухих и одновременно самый пригодный для жилья. Опять увидел старика с тележкой, который накладывал в нее старый сухой навоз.

— Пять лет навоз лежит, преет! — сказал старик Килилу. — Пропадать ему, что ли? Вот и беру.

— И правильно, — сказал Килил. — А у меня отец тут хочет дачу купить.

— Если он с ума у тебя сошел, пусть покупает.

— А что, нельзя?

— Ты видел, что делается? Люди бросают все! Нет, лет десять назад тут был рай земной, что и говорить! Воду давали хоть через день, но регулярно. А электричество вообще каждый день. А сейчас? Пруды пересыхают, потому что вокруг все земли загадили. Засоление, понимаешь ли. Воду дают два раза в неделю по два часа, а на верхние участки вообще не доходит. Свету нет, с половины столбов провода сняли. А главное, поселок разросся. Это он сейчас называется Жасминный, а раньше знаешь как назывался?

— Как?

— Разбойщина! Так вот Разбойщина, она и есть Разбойщина. И раньше ребятишки по садам лазили, но их было — ну, десяток на весь поселок. А сейчас там целую среднюю школу построили. И растят в ней бандитов! Ни одной дачи нет, чтобы не ограбили, все подчистую несут! Ну? И кому она, такая дача, нужна? Это я тут все лето ковыряюсь, стерегу, а другой, если кто на выходные хочет отдыхать? Приезжает — а все уперли! Да сейчас даже и не прут, нечего уже, испохабили такие места! — старик вытер пот со лба и с горечью огляделся. — Не умеем мы правильно на земле жить! — сделал он вывод.

— Это точно, — согласился Килил. — Спасибо, что рассказали.

— Не за что. С другой стороны, если будете все лето здесь жить, купить можно. Учитывая, что в другом месте такие дачи стоят денег, а тут даром практически!

Килилу рассказ старика очень понравился. Он понял, что мечта его может сбыться проще, чем казалось. Главное, жить тихо, не обращать на себя внимание. Всем говорить, если кто спросит, что его отец, отставной военный, купил тут дачу. Вот и все.

Остаток дня Килил занимался тем, что ревизовал окрестные дачи. Те, которые выглядели жилыми, ухоженными, он не трогал, залезал лишь на брошенные участки. И вскоре в его доме появились кастрюльки, тарелки, чашки, ложки, два тюбика зубной пасты, три куска мыла: одно в упаковке, второе начатое, третье хозяйственное, большой кусок. Принес он также две лопаты, грабли, ржавый топор, кусок точильного камня, два больших столовых ножа, кривые ножницы — наверно, для обрезки сучьев, догадался Килил, колоду карт, бутылку растительного масла, банку белой краски — и многое, многое другое, включая различную одежду. Натаскал целую стопу старых журналов и книг.

Потом он сходил с двумя ведрами на пруд, принес воды, одно ведро поставил кипятиться, второе использовал для уборки: предварительно все подмел, а потом вымыл начисто. Когда занимался этим, обнаружил в полу веранды люк с кольцом, поднял: там был маленький погреб, обложенный кирпичом, по грудь взрослому человеку, по шею Килилу; Килил спрыгнул, ощупал: кирпичи были влажные и холодные. Значит, есть где хранить продукты.

После этого сходил в поселок, купил кое-каких продуктов (хорошо, что рубли еще остались), вернулся, приготовил себе ужин. В магазине были различные игры и игрушки, но дорогие, Килил побоялся вызывать подозрение, покупая их.

Поэтому он взялся за журналы и книги. Журналы были: «Работница», «Огонек», «Вокруг света», «Плейбой», который Килил наскоро просмотрел и отложил на ночь. Книги: детективы в бумажных обложках, учебник по физике для шестого класса выпуска 1977 года, толстый том «Ваш сад и огород» с красивыми фотографиями фруктов и овощей, два сборника анекдотов, обгоревшая с угла книга «Анна Каренина» и прочая чепуха.

Килил выбрал «Вокруг света» и начал читать статью про африканское племя масаев, у которых не только нет телевизора, но они даже и не знают, что такое телевизор. Килил мысленно их одобрил: ничего в этом телевизоре нет интересного, если подумать.