Гурмалулу должен умереть. Его осудил по древнему закону племени мудрый Джубунджава, хранящий обычаи предков, знающий все предания, повадки духов и значения чурингов. Джубунджава умел колдовать и обезвреживать злые чары.
А Гурмалулу совершил грех и сознавал свою вину. Покорно лежал он лицом вверх на подстилке из травы и ждал смерти. Раньше Гурмалулу, как и все черные люди его племени, спал лицом вниз. Если спишь на спине, душа может выскочить из открытого рта и не вернуться. Сейчас душа должна была его покинуть.
Джубунджава вчера направил на него заостренный магический жезл, сделанный из человеческой берцовой кости, и произнес зловещее заклинание:
— Когда захохочет бессмертный мальчик Табала, Гурмалулу умрет!
Душа Табалы жила в кукабурре. Скрывшись в кроне дерева, она сжимала в когтях пойманную змею. Эта птица предвещает беду. Даже змеи боятся ее. И вот сейчас от кукабурры зависело, когда умрет Гурмалулу. А она не спешила.
Гурмалулу не знал о существовании естественной смерти. Человек умирает или от раны, или от колдовства. Стоит только направить на врага магический жезл или подбросить его в хижину, и человек умрет. Но тогда близкие покойного должны отомстить. Когда душа улетает через рот, она переселяется в какой-нибудь камень, дерево или пещеру. И живет там долго, пока мимо не пройдет женщина, ожидающая ребенка. Тогда душа вселяется в ребенка. Гурмалулу окинул взглядом поле и заметил камень, похожий на человеческую голову. Хорошо, если его душа поселится в этом камне. А потом? В какого ребенка он перейдет? Эх, если бы посчастливилось родиться длинноносым белым человеком, чтобы не смотреть все время в землю, а задрать свой длинный нос вверх и ходить, хвастаясь им!
Осужденный видел в двадцати шагах от себя все селение, состоящее из навесов, которых было столько же, сколько пальцев у него на руках. Жилища были сплетены из веток и покрыты листьями. Мужчины сидели возле них, скрестив ноги, и готовили копья, приделывая новые наконечники из камня, из разбитой бутылки или из фаянсовых изоляторов с телеграфных столбов. Острия обгрызали зубами. Такие наконечники ломаются после первого же броска. И каждый раз надо делать новые. Другие шлифовали каменные топоры, третьи обстругивали лангуро — одновременно и щит, и нож, и приспособление для метания копий. Четвертые скоблили каменными ножами свои бумеранги.
Гурмалулу предался воспоминаниям. Когда-то он, как все молодые, жил в хижине юношей. Его поселили там, сказав, что уже стыдно все время вертеться возле матери. А раньше он делал все, что заблагорассудится. Черные родители все позволяют своим детям. Они учат их, что и как надо делать, но не наказывают и не бьют. Вот и сейчас Нгалбара показывал сыну, как читать следы животных, поясняя речь рисунками на песке. Хорошо было тогда Гурмалулу! Все братья его отца были и ему отцами и все сестры его матери — его матерями. У Гурмалулу был один отец и две матери младше его. Но они умерли рано от какой-то болезни, как и многие дети племени. Но он выжил. Еще малышом ему сделали отверстие в перемычке носа. Джубунджава перед этим положил кусок льда и долго держал, потом проткнул хрящ костяным шилом. Сделал большую дырку, потому что отец хотел, чтобы его сын был красивым. В дырку продели толстую палочку, чтобы заткнуть ноздри. Считается очень красивым, когда мужчина дышит через рот, а не через нос, как женщины.
Однажды, когда племя встретило группу белых людей, чихающих и вытирающих свои длинные носы белыми тряпочками, Гурмалулу заболел. Демон поселился в груди и душил. Его бросало то в огонь, словно во время лесного пожара, то он замерзал, как у подножия горы Радужной Змеи.
Тогда Джубунджава сказал:
— Белые демоны несут с собой смерть. Лицо смерти — это лицо белых.
И, глядя на Гурмалулу долгим взглядом, добавил:
— Он не умрет. Вши еще ползают по нему. Если они покинут его, значит, он обречен.
И Гурмалулу не умер.
Там, в лагере юношей, он научился всему, что должен знать и уметь настоящий мужчина: метать копье и бумеранг, делать наконечники, читать следы. После обряда посвящения в мужчины на его груди остались рубцы. Гурмалулу выдержал все испытания: голод, жажду и раны от каменного ножа, нанесенные Джубунджавой.
Все напрасно! Потому что сейчас он должен умереть!
Возле его навеса сидела Руби. Она уже выглядела вдовой, посыпала голову пеплом, к телу прикрепила зеленые веточки. Руби подбрасывала в костер смолистые ветки эвкалипта и окуривала себя дымом. Она в кровь изодрала лицо и все тело. Для нее, как и для всего племени, он уже мертв. А Руби была хорошей женой. Она приносила ему много пищи. Гурмалулу взял ее, как полагалось по старому обычаю. Молодой воин, красивый и сильный, с нависающими над глазами черными бровями и приплюснутым носом, с большим ртом и толстыми губами, с волосами, собранными на затылке, заплетенными палочками и травами и посыпанными красной пылью, с телом, разрисованным черной и белой глиной, — Гурмалулу стоял тогда в одном ряду с шестью другими юношами племени. Они ждали перед хижинами соседнего селения. Навстречу вышли девушки, предназначавшиеся им в жены, и теперь каждая стояла перед своим избранником, наряженная и желанная. Напротив него остановилась Руби, то улыбаясь, то бледнея. Брачный обряд весьма суров. Не каждая невеста выживает после него. По знаку старейшины каждый молодожен обрушивает на голову своей избранницы древко копья и относит ее, потерявшую сознание, в свадебную хижину. И Гурмалулу ударил Руби, но до сих пор не пожалел об этом.
А сейчас он должен умереть! Точнее, он уже мертв, и его Руби — вдова. Теперь уже другие будут рисовать на песке следы зверей, обучая его сыновей, испуганно выглядывающих из-за хижины, не смея приблизиться. Потому что Джубунджава, торжественно восседавший перед хижиной, с длинной белой бородой, грубой как корневище спинифекса, следил за тем, чтобы никто не преступал закона.
— Белые несут зло! — так говорил Джубунджава. — Поэтому черные должны избегать белых. Им нельзя селиться в резервациях, им нужно вернуться в пустыню, подальше от белых!
А Гурмалулу продал свою душу белым. И сейчас должен умереть.
Всегда чего-то не хватало Гурмалулу. Вечный скиталец, как все черные люди, он решил посмотреть, как живут белые. Пришел к белому колдуну, у которого было сто женщин. Звали его Мис-Си-Онер. Он купил у племени сто девушек, но не жил с ними и не требовал, чтобы они носили ему пищу, а сам их кормил и только учил писать какие-то знаки на бумаге и петь. Пришел к нему Гурмалулу, а тот показал крест, который всегда носил на шее, и сказал: «Это Иисус-тотем. Самый сильный тотем!». Затем он заставил Гурмалулу одеться и креститься. За это и давал Гурмалулу пищу и не требовал ничего другого. Но Гурмалулу недолго прожил у миссионера. Он ушел и стал пастухом на ферме, потом нанялся рубить тростник, снова вернулся к колдуну с сотней жен.
Тот не рассердился и разрешил делать бумеранги и деревянных кенгуру, которых продавал иностранцам, а на эти деньги покупал еду для всех.
Однажды приехал к ним человек, рисующий не священные чуринги на дереве, а картинки на бумаге. Он изображал не духов, не демонов и тотемы, а поля и деревья, горы и пустыни. Гурмалулу тоже попробовал рисовать. Художник дал ему лист бумаги и краски. Получилось не сразу.
И вот (лучше бы никогда не настал этот день!) в миссию пришел мистер Том. Постояв за спиной, посмотрел на его мазню и спросил:
— Есть у тебя другие рисунки?
— Нет! — ответил Гурмалулу. — Я их рву.
Тогда мистер Том сказал:
— Больше не делай этого! Будешь отдавать их мне. Уедешь из миссии. Станешь великим, как Наматжира.
Гурмалулу слышал кое-что о всемирно известном черном живописце, ставшем академиком. Он был единственным туземцем, которому власти разрешили жить в Алис-Спрингсе. Но Наматжира не согласился, требуя, чтобы в город пустили все племя. Ему отказали, и художник купил легковую машину, грузовик с прицепом, чтобы возить соплеменников, превратив их в моторизованных кочевников. Гурмалулу слышал также, что Наматжира давал всем своим близким спиртное, хотя белые этого не разрешают. Не знал Гурмалулу только, что значит «великий».
— У тебя будет много денег, — пояснил мистер Том.
— А зачем они мне? Мис-Си-Онер хорошо меня кормит.
Однако мистер Том не сдавался. Он отвел Гурмалулу в свою машину и угостил виски. Никогда раньше Гурмалулу не пробовал такого питья. Голова затуманилась, и все вокруг стало красивее. Даже белый мистер Том уже не казался таким противным со своим длинным носом и ртом-щелью. Он уже не ощущал дурного запаха, исходящего от всех белых людей. И Гурмалулу ушел из миссии. Вернулся в свое племя. Начал рисовать. Мистер Том приезжал каждую неделю, приносил бумагу и краски, уносил то, что приготовил для него Гурмалулу. За каждый рисунок он оставлял по бутылке виски. Гурмалулу пил и угощал всех мужчин, женщин и детей. Они пили и веселились. Только Джубунджава недовольно ворчал:
— Вот что приносят белые! Смерть и виски! И охотники уже не могут держать копье, не способны метать бумеранг.
Но спирт был сильнее гнева старейшины. Поэтому никто его не слушал.
Однажды в селение пришел Джонни Кенгуру, прозванный так белыми, хотя он и не был из тотемной группы Гурмалулу. Он пришел с пустыми руками.
— Мистер Том не хочет больше твоих рисунков. Их не покупают.
— Почему ты не принес виски?
— Нет рисунков — нет виски!
А что будет делать Гурмалулу без выпивки?
Джонни Кенгуру наклонился и прошептал на ухо:
— Знаешь, что хочет мистер Том, — чтобы ты рисовал ему чуринги!
— Нет! — прохрипел Гурмалулу, задрожав от ужаса.
— Тогда не будет и виски!
Джонни Кенгуру ушел, не оставив ни одной бутылки.
Гурмалулу терпел два дня. Он уже никого не хотел ни слышать, ни видеть. Раньше он никогда не поднимал руку на Руби и детей, а сейчас бил их, если те попадались на глаза. И не выдержал. Нашел мистера Тома и сказал ему:
— Дай виски! Буду рисовать тебе все, что захочешь. Буду делать все, что скажешь. И чуринги. Только не знаю, как они рисуются.
Мистер Том разозлился.
— Пойдешь туда, где вы их прячете, возьмешь две-три штуки. Будешь на них смотреть и сделаешь такие же.
— Закон не разрешает ходить в Священное хранилище. Закон не разрешает брать чуринги. Племя наказывает за это.
— Некому будет тебя наказывать. Потому что ты поселишься тут, в хижине, уставленной бутылками виски. Делать будешь то, что я прикажу.
Гурмалулу протянул дрожащую руку.
— Дай выпить! Не могу больше!
— Нет! — отвел руку с бутылкой мистер Том. — Сначала обещай!
— Согласен! Дай! — прохрипел Гурмалулу, задыхаясь от невыносимой жажды.
Теперь Гурмалулу должен умереть! Потому что послушался белого человека, потому что не убил его, а продался ради виски.
И он пошел к Священному хранилищу, куда никто не осмеливался подступаться один. Лишь когда собираются все мужчины, чтобы заклинать духов о ниспослании богатой добычи и плодовитости женщинам, они складывают перед хранилищем магические знаки из священных палочек нуртунджи и распевают тайные сказания племени, которые не должны слышать ни женщины, ни дети.
Гурмалулу пролез сквозь узкий проход между каменными плитами, ожидая, что земля вот-вот обрушится и похоронит его. Ничего не произошло. Он взял три-четыре дощечки, испещренные магическими рисунками. Черточки изображали руки фигурок, кружки — их головы. Здесь нарисовано было все то, что видно, и то, что не видно: и проглоченный питоном кенгуру, и спрятавшийся за деревом охотник, и червь в земле, и рыбы в воде.
Неожиданно Гурмалулу заметил, как из-за скалы высунулась чья-то голова и скрылась. А он надеялся, что никто не заметит кражи… Сейчас надежда рухнула. Человек за скалой расскажет все Джубунджаве. Не раздумывая, Гурмалулу метнул бумеранг. Он е жужжанием устремился вперед, потом взвился вверх, свернул влево, нырнул вниз и скрылся за скалистой громадой. Это охотничье оружие поражает закрытые цели.
Гурмалулу бросился к скале. Нгалбара лежал лицом вверх, пораженный в затылок. Обезумев от страха, убийца замел следы метелкой из травы и бросился бежать подальше от племени, прижимая к груди драгоценные чуринги. Добравшись до пустыни, он поджег степь, чтобы огонь стер следы преступления, и уснул.
Гурмалулу проснулся в окружении соплеменников. Бывший следопыт не удивился, что его нашли. В руках Джубунджава держал магическую кость.
Несчастный знал, что можно спастись от ножа, от копья и от пули, даже от укуса бабура — но только не от магической кости. Когда видишь, что она направлена на тебя или на твою подстилку — ложись! Не надейся ни на что!
И сейчас он должен умереть! Потому что послушался белого человека, вместо того, чтобы убить его.
А бессмертный мальчик Табала все не подавал голоса, оттягивая кончину…