Оправдание порока в современной европейской литературе (Октав Мирбо и Станислав Пшибышевский)

I.

В настоящее время та поэзия, которая известна под общим названием модернистской, уже до конца сказала свое новое слово. Как и всякая поэзия, она явилась выражением вкусов и стремлений того общества, которое вскормило ее, доставило ей материал, краски и звуки, которое наполняло театры, восхищаясь модернистскими пьесами, раскупало томики с фантастическими рисунками на обложках и с не менее фантастическим содержанием за этими обложками.

Эта поэзия сказала свое новое слово не только в звучных стихах, болезненная музыка которых отразила тоскливый стон вырождающейся части буржуазного общества, не только в тех больных героях, которые наполнили подмостки современных европейских театров. Новая литературная школа подвела итоги своим чаяниям и стремлениям в целом ряде трактатов, в которых причудливо переплелись наука и фантазия, критический анализ и мистическая вера. Метерлинк написал свой полуфилософский полупоэтический трактат «Сокровище смиренных», своего рода космологию нового литературного направления. Оскар Уайльд создает парадоксальнейшие «Замыслы», итог эстетических идеалов модернизма. Метерлинковский «Сокровенный храм» и уайльдовская книга «О социализме» озаряют феерическим светом социальные и демократические стремления века. Предисловие Пшибышевского к его «De profundis» является оригинальным небольшим рассуждением о психологии, о душе и мозге. В тех маленьких диссертациях, которыми обмениваются у Мирбо герои «Jardin de supplices», и в величественной апологии зла в «Синагоге сатаны» Пшибышевского моральное учение модернизма облекается в стройную систему. Наконец у Штирнера и Ницше мы найдем философское обоснование ибсеновской поэзии, идеала гордой самодовлеющей личности, которая не имеет другой цели, кроме самой себя.

При всем разнообразии идей, брошенных миру современными «властителями дум», при всем развитии их индивидуальных особенностей, они с разных сторон подошли к одной основной проблеме нашего времени и с разных точек зрения решили ее одинаково.

Эта проблема — вечная проблема, стоящая перед умом человека, — вопрос о том, как привести в гармонию индивидуальные стремления и необходимость, наши представления о целесообразности и неизбежный ход жизни.

Что такова общественная подкладка современной поэзии, что она вызвана к жизни кризисом, который переживает современное общество, — об этом говорят наиболее даровитые ее представители. Их надземные стремления выросли из земли, новый потусторонний мир, созданный ими, тесно связан с здешним, презираемым ими миром. Они сами выдают не раз реальную подкладку своих идеальных стремлений:

Эти вопросы, которые всегда стояли перед мыслящим разумом, стоят и перед новой школой. Вся ее мистическая философия, вся ее парадоксальная эстетика, больная мораль, есть не что иное, как попытка дать новое решение общественной проблемы. «Почему этот добрый и разумный человек совершает то или иное преступление?.. Почему все рушится вокруг одного и превосходно устраивается у другого, менее сильного, менее умного, менее деятельного и способного?.. Почему людям равного достоинства суждены: одному упорное счастье, другому непрестанное несчастье?... Почему одному гений, здоровье, богатство, а другому бедность, болезнь и идиотизм?..» Эти вопросы, поставленные Метерлинком в его «Сокровенном храме», представляют в сущности вариацию на приведенные выше стихи поэта. Тот же вопрос «жестоко угнетает», по его собственному признанию, другого яркого представителя новой поэзии, Оскара Уайльда. «Суть проблемы, — говорит он в своей книге о «Социализме», — заключается в том, чтобы исследовать и перестроить общество на такой основе, при которой бедность была бы невозможна».

Мы видим, что мистики и эстеты не менее заняты «социальными проблемами», чем социологи и реалисты. Мало того, они обрушиваются не только на главное зло современного общественного строя. Они восстают против современной лживой морали, против мещанской ограниченности и буржуазного филистерства, против механической жизни века и подавления личности с неменьшим негодованием, чем демократы и социальные реформаторы.

Протест против торжествующего мещанства роднит новую поэзию с современным демократическим учением. В этом отрицательном движении они идут рука об руку. Они оба выросли из ненависти к мещанско-буржуазному укладу жизни, к буржуазным нравственным и умственным ценностям. Но на этом и кончается их согласие. Они резко расходятся в разные стороны, когда заходит речь о тех путях, которые должны вывести современное европейское общество из переживаемого им кризиса. Для демократии выход ясен. Он заключается в реформе общественного строя на таких началах, при которых восстановится гармония между ходом жизни и нашими представлениями о справедливости и разумности. На роковые «почему?*, поставленные Метерлинком, она имеет ясный ответ. «Почему все рушится вокруг одного и превосходно устраивается у другого, менее сильного, менее умного, менее деятельного и способного?» Демократия ищет объяснения этой аномалии в неустройстве общественной жизни, в неправильной организации производства, и в реформе этой последней она видит единственный путь к устранению зла.

Иначе смотрят на дело представители новой поэзии. Их философия выросла среди тех общественных групп, которые не способны участвовать в реформе общественного строя. Вот почему они указывают другой выход к освобождению подавленной человеческой личности. «Реформируйте общественные отношения, переустройте жизнь, и личность снова будет чувствовать себя свободной в обществе, индивидуальная свобода и общественные требования не будут мешать друг другу», — так говорит современная социальная наука. «Никакие социальные реформы не могут освободить личности, поэтому станьте над жизнью и обществом, развейте в себе такую внутреннюю жизнь, которая позволила бы вам не видеть аномалий жизни, сделала бы вас властителем мира в вашем воображении», — к такой формуле сводится социальное мировоззрение модернистов. Они могут расходиться в тех средствах, которые она диктуют человечеству для того, чтобы личность могла покорить мир. Но все они исходят из одной идеи: что свобода человека внутри его. Новая поэзия в своем целом есть картина мира, преображенного индивидуальной творческой фантазией или капризом. Населить своей личностью мир — значит быть истинным человеком. Осуществить свою личность до конца — значит стать истинным властителем мира.

К этой формуле сводится вся ницшеанская философия, ее проповедь эгоизма. Сбросить с себя требования мира, все старые ценности, все накопленные человечеством вековые истины, уничтожить все верования, идущие извне, и противопоставить им только то, что зарождается внутри индивидуума, — такова сущность ницшеанской проповеди. «Пусть ваше Само отразится в поступках ваших, как мать отражается в ребенке своем». Так говорит Заратустра, варьируя слова штирнеровского «Единственного», который утвердил «свое дело» только на своем собственном «я».

К этой формуле сводится поэзия Ибсена. «Чем хочешь будь, но будь вполне», говорит Бранд. Поэзия Ибсена — апофеоз одинокой личности, разрушающей жизнь во имя новых ценностей, принесенных изнутри ее самой. «Одно у каждого есть достояние, которым поступаться он не должен, — святыня «я» его призванье. Его нельзя связать, сковать; нельзя перехватить как реку на пути, — свободно течь должно в свое морское лоно, к своей великой цели». В этих словах сущность ибсеновской морали. Он ценит героев только по силе воли, с которой они умеют осуществлять свою личность. Качество стремления не играет никакой роли. Важна только сила стремления. Вопрос о том, хороша или дурна цель, к которой стремится личность, Ибсен заменяет новым вопросом: достаточно ли в данной личности силы для того, чтобы сделать свою цель мировой целью, свою частную истину мировой абсолютной истиной, словом, чтобы утвердить власть своей личности над миром.

К этой же формуле сводится мистическая философия и поэзия Метерлинка. Он — поэт «смиренных», т.-е. тех, которые живут не шумом мира, а внутренней жизнью души. Он поэт тех психических состояний человека, когда он живет исключительной жизнью души, не передаваемой на человеческом языке слов, потому что слова служат для передачи общего, а не единичного. Погружаясь в мир своей души, человек эмансипируется от внешнего мира, он вступает в общение с высшим миром, где все «более значительно». И тогда он становится властелином мира. «Синяя птица» — символ этой творческой силы, преображающей мир. Найти «Синюю птицу» значит стать поэтом, значит населить мир душами, победить природу. Не даром и растительное и животное царство так прячут от человека эту «Синюю птицу». Человек приближается к ней в стране воспоминаний, в лесу, в царстве Ночи, — словом, везде, где не так сильно проявляется критическая деятельность разума и где открывается широкий простор фантазии. Там он почти находит синюю птицу. Но при свете дня он опять теряет ее, потому что критический анализ разрушает иллюзию. Будьте поэтами, поставьте фантазию выше чувственных восприятий, — и вы станете царями мира. Для этого уйдите от плоского эмпирического познания, восстановите в себе детскую силу воображения, вернитесь к наивной эпохе первобытной веры. «С тех пор, как умерли феи, люди ничего больше не видят». Такова мораль этой нашумевшей сказки.

Ту же идею проводит в своих «Замыслах» О. Уайльд. Люди утратили власть над миром, с тех пор как поставили правду выше лжи, с тех пор, как они стали изучать факты, и искусство стремится правдиво передавать действительность. Люди не понимают, что жизнь есть творчество. В лице Дориана Грея Оскар Уайльд нарисовал идеал героя, который умел сделать жизнь искусством, тот «тип, которого наш век ищет». О. Уайльд провел эту идею о преображении мира путем творческого усилия через все свои лучшие творения.

Таков ответ новых поэтов на вопрос об аномалиях жизни. Разными путями они пришли к одному выводу. У личности есть одно средство победить жизнь: растворить этот мир тем или иным способом в самой себе. Пред личностью, развившей в себе такую творческую силу, бессильны страдания, тюремные стены и сама смерть. Оскар Уайльд умел и в тюрьме остаться поэтом. Новалис, продолжавший беседовать с своей возлюбленной, когда она лежала в могиле, победил смерть, потому что смерть была бессильна отнять у него любимое существо.

Словом, если искать практических указаний в новой поэзии, то их не трудно найти. Как ни далеки от земли модернисты, они указывают современному человеку определенные идеалы. «Будь эгоистом, смотри на мир как на предмет потребления», говорит Штирнер. И развивая дальше эту мысль, Ницше и Ибсен говорят: «Ставь выше всего свою личность, погибни за осуществление ее, и ты этим эгоизмом послужишь высшим целям бытия». Метерлинк учит: «Будь мистиком, развей в своей душе способность к предчувствию, к таинственным состояниям, которые помогают стать над миром явлений, вступать в непосредственное общение с потусторонним миром». Оскар Уайльд учит: «Будь поэтом, сделай жизнь искусством, замени мир явлений миром иллюзий».