Оправдание порока в современной европейской литературе (Октав Мирбо и Станислав Пшибышевский)

II.

Таковы пути, которые указывает современная поэзия как выход из тяжелого кризиса, переживаемого современным обществом. Она воздвигла культ эгоизму и фантазии, противопоставив их социальной идее и научному исследованию. Но из всех сфер, в которых ищет спасения бессильный ум современного общества, самой излюбленной сферой модернистов является царство порока. Разврат, опьянение и убийство стали предметом истинного поклонения. У Ницше мы встретим настоящие гимны преступлению. Всякий творец новых ценностей — преступник. В этом культе порока сливаются те же две струи современной поэзии, которые характерны для всех ее представителей: ненависть к буржуазно-мещанскому строю жизни и бессилие противопоставить ему другие положительные формы жизни. «Наука бессильна ответить на все вопросы, так отвернемся от нее совершенно и заменим ее фантазией. Общественная деятельность не в состоянии привести к полной справедливости и дать свободу личности, так отвернемся от всякой социальной идеи и возведем в культ оторванную от общества личность». Таков ход мыслей современного модернизма. Вместо того, чтобы развивать несовершенную науку и неустанно реформировать несовершенный общественный строй, модернисты нашли исход в отречении от них. Так же отнеслись они и к вопросам нравственности. Им ненавистна лицемерная половинчатая буржуазная мораль, и они применили к ней ту же логику: отвернемся совершенно от нравственности и возведем в культ порок. Этот культ порока вырос из того же источника, что и все идеалы модернизма, — из стремления противопоставить смелую цельную личность нивелирующим тенденциям современного мещанского строя жизни. Апологеты порока — такие же ученики Ницше, как фанатики отречения и жертвы. Проповедь Заратустры родила и Брандов и Фальков.

Вот почему, читая современный роман, временами трудно бывает отличить, где кончается обличитель и сатирик язв буржуазного общества и где начинается больное дитя этого общества, жадно вдыхающее воздух, насыщенный развратом и одуряющими испарениями.

Мирбо и Пшибышевский — самые яркие представители этого течения в европейской литературе. Первый вскрыл гнойные раны буржуазного общества. Но временами свист его сатирического бича сливается с безумным хохотом человека, опьяневшего от запаха крови и утоляющего свое сладострастие в муках ближних. Мирбо напоминает тех средневековых монахов-проповедников, которые шли проповедовать против греха и при этом такими яркими красками рисовали картины, порока, что заражали своих слушателей безумной жаждой греха. Вот почему романы Мирбо представляют такую опасность для неподготовленного ума.

«Сад пыток» — самое парадоксальное из его произведений. Это пламенный протест против изолгавшегося общества. Это призыв к открытому исповедованию порока, которому втайне служит человечество. Автор нигде ни объявляет себя солидарным с своими героями. Но их проповедь дышит такой беспощадной логикой, что для групп, способных примкнуть к творческой общественной работе, получается непреложный вывод, что порок является единственным идеалом смелой творческой личности. Вся современная жизнь построена на преступлении. Без преступления не могло бы существовать общество. «Убийство есть основание наших социальных учреждений, — говорит в этом романе ученый дарвинист, — и, следовательно, краеугольная необходимость нашей цивилизованной жизни». Убийством держатся правительства и государства. Оно лежит в основе современного строя жизни. Но оно не только необходимо для поддержания общественного порядка. Оно, по словам того же «ученого дарвиниста», есть присущий нам жизненный инстинкт, подобно половому инстинкту. «Обыкновенно оба эти инстинкта комбинируются между собою, сливаются воедино и образуют, так сказать, один инстинкт, при чем уже неизвестно, какой из них побуждает нас давать жизнь, а какой — отнимать ее, какой — убийство, а какой — любовь». И в доказательство этой истины, которая могла возникнуть только в вырождающейся общественной группе, обреченной на умирание ходом истории, — в доказательство этой истины «ученый дарвинист» приводить в пример убийцу — садиста. Современное общество стремится смягчить эту чудовищную потребность убийства, найти ей дозволенный выход: в индустрии, в колониальной политике, в войне, охоте, антисемитизме. Мы все более или менее убийцы. Убийство — естественная функция всякого живого существа. «Сад пыток» — новое свидетельство того, что гений, даже если он воплотился в оболочку безумия, умеет окинуть природу и жизнь новым взглядом, умеет населить весь мир своим безумием. Больной страдалец Леопарди населил всю вселенную страданием, провел страдание через все моменты мировой жизни. Гениальный идеолог пресыщенного, вырождающегося общества окинул оком садиста весь мир и создал больную философию извращения. Герои Мирбо не довольствуются тем, что ищут жестоких ощущений для насыщения своей похоти. Они возводят в культ инстинкты разнузданного зверя, как ницшеанцы известного типа стремятся всему миру навязать свои «новые» ценности, родившиеся в глубинах их извращенной натуры. Клара, героиня этого романа, — воплощение садизма, впервые выступившего в художественной литературе открыто и смело. Извращенное чувство не прячется больше за покрывалом стыдливости, не драпируется в лицемерный наряд целомудрия. Оно требует себе открытого признания, оно создает свое идейное обоснование, одевается в плащ героя, объявившего войну ложной морали и выступившего на защиту индивидуальной свободы. Садизм — не исключительное явление. Он — истина, единственное состояние, в котором личность получает полный простор для своего осуществления. Мучительство лежит в основе всей жизни. Движение ее немыслимо без убийства. Пора признать, что муки ближнего, проистекающие от нашей воли, одни могут дать нам сознание своей мощи и своего торжества в мире. Уметь терзать — значит обладать яркой индивидуальностью, это значит сознавать роль своей личности в мире. Сладострастное упоение мучительством — высшее состояние души. Палач, сделавший из своего ремесла утонченное искусство, есть истинный носитель идеи индивидуализма. Уста Клары шепчут страстные речи и ищут встречного поцелуя только при виде утонченных мучений в «Саду пыток», где в причудливом калейдоскопе проносятся прекраснейшие создания природы, каскады невиданных цветов, и отвратительные сцены человеческого зверства. Пламенная сила Клары, ее страсть питается нечеловеческими муками ближних. «Осуществляйте свою личность», этот клич ницшеанства звучит в новой форме. «Будь эгоистом, потому что это — единственное средство быть личностью», учил Штирнер. «Будь поэтом, потому что только в искусстве личность осуществляет себя», говорил О. Уайльд. «Будь убийцей, мучителем и садистом, потому что только в этой сфере личность бывает творческой, может осуществить себя до конца», проповедуют герои О. Мирбо, и временами кажется, будто автор не так уже далек от своих героев.

Послушайте речь палача-китайца, и вам трудно будет разобраться, над кем издевается автор: над европейской ли цивилизацией, которая остановилась на полдороге в деле убийств и казней, или над самим палачом, осуждающим эту половинчатую цивилизацию во имя цельного «прекрасного» и творческого мучительства. «Искусство, — говорит китаец, — состоит не в том, чтобы часто умерщвлять... резать, избивать, уничтожать массами людей... Это, право, слишком легко... Искусство состоит в умении убивать, сообразно с законами красоты, божественный секрет которой известен только нам, китайцам... Уметь убивать!.. Т.-е. работать над человеческим телом, как скульптор работает над глиной или куском слоновой кости... извлечь из человеческого тела все чудеса страдания, которые оно таит в самой таинственной глубине своей... Тут требуется знание, разнообразие, изящество, изобретательность... гений... Но все гибнет теперь... Покоряющая нас западная пошлость, броненосцы, усовершенствованные пушки, дальнобойные ружья, электричество, взрывчатые вещества... еще что?.. все то, что придает смерти коллективный, административный, бюрократический характер, вся пошлость вашего прогресса уничтожают мало-по-малу прекрасные традиции нашего прошлого... Мы побеждены посредственностями. Повсюду торжествует буржуазный дух».

В речи китайского палача отразился дух поэзии вырождения; сливаются те же две струи: протест против мещанства и стремление бороться с ним путем им же рожденных пороков, только доведенных до их логического конца. Современное буржуазное общество держится убийством, мучительством и страданием, лишенными красоты, получившими трафаретные формы машинного века, сведшего все проявления человеческой воли к однообразным марионеточным формам. Поэтому провозгласим культ голого, неприкрытого убийства и мучительства, откроем простор для проявления индивидуальной воли, для творческого акта и, возведя убийство в искусство, избавим личность от нивелирующего влияния машинного века, сделаем ее творческой и свободной. Такова логика героев Мирбо, вскормленных одуряющей атмосферой большого города, — героев, которые одновременно и задыхаются в ней и не могут дышать без нее.

III.

«Сад пыток» представляет собою социологическое обоснование преступления и порока. Большинство произведений Мирбо заключают в себе дальнейшее развитие той же идеи. Всюду он бросает буржуазному обществу в лицо ту грязь, которой оно наполнило мир. И всюду с болезненным наслаждением рисует картины смелого неприкрытого порока. Автор как бы хочет сказать обществу, что оно не смеет восставать против преступления, потому что само увязло в преступлениях. Единственное различие между так называемыми преступниками и порядочными людьми заключается в том, что первые более цельные и искренние характеры, чем вторые. «Двадцать один день неврастеника» — блестящая вереница преступников, гениальных диалектиков, усвоивших все завоевания цивилизации и обративших эти завоевания против провозглашенных ею же идеалов. Пред нами министры и дипломаты, чиновники и банкиры, генералы и врачи. Это — мир убийц, вырожденцев и садистов. Кажется, будто человечество стремительно мчится в бездну, мир вертится на лжи и обмане, а вожди общества—дружная компания гениальных шарлатанов, заставляющих людей прыгать наподобие марионеток. И автор вскрывает эту основу современной жизни, он выводит смельчаков, которые не желают лжи, хотят открытого обмана и открытого преступления. Перед нами великосветский громила, которого автор застал ночью в своей квартире на месте преступления. «Изящный господин во фраке и с орденом в петлице» набивал чемодан драгоценными вещами. Это был истинно-светский человек с утонченным вкусом, он отбирал вещи как знаток, высказывал ряд тонких замечаний; извинился перед хозяином за беспокойство так вежливо, обладал такими изящными манерами, что опешивший автор невольно обратился к нему с вопросом: «С кем имею честь говорить?» и предложил стул. Послушайте речь «вора», и вы увидите, что это — тоже оправдание порока, какое мы слышали из уст палача-китайца. Это — речь на ту же тему, что выход из половинчатой порочности буржуазного общества один — в сферу полной порочности. Китаец противопоставляет регламентированному, «бюрократическому», так сказать, механическому убийству убийство смелое, художественное, служащее стимулом творческого акта. Великосветский громила восстает против грабительства банкиров и министров, против механического узаконенного воровства во имя свободного воровства, требующего могучего проявления индивидуальной воли. «Я — вор. Я решился занять такое положение в обществе, после того как убедился, что в наше смутное время воровство — самое чистое, законное, самое честное дело». До сих пор оно считалось позорным занятием, но оригинальный вор решил превратить его «в либеральную, почетную и завидную профессию». Все люди в буржуазном мире выбирают те профессии, которые дают возможность воровать как можно больше. И за этим заявлением следует блестящая, полная искрящихся парадоксов и остроумных сопоставлений речь вора, в которой выступает во всей своей наготе истинная сущность современных уважаемых профессий. Он перечисляет все профессии, при помощи которых люди достигают влияния и почета. Он испробовал все и пришел к заключению, что все они представляют собою различные формы воровства, только мелкого и отвратительного, лишенного красоты и отваги. Он оставил коммерцию, потому что приходилось исполнять «грязные обязанности»: злостные мошенничества, низкий обман, обвешивание, обсчитывание и т. д. Он бросил и финансовые операции, потому что ему было противно создавать дутые предприятия, выпускать фальшивые деньги, выдумывать рудники и угольные копи, вечно думать о своем обогащении на счет разорения мелких клиентов. Его «честная и правдивая душа не могла примириться с такого рода деятельностью». Он стал журналистом, но вскоре понял, что «без злостного и сложного шантажа газетная работа не может обходиться». Он был политическим деятелем, наконец светским человеком. Для этого у него были все данные. Он получил доступ в самые аристократические дома. Но его щепетильность и честность и здесь повредила ему. Быть шулером за карточной игрой, содержать молодых кокоток и самому быть на содержании у старых, продавать свое имя и связи какому-нибудь сомнительному банкиру, торговцу белья для рекламы или красивой женщине, — все это приводило его в отчаянье. Исчерпав все приличные занятия, он понял, что воровство было единственной пружиной всякой деятельности, только в искаженной форме. И он рассудил так: «Раз человек не может избегнуть этого фатального закона воровства, то уж гораздо приличнее честно заниматься им и не прикрывать своего естественного влечения к присвоению чужой собственности смягчающей вину пышностью, громкими, призрачными названиями, благозвучие которых никого уж больше не обманывает». Он стал вором. Его профессия отнимала у него несколько часов ночью «между разговором в клубе и флиртом на балу». — «Я, заканчивает свой рассказ громила, — единственный, у кого хватило смелости согласовать свои поступки с своими убеждениями и приспособить свою натуру к таинственным указаниям жизни».

Откровенный цинизм выше и благороднее лицемерия и прячущегося порока. Герои Мирбо, возведшие преступление в культ, полны самодовольством и сознанием своего торжества и власти. Сколько гордой уверенности в каждом слове генерала, показывающего за стаканом абсента своим гостям обивку, сделанную из кожи негров, которых потребовалось на нее сто девять человек. «Конечно, не все идет сюда, — с деловым видом добавил генерал на вопрос неврастеника, — в этих кожах, в особенности женских, есть очень тонкие, нежные части, которые годятся для художественной работы, для безделушек, портмоне, траурных перчаток». На дальнейшие вопросы побледневшего собеседника генерал излагает сущность своей колониальной системы. «Я не люблю фраз. Единственный способ цивилизовать людей, это — убивать их. Какую бы систему зависимости вы не установили для покоренных племен... протекторат, присоединение и пр., они всегда останутся вашими врагами и будут волноваться. Все излишние затруднения я предлагаю удалить массовым истреблением этих народов».

Мирбо — одновременно обличитель и жрец порока. Его поэзия рождает ужас, но вместе с тем заключает в себе что-то захватывающее и увлекающее. Дивные цветы «Сада пыток», облитые грязью и кровью жертв, могут послужить эмблемой этой поэзии. Слияние прекрасного и отвратительного, — такова область его таланта. Его поэзия учит, что только в гнусном человек способен стать творцом, наполнить мир своим содержанием, приобресть торжествующее сознание своей индивидуальной силы и свободы, подобно тому как Ибсен ищет такого осуществления личности в эгоизме и О. Уайльд — в искусстве. Мирбо всегда показывает красоту в грязи. Он бросает жемчужины в мусор и любуется ими. Его «Себастьян Рок», беспощадная сатира на иезуитские коллежи, вскрывает язвы разврата, царящего в этих школах. Но стоит вспомнить отца де Керна, который развратил маленького Себастьяна, научил его извращенным наслаждениям, и мы затруднимся сказать, чего в нем больше: обаятельной поэзии или отталкивающей грязи. Всю жизнь не мог Себастьян сбросить с себя чар погубившего его иезуита. Долго еще после изгнания из коллежа чувствовал он эти «сильные и вкрадчивые прикосновения», видел «эти руки, хрупкие и нежные, сладостные и мучительные, повергающие в блаженство и муку, прикосновение которых было огненным, леденящим, смертоносным», чувствовал «пламенное дыхание, к которому примешивался острый запах молодого животного, и темные тучи волос, издававших запах странных благовоний и горького яду». Отец де Керн был тем проповедником, который, бичуя грех, наполнял его обаянием души слушателей. Все оживало, все одухотворялось в его речи, обладавшей необычайной силой внушения. Слово «искушение» не сходило с его уст. «Если бы вы знали, в какой маске является оно нам, — говорил он мальчику, — с улыбкой на устах, с руками, полными цветов. Если бы вы знали, какой оно принимает соблазнительный вид, опьяняющий аромат, чтобы заманить, погубить нас». И пред мальчиком вставали такие соблазнительные картины, нарисованные иезуитом, что голова его кружилась от этих слов, в которых звучала и нежная отеческая любовь, и похотливое чувство зверя, и искреннее увлечение тонко чувствующего эстета, переплетались разнообразные мелодии, опьянение порока, заглушающее совесть, и крик совести, бичующей порок.

«Что делаете вы у себя в Европе, как не лжете! — восклицает Клара в «Саде пыток». — Лжете себе, лжете пред всем тем, что в глубине своей души признаете правдой». И Клара справедливо видит причину кризиса в постоянном разладе между идеями и желаниями современного общества, с одной стороны, и «мертвыми формами, пустыми призраками цивилизации — с другой». Общество больше не верит в то, чему еще подчиняется. В этом конфликте люди теряют «всякое ощущение своей личности», потому что каждую минуту «гнетут, задерживают, останавливают свободную игру их сил». И Клара зовет в сад пыток, где «все приспособлено для свободной жизни и любви». Ошибка Клары в том, что она приписала всему обществу разлад, поселившийся в одной его части. Тот гнет, о котором она говорит, составляет горе только богатых классов, пресыщенных наслаждениями, тоскующих под гнетом механического движения жизни. Ни Клара, ни ее автор не знают других классов общества, где нет душевного разлада. Они не знают, что в тех общественных группах, где непосильный труд и бедность не оставляют места праздной игре воображения, пресыщенности и извращению, складываются иные идеалы, что там не могут искать выхода из «мертвых форм» жизни в пороке и безумии, а ведут борьбу за улучшение условий жизни, за реформу общественных отношений на таких основах, чтобы «ощущение своей личности» и «свободная игра человеческих сил» стали возможны без озверения человеческой натуры, без воровства, убийства и преступления. В лице героев Мирбо выступают больные дети вырождающегося общества, которые не в силах мириться с гнетом современной жизни, но которые ищут спасения в усилении наркотических доз, в углублении той бездны, в которую стремится буржуазное общество. Автор вскрыл психику той среды, в которой культ порока должен был явиться неизбежным логическим следствием для последовательных умов. Мирбо восстает против этого ужасного следствия, но он слишком сын своего века для того, чтобы избавиться от его обаяния.

IV.

Если происхождение современной философии порока вскрыто в романах Мирбо, то Пшибышевский дал нам глубочайшее истолкование этой философии. Мирбо — социолог, Пшибышевский — метафизик в литературе, у первого личность автора не сливается с его героями. Мы видим только, что в известной среде не могли сложиться другие нравственные представления, кроме тех, которые исповедуют Клара, аббат Жюль и другие герои Мирбо. Пшибышевский, — сам апологет порока, философ разрушения, поэт сладострастия и убийства. Пшибышевский нарисовал величественную космогонию зла, пересмотрел историю человечества с точки зрения зла, подверг переоценке все нравственные ценности, объявил половой экстаз основным фактором жизни. Его философия и поэзия — великое утешение вырождающемуся обществу, дошедшему до безумия в своей погоне за наслаждениями. Эта поэзия позволяет ему уловить высший смысл в своем существовании, отыскать мировые цели в служении своей похоти.

Два бога, по учению Пшибышевского, добрый и злой, два господина, безначальные и вечные, царили вечно над миром. Та же идея, которая положена в основу байроновского «Каина», проникает всю поэзию Пшибышевского. Истинным другом человечества всегда был Сатана, в то время как добрый бог был его врагом. Доброму богу люди обязаны всем, что вело к усыплению и уничтожению человеческой личности. Злой бог подарил миру все то, что служило для личности стимулом к ее осуществлению; злой бог, — это воплощение излюбленной идеи ницщеанства и модернистов, идеи разрушения, полной эмансипации самодовлеющей личности от всех установлений, традиций и верований. «Добрый Бог, — это норма, закон, смирение и покорность. Злой Бог, — это отсутствие правил, упрямый, ясновидческий прыжок в будущее, он — соблазн сокровеннейших тайников и титаническое упрямство, которое, не признавая границ, ниспровергает все законы, все нормы. Он — высшая мудрость и высший разврат, самая дикая гордость и самое лукавое стремление, ибо только так можно одурачить правило. Он освятил высокомерие, отвагу и властолюбие и называет это геройством. Он научил человека, что нет преступления, разве против его собственной природы. Он освятил любопытство, он назвал его наукой, он заставил человека исследовать собственное происхождение и назвал это философией, он дал безбрежно разлиться всем инстинктам в русле пола и назвал это искусством».

В этих словах сущность философии порока. Здесь сведены в одно целое те принципы, которым служили Дон-Жуаны и Фаусты, Прометеи и Каины. Здесь идеализированы и возведены в культ богоборческие стремления всех героев, которые в мятеже и разрушении всегда видели истинное назначение благородной натуры. И легенды и мировые поэтические творения именно так всегда понимали конфликт между Небом и Сатаной. Быть философом и мыслителем — это значит служить диаволу, потому что это значит искать истины вне пределов традиции, освященной Церковью и Богом. «Это убьет то», так говорит у В. Гюго мрачный фанатик, с ужасом глядя на книгу, этого великого разрушителя веры. Этот протест против Бога, который стремится удержать человека в невежестве и рабской покорности, мы услышим из уст всех богоборцев. Каин у Байрона бросает гордый вызов Богу, который захотел скрыть от человека познание добра и зла. Зачем властителю мира понадобилось на вечные времена поселить мрак в уме человека. И Каин предпочитает Люцифера, который раскрыл ему тайны мира и не требовал от него взамен славословий и подчинения. Прометей принес людям огонь, он просветил человеческий разум и дал ему власть над природой, и ревнивый Зевс подверг его ужасной казни. Словом, служить доброму Богу — значит быть жалкой рабской натурой, служить Сатане — значит служить идее человеческой пытливости и личной независимости. Бог — враг человечества, Сатана — его друг. Пшибышевский создал ослепительно яркое обоснование этой новой теологии. То, что мировая поэзия не раз выводила в образах богоборцев, у него сведено в цельную систему, проникнутую пламенным экстазом нового служителя Сатаны. Огромное влияние Пшибышевского на умы объясняется именно тем, что в эпоху нравственного разложения общества, его бессилия в борьбе с злом, он создал новую религию, которая освящала зло, освобождала человеческую совесть от всяких цепей, вливала бодрость и мужество в души тех, кто колебался и пугался раскрывающейся перед человечеством бездны.

Создав новую религию, Пшибышевский создает и новую историческую концепцию, новую философию истории, в основе которой лежит то же поклонение злу. История была не чем иным, как постепенным движением человечества в царство Сатаны. Добрый Бог, который принес столько зла человечеству, долгое время торжествовал. Его служители ополчались на всех служителей Сатаны. Они сжигали книги исследователей, ведьм и магов, тех, кто служили плоти, всех мятежников и преступников, словом, всех, кто самоотверженно вел человечество в царство Сатаны, которое для Пшибышевского является царством торжества голой самодовлеющей личности, царством истины и свободы. До появления христианства Сатана правил человечеством, и тогда люди не знали унизительного отречения и смирения. Он научил людей исследовать тайны неба и земли, превращать предметы так, что «яд становился лекарством, вода показывала будущее, а вулканические испарения, истекавшияеиз земли, открывали им сокровеннейшее естество вещей». Он научил их, как уничтожать своих врагов и не быть при этом «настигнутым законом». Он сказал им: «Твое собственное благо, твое собственное развитие и будущность да будут тебе высшими законами». С появлением христианства началась жестокая борьба против Сатаны, который жил в учении магов, в инстинктах и плотских вожделениях человека, «был неисчерпаемым источником жизненной радости, вдохновения и опьянения». Христианство уничтожило человеческую гордость, плотскую похоть ради будущего невидимого царства. Вся дальнейшая история человечества была стремлением доброго Бога уничтожить все, что принес человечеству злой Бог. Все прекрасное и сильное в человеке подвергалось гонению, все отвратительное — защите. Преследовали «бессознательный подбор природы, проявляющийся в красоте, силе и мощи». Охраняли «все то, что природа отвергает: грязь, уродство, болезнь, калеку, кастрата». Преследовали не только инстинкт, но и пытливость. Покорная слепая вера и смирение ума находили защиту, магия считалась преступлением. Уже законы Константина налагали тяжелые наказания за магию. Достаточно было иметь философскую книгу, чтобы подвергнуть свою жизнь опасности. Вся история была историей бесполезной борьбы против Сатаны, и автор с радостью видит, что победить его оказалось невозможным, и в наше время на земле снова всюду воцаряется его царство. «Сатаны больше не боятся, его любят. Даже в одеянии подражают ему. Женщина носит рога на голове, бесстыдно обнажает груди и сладострастно выставляет живот. Платье мужчины становится узким как трико, и расшивается волшебными знаками. Обувь кончается острым когтем... Время пришло. В миг мощно расцветает секта дьяволопоклонников, из Франции она распространяется по целому миру, растет и растет безостановочно. Не стало такой деревни, где не было бы верной и преданной общины Сатаны, совершающей бесчисленные преступления, а по ночам празднующей распутные оргии в честь диавола».

Такова теология и историческая концепция идеолога распущенности, торжествующего по поводу того, что в наше время водворилось снова на земле царство Сатаны и общество впало в омут преступлений и распутных оргий, что даже в деревни проник разврат и порок. Что вся эта философия имеет в виду оправдание вкусов вырождающегося общества, в этом не заблуждается и сам автор. Вместе с другими современными поэтами ища исхода из механического существования в промышленном веке, ища сферы для проявления личности, он выбирает те моменты, в которые только и может проявить и сознать себя разнузданная личность. Вот почему из всех пороков современного общества половое извращение представляется уму Пшибышевского высшим проявлением индивидуальной силы. Он выбрал тот порок, который дает наибольшую остроту ощущений притупившемуся чувству и пресытившемуся вкусу. И он создает философию, которая должна обосновать эту потребность больной части общества в качестве извечного мирового начала. «Так же как я ничего не могу поделать против того, — говорит Пшибышевский в своем предисловии к «De profundis», — что в продолжение всех средних веков откровения души бывали исключительно в области религиозной жизни, так же мало могу я изменить что-либо в том факте, что в наше время душа проявляется только в отношении полов друг к другу. Пусть делают за это упреки душе, а не мне». И всюду, где Пшибышевский выводит этих новых героев, «жрецов пола», слуг разврата, которые только в половых извращениях способны еще сколько-нибудь чувствовать в себе присутствие жизни и силы, всюду он обосновывает это болезненное состояние героя, как проявление в нем высшего начала, обнаружение связи его с высшим миром. Получаются ницшеанцы особого типа, поставившие перед личностью единственную задачу — разврат. Фальк в романе «Homo sapiens» объясняет действием высшей силы свои похотливые чувства. Разве он знал, зачем он губил и соблазнял девушек и доводил себя почти до полного безумия развратом. «Великое «Agens» завело пружины таким образом, что колеса неизбежно должны были катиться в том, а не в ином направлении». И Фальк объявляет себя сверхчеловеком. «Я — природа! Я разрушаю и даю жизнь. Я шагаю через тысячи трупов, потому что я должен! И я зарождаю жизнь через жизнь, потому что я должен. Я — не я. Я — это вселенная, природа, — или кто бы то ни был — ты, вечная глупость, вечная насмешка! Я совсем не человек, я — сверхчеловек, бессовестный, жестокий, прекрасный и добрый. Я — природа; у меня нет совести, у нее также нет ее. У меня нет жалости, у нее также нет ее. Да, я — сверхчеловек». Современные поэты, при всем их желании стать выше жизни, при всем их «неприятии мира», в конце-концов, как и все поэты всех времен и народов, не могли не выдать практической подкладки своей идеологии, которая в конечном итоге является проповедью определенного порядка. Сам Пшибышевский прекрасно формулировал свою программу, указал, куда зовет эта новая поэзия: «Отчаявшееся человечество имеет только один исход: опьяняться. И оно опьяняется. Опьяняется ядом, опьяняется грязью, и все это опьянение завершается экстазом пола так, что нервы рвутся, человек раздвояется, переносит ужаснейшие, жесточайшие пытки, но забывает по меньшей мере еще ужаснейшее, то, что превосходит грязь и отвращение его противных мазей, его жаб, его противных гостий, замешанных на отвратительных выделениях, — он забывает жизнь».

Точно ли все человечество отчаялось? И не приписывает ли Пшибышевский человечеству то стремление к опьянению, которое составляет «единственный исход» для его незначительной части. Новые поэты любят говорить о «человеке» вообще и наделять его вкусами и потребностями той вырождающейся группы общества, идеологами которой являются они. Не все ищут в опьянении забвения жизни. Да и не всем есть необходимость забывать ее. Не для всех она является «чем-то еще ужаснейшим». Те общественные группы, которые куют формы будущей жизни, свободны от болезненной тоски, безумия и похотливости Фальков. Поэты, которые сами признают, что указанные ими пути имеют одну цель — забвение жизни, сами же подписали смертный приговор этой поэзии, которая исчезнет вместе с окончательным вырождением взрастивших его элементов общества, еще господствующих, но уже осужденных на умирание ходом истории.