Опустошение. Автобиография гитариста Lamb of God Марка Мортона

Глава 1. Мальчик колониальной мамы

На огромном полуострове к юго-востоку от Вирджинии, между реками Джеймс и Йорк, располагается маленький городок Вильямсбург. Основанный в 1632 году, он был центром раннего американского колониального правительства. Среди жителей городка были отцы-основатели: Джордж Уит[3], Джеймс Монро[4] и Патрик Генри[5]. Вместе с соседними значимыми городами Джеймстауном и Йорктауном Вильямсбург образует «Исторический треугольник» Вирджинии – трио свободно соединенных музеев живой истории, сохранившей поля битвы Войны за независимость и поселения эпохи колониализма. Кроме того, в Вильямсбурге располагается и парк развлечений Буш-Гарденс, что превращает этот город в самое посещаемое туристическое направление в штате, притягивая любителей истории со всего мира.

Также Вильямсбург является родиной Колледжа Вильгельма и Марии. Он был основан в 1693 году и считается вторым старейшим колледжем в Соединенных Штатах. Скандально известный своей приемной комиссией колледж может похвастаться выпускником Томасом Джефферсоном[6], а также другими президентами, судьями Верховного суда и десятками сенаторов США.

Соседние районы Вильямсбурга гораздо более скромные. По сравнению с его престижным статусом краеугольного камня американской истории, богатой университетской средой, живописной территорией колледжа и сезонными туристическими достопримечательностями, окраина округа Джеймс-Сити скорее выделяется более медленным и тихим провинциальным укладом жизни. Пригородные земли соседствуют с пространными лесами и фермами. Узкая двухполосная проезжая часть пролегает через болота и поля, где когда-то временно проживали солдаты армии Войны за независимость и Гражданской войны. Трейлерные парки, церквушки и кладбища скрыты за торговыми рядами, дисконтными магазинами и сетевыми ресторанами. Местные представители рабочего класса зарабатывают на жизнь промышленностью и гостиничным делом, развившимся благодаря туристическому бизнесу Вильямсбурга, либо работают в огромной пивоварне «Анхойзер-Буш» за чертой города. Они с головы до ног одеваются в костюмы эры колониализма, в которых работают при исторических достопримечательностях, а затем покупают ужин в авто-кафе по дороге домой: призраки наших отцов-основателей, заказывающих чизбургер и картошку фри. Пикантный кислый запах бродящего солода и хмеля периодически накрывает районы городка. Похоже, никто и не возражает.

Именно здесь воскресным утром 25 ноября 1972 года родился я, третий мальчик в семье Рэймонда и Марианны Мортонов. Первенец Майкл умер через несколько дней после рождения от, как нам сказали, сердечной патологии. Мой брат Аллан родился через год после Майкла, а еще через семь лет на свет появился я. Правда, я был, мягко говоря, «неожиданным» ребенком – то есть ошибкой. Но родители обрадовались, когда узнали о незапланированной беременности, и брат был в восторге от того, что у него появится младший братик.

Отец был тихим и суровым человеком. Он рос в бедной семье в сельском Мэне, в крошечном домике без туалета. Папа был одним из пяти детей. Он редко рассказывал про своего отца, который умер, когда моему папе было 12 лет. В целом о его детстве я знаю не так много деталей. Но из того, что я слышал, было понятно: папа вырос в семье алкоголика и деспота. Имело место и домашнее насилие. Как-то раз папа рассказал мне о том, как его пьяный отец гонялся за ним по заднему двору, размахивая топором и угрожая убить – а все из-за маленькой детской шалости. Спустя несколько лет после смерти отца, заехав в Мэн для студийной работы, я навестил пожилую тетушку, которая поведала мне, что творил мой дед. Моему отцу и двум его братьям здорово доставалось.

– Ты даже не представляешь, какой ад пришлось пережить мальчишкам, – сказала она мне. Хотелось узнать еще больше деталей. Моя тетушка выглянула в окно своей крошечной комнаты в интернате, которую делила с еще одним жильцом.

– Поверь, тебе этого знать не надо! – ответила она.

Я поверил ей на слово.

К сожалению, дед не умерил свой гнев даже ради матери моего отца, которую я видел всего несколько раз. Она была закрытой и сдержанной. Не показывала эмоций на людях, поскольку ей, видимо, приходилось постоянно выживать, терпя насилие со стороны мужа. Но пусть даже мы и не провели с ней много времени, я все равно ощущал негласную связь. Она смотрела мне прямо в глаза, когда говорила со мной. И не раз называла меня средним именем моего отца, Расселом. Но я никогда ее не поправлял. Мне даже нравилось. Виделись мы всего несколько раз, но она была ко мне внимательна. Однако мне всегда казалось, что она колдунья.

В подростковом возрасте отцу не терпелось сбежать, поэтому он бросил старшую школу и пошел в армию. Его определили в военную полицию и отправили в Германию, город Франкфурт. Именно там, изначально служа сержантом и обеспечивая безопасность полетов для доставки грузов во время блокады Берлина, он и познакомился с моей мамой – правда, позднее, в 1959 году.

Мама родилась в семье немцев в Гданьске в 1942 году, в разгар Второй мировой войны. У города сложная история, и он уже долгое время является частью Польши. Однако тогда Гданьск считался – по крайней мере, немцами – частью Германии. И маму тоже всегда называли немкой.

Она росла в период краха нацистской Германии и его последствий и помнит, как еще совсем маленькой девочкой жила в бараках для беженцев. После войны огромное количество немцев оказалось без куска хлеба и крыши над головой, став беспомощными случайными свидетелями того, как зловещая гитлеровская политика уничтожала их. Постоянно мотающиеся из одного глухого фермерского городка в другой, моя мама, ее родственники и их мать несколько лет жили на пожертвования фермеров и финансово успешных семей, которым с меньшими потерями удалось пережить бурю войны. Отца мамы призвали на службу в немецкую армию, и ему повезло, поскольку его взяли в плен и продержали большую часть его времени в роли солдата. Когда после войны ее отца отпустили, он воссоединился с семьей. Они поселились во Франкфурте, где начали новую жизнь на фоне заново строящейся послевоенной Германии.

Как и мой отец, в детстве мама повидала насилие. И так же, как и папа, она никогда не обсуждала со мной детские душевные травмы. Но я достаточно знал об ее воспитании, чтобы понять, что, когда мои родители познакомились, они стали спутниками по жизни. И хотя поначалу они едва ли могли говорить на языке друг друга, вместе они лелеяли мечту сбежать куда-нибудь так далеко, как только возможно, и больше об этом не вспоминать.

И этим «куда-нибудь» оказался Вильямсбург. Когда отец окончил службу в Германии, его переправили на базу Форт-Юстис в Ньюпорт-Ньюс, штат Вирджиния. С собой в Америку папа забрал мою маму, и они сразу же поженились, оставшись там, после того как отец уволился со службы – с положительной характеристикой. Папа временно работал в компании товарных поездов, а позже – автомехаником, после чего устроился на фабрику Ball Metal в Вильямсбурге на производственную линию по изготовлению пивных банок, где проработал 40 лет.

К моменту моего рождения родители жили в комфорте. Они купили скромный, но только что построенный домик в тихом тупике рядом с огромным лесом за чертой города. Первые несколько лет моей жизни мама сидела со мной дома, а днем зарабатывала тем, что нянчилась с другими детьми. Она первая заметила мой интерес к музыке.

Предки не были музыкантами, но в нашем доме всегда звучала музыка. Родителям нравился ранний рок-н-ролл 1950-х. «Stagger Lee» Ллойда Прайса была одной из любимых песен отца, а маме нравился Элвис Пресли. В гостиной у нас стоял огромный телевизор и проигрыватель. Ребенком я сидел перед этим монструозным центром развлечений, надев на себя наушники, которые были мне слишком велики. Я слушал все: от рок-н-ролла до классического кантри из коллекции пластинок родителей. Я даже слушал классическую музыку, которую рекомендовал сосед, тщетно пытаясь просветить меня еще в раннем возрасте.

Мама говорила мне, что я впечатлял ее друзей способностью выбирать определенные записи Элвиса по названию песен задолго до того, как научился читать названия на лейблах.

Когда мне было три года, мама устроилась работать в местный банк, и я стал целые дни проводить дома у близкой подруги семьи, которая на неделе успевала присматривать еще за несколькими детьми. К новой няньке я привык быстро. Детей, с кем можно поиграть, было достаточно. Мы смотрели «Соседство мистера Роджерса» и «Улицу Сезам». А на их заднем дворике мы могли делать все, что хотели.

Наш маленький многорасовый район среднего класса был полон детей всех возрастов. Пустырь рядом с нашим домом служил нам футбольным полем, а также местом сходок и встреч. Всюду бегали местные собаки (и наша), и, похоже, никто не возражал. Ребята постарше гоняли на картах[7]. Летними вечерами по нашей улице ездили служебные грузовые автомобили, распыляя густой дым спрея от комаров, и часто за грузовиком на велосипедах ехала шайка местных мальчишек. Нам нравился запах химикатов.

Лес и длинные участки, простирающиеся вдоль линий электропередач и прилегающие к нашему району, были нашей детской площадкой. Мы строили прочные крепости, рыли траншеи, а сверху клали куски дерева, которые брали на стройках поблизости. Играли в «войнушку» и бросались друг в друга горстями грязи. Собирались вокруг канавы и с нездоровым любопытством наблюдали, как подростки постарше убивают из травматического оружия одну бедную лягушку за другой. Мы собирали ведра дикой ежевики, все руки были запачканы синим соком спелых ягод и нашей кровью после того, как мы неизбежным образом задевали колючки. Мы ели помидоры и огурцы, сорванные прямо с огорода, за которым ухаживал мой отец.

Осенью папа часто все выходные проводил в нашем лесу, рубил дрова, чтобы протопить дом во время приближающейся зимы. Аллан помогал закидывать дрова в грузовик, а иногда даже сам пилил. Мне разрешалось ходить с ними, но я был слишком мал, чтобы помогать, поэтому просто уходил глубоко в лес и играл.

Отец с братом были очень близки. Они всегда были чем-то заняты: грузили дрова, меняли масло в машине, регулировали газонокосилку. Они были командой, и мне очень хотелось стать ее частью, но я чувствовал себя отчужденным. Аллан был для папы подмастерьем, впитывал и запоминал все, чему его учил отец. Я же был другим. Гораздо более ранимым и чувствительным к окружающему миру. Тревожным и неуклюжим ребенком, не таким мужественным и суровым, более робким и застенчивым. Типичный маменькин сынок.

Отец был человеком суровым и холодным, но я знал, что он меня любит. Он всегда находил для меня время и хорошо относился к нам с братом. Не помню, чтобы папа хоть раз отшлепал или ударил нас. Вероятнее всего, это было связано с тем, что он и сам в детстве пережил физическое насилие (а вот мама с нами не церемонилась).

Отец был добытчиком и защитником, за спиной которого я ощущал себя в безопасности. Но я чувствовал, что папе гораздо ближе мой брат, нежели я. Мне всегда казалось, что я не оправдывал его надежд. Наша с братом тесная связь помогла преодолеть этот барьер. Будучи значительно старше меня, Аллан служил мне такой же ролевой моделью, что и отец. Но очень хотелось иметь и близкую связь с папой. Я хотел, чтобы он мной гордился.

Но каким бы отрешенным я ни чувствовал себя в общении с отцом, в детстве балансом служили мои хорошие отношения с мамой. Она дарила мне любовь и тепло. Готовила ужин и пекла десерты, содержала дом в идеальной чистоте. Ей нравилось шить платья и вязать одеяла. В каждой комнате у нее были растения, а на кухонном столе всегда стоял свежий букет цветов. Мама находила красоту в мелочах и учила нас смотреть на мир именно так.

Отцу на заводе платили хорошо. Папа привык трудиться, поэтому без проблем строил себе карьеру в компании, довольно быстро поднявшись от сборщика до управляющего и обзаведясь собственным кабинетом. Успех карьеры отца совпал с выходом мамы на работу в банк, и мы смогли позволить себе комфортные условия. Например, мы стали путешествовать.

Поскольку мама жила далеко от своей родины, регулярные поездки в Германию были для нее важны. Отец не разделял ее желания помнить свои корни и редко возвращался в штат Мэн, но принимал потребность мамы ездить в родную страну. И обычно мама брала меня с собой. Одни из самых первых моих воспоминаний как раз связаны с Германией: детская площадка за многоквартирным домом моих бабушки и дедушки во Франкфурте, запах дедушкиной сигары, звук сирены европейских машин скорой помощи. Мой дядя, успешный бизнесмен в сфере грузоперевозок, в свободное от работы время отвозил нас за город, чтобы показать замки и исторические здания.

А дома, в Америке, происходили перемены. Я был слишком мал, чтобы понять, почему, но атмосфера в доме становилась напряженной. Было ощущение разногласия. Отец задерживался на работе, а потом сидел допоздна в гараже. Родители общались сквозь зубы. Мама стала худой как щепка. Они с папой все меньше смеялись и все больше ругались и спорили; и в эмоциональном плане на мне это сказывалось. Я все больше и больше тревожился, поскольку считал, что родители ссорятся из-за меня. Беспечность и наивность в моем детстве быстро закончились, и на их место пришел страх, неопределенность и самокритика. Я считал, что, если буду вести себя тихо и не попадаться папе на глаза, может быть, он будет меньше расстраиваться. И, если бы я смог чем-то помочь и меньше просить, может быть, маме было бы не так грустно и эмоционально тяжело. Хотелось, чтобы все было, как раньше, но я не знал, как этого добиться. Жизнь превращалась во что-то совершенно другое, и меня это пугало.

Продвижение отца по службе означало, что мы переедем в новый – более благоприятный – район. Но мне придется идти в новую начальную школу, оставив старых друзей. Брату осталось доучиться последний класс, и он планировал уходить в колледж, поэтому на нем это отразилось не так сильно. Но весь мой мир менялся, а я этого не хотел.

Наш новый дом был из кирпича, построенный по индивидуальному проекту в стиле ранчо в престижном районе Виндзор-Форест. И хотя находился он всего в паре километров от нашего прошлого района, атмосфера там была другая. Вместо надежных крепостей и знакомых канав теперь был теннисный корт и команда пловцов в отдельном бассейне района. Но я не играл в теннис, а возле бассейна никто со мной не разговаривал. Я не вписывался. Слишком нервничал, чтобы пытаться завести новых друзей. Мне было одиноко и грустно.

Родители тоже чувствовали себя грустно и одиноко. У них был несчастливый брак. Отец всегда пропадал на работе. Мама была занята банком, а также работой по дому. Они теряли связь друг с другом, и стресс, связанный с переездом в дорогой новый дом, когда родители готовились платить за учебу брата в колледже, лишь усугубил ситуацию. Я не знал, как реагировать на эти изменения. Зачем было переезжать? А чем не устраивал предыдущий дом? Почему мама с папой ругались? Как мне это прекратить? Я что-то сделал не так? Хотелось исчезнуть.

От проблем в доме я предпочитал уходить, общаясь с новыми друзьями. Но они не ходили в мою школу: моими новыми лучшими друзьями стали еда и телевизор, прекрасные средства от тоски, скуки и одиночества. Еда – особенно сахар – это мой первый наркотик. Постоянная обжираловка была самым ранним показателем моего зависимого поведения. Я искал утешения в еде. Я ел не из-за голода, а для того, чтобы успокоиться, переключиться с тревожного состояния. Я был зависим от еды и мог отвлекаться. Она доставляла мне удовольствие. Этот фундаментальный компонент зависимости – реакция на эмоциональное состояние, когда ты поглощаешь или принимаешь что-то, чтобы его изменить – позднее вновь появился в моей жизни, только привел уже к более опасным и неприятным последствиям.

В конечном итоге мы приспособились к новой жизни. Родители занимались новым домом, знакомились с соседями и находили себе какое-то занятие. Проекты и планы по благоустройству и отделке нашего нового дома помогали предкам забыть о семейных проблемах. А я тем временем ел бургеры и картошку и играл в видеоигры на приставке Atari 2600, которую мне подарили на Рождество.

И хотя нам приходилось привыкать к новым переменам, жизнь была не такой уж и плохой. Отец стал покупать подержанные машины на аукционе, ремонтировать их и перепродавать, что оказалось хорошим финансовым подспорьем для его уже и так приличного заработка на заводе, но, мне кажется, он делал это, потому что получал удовольствие, и ему нравилась бурная деятельность. Его любимыми машинами были «Линкольн Континенталь» и «Кадиллак Купе Девиль». Каждые несколько недель отец садился за руль какого-нибудь «Линкольна» или «Кадиллака», и в его кармане всегда была толстая пачка стодолларовых купюр – наличные с продаж.

Но больше всего мне во всем этом нравилось то, что я чувствовал себя включенным в процесс. По субботам папа забирал меня на автомобильный аукцион в Чесапике, это в часе езды от нашего дома. Я проходил с ним мимо рядов машин, а он выписывал номера, на которые собирался ставить. Иногда он посылал меня за огромным лотом, полным автомобилей, чтобы проверить детали. Мне безумно нравилось быть его ассистентом. Я легко мог узнать машину по году выпуска, марку и модель. Стоя рядом с ним во время торгов, я учился понимать быстрый темп раскатистого голоса организатора. Пожилые мужчины жевали табак и плевали на гравий. Я изучил легкие кивки отца и его едва заметные жесты рукой, когда он реагировал на каждую растущую цену или полностью отказывался от предложения. Отец стоял с невозмутимым выражением лица, и я гордился, что стою рядом. Папа был моим героем.

В конце лета 1982 года мы с родителями отвезли брата на запад, в четырех часах езды от дома. Там он начал свой первый год в колледже при Университете Рэдфорда. Мне почти исполнилось 10 лет, и я, возможно, был уже слишком взрослым, чтобы плакать, но, когда мы прощались с братом, я не смог сдержать слез. Отец не ругал меня за это. Вероятно, он и сам переживал.