Орден Разбитого глаза

Глава 2

Из ладоней Гэвина Гайла сочилась теплая густая серая жидкость, заливая склизкое весло в его руках. Еще недавно он считал себя обладателем достаточно внушительных мозолей для человека, который работает преимущественно со словами, однако ничто не может приготовить тебя к десяти часам гребли в день.

– Эй, Стропа! – проговорил седьмой номер, повысив голос и обращаясь к их бригадирше. – Еще бинтов для его святейшества!

Его слова вызвали несколько бледных улыбок на лицах рабов, однако ни один не замедлил скорость. Огромные, обтянутые телячьей кожей барабаны отбивали «китовый пульс» – ритм, который опытные гребцы могли выдерживать весь день, хотя и не без труда. На каждой скамье помещалось по три человека, так что двое могли какое-то время держать темп, пока их напарник утолял голод или жажду или пользовался отхожим ведром.

Стропа подошла к ним со свертком материи и знаком показала Гэвину, чтобы тот протянул к ней руки. Ему не доводилось встречать более крепких и мускулистых женщин, а ведь он был знаком со всеми Черными гвардейками за последние двадцать лет.

С трудом Гэвин отодрал от весел свои окровавленные клешни. Ни разжать, ни сжать пальцы было невозможно, а ведь солнце даже еще не добралось до зенита! Грести предстояло до темноты – в это время года это значило еще пять часов.

Надсмотрщица размотала бинты. Они не выглядели свежими. «Впрочем, стоит ли бояться подцепить инфекцию? Бывают вещи и похуже».

Когда она принялась бинтовать ему руки скупыми, эффективными, но лишенными всякой мягкости движениями, Гэвин ощутил резкий запах, смолистый и, кажется, с ароматом гвоздики, и услышал тихий звон лопающегося сверхфиолетового люксина. На мгновение вновь превратившись в старого Гэвина, он моментально принялся прикидывать, как можно воспользоваться оплошностью его тюремщиков. Извлекать непосредственно из разрушающегося люксина довольно трудно, но трудности не пугали Гэвина Гайла. Он – Призма, для него нет ничего невоз…

Увы! Теперь для него было невозможно все. Он больше не различал цвета, а значит, и не мог ничего извлечь. Мир, тихо покачивавшийся вокруг в жидком свете светильников, весь состоял из оттенков серого.

Стропа затянула последний узел на тыльной стороне его ладони и что-то нечленораздельно буркнула. Поняв приказ, Гэвин поднял усталые руки и вновь взялся за весло.

– Это… уф… чтобы не воспалилось, – проговорил восьмой номер, его напарник по веслу (его называли Математиком, Гэвин понятия не имел почему; здесь уже сложилось нечто вроде сообщества с собственным сленгом и шутками для своих, в число которых он не входил). – Тут, в трюме… уф… грязь прихлопнет тебя быстрее, чем, уф… удар копытом.

Сверхфиолетовый люксин помогает от инфекции? В Хромерии ничему подобному не учили, но это еще ничего не значило. Или, может быть, это открытие сделали уже после войны и просто забыли ему сообщить? Он снова вспомнил своего брата Дазена, который разрезал собственную грудь. Как случилось, что он не поддался инфекции в том аду, который Гэвин для него устроил?

«Может быть, то, что я решил убить в темнице своего брата, вовсе не было безумием, а всего лишь действием лихорадки?»

Но сейчас было уже поздно об этом думать… Воображение вновь нарисовало ему кровь и мозги Дазена, разлетающиеся из его простреленного черепа и стекающие по стене его темницы.

Гэвин взялся перебинтованными руками за рукоять весла, истертую и отлакированную потом, кровью и жиром множества рук.

– Держи спину, уф… прямо, шестой, – посоветовал номер восемь. – Будешь, уф… тянуть спиной, помрешь от прострела.

«Столько слов и ни единого ругательства? Почти чудо».

Кажется, восьмой в какой-то степени принял Гэвина под свою опеку. Впрочем, Гэвин понимал, что жилистый ангарец помогает ему не из чистого милосердия. Гэвин был членом их тройки; чем меньше работы он выполнял, тем больше оставалось на долю седьмого и восьмого. Темп следовало выдерживать любой ценой. Капитан Пушкарь не собирался сбавлять скорость – ему вовсе не улыбалось оставаться поблизости от захваченного Ру.

Еще неделя, и Хромерия спустит на пиратов своих цепных псов – каперов, имеющих позволение перехватывать суда работорговцев. Как всегда, те слетелись к останкам разбитой флотилии и вытаскивали из воды людей лишь для того, чтобы посадить их за весла. За тех, у кого найдутся состоятельные родственники, будет взят выкуп, но большинство пиратских кораблей, несомненно, направится прямиком на огромные илитийские рынки рабов, где они смогут безнаказанно сбыть свой человеческий груз. Кто-то сумеет найти покупателей поближе – места, где беспринципные чиновники выдадут им поддельные документы, в которых будет утверждаться, будто эти рабы были приобретены легально в каком-нибудь отдаленном порту. Многих рабов лишат языка, чтобы они не смогли рассказать правду о себе.

«Вот, Каррис, к чему я привел своих людей: к рабству и смерти!»

Гэвин убил бога – и все же проиграл эту битву. Поднявшись из глубин, погань уничтожила хромерийскую флотилию. Все их надежды оказались за бортом, словно мусор.

«Если бы меня назначили промахосом, этого бы не произошло».

По-настоящему, Гэвину следовало убить не только своего брата, но также и своего отца. Даже в самом конце, если бы он помог Кипу пронзить Андросса Гайла мечом, вместо того чтобы пытаться их растащить, Андросс сейчас был бы мертв, а Гэвин находился бы в объятиях своей жены…

– У тебя никогда не было чувства, будто тебе в какой-то момент не хватило твердости? – спросил он седьмого.

Тот сделал три мощных гребка, прежде чем наконец ответил:

– Знаешь, как меня тут кличут?

– Кажется, я слышал, что тебя называют Орхоламом. Наверное, потому, что ты занимаешь седьмое место на скамье?

Шестерка считалась числом человека, семерка – числом Орхолама.

– Не поэтому.

«Приветливый парень, ничего не скажешь…»

– А почему?

– Ты не получаешь ответов на свои вопросы, потому что не желаешь дождаться, пока тебе ответят, – произнес Орхолам.

– Старик, я ждал достаточно!

Еще два долгих гребка.

– Нет, – сказал наконец Орхолам. – Все три раза ответ «нет». Некоторые считают, что, когда что-то появляется трижды, на это стоит обратить внимание.

«Я не из таких людей. Иди ты в ад, Орхолам! И тот, в честь кого тебя назвали, может отправляться туда же!»

Скривившись от знакомой боли во всем теле, Гэвин вновь взялся за греблю, войдя в привычный ритм: наклониться, напрячься, упереться ногами, потянуть… На «Шальной кляче» было полторы сотни гребцов – восемьдесят на этой палубе и семьдесят на верхней. Звук барабанов и выкрикиваемые приказы долетали к ним благодаря специальным отверстиям, проделанным в настиле. Однако кроме звуков с верхней палубы проникало и кое-что другое. Гэвин надеялся, что через пару дней, проведенных здесь, его обоняние притупится, однако всегда находился какой-нибудь новый аромат, чтобы оскорбить его нос. Ангарцы считают себя чистоплотными людьми, и, возможно, это действительно так – Гэвин не видел среди гребцов никаких признаков дизентерии или потницы. Каждый вечер по кругу передавали ведра – сперва с мыльной водой, чтобы мыться, а затем с чистой морской, чтобы ополаскиваться. Тем не менее все пролитое, разумеется, просачивалось сквозь щели и капало на рабов нижней палубы, после чего, загрязнившись еще больше, стекало вниз. Палубы вечно были скользкими, внизу стояла жара и сырость, люди постоянно потели, воздуха, проникавшего через порты, не хватало для вентиляции, разве что при сильном ветре. Жидкость, стекавшая с верхней палубы на голову и спину Гэвина, имела подозрительно дурной запах.

Кто-то сбежал вниз по трапу – легкие шаги выдавали опытного моряка. Сбежавший прищелкнул пальцами рядом с Гэвином, но он даже не поднял головы. Теперь он раб; он должен выполнять свои обязанности, если не хочет быть избитым за непослушание. Однако и чересчур раболепствовать тоже не было нужды; к тому же он все равно должен был грести, и это отнимало все его силы.

Стропа оторвала руки Гэвина от весел, расстегнула его наручники и свистнула, подзывая к себе второй номер. Первый и второй находились на самом верху зыбкой иерархии рабов. Им позволялось сидеть впереди и отдыхать, им доверяли выполнять мелкие поручения, сняв с себя цепи, а за весла они садились лишь тогда, когда кто-нибудь из других рабов заболевал или падал в обморок от изнеможения.

Лишь когда Стропа снова застегнула наручники Гэвина за его спиной, он наконец поднял взгляд. Капитан Пушкарь стоял на верхушке трапа. Это был илитиец с черной как ночь кожей и буйной курчавой бородой, одетый в богатый парчовый дублет на голое тело и просторные матросские шаровары. Он был красив броской красотой безумцев и пророков. Он разговаривал сам с собой и с морем. Он не признавал себе равных ни на небе, ни на земле – и в том, что касалось стрельбы из пушек любого калибра, это было вполне оправданно. Еще не так давно Пушкарь спрыгнул в море с корабля, который Гэвин поджег, предварительно понаделав в нем дырок. Поддавшись порыву, Гэвин не стал его добивать.

«Твори добро, и когда-нибудь оно убьет тебя».

– Поднимайся наверх, Гайлуша, – пригласил капитан Пушкарь. – У меня кончаются поводы сохранять тебе жизнь.