Осколки зеркала моей взрослой жизни

Как вспомнишь годы горьких долгих ожиданий,

И сколько было непостижимых снов…

Как выразить большую радость от дерзаний,

Хоть путь к освобождению был суров?

Родня везде у нас была давно, не скрою,

В Америке мой дядя давно уж жил…

Родной он мой за наш приезд стоял горою.

Сомнения прочь, в Америке есть тыл!

Сестра моя в Америке в письмах бывало,

Писала, что беспокоилась о нас,

Что свои сети тут уже поразбросала…

Описывала всю жизнь здесь без прикрас.

Сначала на пути сияла Вена,

Нас впечатляя и чистотой и красотой,

Околдовавшая семью мгновенно

И климатом приятным и флорою земной.

Нас в венский пригород в пути пожить пустили,

Приезжим здесь открыли пансионат –

Чтоб мы от долгих лет борьбы душой остыли –

Для большинства потока, кто был женат.

Хозяйка дельной, корректною была,

Хотела просто на приезжих заработать.

Но вот сосед, все видя, горел от зла…

Наверно, в жизни крови он пролил по локоть.

Мы строили догадки о скандале,

Не понимали мы язык вандала…

Но дядя перевел нам: «Сосед – антисемит…»,

Дух фатерлянда здесь не исчез, «приятно жить».

И случай пустяковый подтвердил ремарку

Как он грозился евреев перебить,

Жалел, что Гитлер их не сумел добить…

И в назидание бил по забору палкой.

Попав сюда, застрял жены родной здесь дядя.

Какие только он усилия прилагал,

Чтобы в Америку попасть… Он был трудяга.

Как жаль, не превзошел он закон и власть.

Однажды он привел нас в синагогу,

Мы обменялись нужным диалогом…

Нас приняли любезно, угостили чолнтом,

Спросив с улыбкой: –Как жили вы под колпаком?

Война дала ему на редкость злую рану,

С той пулей в сердце он жил, как инвалид.

Он знал, если сердце вдруг забарахлит,

То уж не встанет он от мук вовек с дивана.

Когда ходили в эмигрантский офис здешний,

Мы повстречали знакомых много лиц,

Те, что в стремленьях также были безуспешны…

Ведь выезжали мы будто из темниц.

Мне вспомнилась отправка в вечный город Рим,

Как от случайностей, что были зримы,

Нас люди берегли в момент нашей посадки,

И через час, уставши, в купе мы спали сладко.

Мы наконец-то побывали в Риме.

Прекрасен Рим архитектурой и – многолик,

Где ароматом тонким витает базилик…

Хоть жили мы в гостинице-не «приме».

Мы не имели денег для экскурсий,

Останки Колизея мы видели не раз

И не питали никаких иллюзий,

Лишь вглядывались в нам незнакомый антураж.

Затем отправлены мы не случайно были

В бессрочный отпуск – на казенный кошт на

вилле,

В прибрежный милый городок Ладисполь…

Где чудный воздух пьянил, как алкоголь!

В тот рай, что в жизни больше не случится,

Где море теплое, как грог… водица.

По сути, мы за муки попали в этот край,

Что в жизнь свободную людскую давал нам драйв.

Как хочется туда опять до боли!

Здоровья нет и не добраться боле…

Теперь Ладисполь как райский уголок, лишь в

снах…

Как наважденье, у нас у многих на устах.

Вот так тогда мы встретили свой Пурим,

Который ищет веками блудный вечный жид.

Есть мудрость русская… Коль ты не дурень,

Она твой разум для жизни новой освежит.

И будут радости, страданья, поиск счастья…

Вздохнет спокойно Израиля земля.

Постигнут, может быть, опять детей злосча –

стья:

Мы сами, в сущности, – «перекати-поля».

Нас вера держит от исчезновенья…

Ведь сколько наций исчезло в мгле былых веков!

Жаль поколенья! Жизнь – одно мгновенье!

В пути мы вечном… Нам не хватает башмаков.

Израильский призыв евреев из России

Сопровождался специальным интервью:

Израиль на страже – пока придет мессия

И нужны силы – всегда быть начеку.

Но воин русский еще пока не знал язык,

И интервью не получалось часто.

И с интервьюерами случался прямо бзик,

Это была, как бы на службе встряска.

О случаях таких ходили анекдоты.

Один из них уже хрестоматиен.

О нем, наверное, написаны уж оды,

Но презабавен числом перепитий.

Вот в пункт контроля заходит русский призывник.

Он в разговорном иврите еще слаб.

Пред интервьюером он, как слабый ученик

Молчит, который уж здесь бедолага.

Интервьюер дает ему листок бумаги,

Рисует плохо тот, зато начитан.

Свое художество он делает с размахом

Деталей множество здесь нарочитых.

Башку ломать не надо, что было на листке:

И были дуб и цепь, и кот ходящий,

Козявка скрюченная висела на сучке…

Добавим: кот, туда-сюда гулящий.

Похоже, интервьюер не имел смекалку,

Просил призывника сказать, что он создал.

Как объясниться, язык не зная – сказку?

И с перепугу ляпнул: «Хатуль мадан»

Несчастье обнаружилось при переводе,

В глазах начальника было ересью.

Призывника не понимал он ни на йоту:

– Козявка что ли есть кот на дереве?

В чем же смысл научной деятельности кота?

– Это, смотря когда, – молвил призывник,

Произнося здесь одну из пушкинских цитат.

– Кому? – тут истеричный раздался крик.

Тот сказку с детства помня, промолвил: «Сам

себе».

«Козявка на суку рассказывает сказки?

Вконец, ну это просто какой-то бред!

Ведь может, чего доброго, хватить «кондрашка».

Не дай бог, тронешься от таких бесед!»

Его душевный дух ему был непонятен.

Еще раз завтра просил его прийти,

В беседе выяснить все ж: мальчик зауряден?

Язык придет: ведь будет в коллективе.

Для выясненья все же вызвал секретаршу.

Она лишь повторила, что мальчуган…

– Я что, весь день решать обязан эти шаржи?

Талдычат глупыши тут: «Хатуль мадан».

И, выставив ее за дверь, вызвал коллегу.

Затем другую… И та же ария.

Так русский призывник оставил свою веху:

«Коль образован из России парень».

Кто вам сказал, что ностальгия –

Это грезы о прошедшем?

В нашем видении Россия

Раем не была ушедшим.

Ты образован! Хочешь ты

Увидеть свет с семьей когда-то…

Но это только лишь мечты,

Ведь тайн ты полон, жид пархатый!

Евреем жить в любой стране

Всегда имеешь ты проблемы.

Беспечно только на луне,

Пока там нет аборигенов.

И выход только есть один:

Свободным хочешь быть в желаньях –

Через препятствий серпантин

Решайся смыться без терзаний.

По сбору теще все дела,

Кто знает цену барахла,

Мы поручили поневоле…

И не было тут долгих споров.

Отъезд был предрешен в семье.

И теща не смотрела в «дырку»,

Она трудилась в тишине.

Мы деньги тратили впритирку.

Как лейтенантик – трус дебильный,

Тюрьмою мне грозил умильно,

Меня ко всем врачам водил:

«Псих» на бумагах не светил.

Все это было не забыто,

Как мы порой, придя с работы,

Вспоминали наших предков,

Удивлялися наседкам.

Как дым уходит ностальгия –

Той бывшей зрелости стихия.

Их лишь могу я вспоминать –

Святую пушкинскую стать.

Культурные «совка» обломки:

Большой, Манеж иль Третьяковку…

Таганку или Маяковку,

Сатиру, Кукол… Эка прыть!

Эх, как бы что-то не забыть.

Или Вахтангов на Арбате…

Источники большой утраты,

О них лишь ностальгия есть,

Это они – России честь.

В Нью-Йорке в мыслях, на закате –

Уланский, где был дом родной,

Картинки старого Арбата

Встают теперь уж с пеленой.

О ностальгии говорят порой, вздыхая…

О прежнем – это крик больной души!

Всю нашу жизнь мы грешники все ищем рая,

Хоть с милой нашей он и в шалаше.

Со временем мы делаем переоценку

Реалий, что мы сейчас имеем.

Теперь сурово расставляем все акценты

И ходим в мыслях по тем аллеям.

Где мы еще с родней гуляли босоноги,

Цветы срывая, хамя девчонкам,

Делясь с друзьями о том в школе, на уроках…

Худые были, как плоскодонки.

А старше стали – по ночам читали книжки:

Взрослели, получая интеллект.

Потом, как все имели первые интрижки,

Порой не дома наш был ночлег.

Подчас с девчонкою знакомой развлекались,

Облазив театры и музеи.

Кто был постарше – иногда потом венчались…

Семья и мир свой, и все затеи.

Кто прожил большую часть жизни там,

Е(й)му бывает иногда и есть что вспомнить.

И достает тоска по тем местам,

Где почему-то чувствовал себя никчемным…

Кто только начинает где-то жить,

Он молодой и опыт жизни не имеет,

Не слышал много раз он слово «жид»…

Жизнь начинать ему там нечего, халдею.

И не шутите о демократии в «совке»,

А то от смеха завянут уши.

Кто там заботится о живущем мужике…

О, как бывает горько на душе!

Приехав в мир большой, порой червяк нас гложет,

Когда сомненья нас в большой семье тревожат:

Умчали мы от молота с серпом –

Что было; К власти кто пришел потом?..

Читай эти слова наоборот,

И ты поймешь, откуда ты сумел прорваться?

Уйдешь тогда ты от дремот…

И не терзай себя ты прошлым, друг, эрзацем.

Что заставляет нас решить менять

Свое жилье, живой уклад,

Свои привычки, мысли, взгляд…

С чем жил всю жизнь с душой в разлад?

Хоть и писал – к Москве не вижу троп,

Ведь жил у Кировских прудов,

Где власти лезли в душу как микроб, –

Все начиналось с детсадов.

Я всеми нитями привязан был

Пропиской рабской – как узда…

И конформизм толпы меня сушил:

Не мог я с ней открыть и рта.

Работу я свою любил до слез,

В среде славянофильской был;

И место дивное, где русский лес,

И где угас мой страстный пыл.

Лишился чудной командировки

В той сфере, что я изучал.

Причины ясны без обрисовки:

Я не допущен был быть там.

Я понимал, что труден будет путь,

Остановить пытались нас.

Я не жалею, что сумел дерзнуть,

Но мой Уланский снится в снах.