Основы человечности для чайников

Глава 3.Пойди туда, не знаю куда

В Доме связь не ловила, но стоило вернуться в привычную реальность, телефон завалило уведомлениями: пропущенные вызовы, несколько эсэмэсок и ворох сообщений во всех мессенджерах, до которых бабушка успела дотянуться. То есть почти во всех существующих мессенджерах, кроме разве что лички тик-тока и твиттера.

По содержанию все сообщения были примерно одинаковыми: требовали немедленно явиться домой, иначе небо упадет на землю, океаны выйдут из берегов, кровавый дождь прольется над калмыцкими степями, а одна дурная девчонка останется без ужина.

В реальность угрозы Ксюха не поверила, потому что утром в холодильнике стояла целая кастрюля макарон и полная сковорода котлет, нажаренных про запас. Собственно, Ксюхой и нажаренных. И вся эта куча еды чисто физически не могла никуда деться, если только бабушка в порыве чувств не выкинула. А она бы не выкинула. На котлеты у нее рука не поднялась бы.

На внучку поднялась бы, а на котлеты – нет.

И съесть она все не успела бы.

Так что отсутствие ужина никому не грозило. А вот полчаса скандала – вполне. Скандалить бабушка любила и подходила к делу вдохновенно, с полной самоотдачей, особенно если на работе день не сложился.

Да, она работала. Причем начальницей отдела, так что дни у нее не задавались частенько.

Почему-то, когда Ксюха говорила, что живет с бабушкой, все сразу представляли сморщенную старушку в платочке и с палочкой, которая еле сводит концы с концами и не может справиться с непутевой внучкой.

Иногда Ксюха думала, что лучше бы эти фантазии оказались правдой. Пусть бы они действительно экономили каждый рубль и перебивались с картошки на макароны, пусть бы никуда не ездили в отпуск и все лето торчали в городе или горбатились на даче, пусть бы вместо смартфона был старенький кнопочный мобильник… В общем, пусть бы жили как придется, только чтобы дом был действительно домом, а бабушка – действительно бабушкой. В смысле, нормальной бабушкой.

Стереотипной, а не такой, как на самом деле.

Телефон пискнул, высветив на экране новое уведомление: бабушка добралась до твиттера и выкатила в личку ворох злобных смайликов и лаконичное «Немедленно домой». Видимо, вдохновение на новые угрозы закончилось, а повторяться не хотелось.

Ксюха вздохнула и обреченно ответила: «Уже иду». Хотела еще добавить: «Я все объясню», но не стала.

Толку-то? Все равно никто ее оправдания слушать не будет, это она знала совершенно точно.

И не ошиблась.

В этот раз бабушка решила высказаться, как только внучка переступила порог:

– Ноутбук больше не увидишь.

– Он мне для учебы нужен.

Ксюха хотела по привычке зашвырнуть кеды в угол, но решила не нагнетать и без того напряженную обстановку и аккуратно поставила их в шкаф.

– Для учебы можешь пользоваться моим компьютером.

– Там пароль.

– При мне. И так, чтобы я видела монитор.

– Да ты иногда целыми днями дома не появляешься! А если мне доклад какой-нибудь срочный зададут?

– В библиотеку сходишь, не развалишься. Или поищешь все, что нужно, с телефона и перепишешь от руки. Может, хоть почерк получше станет.

Ксюха открыла рот, чтобы возразить, что некоторые учителя ругаются на рукописные рефераты, – и закрыла.

Это был тот случай, когда лучше промолчать. Не говорить о школьных требованиях, любовно настроенных под себя программах, сохраненных статьях, скачанных киношках, играх и картинках. Оплакать их можно потом, а сейчас лучше запихать обиду поглубже и стерпеть – и есть небольшой шанс, что тогда экзекуция закончится побыстрее.

Пока что бабушка даже не орала. Просто стояла посреди коридора, мешая пройти дальше. Значит, разговор еще не окончен, претензии не высказаны и Ксюха еще не прощена.

Впрочем, прощение ей, кажется, вообще никогда не светит. Она виновата по умолчанию. Просто по факту рождения. Практически первородный грех.

– Что молчишь? Язык проглотила? – прикрикнула бабушка. – И смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Ксюха посмотрела.

Смотреть на бабушку ей, в общем-то, нравилось. В нормальной ситуации. Вне скандалов.

Она была совсем еще не старая. И красивая: высокая, худая, с элегантной прической, с маникюром, в строгом брючном костюме (даже не переоделась, когда пришла). По сравнению с Ксюхой она выглядела как сказочный единорог на фоне коротконогой деревенской лошадки. Прекрасный лебедь и гадкий утенок. Снежная королева и…

– Ксения!

– Ладно, – буркнула Ксюха. Кажется, молчать все же было не лучшей идеей.

– Что «ладно»?

– Ладно, я поняла. Ты куда-то запрятала мой ноут и больше мне его не отдашь.

– Ничего ты не поняла! Ты хоть представляешь, что натворила? И что мне сегодня наговорили?

– Ругались.

– Ругались? Это не просто «ругались», это… Ты представляешь, каково это все выслушивать? Да мне так стыдно перед людьми не было с того момента, как мать твоя… начудила!

«Начудила». Теперь это так называется.

Бабушка очень не любила называть некоторые вещи своими именами и подбирала такие странные эвфемизмы, что Ксюха не всегда могла догадаться об истинном значении фразы. Вот «начудила» – это что? Сбежала из дома? Накрасила губы слишком яркой помадой? Пробила в ухе третью дырку? Родила ребенка? Что-то еще?

Столько вариантов – и все правильные.

– Счастье, что никто не вызвал милицию! – с надрывом продолжила бабушка.

– Полицию, – машинально поправила Ксюха.

– И врачам сказали, что он сам споткнулся.

– Так он сам и споткнулся. О леску.

– Вот так всем и говори!

– Да это правда! Не толкала я его! Только стукнула немножко!

– Я не знаю, как с тобой быть! Что мне делать, если ты обычных человеческих слов не понимаешь? – Бабушка будто не слышала возражений. – Из дома тебя не выпускать? Везде за ручку водить, как маленькую? Голова у тебя есть вообще или она нужна только для того, чтобы лохмы в разные цвета красить? Не думаешь совершенно, даже не пытаешься! Почему у других дети как дети, а у меня – наказание ходячее? Вся в мать, никаких мозгов! И закончить, видимо, так же решила!

Скандал перешел в активную фазу.

Можно было уже ничего не делать и никак не реагировать, просто иногда кивать в такт словам и не слишком заметно думать о посторонних вещах. То есть не улыбаться.

Улыбаться Ксюху и не тянуло.

От сравнения с матерью всегда делалось не до улыбок, а бабушка, как назло, очень любила об этом говорить. И каждый раз Ксюхе хотелось забиться в угол, зажать уши и заорать: «Нет! Прекрати! Я – не она! Я не буду как она!»

– Такая же бессовестная балбеска, только о себе и думаешь! А обо мне кто подумает? А о последствиях? Хотя бы раз в жизни, прежде чем глупость сделать, мозги включила! Как ты дальше жить собираешься, я не понимаю?!

Ксюха тоже не понимала.

Действительно, как жить, если все, что она делает, – неправильно? Любой поступок, любое решение, любой выбор – ошибка (по крайней мере с точки зрения бабушки). Не та одежда, не та музыка, не те оценки.

– Глаза бы мои тебя не видели! Рожу твою бесстыжую!

«Я ведь могу просто развернуться и уйти», – подумала Ксюха. Даже покосилась на дверь, искренне надеясь, что делает это незаметно. Но в тот же момент отчетливо поняла, что никуда она не уйдет. Не потому, что пойти некуда, и не потому, что кеды обратно из шкафа доставать неудобно, а потому что… ну…

Потому что если она сейчас развернется и уйдет, то поступит в точности как мама.

И получится, что Ксюха действительно в нее. Что они одинаковые. И закончат одинаково. И значит, ничего, совершенно ничего нельзя изменить. Только разреветься от безысходности, прямо здесь, на пороге.

А еще потому, что бабушка огорчится еще сильнее, ведь на самом деле она Ксюху любит. Потому и ругается, что любит. Просто такой вот у нее способ любить.

Больше-то ей любить некого.

И как тут уйдешь?

– Бабуль, не надо. Не кричи. Я все исправлю, – осторожно вклинилась в бесконечный монолог Ксюха.

– Что ты исправишь? Себя исправишь?

– Я деньги найду. За телефон Серегин. И вообще.

– Где ты их найдешь, дармоедина?

– Заработаю.

– Кто тебя на работу возьмет, малолетку? Сиди дома! Если узнаю, что ты с какими-нибудь наркоманами связалась, с закладками или еще чем, выпорю так, что неделю сидеть не сможешь. Ясно тебе?

– Ясно.

– Что тебе ясно?

Да все ясно. Что малолетка, дармоедина и, по мнению бабушки, может запросто связаться с наркоманами. Хотя последнее вряд ли. Что она, совсем дура, что ли?

С другой стороны, Людвиг, наверное, еще хуже, чем наркоманы. Непонятнее и опаснее. А ведь связалась же на свою голову!

– Я буду вести себя прилично и сидеть дома. И ходить в школу. И не драться там… и вообще нигде. – Бабушка молчала, будто ждала еще чего-то. Не разговор, а собеседование на должность штатного телепата! – Извини? – неуверенно предположила Ксюха.

И, судя по слегка потеплевшему взгляду, угадала.

– Иди ужинать, – велела бабушка, кивая в сторону кухни. – Да стой ты! Руки помой. И переоденься.

Чат класса молчал. Очень подозрительно молчал.

Ксюха давно догадывалась, что где-то есть еще один, в который ее не позвали, но сейчас окончательно в этом убедилась. Потому что не могло такого быть, чтобы сегодняшнее событие вообще нигде не обсуждалось.

Значит, завтра все опять будут шушукаться по углам и пялиться в спину. В лицо-то, скорее всего, ничего не скажут, но все равно неприятно.

Зато в одном из мессенджеров внезапно обнаружилось сообщение от Тимура: «У тебя все в порядке? Помощь нужна?»

«Ничего страшного, уже все нормально. Спасибо», – набрала в ответ Ксюха и мысленно показала одноклассникам язык. Точнее, одноклассницам. Небось им-то Тимур в личку не пишет!

На самом деле его звали Тимур Игоревич, учителей все-таки положено величать по имени-отчеству, особенно если они взрослые, а не какие-нибудь практиканты.

А Тимур Игоревич был вполне уже взрослым, преподавал историю и обществознание, носил очки в тонкой оправе, прятал под длинными рукавами рубашек татуировки и, по мнению некоторых девчонок, походил на какого-нибудь корейского айдола. Не то чтобы во всем походил, но что-то такое восточное в его внешности проглядывало. Точно национальность определить никто не мог, а в лоб спрашивать девчонки почему-то стеснялись.

А Ксюха однажды не постеснялась и спросила. Любопытно же! И татуировки показать попросила, а то все о них только слышали.

Так и выяснилось, что ни капли он не кореец, а всего-навсего на четверть татарин и еще на четверть казах. Никакой экзотики. Зато татуировки действительно были: парные, на обоих предплечьях, как широкие браслеты со странным витым орнаментом. Красиво, но непонятно.

Ксюха решила, что узор похож на надпись на Кольце Всевластия, и следующие полчаса они обсуждали сначала фильм, а затем книгу. Потом еще что-то. И еще. Потом Тимур Игоревич между делом пожаловался, что уже не знает, куда складывать анонимные записочки от влюбленных школьниц, и спросил, нельзя ли что-то с этим сделать.

– Сжечь? – предположила Ксюха. И уточнила на всякий случай: – Я имею в виду записки, а не девчонок. Хотя их тоже иногда хочется сжечь.

– Нет, конечно, – смутился Тимур. – Сжигать никого не надо, но, может быть, ты как-то объяснишь им, что не стоит так себя вести? Во-первых, я учитель, а они ученицы. Во-вторых, я же старше вас лет на… Тебе сколько?

– Тринадцать.

– Ну вот, а мне – тридцать! Больше чем в два раза старше! И вообще, у меня девушка есть.

– Они знают. И про девушку, и где она работает. Давно уже выследили, – не стала скрывать Ксюха. – А меня они слушать не будут, я им не авторитет. Могу только хуже сделать нечаянно. Так что вы уж как-нибудь сами.

С того времени прошло года два.

Как отвадить фанаток, Тимур так и не придумал, но с Ксюхой иногда болтал на переменах и приносил ей книжки почитать.

Те же самые книжки она вполне могла скачать в интернете и читать с телефона (что зачастую и делала прямо на уроках), но обмен бумажными томиками подразумевал еще и общение, и обсуждение, и очень быстро стал той отдушиной, ради которой Ксюха вообще заставляла себя ходить в школу.

Заодно и историю полюбила. Ну а что? Она интересная, особенно если не по учебнику зубрить, а Тимура слушать и документалки смотреть, им же и посоветованные.

Зато одноклассницы Ксюху окончательно невзлюбили. Так же пылко и искренне, как не любили тимурову девушку. Только девушка была далеко и об этой нелюбви знать не знала, а Ксюха каждый день мелькала в школе. И каждый день ловила на себе злобные взгляды. И иногда отскребала жвачку со стула, прежде чем сесть за парту.

Или от джинсов, если забывала заранее проверить стул.

«Расскажешь, что на самом деле случилось?» – высветил телефон.

Прямо сейчас Ксюха хотела только одного: молча подумать, во что она ввязалась и как теперь с этим быть.

«Завтра на перемене подойду».

«Буду ждать. Выше нос!»

Ксюха послушно задрала нос к потолку, хоть Тимур не мог ее сейчас видеть. Сделала селфи в подтверждение, но так и не отправила – лицо на фото получилось такое испуганное и усталое, что никакие фильтры не спасали.

И вообще, перспективы не радовали.

Бабушка, конечно, в итоге сменила гнев на милость и сказала, что отдавать деньги за разбитый телефон можно и частями, за год управится. Ксюха подозревала, что можно и быстрее, если ноут все-таки продать, а не хранить из вредности где-нибудь у соседей или на работе. С другой стороны, кому он нужен, этот ее ноут, ему давно на металлолом пора, подвисает от каждого неловкого движения.

С третьей стороны – Людвиг. И его «Да там все просто: придешь на место, заберешь коробку, содержимое поделим».

Ксюха, конечно, всегда знала, что нельзя верить странным незнакомым личностям, особенно если они честно признаются, что сбежали из тюрьмы. Но магия… Магия – это веский аргумент! Пусть даже сама Ксюха ей не владеет, Людвиг – преступник, а Дом – стремная хтонь, питающаяся кошмарами, но как же хочется вернуться в комнату с камином или в новую спальню с разноцветной дверью!

Хочется выяснить, что такого натворил Людвиг.

Хочется узнать больше о магическом мире.

И хочется денег: отдать долг за телефон, купить новый ноут… ну и вообще. Вон бабушка давно ворчит, что к зубному надо, но каждый раз откладывает, потому что деньги на что-то другое нужны.

Значит, придется взять себя в руки и идти добывать эти самые деньги. Прямо после уроков, чего тянуть-то.

Сразу после уроков не получилось: сначала Ксюха заглянула к Тимуру и пожаловалась на жизнь, то есть рассказала о собаке и разбитом телефоне, узнала учительскую версию («Фролова совсем от рук отбилась!») и обменяла прочитанную книгу на новую.

Потом пыталась избавиться от Инги.

Инга Гаврилова была одной из тех девчонок, которые тащились по Тимуру, но училась она на год младше, поэтому остальные фанатки ее в свою тусовку не звали. Ее вообще никуда не звали, кроме школьных олимпиад, поэтому пухленькая малявка в толстых очках обычно держалась особняком и проводила свободное время уткнувшись в мобильник. Или прячась от Буранова.

Буранов в принципе считал своим долгом докопаться до всех, кто хоть сколько-то выделялся из толпы. Ксюхе от него поначалу тоже частенько прилетало, но она быстро научилась огрызаться и бить в ответ. Инга бить не умела. Она так и сказала, когда подошла:

– Я тоже вчера хотела его стукнуть, но не решилась. Не умею так, как ты.

– Да чего там уметь-то? Я же не кулаком, а сумкой. – Ксюха пожала плечами. – Извини, я тороплюсь. У тебя важное что-то или так, поболтать?

– Я ненадолго. Только сказать хотела… Я же все видела, но не полезла к нему. Испугалась. А ты такая крутая!

На мгновение Ксюха растерялась. Даже на пару мгновений.

Ощущение, что ее поступок не осуждают, а одобряют, было новым. Странным. Непривычным.

– Спасибо… – осторожно произнесла в ответ.

– Тебе спасибо. – Инга смущенно улыбнулась. – А не знаешь, что с той собакой стало?

– Понятия не имею. Убежала куда-то. Точнее, убежал, кобель же. Тебе-то он зачем?

– Ну… просто. Познакомиться хотела. Он красивый.

– Красивый, – согласилась Ксюха. – Но я не видела, куда он делся. И мне правда пора идти. Извини.

А потом, выйдя из школы, она внезапно обнаружила неподалеку того самого пса. Или очень похожего: такого же серого, лохматого, слегка припадающего на заднюю лапу, которую накануне перетянуло леской. Рассмотреть его не получилось: заметив пристальный взгляд, пес сразу же скакнул за угол и скрылся из виду.

Догонять его Ксюха не стала, только подумала, что либо это очень уж дурацкое совпадение, либо кое-кто ее совсем за идиотку держит, либо сам идиот. Не акцентировал бы внимание на больной ноге – она, может, и не догадалась бы. Или догадалась, но чуть позже. А так – очевидно же все. Особенно учитывая, что удирать из условного магического Азкабана удобнее всего в собачьем обличье.