Особый отдел империи. История Заграничной агентуры российских спецслужб

«НЕ В НРАВАХ РОССИЙСКИХ СЕЙ УМЫСЕЛ…»

Создание европейской монархической коалиции в первой четверти XIX века. — Тайные объединения российских дворян. — Предатель декабристов Шервуд-Верный. — Запрет тайных обществ Александром I. — Учреждение жандармерии. — Проблемы престолонаследия. — Воцарение Николая I. — Подавление восстания декабристов. — Письмо декабриста Бестужева царю Николаю I. Царский манифест о заговоре декабристов. — Централизация политического сыска в России. — Назначение А.X.Бенкендорфа шефом жандармов. — Петр I о предназначении полиции. — Л. В. Дубельт во главе Корпуса жандармов. — Главная задача российской жандармерии. — Соборное уложение о доносительстве. — Петровский фискалитет. — Эмиграция после подавления польского восстания. — Разоружение польского корпуса Меттерни-хом. — Регулярная полиция как инструмент тотального контроля в России.

XIX век начался с трагедий целых народов. Он ворвался в старую добрую Европу в мундире кровопролитных наполеоновских войн под флагами революционных потрясений века предыдущего. Европейским царствующим домам понадобилось целых 15 лет, чтобы справиться с военным деспотизмом Наполеона, порожденным французской революцией, и осознать необходимость коалиции монархий для восстановления абсолютистских принципов. На Венском конгрессе в 1815 году коронованные особы всех, кроме Турции, европейских стран сочли общим делом закрепление монархических порядков, возвращение прежних династий в государства, завоеванные Наполеоном, уничтожение последствий французской революции и совместную борьбу с любыми революционными движениями. Священный союз, законнорожденное дитя Венского конгресса, еще прочнее скрепил взаимные обязательства европейских монархов «во всяком случае и во всяком месте подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь».

Монархическая коалиция была с энтузиазмом поддержана европейскими народами, только что освободившимися от наполеоновского порабощения. Ненависть к владычеству «императора французов» в странах Европы порождала невиданный ранее национально-патриотический подъем, укрепляла у населения веру в монархов-освободителей и всенародную любовь к ним. Однако народно-освободительное движение, возникавшее поначалу как антинаполеоновское, тут же приобретало либерально-демократическое направление. Чуть ли не от каждой короны ждали конституционных свобод. Прецедент создал новый король Франции. Возвратившийся из эмиграции Людовик XVIII 3 мая 1814 года торжественно въехал в Париж, а уже 4 июня «даровал» французскому народу так называемую «конституционную хартию».

Российские передовые умы с надеждой ожидали от своего царя-победителя «высочайшей конституции». Не дождавшись, стали тайно объединяться для освобождения от абсолютизма. С 1816 года одна за другой по России возникают дворянские организации: Союз спасения, Союз благоденствия, Северное и Южное тайные общества, Общество соединенных славян. В них разрабатываются проекты нового российского устройства: конституционная монархия, федерация областей, гражданское равноправие, свобода слова, печати, вероисповедания, освобождение крепостных крестьян.

Участие в тайных обществах стало в двух столицах чуть ли не поветрием. Это «модное увлечение» подметил А. С. Грибоедов в комедии «Горе от ума». Ветреник Ре-петилов объявляет на балу:

«У нас есть общество и тайные собранья По четвергам… Секретнейший союз!..»

Если само существование «секретнейших союзов» становилось для властей «тайной полишинеля», то неудивительно, что в среду заговорщиков проникали доносчики. К примеру, декабристы опрометчиво допустили в свои общества некоего Шервуда, который подал докладную записку об их секретных замыслах Александру I. В награду «докладчик» получил право именоваться Шервудом-Верным, а несколько лет спустя, несмотря на все заслуги, был приговорен к тюремному заключению за различные мелкие мошенничества.

Несомненно, и помимо доноса Шервуда Александру I было известно о декабристских организациях. Хотя он и запретил в 1822 году деятельность всех тайных обществ, но не предпринял других мер против них, считая, что они разделяют заблуждения его собственной молодости. Ведь и сам Александр поначалу намеревался осуществить реформу власти посредством конституции, которая дала бы всем подданным личную свободу и гражданские права. Осознавая при этом, что подобная «революция сверху» приведет фактически к ликвидации самодержавия, он даже был готов в случае успеха удалиться от трона.

С другой стороны, именно при Александре была учреждена жандармерия — полиция, имеющая военную организацию и выполняющая охрану царского режима внутри армии и страны в целом. Создавая военную жандармерию, Александр следовал за венценосным родителем: Павел Петрович еще в 1792 году сформировал в составе гатчинских армейских подразделений первый в России жандармский полк. Затем Павел I включил гатчинскую жандармерию в состав лейб-гвардии Конного полка. Александр в 1815 году реорганизовал Борисоглебский драгунский полк в жандармский и распределил его по армейским частям для несения полицейской службы. Отдельный корпус жандармов с функциями политической полиции просуществовал в России вплоть до 1917 года.

Александровские жандармы не смогли раскрыть кружки будущих декабристов, несмотря на то что жандармерии с самого начала были вменены осведомительские обязанности: меры по созданию военной полиции, принятые Александром I, явились его реакцией на участившиеся донесения о вольнодумстве офицеров и нижних армейских чинов после триумфального возвращения из Европы.

Следует заметить, что Александр I первым широко распахнул дверь в Европу. Он первым решительно шагнул в эту дверь, не удовлетворяясь более только смотреть в Европу через окно, прорубленное его предком-реформатором Петром I. Но тут любимый внук и воспитанник Екатерины Великой, «продолжатель передовых просветительских деяний Золотого века России», первым столкнулся с яростным сопротивлением консервативных монархических кругов, в первую очередь вотчинных крепостников. Те сразу почувствовали разрушительную опасность идейных ветров, подувших из конституционно-монархической и местами уже буржуазной Европы. Европейский либеральный «сквозняк» грозил заразить духом карбонарства феодально-монархический российский уклад. Но закрыть эту дверь сил у Александра уже не было. Слишком длинен был шлейф конституционноромантических мечтаний юности. Слишком крепок венец победителя Буонапарта. Слишком тяжела булава главы Тройственного союза.

Уже через три года после Венского конгресса, в 1818 году, Александр 1 пытается сдать дела брату Константину. Однако великий князь, большой поклонник искусств, меценат и душа общества, являясь наместником русского престола в Польше, живет по ту сторону двери — в европейской Варшаве, имеет польскую конституцию, собственную надежную охрану и охранку. Константину приходится чуть ли не вальсировать, чтобы на протяжении семи лет уворачиваться от «закабаления на престол». Ведь что-то же надо делать «с этой дверью»? Ну, так закрывайте ее сами!

Неожиданное известие о смерти царя-победителя 17 ноября 1825 в Таганроге выявило двусмысленность династической ситуации. Когда спустя десять дней весть об этом достигла столицы, войска и население были немедленно приведены к присяге императору Константину I. Первым присягнул наследнику престола его младший брат Николай Павлович. Однако Константин не желал признавать себя императором. Николаю пришлось обнаружить недюжинные политические способности, лавируя между недоброжелательно настроенной к нему столичной верхушкой и братом, ведущим себя крайне уклончиво. Получение известия о существовании в армии разветвленного военного заговора заставило его взять инициативу в свои руки и решиться объявить себя императором на основании документов, подписанных Александром тайно в его пользу еще в 1823 году.

В день присяги Николаю 14 декабря 1825 года под лозунгом незаконности переприсяги вспыхивает вооруженный мятеж части гвардии, названный восстанием декабристов. Судьба Николая висит на волоске. Но он справляется с ситуацией, проявив решительность и беспощадность, свойственные ему в минуту опасности. Бунтовщики расстреляны из пушек. Порядок в столице восстановлен. В начале января 1826 года подавлено восстание Черниговского полка. Россия присягнула Николаю I. Члены тайных обществ преданы суду. Пятеро «зачинщиков» казнены 13 июля 1826 года. Россия, в которой смертная казнь была отменена 70 лет назад, потрясена.

«Уверенный, что вы, государь, любите истину, я беру дерзновение изложить перед вами исторический ход свободомыслия в России и вообще многих понятий, составивших нравственную и политическую часть предприятия 14 декабря». Так начиналось письмо декабриста Александра Бестужева, заключенного в Петропавловскую крепость, к Николаю 1. Верноподданный революционер делился с царем, против которого выступил, концепцией свободомыслия в России. Письмо содержало прекрасное начало царствования Александра 1, национальный подъем во время Отечественной войны 1812 года, пробудившей «во всех сердцах чувство независимости, сначала политической, а потом и народной», последствия знакомства российских офицеров-дворян с «чужими землями» в заграничных походах. Красочно описывались Бестужевым горестные картины крепостного бесправия по возвращении на родину. Автор письма откровенно поверял самодержцу и новые надежды на либерализацию, вызванные обещанием Александра I даровать стране конституцию, и новые разочарования по мере восстановления в Европе и России монархического «статус-кво». Десятилетие шла подспудная работа тайных обществ, финалом которой стал «глоток свободы» на Сенатской площади Санкт-Петербурга.

Однако с тем, что происходило в России с 1815 по 1825 год, о чем писали царю и говорили на следствии декабристы, Николай I не желал считаться: «Не в свойствах, не в нравах российских сей умысел. Составленный горстию извергов, он заразил ближайшее их сообщество». Такая оценка была дана заговору декабристов царским манифестом 13 июля 1826 года. До конца жизни царь был убежден, что ему удалось выявить лишь верхушку заговора. Отсюда его пристальный и преувеличенный интерес к мнимым связям декабристов с иностранными дипломатами, возможным видам членов тайного сообщества на крупных российских сановников и генералов. Николаю I легче было поверить в могущественный аристократический заговор, поддержанный из-за границы и способный возродиться в любой момент, чем в действительное «состояние умов» российского общества. Верноподданный А. X. Бенкендорф вторил своему царю и, говоря о людях, «склонных к злоумышлени-ям», указывал и корень зла: «Число последних выросло до ужасающей степени с тех пор, как множество французских искателей приключений, овладев у нас воспитанием юношества, занесли в Россию революционные начала своего отечества, и еще более со времен последней войны, через сближение наших молодых офицеров с либералами тех стран Европы, куда заводили нас наши победы». Царь же продолжал наблюдать за сосланными декабристами. Его мнительность простиралась на всех их родственников, друзей, знакомых, чуть ли не весь высший аристократический свет внутри империи и за рубежом.

Поэтому, сев на трон, Николай I незамедлительно приступил к реорганизации старых органов политического сыска и созданию новых. Так прежде делали и его коронованные предшественники. В первую очередь Николай решил возродить утраченную Александром централизованную систему политического сыска. И начал с жандармерии. 25 июня 1826 года был подписан указ о назначении генерал-адъютанта графа А. X. Бенкендорфа шефом жандармов и командиром всех жандармских подразделений империи, которых в ту пору насчитывалось 59 частей общей численностью более 4000 человек. В апреле 1827 года вышел указ о создании Корпуса жандармов с правами армии. Бенкендорф стал его командиром. По этому поводу в российском высшем обществе ходил анекдот о платке для утирания слез обездоленным, который Николай 1 вручил Бенкендорфу в качестве жандармской инструкции.

Еще Петр I, формулируя определение полиции в начале XVIII века, указывал, что «полиция есть душа гражданства и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой безопасности и удобности». Когда в 1830 году в Корпус жандармов решил поступить отставной армейский полковник Л. В. Дубельт, он на новой службе искренне надеялся стать «опорой бедных, защитою несчастных»: «Ежели я, действуя открыто, буду заставлять отдавать справедливость угнетенным, буду наблюдать, чтобы в местах судебных давали тяжким делам прямое и справедливое направление… не буду ли я тогда достоин уважения, не будет ли место мое самым отличным, самым благородным?.. Вот цель, с которой я вступаю в Корпус жандармов; от этой цели никто не свернет меня». Правда, новое поле деятельности вызывало у Леонтия Васильевича и — самые серьезные опасения: «Ежели я, вступая в Корпус жандармов, сделаюсь доносчиком, наушником, тогда доброе имя мое будет, конечно, запятнано».

Ф.М. Лурье в книге «Полицейские и провокаторы: Политический сыск в России. 1649–1917» отметил, что всю самую грязную и отвратительную работу в николаевской жандармерии именно Дубельт взвалил на свои плечи и благодаря этому в 1835 году получил в Корпусе жандармов должность начальника штаба и чин генерал-майора: «На него легла вся нагрузка по реорганизации Корпуса жандармов и фактическое выполнение обязанностей за своего, вельможного шефа».

С первых шагов преобразований жандармских частей Николай I внушил Бенкендорфу, что главная задача его подчиненных — наблюдать и доносить. И в этом не было ничего нового. Доносы в России издавна поощрялись всеми возможными средствами, в том числе и законодательными, как путем регламентации вознаграждений, так и угрозами применения жесточайших кар за недоносительство. Так, статьи 18 и 19 Соборного уложения 1649 года требовали доносить о заговорах и других преступлениях. В случаях сокрытия преступников предусматривалась смертная казнь:

«18. А кто Московского государьства всяких чинов люди сведают или услышат на царьское величество и каких людей скоп и заговор или какой иной злой умысел, и им про то извещати государю царю и великому князю Алексею Михайловичу всея Руси, или его государевым боярам и ближним людям, или в городех воеводам и приказным людем.

19. А буде кто сведав или услышав на царьское величество в каких людях скоп и заговор или иной какой злой умысел, а государю и его государевым боярам и ближним людем, и в городех воеводам и приказным людем про то не известит, а государю про то будет ведомо, что он про такое дело ведал, а не известил, и сыщется про то допряма, и его за то казнити смертию безо всякия пощады».

К примеру, политический сыск при царе Алексее Михайловиче сводился к выслушиванию доносчиков, их поощрению и ловле предполагаемых преступников, то есть тех, на кого поступил извет. Петр I издал закон «О донесении на тех, кто запершись пишет, кроме учителей церковных, и о наказании тем, кто знал, кто запершись пишет, и о том не донесли». Лиц, писавших запершись, квалифицировали как политических преступников независимо от того, что они писали. Внедренный в российскую жизнь Петром I фискалитет, по замечанию Ф. М. Лурье, сплошь опутал своей паутиной всю империю. Глава фискалов генерал-фискал А. Мякинин подчинялся непосредственно царю, хотя по положению входил в состав Сената. Сотрудники его ведомства в исключительных случаях обращались с доносами также прямо к Петру I, минуя все промежуточные инстанции. В «Указе о фискалах и о их должности и действии» от 14 марта 1714 года статья 5 гласила: «Буде же на кого и не докажет всего, то ему в вину не ставить». Доносить было выгодно: за подтвердившийся донос фискал получал до половины конфискованного имущества виновного. Так на протяжении веков власти внедряли в души своих подданных потребность доносительства.

Жандармы очень скоро отошли от роли чисто военной полиции, превратившись в полицию политическую, распространив свои действия на все население России. Политический сыск Николая I, питаемый царской подозрительностью, пристально следил и за русской эмиграцией. Ее первая в XIX веке волна выплеснула в Европу лишь небольшую часть лиц, связанных с «декабрьскими бунтовщиками» и открыто им сочувствовавших. Собственно, из декабристов «скрылся» за границу один только Н. И. Тургенев, которого декабрьские события застали вне России.

Мощная волна эмиграции была поднята польским восстанием 1830–1831 годов, когда Варшавский сейм объявил российского императора низложенным с престола Царства Польского. Революционная «зараза», которую Николай I стремился не допустить в Россию, вновь стояла на ее пороге. Положение в Польше сложилось столь опасное, что оттуда были выведены все русские войска, а царский наместник Константин бежал из Варшавы. Восстание было жестоко подавлено, причем Варшава капитулировала лишь после мощных и повторных штурмов царских войск 6 и 7 сентября. Относительная самостоятельность Польши была ликвидирована, конституция 1815 года отменена и имперский порядок в Царстве Польском восстановлен. Однако эхо польского восстания прокатилось по всей Европе. Одна только фраза французского министра иностранных дел Себастиане «Порядок царствует в Варшаве» возбудила среди революционно настроенных французов-республиканцев яростное возмущение. 16, 17 и 18 сентября в Париже продолжались бурные уличные манифестации. Даже официальные круги Англии и Франции вынуждены были обратиться с протестом к канцлеру Австрии князю Меттерниху по поводу того, что польский корпус, перешедший на австрийскую территорию, спасаясь от русских, не только был разоружен, но и его оружие было выдано русским. На это Метгерних ответил, что, во-первых, польское оружие принадлежит королю польскому, которым является Николай, а не мятежным его подданным; во-вторых, пусть поляки будут благодарны за то, что он, Меттерних, выдал Николаю только оружие, а не польских солдат и офицеров вместе с оружием. Именно Меттерних помог наместнику в Царстве Польском великому князю Константину Павловичу организовать по всей Европе слежку за уцелевшими участниками польского восстания.

Поскольку основной целью своего царствования Николай считал борьбу «с повсеместно распространившимся революционным духом», постольку Россия становилась объектом страха, ненависти и насмешек в глазах либеральной части европейского общественного мнения, а ее царь приобретал репутацию жандарма Европы. Той самой Европы, через которую прошел победителем Александр I, оставив дверь открытой. Хотел или не хотел Николай I, он стал пограничником у этой двери.

Царь твердо верил, что государство всесильно. Николай видел в государстве единственный инструмент, который был бы способен обеспечить мир. Для достижения идеального устройства он считал необходимым и достаточным создание такого бюрократического аппарата, который позволил бы регулировать и держать под постоянным контролем жизнь всего российского общества. Главной частью такого аппарата Николай I называл регулярную полицию, к созданию которой он приступил незамедлительно, тем более что образцы ее уже существовали. В той же Европе.

ПЕРВЫЕ ЛАСТОЧКИ

Возникновение политической полиции в Европе в XVII веке. — Задачи политической полиции. — Роль политической полиции в борьбе за власть. — Создание полиции во Франции. — Укрепление французской короны с помощью полиции. — Беспомощность полиции против преступных группировок во Франции и Англии. — Создание королевской полиции в Германии и Австрии. — Политическая полиция в конце XVIII века. — Полиция как зеркало правительства, — Полицейские реформы Александра I. — Полицейский карнавал. — Российский сыск по французской системе.

История современной политической полиции берет свое начало в XVII веке, когда при европейских абсолютных монархиях создается централизованный административный аппарат просвещенного абсолютизма. Полиция вообще и политическая полиция в особенности возникла на самой вершине монархическо-бюрократической вертикали. И если английская буржуазия, оберегаясь от реставрации абсолютизма, приспосабливала охранные структуры к нуждам местного самоуправления, то континентальная Европа стремилась с помощью полиции установить тотальный контроль над всеми своими подданными. При царствующих домах возникали учреждения, исполнявшие зачастую одновременно несколько функций: политической полиции, разведки, контрразведки, однако задачи деятельности четко разграничивались.

Е. Б. Черняк в своей книге «Судебная петля: Секретная история политических процессов на Западе» выделяет две задачи политической полиции: главная — удержание в узде, подавление народной массы, и неглавная — подавление противников правительства среди господствующих (или — шире — собственнических) классов. Однако когда народные массы еще не пробудились к политической активности или недавно уже потерпели поражение, временно лишающее их такой активности, на первый план выдвигалась вторая задача. Когда же в определенные периоды участники придворной борьбы в верхах сводили свои счеты без непосредственного привлечения к ней политической полиции, возникали мнения о ликвидации этой полиции вообще. Такие утверждения возникали потому, что учреждения с функциями полиции фигурировали под самыми разными вывесками. Хотя при этом политическая полиция существовала относительно автономно, особенно когда контроль над ней захватывала одна из правительственных группировок. В придворной борьбе важную роль играло личное соперничество, которое, при определенных условиях, давало возможность не только изымать политическую полицию из подчинения верховной власти, но и направлять ее против конкурентов в добывании места на троне или около него. Политическая полиция могла заигрывать с заговорщиками, смотреть сквозь пальцы на их активность, инфильтровать своими агентами противоправительственные организации и в свою очередь быть инфильтрованной врагами режима, который она была призвана защищать. Она могла быть даже разделена между несколькими соперничавшими организациями, следящими друг за другом. «Политическая полиция была тайной полицией — официально или фактически. По своему характеру она неизменно претендовала на то, что ее действия не подлежат никакой критике, кроме как со стороны носителя высшей власти», — отмечает Е. Б. Черняк и в доказательство приводит слова Энгельса: «Непогрешимость папы — детская игрушка по сравнению с непогрешимостью политической полиции».

Почин создания полиции современного образца, как пишет Е. Б. Черняк, бьш сделан во Франции в 60-е годы XVH века. В Париже, насчитывавшем в то время не менее полумиллиона жителей, по словам писателя Буало, по вечерам «воры овладевали городом. По сравнению с Парижем самый дикий и пустынный лес казался безопасным местом». В 1667 году был создан пост генерал-лейтенанта полиции, на который Людовик XIV назначил Николя де ля Рейни, выходца из низов «дворянства мантии», не знакомого широким кругам. Рейни вскоре стал одним из самых важных лиц французской короны. Его влияние базировалось не только на созданном им полицейском аппарате, но и на широте его полномочий, границы которых были едва очерчены. Как отмечает Е. Б. Черняк, любознательность и отеческая забота просвещенных абсолютистских правительств о своих подопечных, стремление быть осведомленными о всех сторонах их жизни, казалось, не знали границ и с годами все возрастали. При Людовике XV даже содержательницы французских домов терпимости обязаны были ежедневно сообщать в полицию списки и различные сведения о своих клиентах. Особое внимание уделялось придворным, духовным лицам и иностранным дипломатам. Однако полиция не могла помешать возникновению крупных преступных группировок. Например, в Париже долго и беспрепятственно действовала шайка Картуша, ликвидацией которой смогло заняться лишь правительство Филиппа Орлеанского.

Примерно тогда же в Англии действала многочисленная организованная группа преступников, сумевшая поделить всю страну на округа, каждый из которых отдавался на откуп отдельным бандам, включавшим специализированные отряды для ограбления церквей, разбоя на дорогах, воровства на ярмарках, подделки драгоценностей, хранения награбленного на специальных складах и контрабанды. Английские шайки имели даже собственные корабли для вывоза добычи на продажу в Голландию. Все эти подробности выявились лишь на процессе одного из главарей бандитов Джонатана Уальда в 1725 году.

В Берлине директор королевской полиции был впервые назначен в 1742 году. Во владениях австрийских Габсбургов централизация полиции началась с 1749 года. В 1751 году был создан пост полицейского комиссара Вены и Нижней Австрии, при этом был частично использован французский опыт. В феврале 1789 года Иосиф II, проводя реформы в духе просвещеного абсолютизма, создал Министерство полиции во главе с графом Пергеном.

В конце XVIII века политическая полиция заметно усиливает свою роль в системе государственных учреждений по всей Европе. По замечанию Энгельса, французы в этом веке «говорили не о народах цивилизованных, а о народах полицизированных». Е. Б. Черняк отмечает, что роль политической полиции во Франции многократно возросла в ожесточенных политических сражениях революционных лет. Более того, борющиеся партии, в частности роялисты, еще до 10 августа 1792 года пытались создавать свои собственные полиции в противовес официальной, правительственной.

Автор специального исследования о политической полиции П. Мануэль писал в 1794 году: «Полицию Парижа можно счесть за одно из чудес моего времени. Следовательно, один англичанин имел основание заявлять, что, если чума могла бы раздавать должности, высшие чины, почести, доходы и крупные пенсии, она тотчас бы заимела теологов, утверждавших, что этой чумой является сопротивление причиняемым ею опустошениям».

Среди многих невидимых сражений, которые происходили во французском государственном и административном аппарате в годы революции, особое внимание, по мнению Е. Б. Черняка, заслуживает роль политической полиции, а также столкновения в ее собственных рядах и воздействие этих столкновений на общий ход событий. История политической полиции лежит непосредственно в контексте политической борьбы; облик политической полиции является неизменно зеркальным отражением лица правительства, орудием которого она была. Политическая полиция, в сущности, везде и всюду, как правило, не была «умнее» своего правительства, разделяла его неумение составить объективное представление о своих противниках, об их идеологии, планах и расчетах и особенно о взаимоотношениях между различными группами этих противников. Следует заметить, что наш, отечественный Департамент полиции, устанавливая наблюдение за плодившимися в конце XIX века, как грибы после дождя, политическими партиями, различия между ними был вынужден вдалбливать в головы своим агентам, чтобы, идя к нигилистам, те не попали бы к анархистам или марксистам.

Александр I в России, торжественно и громогласно ликвидировав Тайную экспедицию своей бабки, 8 сентября 1802 года распорядился образовать Министерство внутренних дел, вторая экспедиция которого стала заведовать политическим сыском и цензурой. В тех же целях он учредил Тайную полицейскую экспедицию при военном губернаторе Петербурга:

«Тайная полицейская экспедиция обнимает все предметы, деяния и речи, клонящиеся к разрушению самодержавной власти и безопасности правления, как-то: словесные и письменные возмущения, заговоры, дерзкие или возжигательные речи, измены, тайные скопища толкователей законов, учреждениев, как мер, принимаемых правительством, разглашателей новостей важных, как предосудительных правительству и управляющим, осмеяний, пасквилесочинителей, вообще все то, что относиться может до государя лично, как правление его. Тайная полицейская экспедиция должна ведать о всех приезжих иностранных людях, где они жительствуют, их связи, дела, сообщества, образ жизни, и бдение иметь о поведении оных».

5 сентября 1805 года император образовал межведомственный орган, собиравший сведения о слухах, настроениях людей, подозрительных иностранцах, скопищах народа, тайных собраниях, — Комитет высшей полиции. На смену этому Комитету 13 января 1807 года Александр I учредил Комитет «для рассмотрения дел по преступлениям, клонящимся к нарушению общественного спокойствия» — Комитет охранения общественной безопасности с задачами «предусматривать все то, что могут произвести враги государства, принимать сообразные меры к открытию лиц, посредством коих могут они завести внутри государства вредные связи». Последний комитет занимал место главного следственного органа империи по политическим делам, а также руководил слежкой за иностранцами и перлюстрацией их переписки. Основными осведомителями обоих комитетов являлись обер-полицмейстеры, директора почт и министры.

В Москве существовала Особая секретная полиция с обязанностью производить политический сыск, выведывать и доносить начальству «все распространяющиеся в народе слухи, молвы, вольнодумства, нерасположение и ропот, проникать в секретные сходбища, при этом допускать к сему делу людей разного состояния и разных наций, но сколько возможно благонадежнейших, обязывая их при вступлении в должность строжайшими, значимость гражданской и духовной присяги имеющими реверсами о беспристрастном донесении самой истины и охранении в высшей степени тайны, хотя бы кто впоследствии времени и выбыл из сего рода службы». В предписании агентам Особой секретной полиции, в частности, говорилось: «Они должны будут, одеваясь по приличию и надобностям, находиться во всех стечениях народных между крестьян и господских слуг; в питейных и кофейных домах, трактирах, клубах, на рынках, на горах, на гуляньях, на карточных играх, где и сами играть могут, также между читающими газеты — словом, везде, где примечания делать, поступки видеть, слушать, выведывать и в образ мыслей проникать возможно». Ф. М. Лурье отмечает, что наивные карнавальные переодевания полицейских не прекращались вплоть до Февральской революции. Они лишь переместились из столицы в глубь империи. Так, по определению Лурье, «рыцари славного ордена политического сыска в порыве верноподданнической страсти переодевались в женские платья и, не сбрив рыжих прокуренных богатырских усов, не снимая жандармских брюк с кроваво-красными лампасами, рыскали по злачным местам сонных городков в поисках крамолы».

Военный историк генерал-лейтенант А. И. Михайловский-Данилевский писал: «В Петербурге была тайная полиция: одна в Министерстве внутренних дел, другая у военного генерал-губернатора, а третья у графа Аракчеева». Превосходно осведомленный чиновник декабрист Г. С. Батеньков писал о профессиональных сотрудниках политического сыска: «Разнородные полиции были крайне деятельны, но агенты их вовсе не понимали, что надо разуметь под словами карбонарии и либералы, и не могли понимать разговора людей образованных. Они занимались преимущественно только сплетнями, собирали и тащили всякую дрянь, разорванные и замаранные бумажки, их доносы обрабатывали, как приходило в голову».

При Александре I появились тайные полицейские агенты. Их было немного, отмечает Лурье, но они внесли свой вклад в дело раскрытия политических преступлений. Доносчики потеснились и отошли в тень. Политическая полиция получила возможность действовать более уверенно. Благодаря хотя и единичным случаям использования провокаторов, в недрах служб политического сыска зародилось моральное разложение его сотрудников от прикосновения к недозволенным методам борьбы с оппозиционерами царскому трону, методам, влекущим за собой нескончаемую цепь беззаконий.

Продолжая попытки реформирования и централизации политического сыска, Александр I в 1810 году учредил Министерство полиции, которое было создано ближайшим советником императора М. М. Сперанским, во многом по французскому образцу. Именно при Александре I, считает Лурье, проявилось тяготение русского политического сыска к французской системе его организации. В 1810 году министр полиции А. Д. Балашов писал русскому посланнику в Пруссии:

«Что же касается до устава высшей секретной полиции во Франции, то на доклад мой Его Императорское Величество изъявить изволил Высочайшее Соизволение на употребление вашим сиятельством нужной для приобретения сего манускрипта суммы, хотя б она и ту превосходила, которую австрийское правительство заплатило, лишь бы только удалось вам сделать сие, теперь весьма нужное, приобретение, в чем особенно Его Величество изволил интересоваться».

ШПИОНЫ КОРОЛЕЙ И КОРОЛИ ШПИОНОВ

Русский посол о французском правительстве. — Из инструкции Александра I Кутузову. — Политический сыск во Франции XVIII века. — Полиция во времена французских Реставраций. — Покушение на герцогиню Беррийскую. — Борьба полиции Луи Филиппа с правительственными заговорами. — Разоблачение осведомителя Делагода. — Полиция Второй империи. — Провокации Лагранжа. — «Заговор 25 тысяч адресов». — «Заговор с биноклем».

Франция по праву считалась колыбелью европейской политической полиции. Та самая Франция, революционного духа которой боялись на российском троне, давала самодержавию николаевского и будущих времен полезные примеры собственной борьбы с внутренними антиправительственными силами. Не случайно российский политический сыск неоднократно обращался за помощью к французской полиции на протяжении всего XIX века. Как отмечают исследователи революционного террора и полицейских провокаций Ж. Лонге и Г. Зильбер в книге «Террористы и охранка», система сыска и провокации расцвела во Франции с чрезвычайной пышностью и быстротой. Этому способствовали особые условия общественно-политического развития после французской буржуазной революции 1789–1799 годов.

Парижский посол России граф Морков в 1804 году доносил Александру I о французском правительстве следующее: «С прискорбием, но и с правдивостью я должен сказать вашему императорскому величеству, что все бумаги и все поступки отдают навсегда ненавистными временами Робеспьера и Директории и стремятся пробудить повсюду идеи мятежа и переворота, от которых — как льстили себя некоторое время мыслью — это правительство будто бы совершенно отказалось». При всем своем либерализме и даже республиканизме Александр I был достаточно государем старого порядка, чтобы не питать никакого сочувствия к якобинской эпохе французской истории. Под маской борьбы с «идеями мятежа и переворота» контрреволюция во Франции все более и более становится одной из главнейших задач европейской монархической коалиции, а в ее составе — и российского императорского дома. Пункт № 6 инструкции, данной Александром Кутузову, гласил: «Учредить сношения с недовольными во Франции, ибо когда там сделается известна цель, с какою ведем мы войну, то, вероятно, большая часть жителей присоединится к нам для низвержения Наполеонова правительства». Эта нелепость, как замечает М. Н. Покровский в своей книге «Дипломатия и войны царской России в XIX столетии», усердно внушавшаяся реакционным правительствам Европы эмигрантами еще с первых лет революции, была настолько популярна среди вождей антинаполеоновской коалиции, контрреволюция во Франции настолько являлась последним якорем спасения для союзников, что слухами о восстании французов против Наполеона определялись даже союзные операционные планы — к прямой выгоде французского императора, который и создавал эти слухи через своих шпионов.

Крайняя обостренность внутренних конфликтов во Франции на протяжении XIX века, нарушенное равновесие общественных сил, находившихся в состоянии постоянного брожения, неустойчивость политических режимов, быстрая смена правительств создавали благоприятную почву для усиления полицейских основ в государстве. Шаткость положения, сознание недолговечности, чувство страха перед революционной стихией, политическая беспринципность, отличающая временную власть, вынуждали ее не быть разборчивыми в средствах борьбы с противниками.

Сам начальник сыскной полиции Франции Канлер в своих записках опубликовал богатый перечень полицейских провокаций, имевших место во времена французских Реставраций 1814–1830 годов. Провокация, как писал главный сыщик Франции, была возведена в постоянную систему и преследовала две цели: придать видимую законность репрессивным мерам и обнаруживать, подвергая наказанию за преступные мнения, отдельные лица и группы. Эта система активно разжигала дурные инстинкты. Привлечь внимание полицейского начальства можно было только раскрытием какого-нибудь заговора. Если усердный розыск ни к чему не приводил, оставалось самому изобрести какую-нибудь подлую махинацию, вовлечь в нее какого-нибудь благочестивого отца семейства, никогда не помышлявшего ни о каких конспирациях, выдумать сообщников, наметить на эту роль людей невинных и затем выдать всех полиции.

Провокаторы, которыми тогда кишела Франция, действовали во всех слоях общества, среди рабочих, купцов и в особенности среди военных, подозреваемых в приверженности Наполеону I. Наиболее известным фактом провокации этого периода является дело генерала Бертона и подполковника Карона, которые поплатились жизнью за слишком доверчивое отношение к темным проходимцам. Примером того, к каким приемам прибегала тогда полиция, вдохновляемая свыше, может служить «подвиг» полицейского провокатора, который организовал покушение с бомбами против герцогини Беррийской. Взрыв бомбы должен был смертельно перепугать беременную герцогиню и вызвать у нее выкидыш. Таким образом, по расчету провокаторов, старшая линия Бурбонов временно прекратилась бы.

Провокационные приемы применялись тайной полицией французской Реставрации к массовым движениям, уличным демонстрациям, всякого рода оппозиционным выступлениям. Переодетые шпионы своим подстрекательством старались превратить массовые выступления в бунтарские беспорядки, чтобы оправдать и узаконить последующие расправы над толпой. В царствование Луи Филиппа (1830–1848) полиции больше не приходилось выдумывать заговоры. Она еле-еле справлялась с настоящими и подлинными заговорами, грозившими самому существованию «мещанской монархии». Барбес, Бланки, Коссидьер и другие революционные деятели той эпохи многие годы заставляли дрожать французское правительство. Для провокаций создавалось самое широкое поле действий.

Успешная борьба с заговорщиками была почти немыслима без проникновения в самый центр тайных организаций. Правительство поддерживало с ними постоянную связь через посредство многочисленных предателей и провокаторов, самым знаменитым из которых был Делагод. Он участвовал одновременно в большинстве тайных обществ и был одним из деятельнейших помощников «главных революционеров Франции» Бланки и Барбеса. В продолжение десяти лет он осведомлял полицию обо всех планах и замыслах карбонариев, предавал полиции своих товарищей и расстраивал решительно все их действия. Его измена была раскрыта чисто случайно. После февральского восстания 1848 года один из его вождей Коссидьер прямо с баррикады отправился в парижскую префектуру и занял ее «именем самодержавного народа». Там один из чиновников назвал ему революционное имя предателя, наносившего страшный вред революционному движению в последние годы. Разоблачение Делагода произвело ошеломляющее впечатление. Немедленно был созван суд из наиболее известных вождей тайных обществ. Ничего не подозревавший Делагод явился туда в числе других. Вначале он пытался отпираться, ссылаясь на свои прежние заслуги, и отрицал принадлежность ему доносов, подписанных не его именем. Но когда Коссидьер предъявил ему собственноручное письмо, в котором он предлагал в 1838 году свои услуги полиции, предатель, уничтоженный, бледный, дрожащий, во всем признался. Ему протянули сначала пистолет, потом яд, предлагая самому покончить с собой, но предатель отказался искупить своей смертью совершенные им преступления. От страха он еле держался на ногах и наконец повалился на диван. Кто-то бросился на него с криком: «Негодяй! Если ты не покончишь с собой, то я убью тебя собственными руками!» Но исполнить угрозу не дали. Провокатора отправили в тюрьму Консьержери. Впоследствии, однако, Де-лагоду удалось освободиться из заключения. Он пытался продолжать свою полицейскую карьеру. Но уже безуспешно.

Золотым веком тайной политической полиции стал во Франции период царствования Наполеона III в 1852–1870 годах. По свидетельству современников, полиция Второй империи была специально приспособлена к шпионству и провокации. Тайный агент, доносчик, предатель, вездесущие и невидимые, стали оккультной силой, внушающей непреодолимый страх и отвращение всему населению. В глазах французского общества конспирация и провокация выступали тождественными понятиями — до того многочисленны и обычны стали подстраиваемые полицией политические заговоры. Французский журналист Шарль Вирметр характеризовал современную ему эпоху заговоров так: «Тинтимарр советовал строить пушку по следующему способу: возьмите дыру и окружите ее затем бронзой. Составить заговор еще легче: возьмите шпиона, окружите его десятком-другим дураков, прибавьте к ним парочку болтунов, привлеките несколько недовольных, одержанных честолюбием и враждою к правительству, каково бы оно ни было, — и у вас будет ключ ко всем заговорам».

Даже редкие заговоры настоящих революционеров не обходились в эту эпоху без участия наполеоновской полиции. Государственный переворот 1854 года предварительно ознаменовался провокаторским трюком. Марсельская полиция искусно состряпала «обширный» заговор против жизни президента Республики Луи Бонапарта. «Глава» заговора Гайар был, конечно, арестован, взяты были и вещественные доказательства мнимого покушения: «страшная адская машина». Вся страна заволновалась. Пресса подняла мощную кампанию против «опасности слева», настаивая на необходимости беспощадной расправы с врагами народа. Все было пущено в ход, чтобы напугать уставших от пестрого калейдоскопа политических событий последних десятилетий крестьян и буржуа, создав благоприятную атмосферу для плебисцита об избрании нового главы государства. Когда же ничтожный племянник великого дяди «единодушной волей народа» стал императором французов, о заговоре пресловутого Гайара как-то сразу позабыли. «Забыла» прежде всего полиция: «мавр сделал свое дело».

Наполеон III, сделавшийся, по свидетельству начальника его же охраны Клода, «главным шпионом над своими возлюбленными подданными», умел окружать себя «достойными помощниками». Главным провокационных дел мастером был при нем Лагранж, бывший рабочий, разоблаченный как предатель еще после 1848 года. Лагранж имел в своем распоряжении около сорока тысяч списков с именами, биографиями, характеристиками и всякого рода «нужными» сведениями о наиболее неблагонадежных в империи лицах. Приемы сыска и провокационные трюки были доведены им до крайней степени совершенства, до утонченного искусства. Лагранж каждую неделю докладывал своему императору обо всех важнейших делах и получал от него подробные инструкции. Влияние Лагранжа на коронованного властителя и его окружение было громадным. Наполеон 111 очень дорожил им и всецело доверял, поручив ему фактическое руководство всей политической полицией. Лагранж при этом располагал весьма значительными денежными средствами и громадным штатом тайных агентов и провокаторов. Его деятельность не ограничивалась территорией Франции. У него были «свои люди» в главнейших городах Европы: Лондоне, Берлине, Турине и других. Многие из его сотрудников впоследствии, во времена Парижской Коммуны, были расстреляны. Его знаменитая «шпионская энциклопедия» была публично сожжена в первые дни восстания.

Из многочисленных дел Лагранжа наиболее громкими стали «заговор четырнадцати», а также так называемый «заговор 25 тысяч адресов» — его участникам предполагалось разослать 25 тысяч прокламаций по адресам, взятым из справочника «Весь Париж». В «заговор адресов» провокаторам удалось втянуть даже Бланки, уже наученного ранее горьким опытом предательства. За участие в этой провокации революционер был приговорен к четырем годам тюрьмы. После неудачных заигрываний Наполеона III с возникшим во Франции отделом Международного товарищества рабочих Лагранж обратил свое усиленное внимание на это опасное сообщество и попытался ввести туда своих провокаторов. Это ему отчасти удалось. В рядах Интернационала были впоследствии обнаружены несколько лагранжевских предателей: Шуто, Вальтер Ван-Эдегем, Сварм-Дантрег. Двое последних играли довольно заметную роль в деятельности революционного сообщества и характеризовались своими же коллегами по тайной полиции как «подлые и грязные негодяи».

Но самым интересным эпизодом из провокационной деятельности Лагранжа является, без сомнения, «история с биноклем». Ее подробности стали известны благодаря префекту французской полиции Андрие. Эта хитроумная и запутаннейшая интрига представляет наиболее типичный образчик полицейского творчества, в котором отразились нравы, обычаи, приемы и психология охранников.

В Париже в те времена появилась известная европейская авантюристка Флориани. Перед этим она прославилась своим шумным успехом в Петербурге, откуда была выслана за слишком громкую связь с одним важным чиновником-царедворцем, супруга которого не на шутку переполошилась и приняла меры к удалению соперницы из российской столицы. Продолжив вояж по Европе, в Лондоне Флориани познакомилась с французскими эмигрантами и близко сошлась с революционером Симоном Бернаром. Об этом стало известно Лагранжу. Чутье сыщика тут же подсказало ему, что Флориани сможет оказаться настоящим кладом в руках умелого провокатора. Он «случайно» познакомился в парижском театре с интересующей его авантюристкой, которая сразу же сдалась на его ухаживания. Но за любовными объяснениями Лагранж не забывал, конечно, о своих профессиональных целях. Он, между прочим, сообщил своей новой знакомой, что всеми силами души ненавидит Бонапарта и, являясь богатым провинциальным коммерсантом, готов пожертвовать половиной своего большого состояния, чтобы избавить родину от тирана.

Ничего не подозревающая Флориани обрадовалась тому, что провидение столкнуло ее с человеком, который сможет оказаться полезным ее лондонским друзьям. Она тотчас же написала Симону Бернару, что нашла в Париже «богатого сочувствующего». Бернар ответил благодарно радостным письмом, в котором сообщил, что среди эмигрантов в последнее время поднимается вопрос о покушении на императора, но главным препятствием, тормозящим дело, является отсутствие денег на подготовку теракта. Содержание этого письма Флориани тут же изложила Лагранжу, который немедленно вручил Флориани крупную сумму денег и поскорее отправил ее в Лондон с тем, чтобы там она приступила к осуществлению «проекта». Флориани обязалась подробнейшим образом осведомлять своего нового fio-кровителя о ходе дела.

В Лондоне Флориани была встречена единомышленниками Бернара с большой радостью. Питавшие к ней полное доверие конспираторы посвятили ее во все подробности своего тайного заговора. Флориани узнала, что ими изготовляется своеобразная и весьма оригинальная смертоносная машина, имеющая вид бинокля. На императорском представлении в парижском театре заговорщик должен был направить этот «бинокль» на особу императора и при помощи особого механизма метнуть в него скрытый в одном из окуляров разрывной снаряд. Но изготовление бинокля-бомбомета продвигалось очень медленно: после каждого опыта требовалось что-нибудь изменять и усовершенствовать. Все это время революционеры широко пользовались помощью мнимого коммерсанта. Наконец бинокль был готов, и Флориани отправилась в Париж.

Но в дело тут вмешался неожиданный случай и спутал все карты. Хитросплетенная интрига разрешилась злым и веселым фарсом в духе Мольера, в котором обманывающий оказался обманутым, и искусившийся в «сих делах» обер-охранник, жестоко одураченный и общипанный, вместо ожидаемых лавров очутился в глупейшем положении. Дело происходило следующим образом. Известный «революционный деятель» Феликс Та, разыгрывавший в Лондоне «второго Бланки», с которым, однако, у него не было ни капли сходства, — «революционный балагур и буйный фельетонист», по характеристике Герцена, — поручил уезжавшей Флориани передать письмо своей возлюбленной, госпоже Люэнь. Приехав в Париж, Флориани немедленно отправилась к мамзель Люэнь, которая ее радушно приняла. Люэнь познакомила Флориани со своим свежим поклонником Саблонье. Тот играл видную роль в революционных клубах Парижа. Одновременно Саблонье тайно состоял на службе у Лагранжа, о чем, естественно, обе дамы и не подозревали. В милой дружеской беседе Флориани выболтала все тайны лондонских заговорщиков и их французского «покровителя-мецената». По ее описанию Саблонье догадался о том, кто являлся «таинственным провинциальным покровителем».

— Да знаете ли вы, в чьи лапы попали? Ваш пресловутый богач-революционер не кто иной, как сам начальник сыскной полиции, — объявил он ошарашенной собеседнице. — Впрочем, дела не следует прекращать. Нужно использовать этого мерзавца до конца. Обирайте его немилосердно, затягивая и откладывая покушение. А потом, в последнюю минуту, уезжайте в Лондон.

План Саблонье привел в восторг обеих женщин. В их глазах он неимоверно вырос как опытный революционер, сумевший не только спасти своих товарищей, но и извлечь для них пользу из козней врагов. Однако Саблонье не забыл и себя. Он в тот же день сообщил Лагранжу, что ему удалось напасть на след крупного заговора. Но это сообщение не очень-то обрадовало шефа полиции. Ему не особенно улыбалось вмешательство в затеянную им провокаторскую махинацию такого ловкого пройдохи, как Саблонье. Но делать уже было нечего. Пришлось против своей воли щедро наградить своего тайного агента и поощрить его к дальнейшим действиям. И Саблонье продолжал действовать. В своих личных интересах. Он сообразил, что сумеет извлечь для себя еще большую выгоду, если предложит свои услуги соперничавшему с Лагранжем начальнику частной императорской охраны Ирвуа. Его расчет оказался верным, и в «историю с биноклем» попал также Ирвуа.

Тем временем Флориани мастерски исполняла план Саблонье. Она каждый день выдумывала новые препятствия, выманивая у главного французского сыщика крупные суммы денег. Наконец терпение Лагранжа дошло до крайних пределов. Он заявил, что дела требуют его немедленного возвращения «в провинцию» и с покушением необходимо поторопиться. Флориани поняла, что далее тянуть с развязкой становится опасно, и назначила день покушения. Лагранж тут же донес об этом своему начальнику Пьетри, уверив его, что все меры приняты, а преступники будут взяты на месте покушения с уличающим их снарядом.

Наступил день покушения. Император со своей семьей прибыл в театр. Вся полиция была на ногах. Но спектакль прошел спокойно. Заговорщика с биноклем в зале не оказалось. Огорченный Лагранж бросился в гостиницу, где остановилась Флориани. Но там ему заявили, что эта особа накануне покинула свой номер с маленьким чемоданчиком и больше туда не возвращалась. Стало известно, что перед уходом Флориани на ее имя был получен тяжелый ящик, оставленный в комнате. Лагранж приказал вскрыть его — в ящике оказались кают и солома. Одураченному сыщику пришлось еще, в довершение всех неудач, заплатить в гостинице по счетам своей пассии. Дело, конечно, замяли. Но эта История обошлась казне очень дорого. Лагранж «на раскрытие заговора» истратил сорок тысяч, а Ирвуа — десять тысяч франков. Однако эта неудача не отразилась на дальнейшей карьере доверенного шпика Наполеона III. Лагранж с большим или меньшим успехом продолжал свою сыскную и провокационную деятельность вплоть до падения Второй империи.

Это всего лишь несколько показательных эпизодов из деятельности политической полиции во Франции, послужившей в свое время прототипом всех полицейских учреждений в Европе и России.

«НЕЛЬЗЯ НИЧЕГО ОСТАВЛЯТЬ БЕЗ ВНИМАНИЯ…»

Учреждение III Отделения. — Структура III Отделения. — Проект тайной полиции А, X. Бенкендорфа. — Проект «Вышнего благочиния» П. И. Пестеля. — Появление Заграничной агентуры в III Отделении. — Дипломатический шпионаж России. — Агентурная сеть Польского наместника. — Деятельность III Отделения в Польше. — Первые сотрудники Заграничной агентуры. — Отношение III Отделения к польским событиям. — Первые заграничные командировки чиновников III Отделения. — Поддержка российского политического сыска Меттернихом. — Первые агенты III Отделения в Австрии, Пруссии и Германии. — Русская эмиграция в 50-х годах XIX века. — Агенты-иностранцы. — Ложный донос Луковасого.

III Отделение собственной его императорского величества канцелярии — «око государево» — было создано в России царским указом 3 июля 1826 года. Его главными задачами провозглашались охрана существующих порядков и пресечение попыток изменить самодержавный строй. Сфера деятельности министерства «тайной полиции» была огромной. В нее входили наблюдение за всеми политически неблагонадежными, поиск раскольников и сектантов, расследование случаев появления фальшивых денег. III Отделение ведало местами высылки «вредных» людей, было обязано следить за иностранцами, сообщать «о всех без исключения происшествиях», представлять ежегодные нравственно-политические отчеты о состоянии страны и т. п. В III Отделение вошли особенная канцелярия Министерства внутренних дел, жандармерия и тайная агентура. Секретные агенты делились на штучников («стукачей»), осведомителей и провокаторов. Россия была разделена на восемь округов, во главе которых стояли высшие жандармские чины. С этого момента необыкновенно выросла роль царской политической полиции. Вся страна оказалась под ее надзором, и ничто не должно было ускользнуть от ее бдительного ока.

Будущий шеф жандармов А. X. Бенкендорф, направляя Николаю I проект новой организации, отмечал, что «события 14 декабря и страшный заговор, подготовлявший уже более 10 лет эти события, вполне доказывают ничтожество нашей полиции и необходимость организовать полицейскую власть по обдуманному плану, приведенному как можно быстрее в исполнение». Бенкендорф сформулировал главный принцип тайной полиции: «Полиция должна существовать открыто, а работать тайно». Однако план создания новой российской полиции к тому времени уже существовал и, несомненно, был известен Бенкендорфу. План этот был опубликован в «Русской правде» его автором, идеологом декабризма П. И. Пестелем. В «Записке о государственном управлении» Пестель наметил полицейскую систему будущего государства, по плану «Записки», еще монархического:

«Вышнее благочиние охраняет правительство, государя и государственные сословия от опасностей, могущих угрожать образу правления, настоящему порядку Вещей и самому существованию гражданского общества или государства, и по важности сей цели именуется оно вышним». Оно «требует непроницаемой тьмы и потому должно быть поручено единственно государственному главе сего приказа, который может оное устраивать посредством канцелярии, особенно для сего предмета при нем находящейся». Имена чиновников «не должны быть никому известны, исключая Государя и главы благочиния». Рассматривая функции благочиния, «главный бунтовщик» Пестель включает в них наблюдение за правильным ходом деятельности государственного аппарата, преследование противоправительственных учений и обществ и иностранный шпионаж. «Для исполнения всех сих обязанностей имеет вышнее благочиние непременную надобность в многоразличных сведениях, из коих некоторые могут быть доставляемы обыкновенным благочинием и посторонними отраслями правления, между тем как другие могут быть получаемы единственно посредством тайных розысков. Тайные розыски или шпионство суть посему не только позволительное и законное, но даже надежнейшее и почти, можно сказать, единственное средство, коим вышнее благочиние поставляется в возможность достигнуть предназначенной ему цели». Любопытно, что именно в этом плане и было построено III Отделение.

Появление в Западной Европе русской и польской политической эмиграции способствовало зарождению и развитию Заграничной агентурной сети III Отделения. В ЗО-е годы оно уже имело небольшую Заграничную агентуру во Франции и Швейцарии в целях информирования российского политического сыска о настроениях и деятельности русских и польских политических эмигрантов и приезжающих в Европу русских общественных деятелей, их связях с революционным движением западноевропейских стран. Политические обзоры внутреннего состояния западноевропейских государств, особенно Франции, посылаемые русскими агентами III Отделения, содержали сведения даже чисто разведывательного характера.

Дипломатический шпионаж в России существовал и ранее. Агентами становились в основном иностранцы. Их вербовка и руководство ими осуществлялись различными имперскими ведомствами, и только III Отделение — «центральная шпионская контора», по выражению Герцена, — объединило тайную Заграничную агентуру под своим началом. Непосредственным толчком к этому стало польское восстание и появление в Европе польской эмиграции в самом начале 30-х годов.

В самой Польше III Отделение в первые годы своего существования не имело силы. Там действовала, хотя в значительной степени лишь на бумаге, конституция, данная Польше Александром I. Наместник Польский, великий князь Константин Павлович, относился к жандармам довольно скептически, в польские губернии их не допускал, управлял по собственному разумению и создал с помощью Меттерниха собственную агентурную сеть.

Варшавские волнения 1830–1831 годов мгновенно Изменили ситуацию. Уже в самом начале восстания шеф III Отделения граф Бенкендорф почуял, какую получает обильную пищу для питания своего учреждения: «У нас дтавойна будет войной национальной, — писал он Константину 29 декабря 1830 года, — тем не менее она большое для нас несчастие. Она послужит поощрением для негодяев всяких национальностей и бросит на весы, и без того уже наклоняющиеся в другую сторону, большую тяжесть в пользу мятежа против законной власти». После подавления восстания польская конституция была уничтожена. Жандармские «узы» III Отделения охватили и Польшу. Именно здесь бурно развилась деятельность охранки, уже перекатившаяся через границу и приведшая к созданию Заграничной агентуры. Ее сотрудниками стали вскоре и некоторые польские агенты князя Константина, например Сагтынский, Швейцер, Декен, Мейер, Миллер.

Когда доносчик и провокатор Шервуд-Верный, выдававший декабристов, обратился в III Отделение с очередным доносом — теперь уже на участников польского освободительного движения, — жандармская контора констатировала, что «к несчастью, происки и злоумышления польских выходцев, находящихся за границею, справедливы, но III Отделение собственной Его Величества канцелярии, через своих агентов и через переписку с посольствами, неусыпно следит за всеми действиями злоумышленников, доселе предупреждало даже их намерения и поставляло преграды им при самом начале их действий, так что эмиссары польской пропаганды не могли ни единожды нарушить спокойствия в России».

Списки III Отделения заполнялись именами поляков, отправленных на каторгу, в ссылку, бежавших оттуда и вновь попавшихся в лапы жандармов. Показательно свидетельство жандарма Ломачевского, характеризующее отношение III Отделения к польским событиям. Председатель виленской следственной комиссии 1841 года по делу участников польского восстания спросил одного из ее членов, полковника Н., поразившись его рвению:

— Скажите, полковник, что, по вашему мнению, лучше для государя: не раскрыть вполне преступления или, напутав небылиц, обвинить невинного?

Полковник ответил не раздумывая:

— Лучше обвинить невинного, потому что они здесь все виноваты, ракальи!..

Уже с 1832 года начинаются систематические командировки чиновников III Отделения за границу «как для изучения на месте положения дел, так и для приискания надежных агентов и организации правильного наблюдения в важнейших пунктах». Еще более усиливается наблюдение за всеми приезжающими в Россию иностранцами. Не только жизнь польской эмиграции, но и деятельность самых разных политических кругов и партий, внутренние ситуации в европейских государствах и их отношение к России становятся известны правительству Николая I благодаря регулярной энергичной деятельности русской тайной полиции. Ее действия в Европе обеспечивались санкциями Священного союза и дополнительными соглашениями по взаимному сотрудничеству в сборе сведений о политических эмигрантах, заключенными в 1834 году между Россией, Пруссией и Австрией. Это давало основания рассчитывать на помощь со стороны органов политического сыска союзных государств.

Делая первые шаги в создании Заграничной агентурной сети, III Отделение пыталось использовать опыт секретных полиций других стран, и в частности Австрии. Особенно благожелательно воспринимал эти попытки руководитель австрийской политики князь К. Меттерних, связанный с главным российским жандармом графом А. X. Бенкендорфом многолетней дружбой. В их переписке постоянно затрагивались вопросы политического сыска. Во время одной из встреч Бенкендорфа и Метгерниха в Теплице шеф жандармов сообщил, что III Отделение, в «противодействие революционному духу, овладевшему журналистикой», отрядило в Германию одного из своих чинов, жандармского подполковника Н. Н. Озерецковского. Заинтересованный Метгерних попросил прислать этого чиновника в Вену, чтобы работать «соединенными силами на пользу России и Австрии и на распространение добрых монархических начал», а также «согласовать наши обоюдные меры против поляков». Бенкендорф писал по этому поводу: «…князь Метгерних, постоянно обращавший особенное внимание на дела высшей и тайной полиции, предложил мне прислать в Вену одного из наших жандармских офицеров, чтобы Ознакомить его со всем движением этой части в Австрии, Вводя его во все подробности ее механизма». Вскоре Озерецковский оказался в Вене, где был очень хорошо принят. От него сразу же стали поступать регулярные донесения в Петербург, высоко оценивавшиеся III Отделением.

В Вене же «на пользу двух монархических начал» действовал и бывший агент великого князя Константина барон К. Ф. Швейцер. Почти одновременно, в феврале 1835 года, от Министерства иностранных дел в Вену был также послан некто Г. Струве с особо секретным поручением: изучить организацию и работу секретной канцелярии и шифровального отдела австрийского Министерства иностранных дел.

Русская Заграничная агентура и позже пользовалась доброжелательной помощью или «молчаливым невос-препятствованием своей деятельности» в европейских государствах. Так, например, Бисмарк отдал распоряжение руководителю прусской тайной полиции Штиберту помогать агентам III Отделения, действовавшим в Пруссии. При этом Штиберт имел свои виды на немецко-русское сотрудничество в политическом сыске, так как получал возможность знать всех русских агентов, контролировать, а при необходимости направлять их действия на борьбу с собственными революционерами.

Безусловно, эти первые робкие попытки ознакомиться с устройством политической полиции других стран способствовали формированию системы политического сыска в России. Однако они не привели к сколько-нибудь существенным изменениям в организации тайной агентуры внутри страны и за ее пределами. Царской политической полиции в Австрии и Пруссии приходилось больше рассчитывать на содействие местных полицейских учреждений, чем на свои силы. Тем не менее регулярные агентурные сведения из-за рубежа к тому времени начали поступать в Петербург и от собственных агентов III Отделения. Из Германии донесения шли от агентов Кашинцева, Швейцера и Шнейдера. Информацией из Бухареста снабжал агент Кобервейн.

Через 10 лет после варшавских волнений польскую эмиграцию в Европе дополнила эмиграция русская.

Ill Отделение отчитывалось, что «еще в 1843 году обратило внимание на деятельность первых русских выходцев: князя Петра Долгорукого и Ивана Головина во Франции и Бакунина в Швейцарии. В 1848 году к числу русских выходцев присоединился и Герцен».

Слежка за эмиграцией, впрочем, была организована довольно кустарно. Первый глава российского политического сыска за рубежом барон К. Ф. Швейцер в 1840-х годах создал ipynny агентов-иностранцев. Однако скоро выяснилось, что большинство из них занимается в основном мистификациями. Пользуясь различными слухами, они сочиняли по возможности правдоподобные донесения и отчеты, отправляли их в Россию и получали за свои небылицы весомые вознаграждения. В конце концов обман раскрылся. Русская охранка, отказавшись от услуг местных «помощников», начала засылать в Европу своих уже проверенных агентов. А все денежные расчеты с заграничными агентами взяло на себя Министерство внутренних дел.

Тем не менее жандармы III Отделения хватались за каждое сообщение, каждый слух о тайном заграничном обществе или заговоре, а ловкие авантюристы-провокаторы использовали и жандармское рвение, и маниакальные поиски потенциальной угрозы революции царем в каждом темном углу. Николай I не оставлял без внимания ни одного политического доноса, особенно связанного с декабристами или поляками, каким бы нелепым этот донос ни выглядел.

Советский историк И. М. Троцкий в монографии «III Отделение при Николае I» приводит случай, когда в 1835 году в III Отделение явился некий Луковский, приехавший в Петербург из Лондона. Он сообщил, что в Англии существуют два тайных общества: одно — русское, образовавшееся после 14 декабря, а другое — польское, возникшее после восстания 1831 года. Он, Луковский, состоит членом этих тайных обществ. Оба они действуют в контакте и предполагают начать широкую пропаганду в России. Для этого массовым тиражом уже печатается соответствующая литература, полная ненависти к России и русскому престолу. Эту литературу собираются переправлять в Россию по маршруту: Англия — Индия — Персия — Грузия — Астрахань. При всем том Луковский ни одной фамилии не называл и, как полагалось в таких случаях, просил дать ему денег «для раскрытия злого умысла». Нелепость доноса была очевидна. После 14 декабря неоткуда было взяться в Англии тайному обществу, а невозможный в ту пору и выдуманный лишь большего эффекта маршрут сразу же обнаруживал мнимость предприятия Луковского. Николай, как ему ни грезился призрак революции, догадался, что его хотят обмануть и выманить деньги. На докладе по доносу Луковского он начертал резолюцию: «Все это очень неясно, нет ни одного положительного указания; во всем этом правда — только ненависть к нам англичан». Однако Николай тут же смутился — не проворонит ли он таким манером заговор — и приписал: «Впрочем, в наш век нельзя ничего оставлять без внимания».

ЛИТЕРАТОРЫ, ДИПЛОМАТЫ И ПРОЧИЕ АГЕНТЫ

Введение III Отделением тотальной цензуры, — Литераторы в роли заграничных агентов III Отделения, — К, Швейцер и Я, Толстой во главе заграничных филиалов охранки, — Охранительское и доносительское творчество Я, Толстого, — Просьба принца Наполеона о материальной поддержке, — Сотрудничество русских дипломатов с III Отделением, — Агентурная деятельность княгини Д. Ливен, — Герцен о дипломатической агентуре. — «Дипломатические» попытки III Отделения вернуть в Россию эмигрантов П, Долгорукова и И. Головина. — Специальные чиновники по особым поручениям при III Отделении, — Трактат агента Н.Кашинцева о пользе шпионства. — Агенты III Отделения в «Месяцесловах» и «Адрес-календарях». — Создание опорных пунктов Заграничной агентуры. — Иностранцы на службе в заграничной сети III Отделения. — Первые итоги работы III Отделения за границей. — Кадровые проблемы заграничной охранки. — Агент-новатор Ю. Балашевич.

III Отделение прикладывало решительные усилия к обузданию либеральной русской литературы и революционной журналистики, демократически настроенной отечественной и зарубежной прессы, против проникновения в Россию крамольных иностранных книг. Недаром любивший «шипенье пенистых бокалов» Пушкин сравнивал жженку с Бенкендорфом, «потому что она, подобно ему, имеет полицейское, усмиряющее и приводящее все в порядок влияние на желудок». Внутри страны была введена тотальная цензура. В первый же визит министра народного просвещения А. С. Шишкова к новому государю Николай распорядился составить обновленный цензурный устав взамен старого, сравнительно либерального. Окончательно цензурный устав был утвержден в 1828 году. Цензура, формально оставаясь в ведении Министерства просвещения, фактически была поставлена под контроль III Отделения. Цензоры не только должны были преследовать все казавшееся им подозрительным, но и сами становились прямыми агентами политического сыска. Литературную агентуру возглавили известные журналисты Н. И. Греч и Ф. В. Булгарин.

За границей охранка привлекала к сотрудничеству самих издателей и редакторов западных журналов и газет. Завербованные журналисты были обязаны следить за появляющимися в иностранных журналах статьями о России и опровергать ложные и неприятные правительству известия. Агентами тайной полиции стали некоторые довольно известные в ту пору литераторы: Ш. Дюран, К. Ф. Швейцер, Я. Н. Толстой. Швейцер и Толстой представляли своеобразные заграничные «филиалы» III Отделения.

Швейцер в Германии, Пруссии и Австрии выполнял поручения Бенкендорфа, связанные преимущественно с «обузданием излишнего либерализма западноевропейской прессы». Яков Толстой во Франции стал наиболее ценным приобретением охранки. Друг молодого А. С. Пушкина, участник собраний «Зеленой лампы», член Союза благоденствия, человек образованный, наблюдательный и умный, Толстой оказался самым плодовитым агентом-литератором.

В момент выступления декабристов на Сенатской площади Я. Н. Толстой находился за границей. Он решил не возвращаться в Россию после подавления декабрьского восстания, но вдруг вскоре принялся вымаливать у царя прощение и каяться в вольнодумстве юных лет. Его простили, завербовав. Теперь, сидя в Париже, Толстой составлял для А. X. Бенкендорфа, а затем для А. Ф. Орлова Доклады «6 состоянии умов» западного общества и защищал николаевскую Россию своими публикациями в различных журналах. Известны его статьи, восхвалявшие царскую политику. Толстой, в частности, распространял в европейской печати опровержения на книгу маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году», содержащую резкую критику николаевского режима и многократно переиздаваемую в Европе. Французский литератор-монархист по личному приглашению императора Николая I посетил Россию и описал ее как страну варваров и рабов, государство всеобщего страха и бюрократической тирании.

Кроме того, Толстой представлял III Отделению сведения о русских эмигрантах и вообще «обо всем, касающемся до высшей политики Европы». Он вращался в соответствующем ему кругу. В министерские кабинеты его не пускали, но зато с ним говорили о вещах, о которых с дипломатом говорить не станут. Кроме того, он лучше видел настроения улицы, чем не высовывавшие носа из русского посольства дипломаты. Донесения Толстого были ярки и колоритны. Это своего рода «записки очевидца» о февральской революции во Франции. В предвидении грядущих политических событий он проявлял незаурядную прозорливость. «Все крупные города, — размышлял этот агент-литератор в одном из донесений 1848 года, — в которых правительство имело неосторожность допускать открытие многочисленных фабрик, являются, особенно в дни, когда работа не производится, ареной шумных сборищ, обычно предшествующих бунтам. Вообще фабричные рабочие составляют самую беспокойную и самую безнравственную часть городского населения…»

В Петербурге узнали о демонстрации 15 мая в Париже и получили ее самое яркое и подробное описание от того же Якова Толстого. По его донесениям в российской столице могли изо дня в день следить за подготовкой июньских дней, и самые эти дни дали еще одну яркую страницу в писаниях «собственного корреспондента» николаевской тайной полиции.

«В моей последней депеше, — писал 19 октября 1848 года Яков Толстой на французском языке — конечно, агенты III Отделения, если они оперировали за границей, тоже обязаны были пользоваться „дипломатическим диалектом", — я обращал внимание на многочисленные шансы Луи Бонапарта сделаться президентом республики. Это предвидение оправдывается все более и более с каждым днем, и сегодня относительно его успеха нет никаких сомнений. Одно особенное обстоятельство дало мне возможность собрать сведения насчет намерений принца Луи Наполеона в этом отношении. «Юдин из моих английских друзей, м-р Форбс Кемпбелль, Человек выдающегося ума, мой близкий приятель в течение уже нескольких лет, приехал на три дня в Париж, он сотрудничает в „Таймсе", „Морнинг Кроникль" и других газетах и имел случай оказать большие услуги Дуй Бонапарту, когда тот жил в Англии. Он знаком также с г. Тьером, так как перевел на английский язык книгу Тьера о „Консульстве и Империи". В течение трех дней, которые г. Кемпбелль провел в Париже, 16/28, 77/29, 18/30 октября, он каждое утро в 11 часов отправлялся к принцу Луи и оставался у него часа два; потом он отправлялся к г. Тьеру и совещался с ним несколько часов; остаток дня он проводил со мной, обедал у меня со мною вместе, таким путем я узнавал от него о политических разговорах, которые он имел в течение дня с этими двумя личностями. Я тщательно их запоминал и спешу воспроизвести ниже.

Во-первых, г. Кемпбелю, который является директором Колониального банка, по-видимому, было поручено вести переговоры о займе в 40 тысяч фунтов стерлингов. Принц изложил ему трудности своего положения, так как он должен бороться против партии Насиональ, т. е. Кавеньяка, редакторы которого захватили все высшие места в республике, а также против красных республиканцев (Ледрю-Роллен), которые располагают огромными суммами (!) и делают все, что можно себе представить, чтобы помешать избранию Луи Бонапарта. Он очень боится, что до 10 декабря, дня, назначенного для выборов, его враги устроят восстание против его кандидатуры. Г. Кемпбелль должен был изложить ему все трудности заключения займа на лондонской бирже, где капиталисты дают деньги только под солидные гарантии, а не под авантюры. Сообщив мне об этих переговорах, он спросил меня, не было ли бы расположено русское правительство снабдить принца этой суммой и не могу ли я его связать с нашим посланником г. Киселевым? Я решительно восстал против этого предположения, обратив его внимание на то, что русское посольство никоим образом не может вмешиваться во внутренние дела Франции и помогать какой бы то ни было партийной интриге.

После этого мне стало ясно, что г. Кемпбелль является некоторого рода эмиссаром принца Луи, и чтобы отвлечь его внимание и покончить этот разговор, я обратил все дело в шутку. Я спросил его, что же Луи Бонапарт мог бы дать России в обмен на миллион, который он от нее требует? „Все возможные уступки", — с жаром ответил г. Кемпбелль. „Россия может, таким образом, купить главу республики?" — спросил я. „И всего только за один миллион франков, что, разделенное на четыре года президентства, дает 250 тыс. в год. Согласитесь, что это не дорого! Я вам гарантирую, что за эту цену он будет в вашем полном распоряжении", — ответил мой собеседник. „Обяжется ли он, по крайней мере, употребить весь свой авторитет на то, чтобы почистить Францию от польских и русских эмигрантов?" — „Я отвечаю, что он примет на этот счет формальное обязательство: так как он находится в самом трудном положении, в каком человек может находиться; с деньгами он победитель, без денег он погиб; словом, это для него быть или не быть!"»

Комментируя в книге «Дипломатия и войны царской России в XIX столетии» это послание Якова Толстого, М. Н. Покровский отмечает, что в Петербурге просто испугались. И так как Кемпбелль мог болтать о преступных покушениях принца Наполеона на русское казначейство еще кому-нибудь и это могло дойти дойти до слуха честного Кавеньяка в превратном виде, то русскому посланнику в Париже Киселеву было предписано авансом категорически опровергнуть всякие слухи о какой бы то ни было материальной поддержке Россией принца Наполеона. Последний добыл деньги на избирательную агитацию у парижского банкира Фульда — всего уже только полмиллиона — под обещание сделать Фульда министром финансов, что и было исполнено честно: Фульд действительно стал министром президента Луи Наполеона Бонапарта.

А всего за 250 тысяч рублей серебром — таков был тогда курс франка — Николай мог бы откупиться от Крымской войны. Русский царь пропустил великолепный случай посадить в февральскую республику своего президента.

Яков Толстой продолжал служить III Отделению многие годы. Он был «литературным агентом» III Отде-дония в Париже почти 30 лет (1837–1866; хотя, по некоторым сведениям, был разоблачен уже в 1848 году). Толстой отправил в Петербург в общей сложности около двухсот пятидесяти донесений, более всего о настроени-ях русской политической эмиграции. Доподлинно известно, что только за 1837–1855 годы он послал 58 донесений А. X. Бенкендорфу, 188 — А. Ф. Орлову, десятки Писем Л. В. Дубельту и А. А. Сагтынскому. Судя по отчетам III Отделения, Толстой играл наиболее значительную роль среди заграничных агентов политического сыска николаевской России. По высочайшему повелению 29 января 1837 года деятельность Толстого была наконец «узаконена»: его назначили на должность корреспондента Министерства народного просвещения в Париже с жалованьем 3800 рублей в год, выплачиваемым из фондов III Отделения.

В разное время с III Отделением сотрудничали некоторые русские дипломаты. Охранка поддерживала постоянные контакты с министром иностранных дел, впоследствии государственным канцлером, графом К. В. Нессельроде. Агентами становились видные российские посланники: граф П. П. Пален в Париже, Д. П. Татищев в Вене, граф Ф. И. Бруннов в Лондоне, затем в Париже и Берлине, а его помощник Д. Н. Лонгинов в Штутгарте. Лондонские дипломаты особенно усиленно следили за А. И. Герценом и его кружком, пытались вскрыть почтовые каналы Герцена и перехватывать его почту. Русский консул в Лейпциге открыто давал взятки местным типографиям, чтобы те отказывались печатать антиправительственную газету «Листок», издаваемую П. В. Долгоруковым.

Граф Урби, русский посол в Берлине, пытался обнаружить связи «каракозовцев» Н. А. Ишутина, Д. А. Юрасова, И. А. Худякова и других из России с тайными сообществами Германии и Европы, в том числе «Европейским революционным комитетом». Он, возможно, имел в виду I Интернационал или «Интернациональное братство» М. А. Бакунина. Во всяком случае, о чем бы ни шла речь, в донесениях посла-жандарма этот таинственный комитет представлялся террористической организацией. Ее целью была революция в России, а «средства для возбуждения революции» — гремучая ртуть, «орси-ниевские» бомбы и цареубийство. «Орсиниевских» бомб боялись на русском престоле с полным основанием. 14 января 1858 года в Париже итальянский революционер Ф.Орсини бросил бомбу в карету императора Наполеона III, «надеясь его убийством разбудить революционные силы Европы». Покушение закончилось неудачей. Орсини был казнен.

Ярким примером активности дипломатических кругов в вопросах политического сыска является деятельность княгини Д. Х.Ливен (урожденной Бенкендорф), жены князя Х.А.Ливена, русского посла в Англии в 1812–1834 годах. Агентурная практика Дарьи Христофоровны Ливен вот уже почти два века интересует многих исследователей внешней политики Западной Европы XIX века. Княгиня была принята царствующими дворами России, Австрии и Англии. Она водила короткую дружбу со многими известными политическими деятелями. В ее друзьях числились такие вершители европейских судеб, как канцлер Австрии князь Клеменс Меттерних, глава английского кабинета министров Эдуард Грей, министр иностранных дел и премьер-министр Англии Джордж Каннинг, статс-секретарь по иностранным делам, в дальнейшем премьер Англии лорд Эбер-дин, руководящий министр иностранных дел, затем глава правительства Франции Франсуа Гизо. Вхожая в высшее английское, а в 1839–1848 годах и во французское общество, Дарья Ливен была для царского правительства источником важнейшей информации о политике ряда европейских государств, особенно Англии и Франции. Французский историк середины XIX века П. Лакруа утверждал, правда без ссыпки на источники, что княгиня была представлена Николаю I ее братом А. X. Бенкендорфом именно как ценный осведомитель.

В Лондоне у княгини Ливен был свой салон, весьма популярный в высшем обществе. Там, к примеру, в 1825 году по поручению Александра I она в частной беседе передала главе «форин офиса» Джорджу Каннингу мнение о том, что Россия и Англия должны между собой сговориться касательно греко-турецких дел. Княгиня встретила «полное понимание и принципиальное сочувствие» со стороны своего собеседника, о чем тут же поспешила информировать русский двор.

С помощью княгини Ливен в 1828 году Николай I пошел в тайный контакт с Каннингом. Новому самодержцу это было необходимо, чтобы избавиться от слншком назойливых стремлений Меттерниха демонстрировать перед всей Европой, что перемена, происшедшая на русском престоле, будто бы всецело выгодна для Австрии и особенно радостна лично для Меттерниха. Николай, несомненно, знал о начавшемся сближении его покойного брата с Каннингомл о резком охлаж-дении Александра к Меттерниху благодаря усилиям все той же Дарьи Ливен. И если была какая-нибудь идея, унаследованная Николаем от его брата и прочно, до самой Крымской войны, засевшая в его голове, то это была именно мысль, переданная Каннингу от Александра через посредство княгини Ливен: Англия и Россия должны вдвоем сговориться относительно турецких дел. Александр подразумевал прежде всего греческое восстание. Николай ставил вопрос шире и откровеннее, чем Александр, который, впрочем, тоже, говоря о греках, явно думал о Черноморских и Средиземноморских проливах. Каннинг, при непосредственном участии госпожи Ливен, тотчас же пошел навстречу намечающемуся стремлению царя сблизиться с Англией в обход Австрии и Франции.

Когда же в 1832 году Николай проведал от Дарьи Ливен об антирусских тенденциях одного молодого английского дипломата, Чарлза Стрэтфорда Каннинга, двоюродного брата Джорджа Каннинга, то он снова обратился за помощью к княгине. Именно ей министр иностранных дел России граф Карл Нессельроде по поручению царя написал частное письмо с тем, чтобы она дала как-нибудь знать руководителям английской политики Грею и Пальмерстону о нежелательности посылки Стрэтфорда Каннинга послом Англии в Россию. Тайная миссия Ливен поначалу шла успешно. Она сумела уговорить премьер-министра Грея, и тот счел, что дело на этом окончено. Но Пальмерстон решил опубликовать в газетах, что назначение Стрэтфорда уже состоялось. Предварительно он дал на подпись королю Вильгельму IV указ о назначении Стрэтфорда послом в Петербург. Когда сообщение появилось в прессе, Пальмерстон послал обычный запрос об «агремане» русскому правительству, рассчитывая, что Николай не решится отказать. Однако, подстрекаемый Дарьей Дивен, Николай решился. Он приказал Нессельроде объявить Пальмерстону, что не примет Стратфорда. Пальмерстон настаивал. Николай оставался непоколебим. Пальмерстону, не без влияния княгини Дивен, пришлось признать, что коса нашла на камень, и подчиниться. Дивен постоянно информировала своего брата, шефа жандармов Бенкендорфа, и Николая I также и о настроениях русской эмиграции в Англии, немногочисленной в то время.

Возложение сыщицких обязанностей на русских дипломатов не всегда приводило к желанным результатам. Как писал в 1858 году Герцен, «все дельные русские дипломаты ясно понимают, что ничего нет общего между сношениями России с другими державами и вертепом III Отделения. Делать жандармов из послов — изобретение Николая». Однако в прямые обязанности русских дипломатов за границей входило возвращение в Россию политических эмигрантов, в первую очередь П. В. Долгорукова, И. Г. Головина, М. А. Бакунина, Н.П. Огарева. И тут дипломатическому корпусу уже по роду службы приходилось сотрудничать с III Отделением. Такое «сотрудничество» было замечено Герценом. Им были преданы гласности провокационные попытки заполучить «вреднейшего эмигранта» князя П. В. Долгорукова. В «Колоколе» появилась переписка князя с русским правительством:

«Российское Генеральное консульство в Великобритании, № 497.

10/22 мая 1860 года.

Нижеподписавшийся, управляющий Генеральным консульством, имея сообщить князю Долгорукову официальную бумагу, просит сделать ему честь пожаловать в консульство послезавтра в четверг, во втором или третьем часу пополудни.

Ф. Грот».

«Лондон, 10/22 мая 1860 года.

Если господин управляющий Генеральным консульством имеет сообщить мне бумагу, то прошу его сделать честь пожаловать ко мне в отель Кларидж, в пятницу 13/25 мая, во втором часу пополудни.

Петр Долгоруков».

«Российское Генеральное консульство в Великобритании, № 498.

12/24 мая 1860 года.

Нижеподписавшийся, управляющий Генеральным консульством, имеет поручение пригласить князя Долгорукова немедленно возвратиться в Россию вследствие ‘Высочайшего о том повеления. Нижеподписавшийся просит князя Долгорукова почтить его уведомлением о получении сего сообщения.

Ф. Грот».

«Письмо к начальнику III Отделения. Лондон. 17/29 мая 1860 г.

Князю В. А. Долгорукову.

Почтеннейший князь Василий Андреевич, вы требуете меня в Россию, но мне кажется, что, зная меня с детства; вы могли бы догадаться, что я не так глуп, чтобы явиться на это востребование? Впрочем, желая доставить вам удовольствие видеть меня, посылаю при сем мою фотографию, весьма похожую. Можете фотографию эту сослать в Вятку или в Нерчинск, по вашему выбору, а сам я — уж извините — в руки вашей полиции не попадусь, и ей меня не поймать!

Князь Петр Долгоруков».

В «Колоколе» были также опубликованы пояснения П. В. Долгорукова по поводу этой переписки с консулом Гротом и своим родственником князем В. А. Долгоруковым, бывшим с 1856 года начальником III Отделения: «В нашем веке неоднократно видели, как политические эмигранты возвращались на родину, а члены правительства, их дотоле преследовавшие, обрекались на изгнание. Искренно желаю, чтобы дом принцев Голштейн-Готторпских, ныне восседающий на престоле Российском, понял наконец, где находятся его истинные выгоды; желаю, чтобы он снял наконец с себя опеку царедворцев жадных и неспособных (мнимая к нему преданность коих не переживет годов его могущества); желаю, чтобы он учредил в России порядок правления дельный и прочный, даровал бы конституцию и через то отклонил от себя в будущем неприятную, но весьма возможную случайность промена Всероссийского престола на вечное изгнание».

В мае 1860 года лондонские дипломаты не без злорадства пересылают П. В. Долгорукому высочайший указ «О запрете на имение», а позднее — о лишении титула, об объявлении изменником, изгнанником.

Другой русский эмигрант, Иван Гаврилович Головин, несмотря на все дипломатические уговоры по распоряжению III Отделения, также отказался вернуться на родину и в 1845 году перешел в английское подданство. Головин выпустил в Париже книгу «Дух политической экономии», которую при дворе сочли «памфлетом против Николая I». Вызванный в Россию «памфлетист», не исполнивший «дипломатических» требований Бенкендорфа, был заочно предан суду, который приговорил, «лишив Головина чинов и дворянства, сослать его, в случае явки в Россию, в Сибирь в каторжную работу». Прощенный Александром II, Головин тем не менее в Россию не вернулся и в 1859–1862 годах издал за границей длинный ряд брошюр по острейшим общественным вопросам, стоявшим в то время на очереди в России. Им были выпущены два номера журнала «Стрела» и 12 книжек журнала «Благонамеренный», содержавших критику царского режима. Замечательную характеристику Головину дал Герцен в статье, специально ему посвященной. Не вошедшая в «Былое и думы» глава эта была напечатана в майской книжке «Былого» за 1907 год.

Когда в очередной раз российские эмигранты заявляли о своем нежелании вернуться на родину, охранное ведомство начинало засылать своих агентов в места их расселения — Париж, Лондон, Ниццу и далее. Там секретные сотрудники III Отделения стремились выяснить связи политэмигрантов с революционными демократами и либералами в России и, в частности, всячески воспрепятствовать их издательской деятельности. Одной из особенностей развития политического сыска в 30—60-е годы XIX века было наличие при III Отделении специальных чиновников по особым поручениям, которые вполне легально, в большей или меньшей степени, занимались агентурной деятельностью. Впервые их имена официально упоминаются в указе от 17 апреля 1841 года; «О новом штате III Отделения». Это М.М. Попов, И.А.Кашинцев и К. Ф. Швейцер, А. А. Сагтынский.

А.А.Сагтынский был определен на службу в III Отделение 25 ноября 1832 года из Главного штаба великого князя Константина Павловича. Став первым, после Р.В.Дубельта, лицом в III Отделении, он в основном специализировался на политическом сыске за границей и выполнял секретные поручения начальства. С секретными миссиями за границу Сагтынского посылали: 1838 год — Париж, 1840–1841 годы — Берлин, сентябрь 1841 года — Палермо.

Близко к чиновникам примыкала гpynna лиц, «прицеленных к III Отделению», заметную роль среди которых играли Я. Н. Толстой и О. В. Кобервейн. Не являясь тайными агентами в прямом смысле слова, эти лица пользовались особым доверием III Отделения. Слишком Хорошо известные в правительственных и литературных кругах, они, как правило, были причастны не только к журналистике и издательской деятельности, но и к организации агентурной деятельности за границей. Вокруг таких лиц формировались своеобразные агентурные «центры».

Не лишено интереса то, как сами чиновники особых поручений оценивали характер своей деятельности и свое место в системе политического сыска. В этом отношении заслуживает внимания отчет Н. А. Кашинцева от 12 февраля 1840 года, составленный им после восьми лет «службы по наблюдательной полиции». Это своеобразный трактат-рассуждение чиновника о целях и задачах политической полиции и методах работы ее агентов.

«Вопреки толкам многих в публике, — пишет Кашинцев, — наблюдение благородное никогда не унизится до шпионства; тут все доводится до света, там — мрак сомнения, пристрастия, пороков. Наблюдение необходимо, а шпионство — верное зло; это подкуп, следственно, порча нравов, поколебание правил, шаткость обязанностей…» Тем не менее автор не отрицает и значение «шпионства»; «В крайности и оно может принести пользу, но разве случайную и только косвенную». В заключение он провозгласил своеобразное кредо: «Постигая возвышенное, значение полезных наблюдений, готов с усердием продолжать оное, сообщать все до меня доходящее, докладывая, как и всегда, искренно: что мое — мое, что сообщено — чужое; что правда — правда, что слух — слух. За чужое и за слух не могу отвечать, но если написал, что верно, то верьте, что это верно по происшествию…» Так в несколько примитивной форме Кашинцев показал свое отношение к методам «надзора» и отмежевался от когорты шпионов и доносчиков.

К середине 40-х годов XIX века число чиновников по особым поручениям-и лиц, причисленных к III Отделению, не превышало 10 человек. Вполне вероятно, что не все имена этой категории агентов стали известны. Неполный перечень их можно найти в «Месяцесловах» и «Адрес-календарях» за 1840–1844 годы. Позднее фамилии таких сотрудников III Отделения в справочники не включались. Основная масса агентов была представлена осведомителями «широкого профиля», собиравшими всевозможные слухи и толки. Чины корпуса жандармов также нередко использовались и в качестве тайных агентов.

Действуя под лозунгом борьбы против «враждебной России прессы», за «поддержание в Европе престижа русского правительства», III Отделение начало создавать «опорные пункты» своей агентуры. Первые из них возникли в Пруссии и Австрии в 1832–1833 годах при активном участии опытного агента Швейцера и содействии главного редактора «Journal de Francfort» Шарля Дюрана. За свои труды в этом консервативно-монархическом журнале Дюран получал значительные субсидии одновременно от трех правительств: русского, прусского и австрийского. Впоследствии подобные пункты были созданы во Франции, где с осени 1837 года начал свою деятельность Я. Н. Толстой, а также в Швейцарии, Бельгии и других странах.

Как показывают архивные материалы, русская Заграничная агентура все же почти целиком состояла из иностранцев, которые в большинстве своем были связаны с III Отделением через особо доверенных лиц. Например, по представлениям барона К. Ф. Швейцера с июля 1833 года III Отделение стало отпускать денежные суммы своим агентам в Пруссии Гутману, Декену, Мейеру, Гартману, а с конца 1836 года и агенту Берли, по рекомендации небезызвестного Н. И. Греча около 10 лет выполнял задания III Отделения французский журналист де Кардонн, который характеризовался своим покровителем как «человек честный, благородный и искренне преданный России».

Первые итоги заграничной деятельности агентов III отделения были подведены в 1839 году. В частности, в «нравственно-политическом» обзоре III Отделения отмечалось, что главное внимание оно уделяло польским эмиссарам и развитию революционной пропаганды на Западе. Основываясь на донесениях агентов Толстого, Дюрана, де Кардонна, Бакье, Вернера, Швейцера, Бингера и на сообщениях русских послов в Париже, Вене, Риме и Берлине, III Отделение представило Николаю I обширную информацию. В обзоре речь шла, главным образом, о польской политической эмиграции, ее планах ца будущее, отношении иностранных кругов к «польскому вопросу». Эта информация перепроверялась и подтверждалась сообщениями от Меттерниха, а также киевского и Виленского военных губернаторов.

На первый взгляд, получалась довольно благополучная, с точки зрения III Отделения, картина. Однако в действительности все было значительно сложнее. Многие заграничные агенты не оправдали возлагавшихся на них надежд. С начала 1844 года III Отделение перестало субсидировать почти всех агентов, представленных десять лет назад Швейцером Бенкендорфу. Оно признало «недействительными» их заслуги перед «высшей» полицией. В числе «неудачников» оказался, в частности, Дюран. Он был гласно разоблачен как агент русского правительства, и III Отделение поспешило прервать с ним всяческие отношения. Невысокой репутацией у руководства III Отделения пользовался и де Кардонн. Донесения этого агента, по словам А. Ф. Орлова, были чересчур «многословны и длинны», содержали «старые сведения», в основном «слухи парижских газет и журналов».

На отсутствие хорошо организованной Заграничной агентурной сети указывает и то обстоятельство, что руководство III Отделения, испытывая «недостаток» в агентах, широко использовало в своих целях служебные поездки чиновников других ведомств. Например, князь Э. П. Мещерский, находясь в 1838–1839 годах за границей, выполнял не только поручения Министерства народного просвещения, которым был командирован, но и задания, полученные лично от начальника III Отделения. Охранка не чуждалась сотрудничества с людьми довольно сомнительной репутации и щедро субсидировала их. Так, иностранцам Г. Зиберу и Г. Стенишу (он же Ф. Манн) III Отделение выплатило через Нессельроде соответственно 2200 талеров и 2500 франков. Однако их сообщения о существовании мифических обществ в России и Западной Европе III Отделение встретило неодобрительно и отнесло этих агентов в разряд ложных доносителей.

В целом во второй четверти XIX века результаты заграничной агентурной деятельности III Отделения были незначительными. Охранка не имела больших агентурных штатов. По мнению советского историка и писателя Н. Я. Эйдельмана, III Отделение было организацией сравнительно примитивной. Заведующий секретной агентурой Филиппеус жаловался своему начальству, что при вступлении в должность обнаружил в штатах агентов весьма сомнительных: «Один — убогий писака, которого обязанность заключалась в ежедневном сообщении городских происшествий и сплетен. Первые он за-уряд выписывал из газет, а последние сам выдумывал. Кроме того, ко мне явились: один граф, идиот и безграмотный, один сапожник с Выборгской стороны — писать он не умел вовсе, а что говорил, того никто не понимал… двое пьяниц, одна замужняя женщина, не столько агентша сама по себе, сколько любовница и сотрудница одного из агентов, одна вдовствующая, хронически беременная полковница из Кронштадта и только два действительно юрких агента». Историк и библиограф П. А. Ефремов в декабре 1861 года отмечал, что «в четверг в Знаменской гостинице собралось на обед все Третье отделение. Не знаю, что праздновали, но кричали „ура" и выпили, кроме других питий, 35 бутылок шампанского на 32 человека».

Во Франции, например, с ее буржуазными свободами и либерально-демократическими учреждениями, аппарат тайной полиции был куда более развит, дисциплинирован и многочислен. Отсюда, однако, вовсе не следовало, что III Отделение слабее французских коллег. Наоборот, влияние его было большим, власть — громадной и долгое время достаточной. Эффект объяснялся страхом, темнотой, пассивностью большей части населения России, отсутствием каких-либо политических учреждений, действовавших в «ином плане». В России, до поры до времени, для всеобщего устрашения и смирения достаточно было нескольких десятков сотрудников, сидевших в знаменитом доме у Цепного Моста, и нескольких сотен вспомогательных персон: ведь по их приказу и министры, и губернаторы, и генералы были обязаны «всячески содействовать». Другое дело, когда работа переносилась за границу. Тут приходилось труднее, нужны были специальные (хотя бы знающие французский язык) кадры. Это признавало и само руководство III Отделения. Пытаясь перестроить работу охранки за рубежом, ее идеологи искали и новых агентов, и новые методы политического сыска. Во второй половине XIX века деятельность заграничных агентов охранки приобретает отчасти уже характер «персональной опеки».

По-своему выдающимся агентом III Отделения, действовавшим за границей в 60—70-х годах, был Юлиус (Александр) Фабианович Балашевич. Агентурная карьера Балашевича началась своеобразно. В мае 1861 года он посетил московского митрополита Филарета в целях исповеди и передал митрополиту прокламации и брошюры антиправительственного содержания. Филарет нарушил тайну исповеди, и вскоре Балашевича вызвали в Петербург для беседы в III Отделение. Там он, по всей вероятности, и был завербован в агенты. Уже в июне Балашевич прибыл в Париж под непосредственное начало Толстого с секретной миссией — воспрепятствовать проникновению европейской заразы в Россию, следить за деятельностью Герцена и стараться подорвать его связи с польскими революционерами. Новый агент III Отделения с самого начала действовал в среде эмигрантов весьма решительно и выдавал себя за ярого революционера. Методы неприкрытой, наглой провокации были тогда новым словом в агентурной деятельности русской политической полиции за границей. Шеф Балашевича Толстой неодобрительно отзывался о стиле работы своего подчиненного.

В Париже Балашевич находился всего около года. Следующей весной его внезапно отозвали в Петербург. Отставка Балашевича была вызвана происками против него в самой конторе III Отделения. Противники опасались, что Балашевич в дальнейшем может стать «диктатором агентуры». Агент А. Бутковский объяснял причину удаления Балашевича его необузданным тщеславием, претензиями на роль дипломатического агента при русском правительстве, а также «неспособностью к подобной должности по — совершенному незнанию иностранных языков». Однако Балашевич прозябал в Петербурге недолго. В начале сентября 1862 года, получив заграничный паспорт на имя графа Альберта Потоцкого, он выехал в Париж. Сначала в Париже, а с декабря 1863 года в Лондоне Балашевич-Потоцкий развивает активную провокационную деятельность в польских эмигрантских организациях, направленную против наиболее радикальных представителей польского национально-освободительного движения, однако в начале 70-х годов умудряется даже занять почетный пост «председателя польских эмигрантов в Англии».

В ноябре 1865 года III Отделение решило перевести Балашевича в Женеву, где с середины 60-х годов развертывалась издательская деятельность Герцена и Огарева и складывался центр русской политической эмиграции. Однако Балашевич, став к тому времени владельцем антикварного магазина в Лондоне, категорически отказался. В наказание «за строптивость и непослушание» III Отделение сократило ему наполовину жалованье, но оставило в Лондоне. Анализ донесений Балашевича показывает, что он был лично знаком с такими выдающимися деятелями международного и русского революционного движения, как К. Маркс, А. И. Герцен, Н. П. Огарев, М. А. Бакунин, П. Л. Лавров, и другими.

В начале 70-х годов III Отделение усиленно следит за участием польских и русских эмигрантов в деятельности I Интернационала. Балашевич, получив два коротких письма от Маркса, тотчас же пересылает их в III Отделение в качестве «вещественного доказательства своей успешной деятельности» в работе Интернационала. Однако вскоре Маркс отказался от услуг подозрительного «графа Потоцкого».

Тогда же в Лондоне Балашевич сумел познакомиться с Лавровым и понравиться ему. С марта 1874 года, когда Лавpoв переселился в Лондон для издания газеты «Вперед», «граф» установил с ним довольно тесные отношения. В 1871–1875 годах Балашевич-Потоцкий подробно Информировал III Отделение о Лаврове и его окружении. Балашевич сотрудничал с III Отделением не менее 16 лет, пока не был разоблачен в 1876 году как агент и провокатор русской политической полиции.

«ШПИОНСТВО УСИЛИЛОСЬ ДО НАГЛОСТИ…»

Создание Герценым Вольной русской типографии и прессы. — Государственные тайны абсолютной монархии. — Борьба III Отделения с распространением в России изданий Герцена. — Попытки агентов охранки проникнуть к Герцену и раскрыть его корреспондентов. — Инспекция управляющего III Отделения А. Тимашева. — «Дело о лицах, обвиняемых в сношении с лондонскими пропагандистами».

После ряда лет скитаний, преследуемый царизмом и французскими властями, в Лондоне обосновался А. И. Герцен. Летом 1853 года он организовал в столице туманного Альбиона Вольную русскую типографию, которая начала выпускать революционные воззвания, направленные против реакционного режима Николая I и крепостного права в России. В 1855 году вышла в свет первая книжка «Полярной звезды», где публиковались острые, запретные в России политические сюжеты. С 1 июля 1857 года Герцен совместно с Огаревым начал издавать газету «Колокол». Герцен считал основание русской типографии в Лондоне «делом наиболее практически революционным, какое русский может сегодня предпринять в ожидании исполнения иных, лучших дел». Особое место в Вольных изданиях занимали добытые «из-под спуда» зловещие факты последних лет николаевского царствования. «Нашими устами говорит Русь мучеников, Русь рудников, Сибири и казематов, Русь Пестеля и Муравьева, Рылеева и Бестужева, — Русь, о которой мы свидетельствуем миру и для гласности которой мы оторвались от родины. Мы на чужбине начали открытую борьбу словом в ожидании дад», — писал Герцен.

Н. Я. Эйдельман в своей книге «Герцен против самодержавия» обращает внимание на то, что исторические материалы в Вольной печати Герцена и Огарева в среднем опережали примерно на 30 лет соответствующие публикации в России и долго являлись источником многих сведений, важных для общественной мысли.

«Расширительное толкование государственной тайны, безгласность, — пишет Эйдельман, — были органически свойственны в той или иной степени всякой абсолютной монархии. Признавая свои семейные тайны делом чести, не подлежащим стороннему обсуждению, вмешательству, самодержавие легко включало (поскольку „государство — Это я“) в систему семейных, интимных секретов общие проблемы, касающиеся экономики, политики, культуры. Поэтому с первой группой „табу-фактов" династических, придворных, касающихся смены властителей, дворцовых переворотов и т. п., обычно были связаны ограничения на правду о революции, восстаниях, конституционных движениях и других видах оппозиции властям. Постоянное вето накладывалось на многие литературные произведения или историю литературы (как часть революционной оппозиции или народного сопротивления)».

Издания Вольной русской типографии тайно переправлялись в Россию, широко распространялись в обеих столицах и провинции, проникали в барские усадьбы и чиновничьи канцелярии, гимназии и университеты и повсюду находили своего читателя. В те годы Герцену шли корреспонденции со всех концов страны. В Лондон, чтобы познакомиться с автором и издателем «Колокола», приезжали люди разных сословий и политических взглядов. В 1850-х годах во многих европейских странах активно действовал так называемый «Международный комитет» — организация, связывавшая революционеров между собой и, в частности, с вольными русскими издателями. «Как декабристы разбудили Герцена, — справедливо писал Ленин, — так Герцен и его „Колокол" помогли пробуждению разночинцев, образованных представителей либеральной и демократической буржуазии, принадлежавших не к дворянству, а к чиновничеству, мещанству, купечеству, крестьянству».

В отчете III Отделения за 1858 год указывалось, что общественное мнение «сильно раздражалось сочинениями Герцена». Несмотря на усиление таможенного надзора, обыски, секретное наблюдение, эти издания «проникали всевозможными путями в отечество, где производили вредное влияние». Отмечалось, что число этих изданий начинает быстро возрастать: «Многие парижские, лейпцигские и берлинские книгопродавцы принимаются за издание русских запрещенных сочинений. Русские типографии кроме Лондона открываются в Париже, Берлине, Карлсруэ, Гамбурге и особенно в Лейпциге. Их издания проникали в Россию, несмотря на неоднократные распоряжения к строжайшему наблюдению по границам, и распространялись в значительном числе сначала в столицах, а потом и внутри империи».

Обеспокоенное большим влиянием лондонских изданий на представителей различных слоев населения, царское правительство в 1857–1861 годах настойчиво и последовательно стремится пресечь их распространение в стране путем полицейского преследования, запретительных мер и специальных административных воздействий. Назначенный в 1856 году начальником штаба корпуса жандармов и управляющим III Отделением генерал-адъютант А.Е.Тимашев запретил на всей территории России розничную продажу периодических изданий. Как сказано в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, «при Тимашеве некоторые вопросы были исключаемы из сферы обсуждения печати; изъятие из обращений сочинений, напечатанных без предварительной цензуры, предоставлено, вместо суда, комитету министров». Кроме того, со второй половины 1857 года в правительственных кругах специально обсуждается вопрос о создании печатного органа антигерценовского направления и внедрении секретных агентов политической полиции в среду революционной эмиграции. Тем не менее имена герценовских корреспондентов, пути доставки лондонских изданий оставались вне поля зрения политической полиции. Поэтому III Отделение решило обзавестись «своими людьми» в самой лондонской штаб-квартире Герцена.

Внимание III Отделения привлекла фирма лондонского книготорговца и издателя герценовской литературы. Н.Трюбнера, на адрес которого поступала корреспонденция для Герцена. Охранка попыталась направить и внедрить туда своих эмиссаров. Однако уже осенью 1857 года один из служащих Трюбнера, некто Генрих Михайловский, проявлявший излишнюю «любознательность», был разоблачен Герценом как агент III Отделения. Главные же «почтовые ящики» издателей «Колокола» оставались хорошо засекреченными и были недоступны охранке. Как отмечает Н. Я. Эйдельман, «в целом корреспондентские связи Герцена были хорошо ограждены системой адресов и применяемой конспирацией». Так, III Отделение в течение 1856–1858 годов не знало о нелегальной издательской деятельности Огарева, пока он сам не открыл ее в девятом номере «Колокола».

Однако со временем III Отделению удалось раскрыть некоторых корреспондентов, посылавших Герцену материалы, обличавшие самодержавие, в том числе Г. И. Миклашевского и Ю. Н. Голицына. Их брали под надзор, а иногда высылали в «места не столь отдаленные». Хотя недостатка в уликах против них не было, в конце 50-х годов царское правительство не решилось пойти на «громкое дело», подобное процессу петрашевцев.

Ведя непрестанную борьбу с Герценом, III Отделение в конце 50-х годов предпринимает более активные меры для прекращения издания. «Колокола» и посылает в Лондон лучших своих «специалистов»: А. К. Гедерштер-на, В. О. Мейера, М. С. Хотинского, Г. Г. Перетца и других. Чиновник III Отделения статский советник Гедерштерн, очевидно, не справился с секретным поручением, так как по поводу его заграничной деятельности статс-секретарь В. П. Бутков писал В. А. Долгорукому 26 августа 1861 года: «Лучше было бы послать лицо частное, к III Отделению не принадлежавшее. Не так скоро узнали бы о цели командировки».

Управлявший III Отделением А. Е.Тимашев был всерьез озабочен распространением в России «Полярной звезды» и «Колокола». Он всеми силами пытался воспрепятствовать проникновению изданий Вольной русской типографии из Англии на континент и оттуда в Россию. В июне 1859 года сам Тимашев предпринял секретную инспекционную поездку по Европе для проверки надежности своей агентуры, так как Герцен публично разоблачил некоторых заграничных агентов и написал по этому поводу. «Шпионство усилилось до наглости».

Миссия Тимашева в какой-то мере была успешной. В Париже ему удалось добиться от французских властей запрета на пятую книжку «Полярной звезды» и отдельные номера «Колокола», которые были задержаны «в закромах французских таможен». Уже в июне 1859 года Герцен писал: «В Париже гонение, и притом ожесточенное, на „Полярную звезду" и „Колокол", и все это происками Тимашева…», а в июле, жалуясь на случаи пропажи корреспонденции на почте, — указывал, что это «Тимашев так намерзил». В статье «Второе занятие Парижа русскими» Герцен подчеркивал: «Мы уверены, что, как только Тимашев воротится в Петербург, кн. Долгорукий представит его к ордену Всеслышащего уха с надписью: „За взятие «Колокола» в Париже во время каникулярных жаров 1859 года"».

Летом 1859 года Герцен ожидал приезда Тимашева в Лондон и готовился встретить его во всеоружии. Но управляющий III Отделением тогда так и не доехал до Лондона. Столицу Англии Тимашев посетил зимой 1860–1861 года во время своего второго «полицейского» путешествия по Европе. В конце декабря 1860 года Герцен и Огарев писали издателю «Daily News»: «…английским читателям, быть может, небезынтересно узнать, что генерал-адъютант его императорского величества Тимашев, шеф русской тайной полиции, при содействии штата отборных шпионов выполняет в настоящее время в Лондоне специальное поручение. Мы имеем основание думать, что поручение это связано с попыткой раскрыть имена некоторых корреспондентов Колокола…» Однако Тимашеву не удалось добиться от английских властей запретительных мер в отношений издательской деятельности Герцена и Огарева, а также установить поименный состав корреспондентов «Колокола» в России. Герцен имел полное право заявить: «Тимашев, как ни езди в Лондон и каких мошенников III Отделение ни посылай, ничего не узнает — за это мы ручаемся». Издатели «Колокола» умели хорошо хранить редакционную тайну.

Находясь в Лондоне, Герцен постоянно испытывал к себе и своему окружению пристальное внимание со стороны III Отделения. Шпионы русской политической полиции бесцеремонно лезли не только в его типографию, но и в собственный дом. В отчете III Отделения отмечалось, что с начала 1862 года было организовано «самое близкое секретное наблюдение как за политическими доходцами, так и за их посетителями в Лондоне и Париже». Завоевать доверие Герцена пытался приехавший из Петербурга действительный статский советник «астроном» М. С. Хотинский. Но уже вскоре, в апреле 1863 года, Герцен разоблачил его как агента-осведомителя.

В архиве III Отделения сохранилось множество агентурных и жандармских донесений за те годы о Герцене и близких к нему лицах. Тяжелый удар делу «Колокола» и всему революционно-демократическому лагерю был нанесен летом 1862 года вследствие некоторой неосторожности самого Герцена и беспечности его окружения. Усиленная полицейская слежка за движением лондонских изданий и личными посетителями Герцена в конце концов увенчалась успехом. Охранке удалось установить связи Герцена с петербургскими радикалами. По доносу лондонского агента III Отделения Перетца на пароходе при возвращении в Петербург был арестован отставной коллежский секретарь П. А. Ветошников, у которого при обыске были найдены зашифрованные письма Герцена, Огарева и Бакунина к разным лицам, а также списки и адреса некоторых герценовских корреспондентов. Жандармы сумели разобраться в довольно примитивном шифре. Тогда и возникло известное «Дело о лицах, обвиняемых в сношении с лондонскими пропагандистами», которое явилось тяжелым ударом по русскому освободительному движению, потянув за собой многочисленные аресты и чудовищную провокацию, закончившуюся беззаконным и подтасованным осуждением на каторгу Чернышевского.

«ДОБЫТЬ И ДОСТАВИТЬ!»

Князь-эмигрант П. Долгоруков и его архив. — Заметки о главных фамилиях России «графа Альмагро». — Ссылка Долгорукова. — О пользе дворянских выступлений против деспотизма. — «Декабристский список» Долгорукова. — Политические прожекты князя-демократа. — Эмиграция Долгорукова и попытки его полицейского кузена вернуть князя в Россию. — Заграничные публикации Долгорукова. — «Петербургские очерки». — Война царских властей с заграничными изданиями Долгорукова. — Борьба Герцена и Долгорукова за рассекречивание прошлого. — Месть царского правительства князю-оппозиционеру. — Завещание Долгорукова. — Приказ Александра II об изъятии архива покойного князя. — Личная заинтересованность шефа жандармов П. Шувалова в получении долгоруковского архива. — Агент III Отделения Романн-Постников в поисках архива Долгорукова. — Умение Герцена распознавать агентов охранки. — Романн-Постников входит в доверие хранителей архива Долгорукова. — Список архива в руках агента охранки. — Сделка по купле-продаже архива. — Переговоры Романна-Постникова с Герценым. — Приложение к «Колоколу». — Рекомендации Романна-Постникова III Отделению.

В 1868 году охранка успешно провела поиски и пересылку в Россию ценнейших документов князя П. В. Долгорукого, умершего в эмиграции. При жизни Долгоруков имел теснейшие сношения с широкими либеральными и демократическими кругами в России, а с другой стороны, хорошо знал структуру III Отделения и лично его руководителей. Историю «долгоруковских бумаг» кропотливо изучал Н. Я. Эйдельман. В частности, в книге «Герцен против самодержавия» историк подробно касается этой темы.

Князь Петр Владимирович Долгоруков (1816–1868) — потомок знатнейшей княжеской фамилии, непосредственно происходившей от древнего князя Михаила Черниговского, причисленного к святым. После скорого и неудачного завершения придворной карьеры молодой князь, с высшего одобрения, в 1840 году начинает писать многотомную «Российскую родословную книгу». Для своего сочинения он узнает, собирает, систематизирует разнообразные секретные документы, рассказы, слухи. Однако, как выяснилось позже, эта работа позволяла отставному камер-пажу накапливать грозный заряд обиды, мстительности, честолюбия, своенравия и, наконец, свободомыслия.

Первый тревожный для власти сигнал о направлении долгоруковских занятий поступил уже в 1842 году, когда под псевдонимом «граф Альмагро» князь напечатал в Париже «Заметки о главных фамилиях России», вышедшие на французском языке. В этой книге он, между прочим, настаивал на том, что Романовы, воцаряясь в 1613 году, обещали советоваться с русским народом, но вскоре позабыли свои конституционные заверения. На российском троне усмотрели главную мысль сочинения Долгорукова в том, что свобода России присуща изначально, а деспотизм начался с царствующей ныне особы. Бенкендорф с трудом выманил Долгорукова из Парижа в Россию. Сразу по возвращении проштрафившийся литератор был арестован и отправлен на службу в Вятку. Бумаги, конфискованные у Долгорукова при аресте, осели в секретных государственных архивах. Из ссылки опальный князь написал Бенкендорфу, что смиренно принимает перемену местожительства, но, согласно закону о вольности дворянской, никто не может заставить его служить. Царь был так изумлен этой дерзостью, что велел «освидетельствовать умственные способности» Долгорукова, но все же от службы освободил, а вскоре и вернул из ссылки: «Слишком знатная фамилия и влиятельная родня!»

Князь продолжал свои генеалогические занятия, но после полученной встряски сделался много осторожнее. По замечанию Н. Я. Эйдельмана, «его сложные оппозиционные настроения не выветрились от вятских морозов. Уже в это время аристократический протест „боярина" Рюриковича соединялся с мыслями о пользе различных дворянских выступлений против деспотизма. В частности, Долгоруков видел в своих действиях продолжение декабризма, претендуя на историческое наследство людей 14 декабря». Возможные репрессии только за одно упоминание о прежних русских свободах и свободолюбцах только усиливают интерес князя к этим предметам. В архиве Долгорукова, среди прочих, оказывается секретный документ о декабристах. Это список осужденных по делу 14 декабря, почти полный: 114 человек из 121, с точным указанием места ссылки, а также географии и хронологии последующих перемещений каждого по Сибири и Кавказу. Однако точные сведения о судьбе ссыльных были известны только III Отделению и исключительно ему одному, поскольку хранились в его секретном архиве. Вероятно, князь Петр Владимирович сумел при помощи своих связей заглянуть в секретные дела III Отделения — «всероссийской шпионницы», по его же определению. Возможно, Долгоруков смог это сделать через своего информатора или третьих лиц, по мнению Н. Я. Эйдельмана, «усиливая свою просьбу деньгами или заверениями о необходимости для собирателя дворянских родословных точно знать, в какой глухой волости содержатся бывшие князья Волконский, Трубецкой, Щепин-Ростовский и в каком монастыре оканчивается жизнь князя Шаховского».

Когда началась либеральная эра первых лет правления Александра И, Петр Долгоруков решил, что настал его час. Он обстреливал нового царя и министров различными проектами по крестьянскому и другим вопросам, не скрывая своих конституционных убеждений. Политическая активность князя становилась известной и популярной в широких кругах российского общества благодаря своей острой полемичности и открытой оппозиционности. В 1850-х годах и много позже возникали дискуссии о смысле долгоруковской оппозиции. Как пишет Н. Я. Эйдельман, «одни находили, что князь — „красный либерал", другие — что все дело в желании (которое он, кстати, не скрывал) попасть в статс-секретари или губернаторы, третьи видели во всем сведение счетов Долгорукова со старыми недругами. И по-видимому, все были правы: широкая и странная натура князя вмешала „несколько формаций" — от древнейших феодальных традиций до новейших конституционных идей». В конце концов «князь-республиканец» напугал свое сословие: «наверх» его не взяли, и он в 1859 году отправился за границу с немалыми деньгами, кипами исторических бумаг и чемоданами компромата на здравствую-щих. Там вскоре выходит его труд «Правда о России», который настолько соответствовал своему названию, что «кузен Базиль», т. е. шеф жандармов Василий Долгоруков, приказал «кузену Пьеру» вернуться в Россию к ответу. Между обоими родственниками началась резкая полемика. И хотя ее вели весьма знатные персоны, политес здесь не соблюдался: «Что же касается до сволочи, составляющей в Петербурге царскую дворню, — писал Петр Долгоруков в III Отделение из Парижа, — пусть эта сволочь узнает, что значит не допускать до государя людей умных и способных. Этой сволочи я задам не только соли, но и перцу». Князь-эмигрант не только опубликовал свои угрозы в «Колоколе», но и начал приводить их в исполнение, сумев за семь лет нагнать страху на многих, по должности самых смелых подданных Российской империи.

Н. Я. Эйдельман составил перечень некоторых статей и очерков, напечатанных Долгоруковым за границей, иногда указывая в скобках значение атакуемого и компрометируемого лица:

Нынешнее положение дел при дворе. Взгляд назад. Император Александр Николаевич. Его характер и образ жизни. Его жена Мария Александровна.

Великий князь Константин Николаевич и констан-тиновцы.

Карьера Мины Ивановны (всесильная фаворитка влиятельнейшего графа В. Адлерберга).

Граф В. Ф. Адлерберг и подрядчики. Граф А. В. Адлерберг. Их сестра графиня Баранова. Полудинастия Ад-лербергов и Барановых.

Гр. Блудов, В. П. Бутков. Кн. А. М. Горчаков (соответственно председатель Государственного совета, государственный секретарь и министр иностранных дел).

Александр Егорович Тимашев, А. Л. Потапов, семейство Шуваловых (в разное время начальники III Отделения).

Граф Александр Густавович Армфельд и князья Барятинские (влиятельные придворные; А. Барятинский — наместник Кавказа).

Князь Александр Федорович Голицын (председатель многих секретных следственных комитетов).

Михаил Николаевич Муравьев (министр, подавитель Польши в 1863–1864 годах).

Министр Ланской.

О том, что происходит в Министерстве финансов.

Генерал-губернатор Анненков.

Законодатель Войт.

Граф Киселев (министр, затем посол в Париже).

Многие важные интимные подробности об известных персонах сопровождались пояснениями автора: «я сам слышал…», «в беседе со мною…», «мне сообщили об этом…» — и далее следовали ссылки на весьма уважаемые имена. Долгоруков сделал своей мишенью именно те сферы, из которых он сам вышел. Наиболее интересные заграничные работы П. В. Долгорукова были собраны П. Е. Щеголевым и изданы в 1934 году в книге «Петербургские очерки» с введением и примечаниями С. В. Бахрушина. В предисловии к «Очеркам» Бахрушин, в частности, отмечал: «Сила Долгорукова-журналиста заключалась именно в том, что он знал хорошо ту правящую среду, против которой он направлял тяжеловесный огонь своих батарей, и не стеснялся вскрывать перед читателем ее реальную физиономию. На страницах его листков русский, попавший за границу, с захватывающим любопытством читал самые интимные подробности о таких людях, имена которых у себя дома, в России, он не дерзал произносить вслух; а в Петербурге ни один из самых блистательных сановников не мог быть уверен, что в очередном номере „Будущности" или „Листка" он не найдет свой портрет, облитый грязью. А поскольку всем было известно, что Долгоруков до своего отъезда был действительно близок к тем сферам, которые он теперь так жестоко разоблачал, то это придавало его разоблачениям особую пикантность, а его инвективам — особенную убийственность».

Войну с долгоруковскими публикациями петербургские власти вели без устали. Первую газету, «Будущность», выходившую в Париже, пришлось закрыть, так как французские издатели потребовали переменить программу издания. Почувствовав тут руку российской полиции и дружественной к ней французской, князь решил следующую свою газету, «Правдивый», печатать уже в Лейпциге. Однако и тут, после посещения типографии русским консулом и последовавшей денежной Сделки, пришлось менять почву — третья газета, «Листок», появилась в Брюсселе. Весной 1863 года, ожидая прямой атаки бельгийских властей, Долгоруков перенес свое издание в Лондон. Уже из «туманного Альбиона» князь послал своему «второму другу» Наполеону III пророчество, что вскоре и тот будет спасаться от французов за Ла-Маншем (все в точности сбылось через семь лет). Из Лондона Долгоруков позже перебрался в Женеву.

Князь старел, делался все нетерпимее и злее, устраивая сцены любому подвернувшемуся ему под руку русскому аристократу, а те, по замечанию Эйдельмана, «бегали от него в Швейцарии, как от прокаженного». По словам Герцена, он, «как неутомимый тореадор, дразнил без отдыха и пощады, точно быка, русское правительство и заставлял дрожать камарилью Зимнего дворца». Неоднократно «Колокол» и Долгоруков выступали по одним и тем же сюжетам. В борьбе за рассекречивание прошлого Герцен и Огарев часто, при всех разногласиях, блокировались с Долгоруковым. Случалось даже, что князь высказывался непримиримее, чем лондонские Вольные издания. В 1863 году в своем «Листке» он первым публикует отрывок из записок декабриста С. Г. Волконского «Три предателя», где Шервуд, Бошняк и Май-борода были однозначно названы провокаторами, предававшими декабристов.

Вокруг давно прошедших событий, имен, текстов шли горячие, нервные споры. Слишком много и многие были задеты. Герцен и Долгоруков наносили ущерб противникам в прошлом и настоящем. Противники не оставались в долгу, и сражение не прекращалось. Правительство мстило оппозиционеру как могло, пускаясь на провокации, которые порой достигали своей цели и больно ранили душу Долгорукова. В 1863 году через печать в России было распространено мнение некоторых близких к Пушкину лиц, будто 3 ноября 1836 года именно 19-летний Петр Долгоруков совместно с 22-летним Иваном Гагариным написали пресловутый анонимный пасквиль против Пушкина, приведший впоследствии поэта к смертельной дуэли. В ту пору многие, в том числе и Герцен, не поверили этой новости: очень ух «кстати» появилось обвинение против «князя-бунтаря». Однако тень от этой истории лежит по сей день на биографии П. В. Долгорукова.

Летом 1868 года 52-летний князь просит спешно приехать Герцена, с которым незадолго перед этим он прервал отношения. Герцен застает Долгорукова тяжело больным и крайне раздраженным. Раньше князь неоднократно угрожал властям, что сделает какие-то особые разоблачительные публикации сокрушительной силы, если в России тронут его сына. Теперь, когда единственный сын прибыл к умирающему отцу, он стал подозревать, и не без оснований, что наследник хочет увезти в Россию и сдать властям все его секретные бумаги. Приезду Герцена Долгоруков безмерно обрадовался и тут же распорядился своим архивом: все рукописи завещал своему другу и многолетнему сотруднику Герцена польскому эмигранту Станиславу Тхоржевскому, однако душеприказчиками, обязанными следить за сохранностью и последующим опубликованием архива, князь назначил Герцена и Огарева.

6/18 августа 1868 года П. В. Долгорукова не стало. О смерти его тут же было доложено Александру И. Новый шеф жандармов П. А. Шувалов, сменивший на посту «кузена» князя Василия Долгорукова, получил необычный царский приказ. Необходимо было добыть и доставить или уничтожить архив Петра Долгорукова. Ранее Александр II формально не опускался до «черной работы» своей охранки и даже делал вид, что ему «неприятны» доклады о перехваченных письмах: это дело жандармских чинов, а царь таких подробностей знать не должен. Однако в данном деле, в начале 1869 года, последовало недвусмысленное устное «добыть», что означало выкрасть.

Петр Андреевич Шувалов (Эйдельман замечает: у Тютчева — «Петр по прозвищу четвертый, Аракчеев же второй») ненавидел покойного за неоднократные публичные обличения его семьи и рода. Поэтому главный жандарм с радостью приступил к исполнению «деликатного» поручения. Шувалов тут же дал распоряжение своему помощнику Филиппеусу, заведующему секретной агентурой III Отделения, а тот доверил исполнить задание царя агенту Карлу-Арвиду Романну. По фактам расследования Эйдельмана, Филиппеус позже гордо писал своему начальству, что именно он привлек настоящих сотрудников, в том числе Романна.

В инструкции подчеркивалось, что особое внимание агент должен обратить на «частную переписку» покойного князя. Правительство также опасалось документов, которые Долгоруков грозился рассекретить, «если обидят сына».

Отставной коллежский асессор Карл-Арвид (Александр) Романн был удачливым заграничным агентом III Отделения. Охранка высоко оценивала его услуги. Романн получал ежемесячно 250 рублей, тогда как жалованье обычного квалифицированного агента не превышало 75—100 рублей. Он подвизался в жандармском ведомстве с начала 60-х годов, действовал в основном в эмигрантской среде и слыл большим знатоком своего дела. Для выполнения поручений охранки Романн Переименовался в Николая Васильевича Постникова. Теперь ему предстояло стать «архивной крысой» и сыграть роль странствующего богатого либерала-мецената в ранге отставного подполковника.

Летом 1869 года Карл Романн, он же Николай Постников, выехал из Петербурга в Швейцарию, где находились многие русские эмигранты. Там он надеялся выполнить оба своих задания. В Женеве Постникову-Романну понадобился примерно месяц, чтобы войти в доверие к эмигрантам. Его задача, однако, облегчалась затруднительным положением, в котором тогда находились в Женеве Огарев, Бакунин и их друзья. Герцену в Париже жилось не лучше. Вольная печать выходила эпизодически, издание «Колокола» прекратилось. И вот в атмосферу апатии, эмигрантской нужды, бездеятельности вторгается энергичная личность, явно располагающая деньгами и стремящаяся «разумно их отдать общему делу». Огарев, Бакунин и Тхоржевский поверили «странствующему подполковнику». И до того агенты тайной полиции появлялись около эмигрантов, но их попытки проникнуть в эмигрантскую среду, особенно близкую к Герцену, не раз кончались скандальными разоблачениями и провалами. Как отмечал Эйдельман, свои люди постоянно и вовремя предупреждали Герцена о прибытии того или иного «гуся». Среди агентов одно время даже ходили слухи, что у издателей «Колокола» имеются фотографии всех шпионов III Отделения. И тех, кто появляется поблизости от них, тут же узнают и с позором разоблачают. Правда, в 1862 году шпион III Отделения Перетц навел все же охранку на след одного из посетителей Герцена, у которого нашли важные бумаги, давшие повод к многочисленным арестам. Еще кое-каким агентам удавалось просачиваться в русское заграничное подполье, о чем стало известно лишь век спустя. Однако при всем том прежние агенты охранки не обладали тем сплавом опыта и нахальства, не располагали такими средствами и полномочиями, как Романн-Постников. Из его отчетов, между прочим, было видно, как он умел легко, даже талантливо настраиваться на либеральный или революционный лад. Возможно, замечает Эйдельман, агенту приходили на помощь воспоминания юности, когда эти убеждения ему были не чужды — недаром власть так ценила перебежчиков из противного лагеря. Романн, кажется, иногда до того входил в роль, что и впрямь — на минуты или часы — начинал мыслить как его противники и в те минуты-часы, когда беседовал с Бакуниным и Огаревым, искренне «не любил» самодержавие. Так или иначе, но мнимый подполковник быстро продвигался к цели. Ни Тхоржевский, ни Герцен, ни кто-либо другой из окружения покойного князя не мог в то время, при всем желании, издать рукописи Долгорукова. Постников же объявил им, что хочет за свой счет издать секретные бумаги Петра Владимировича и тем самым исполнить его завещание.

2/14 сентября 1869 года Тхоржевский передал Постникову тетрадь в красивом переплете, на обложке которой золотыми буквами было вырезано «Список бумагам князя П. В. Долгорукова». По описанию Эйдельмана, тетрадь заключала в себе 56 страниц, исписанных одними заглавиями. «Список, насколько память мне дозволила, — отмечал Романн в донесении, — сходен с нашим, только гораздо больше — многого у нас нет. Документы, доставшиеся Тхоржевскому после смерти князя, разделяются на две категории: французские и русские. Вся первая комната, за отделением небольшого Прохода, от полу до стены аршина на два была наполнена кипами перевязанных пачек бумаг». Среди них, Следуя инструкции, Романн выделил переписку Долгорукова с Виктором Гюго, Кавуром, Тьером, Бисмарком, и также бумаги Карабанова, которые «касаются Екатерины II вообще, ее двора и господствовавших при ней Партий», а также сочинения Долгорукова, направленные против Наполеона III. «Тхоржевский сказал мне, — докладывал Романн, — что в ненависти к Наполеону III покойный князь шел гораздо далее Рошфора. Да и сам Тхоржевский говорил, что давно пора бы сдохнуть этой скотине. Вот как паны чтут своего „благодетеля". А может быть, поляки со смертью Наполеона питают какие-либо надежды?»

Эйдельман отмечает, что, кроме того, в отчете упоминались «бумаги по поводу положения о майоратах царства польского: Долгоруков сильно восстает против дарования сих майоратов генералам: Милютину, Ушакову, Бельгарду и другим», — имелось в виду стремление самодержавия усилить русское влияние в Польше после восстания 1863–1864 годов путем насаждения там русского наследственного неделимого землевладения. Среди бумаг оказались также «нотаты для записок о декабристах суть собрания биографий и записок Бестужева, Рылеева, Муравьева и других, письмо Тьера, в котором он объясняет причины, заставившие его быть высокого мнения о Каткове; письмо императора Александра I к Кочубею о предпочтении им жизни частного человека». Романн тут же оправдывался, что «больше просмотреть не успел: было уже поздно, и то на просмотр я употребил около двух часов». Агент сообщал: «Касательно писем Герцена Тхоржевский сказал мне, что из Брюсселя Герцен проехал в Лондон для заключения, между прочим, условия с Трюбнером по поводу издания „Записок Долгорукова", но что он, Тхоржевский, завтра, т. е. сегодня, напишет Герцену, чтобы он условия пока не заключал ввиду моего намерения купить для издания бумаги, а чтобы Герцен сообщил ему, когда он будет в Париже, и тогда он сообщит ему, что я к нему явлюсь. Затем он вручил мне на конверте свой адрес».

Таким образом, высочайшее «добыть» реализовывалось агентурным «купить», поскольку Романн-Постников вознамерился выкупить архив Долгорукова за казенные деньги, и, надо полагать, немалые. Очевидно, в связи с наметившейся коммерческой сделкой купли-продажи, на полях этого агентурного отчета появилась пометка, судя по ее виду, самого шефа жандармов графа Шувалова: «Я прошу копию этого письма». Вполне возможно, доносом заинтересовались «на самом верху» и копия потребовалась Александру II.

Далее Романну предстояло самое трудное: Тхоржев-ский и Огарев были уже согласны на продажу архива, но требовалось «добро» на сделку от Герцена. Герцен же распознавал недругов много тоньше, чем его друзья. Однажды он написал Огареву, который пытался покровительствовать одному русскому эмигранту, что «таких господ» чувствует на расстоянии, и, хотя ни разу не видел этого господина, впоследствии оказался прав. Проницательность Герцена была известна руководству III Отделения и даже учтена в инструкции Романну. «Имея в виду Вашу инструкцию, — отчитывался агент Филиппеусу, — я воздерживался от свиданий с Герценом, пока не вынужден был к тому».

Необходимость встречи с Герценом усугублялась тем, что Романн боялся, как бы самые важные бумаги не ушли из архива Долгорукова в Вольную типографию и не были там опубликованы. Хотя «Колокол» в то время уже не выходил, Герценом выпускались французское и русское приложения к нему. Так, 15 февраля 1869 года вышло очередное Приложение к «Колоколу» на французском языке. III Отделение, как оказалось, не подозревало об этих изданиях-приложениях, и Романн-Постников осторожно намекнул на нерадивость своего ведомства в очередном донесении: «Вероятно, это не было известно по заграничному отделению, иначе оно было бы мне передано при отъезде». Из этого доноса следует отметить, что в структуре охранки уже существовало целое «заграничное отделение», на которое ссылается его агент. В указанном Романном «Приложении» были опубликованы некоторые исторические документы из «секретного архива» Долгорукова, в то время когда ни один из них еще не мог появиться в России. Среди публикаций в «Приложении» были: письмо Марии Федоровны Плещееву о гибели Павла I; свидетельство очевидца о страшных расправах над польскими бунтовщиками 1830–1831 годов; записки Карабанова о попытке Григория Орлова жениться на Екатерине II; несколько «сумасшедших» приказов Павла I; секретная переписка духовного ведомства; отказы декабристов Муравьева, Волконского и Трубецкого принять царскую «милость» — возвращение их детям прав при условии перемены ими декабристских фамилий. Эйдельман отмечает, что, готовясь к встрече с Герценом, Романн-Посгников «внутренне перестраивался» и, видимо, для вхождения в роль первые отчеты из Парижа писал более развязно, лем прежние, и даже осмелился рекомендовать начальству реформу российской гвардейской жандармерии на манер французской. Тут он зарвался, потому что на полях его отчета Филиппеус пометил: «Его не спросили!»

В начале октября 1869 года Герцен принял Постникова в Париже.

«Я ПОСТИГ ЭТИХ ГОСПОД…»

Первая встреча Романна-Постникова с Герценым. — Условия приобретения архива Долгорукова. — План Романна-Постникова опубликовать часть долгоруковского архива. — Доставка купленного архива в III Отделение. — Запоздалое предупреждение эмигранта М. Элпидина. — Непоколебимое доверие Герцена агенту охранки.

Донесение К. А. Романна К. Ф. Филиппеусу от 3 октября 1869 года:

«…Не оставалось другого выхода, как идти к Герцену, ибо затянуть к нему визит значило бы избегать с ним свидания, и в этом отношении я не ошибся, ибо Герцен меня уже поджидал. Я постиг этих господ: с ними надобно быть как можно более простым и натуральным.

Я не знаю, родился ли я под счастливой звездой в отношении эмиграции, но начинаю верить в особое мое счастие с этими господами. Признаюсь, я почти трусил за успех, но, очутившись лицом к лицу с Герценом, все мое колебание исчезло. Я послал гарсона сперва с моей карточкой спросить, может ли г. Герцен меня принять. Через минуту он сам отворил двери номера, очень вежливо обратился ко мне со словами „покорнейше прошу". Следовало взаимное рукопожатие и приветствия, после чего Герцен сказал мне: „Я еще предупрежден был в Лондоне о вас, но, приехав сюда, я начал терять надежду вас видеть". Я ответил на это, что виною тому был Тхоржевский, выразившийся весьма неопределенно относительно права моего говорить с ним, Герценом, относительно бумаг.

Я был принят Герценом чрезвычайно хорошо и вежливо, и этот старик оставил на меня гораздо лучшее впечатление, чем Огарев. Хотя он, когда вы говорите с ним, и морщит лоб, стараясь как будто просмотреть вас Насквозь, но этот взгляд не есть диктаторский, судейский, а, скорее, есть дело привычки и имеет в себе что-то примирительное, прямое. К тому же он часто улыбается, а еще чаще смеется. Он не предлагал мне много вопросов, а спросил только, где я воспитывался и намерен ли всегда оставаться за границей. На последний вопрос я отвечал осторожно, что надеюсь. Взамен скудости вопросов Герцен, видимо, старался узнать меня из беседы со мною. Он сам тотчас заговорил о деле. Я ему показал второе письмо Тхоржевского, на которое, улыбаясь, он сделал следующие замечания:

1) нельзя заключить, чтобы оно было писано бывшим студентом русского университета, 2) о других покупателях ему ничего не известно, и 3) относительно того, чтобы ближе познакомиться, Герцен полагает достаточным нравственное убеждение, а не годы изучения человека. Есть нравственное убеждение, как он говорил, ну и достаточно.

Мы беседовали более двух часов и вот что постановили: он, Герцен, на продажу мне бумаг совершенно согласен, о чем он Тхоржевскому и напишет и попросит у него решительного ответа в отношении условий, ибо он, Герцен, не хочет взять на себя быть судьей в цене. Он напишет Тхоржевскому на днях весьма обстоятельно и подробно, чтобы избежать всякого дальнейшего недоразумения и предоставить ему, если он желает, самому приехать сюда и втроем решить дело. Во всяком случае, Герцен хотел или лично, или по городской почте дать мне ответ через неделю. При этом, когда я захотел написать свой адрес, то он проболтался и сказал, что его знает, назвал гостиницу. Адрес ему сообщил, конечно, Тхоржевский, и он уже справлялся.

После часовой беседы, исключительно посвященной намерению моему купить бумаги для издания, Герцен пригласил меня завтракать с ним. Я отказался, но он настоял. К завтраку вышли из другой комнаты жена и дочь — 11 лет. Первая из них женщина уже в летах, носит волосы с проседью, коротко остриженными. Она более серьезна, чем муж, и расспрашивала меня о развитии женщины в России и не будет ли, наконец, основан женский университет. Дочь была одета очень опрятно и чисто, с гладко зачесанными и в косички заплетенными волосами, говорила с родителями по-французски. У Герцена лицо красноватое, губы черные, небольшая борода и назад зачесанные волосы, почти совершенно седые. Вообще я заметил, что как господин, так и госпожа Герцен в приемах своих люди обыкновенные смертные. За завтраком г-жа Герцен и дочь оставались недолго и ушли в свою комнату, причем дочь поцеловала отца…»

Судя по донесению, Романн-Постников чувствовал себя перед Герценом «как перед высшим начальством противной стороны», по выражению Эйдельмана, и даже в отчете III Отделению «по инерции» почтительно вежлив к самому Герцену, удивляясь совершенно «обыкновенному смертному». В этом доносе Герцен-личносгь становится для агента охранки куда более значительным, чем Герцен — объект провокации, что, впрочем, не мешает Романну выделять бюрократической нумерацией важнейшие пункты выполнения своего задания:

«Мы остались вдвоем и продолжали беседу, которую мне невозможно передать в мельчайших подробностях.

Но вот характерные ее черты:

1) Герцену очень понравилась выраженная мною ему мысль печатать бумаги отдельными брошюрами и выпусками, например, взяв какой-либо интересный исторический факт из жизни того или другого царствования. „Если вы так хорошо знакомы с делом издания, то бумаги не пропадут в ваших руках", — сказал он. В доказательство он привел изданную им недавно брошюру, название которой я не припомню.

2) Печатать если я захочу, то удобнее всего в Женеве, ибо тогда Чернецкий не имеет права требовать возмездия за нарушения заключенного с ним условия. В противном случае Герцен советовал бы мне печатать в Брюсселе, где печать обходится недорого.

3) Бумаги покойного князя, хотя и не все, Герцену положительно известны как документы высокого интереса в историческом или политическом отношении — за это он формально ручается.

4) Если бы я последовал его совету, то он указал бы мне на такие бумаги, которые можно бы по-русски напечатать здесь и при участии какого-либо влиятельного лица испросить разрешение на продажу такого издания в России, где оно имело бы громадный успех, а потому дало бы большую выгоду. Я поблагодарил его за совет, выразив все трудности исполнения такого плана.

5) Спросил меня, не желаю ли я избрать себе посредника в оценке бумаг. Я ответил, что позволю себе рассчитывать на его нравственный авторитет и собственную мою оценку. Герцен сожалел, что Касаткин умер, ибо он мог быть между нами отличным посредником.

6) Обещал мне составить черновой контракт. Для него, как он говорил, это не составит никакого труда, ибо у него теперь есть черновик контракта, который он теперь же заключает с книгопродавцем Франком на исправленное и дополненное им свое сочинение. Он показывал мне и книгу, и черновую контракта.

Не припомню всех остальных подробностей разговора моего с Герценом. Он рассказывал мне, смеясь, много анекдотов из собственной жизни покойного князя П.В. Долгорукова, с которым он, Герцен, в последнее время не был в хороших отношениях.

Вообще я крайне доволен первым свиданием с Терпеном. Дал бы Бог скорее покончить благополучно; надобно вооружиться крайним терпением.

P.S. Герцен заверял меня, что он снова намеревается издавать „Колокол"».

На следующий день Герцен и «Постников» снова встретились, о чем агент также не замедлил подробно отчитаться своему начальству:

«Ровно в 12 час. Александр Иванович зашел ко мне, якобы с визитом, — я был почти уверен в его деликатности, которую я, конечно, понимаю по-своему — очень хорошо, а потому его посещение меня нисколько не удивило.

В полтора часа он ушел. Видно по всему, что и Тхоржевский согласен не только в действиях, но и во взглядах на предмет. Так, например, записки Карабанова, подобно Тхоржевскому, Герцен считает весьма важными и находит, что полнее их нигде нет. Из них-то Герцен советовал мне извлечь, напечатать и стараться о пропуске в Россию. На это, смеясь, я ему заметил, что он говорит лак, как будто я уже купил бумаги. „Не беспокойтесь — уладимся"».

Романн-Постников продолжает сообщать о трудностях и успехах в окончательном отчете своему начальнику Филиппеусу:

«С этого визита начался снова род испытаний, веденных уже Герценом более искусно, чем Тхоржевским и Огаревым. Он старался, видимо, узнать меня по беседам со мною, продолжавшимся всегда долго. Я догадывался, что Тхоржевский, рекомендуя меня Герцену, хотел лишь знать его обо мне мнение. Результаты моих свиданий с Герценом были самые лучшие: внимание его ко мне, приемы, переписка — доказывали мне, что и тут роль моя шла хорошо. Наем квартиры, якобы на год, и некоторые к сему обстоятельства еще более закрепили доверие ко мне Герцена. Он стал между Тхоржевским и мною посредником, не принимая, однако ж, на себя оценку бумаг. Эта оценка наконец сделана была в Женеве каким-то археологом и выразилась цифрою 7000 руб., о чем Герцен мне сообщил, не будучи, однако ж, в состоянии сказать мне, по какому курсу Тхоржевский считает рубль. Вместе с тем Герцен составил черновую условия, для меня крайне странную. Я тотчас понял, что и это есть новый род испытания: я указал Герцену на пункты, которые при издании материально невозможны в своем исполнении, и на те, которые рушат всякое нравственное доверие и достоинство человека. Герцену это понравилось, и он поверил моей искренности.

На прощание Герцен не советовал мне целиком провозить бумаги во Францию, а по частям, ибо я рискую, что французская полиция отнимет. На то, чтобы бумаги печатать непременно в Женеве, он сильно настаивал.

Между прочим, Герцен сделал внезапно вопрос: где у меня деньги. Надобно было отвечать не задумываясь. Напомнить о каких-либо сношениях с Россией было опасно, а потому я смело ответил, что во Франции».

Подробно описывая процесс торговли, шедший между «Постниковым» и Герценом, Эйдельман отмечает, что агент охранки все же пытался сэкономить жандармские деньги. «На замечание мое, — жаловался Романн, — что цена чересчур высока, Герцен сказал, что по богатству материалов он ее не считает высокою, да об этом вообще я должен говорить с Тхоржевским. Конечно, я буду торговаться до последней возможности».

Торги проходили следующим образом: Тхоржевский назначал цену из Женевы; Герцен в Париже называл ее «покупателю»; Романн шифровкою запрашивал требуемую сумму в Петербург; оттуда запрос пересылался в Ливадию, где находились в то время царь и шеф жандармов. На запрос семи тысяч из Ливадии ответили: «Желательно не выше четырех, но можно и до пяти Тысяч».

Герцен тем временем еще раз письменно подтвердил Постникову основное условие продажи, также переправленное агентом в III Отделение:

«Я полагаю, что Тхоржевский продает не безусловно в нашу собственность бумаги, а с определенным условием все их издать, и в особенности издать все относящееся к двум последним царствованиям. Вы, вероятно, ему дадите удостоверение в том, что начнете печатать через два месяца после покупки, и в обеспечение положите условленную сумму в какой-нибудь банк без права ее брать до окончания печати. Если из бумаг, относящихся к прошлому столетию, что-нибудь окажется негодным для печати или малоинтересным, то вы можете не печатать их — по взаимному соглашению с Тхоржев-ским.

Все бумаги и письма, относящиеся к семейным делам Долгорукова, исключаются».

Эйдельман замечает, что проще всего Постникову было бы получить бумаги ценой любых обещаний и скрыться. «Но агент оказался толков и честолюбив. Он не желает неприятностей своему правительству в случае огласки, экономит его финансы и к тому же предлагает обернуть все дело в пользу своих. Он-то сам достаточно умен, чтобы понять: многие исторические материалы из долгоруковского собрания можно опубликовать, особенно если подача материалов и комментарии будут легки и безобидны. На пороге 1870-х годов российская цензура сделалась сравнительно мягче и многое, совершенно немыслимое к опубликованию за 15–20 лет до того, теперь можно позволить (кстати, ведь все равно за границей уже опубликовано немало). Правда, если агент будет настаивать на этой мысли, начальство Постникова еще подумает, будто последний не считает архив Долгорукова опасным, что противоречит прежнему указанию царя, или что шпион имеет какой-то особый личный интерес во всей истории». Поэтому Постников пишет начальству со всей возможной «деликатностью», предлагая издать лишь некоторую часть бумаг для сохранения сложившихся связей:

«Внутреннее содержание очень интересно, особенно то, что писал сам Долгоруков. В процессе Воронцова есть ненапечатанная часть, компрометирующая какого-то графа Петра Шувалова, письмо к государю заключает в себе объяснение Долгорукова по поводу конфискации имения и лишения его княжеского титула, наряду с этим идет резкое и дерзкое письмо Наполеону (оно у меня в списке не значится), указы Екатерины II и Павла I действительно подлинники. Письмо Кавура представляет Россию монгольским и варварским государством, Катков распинается похвалами Н. Ф. Краузе и либеральничает. Крайне интересны как придворные интриги и исторические документы — это бумаги Карабанова. Много исторических, политических и финансовых вопросов, касающихся России, находится в бумагах князя. Краткость письма не позволяет изложить подробно, ибо это вышло бы целое сочинение. Кроме того, Тхоржевский дает мне в придачу груду газет с заметками князя и обязывается не оставить у себя копий и не печатать их».

Тут Романн явно интригует, зная, чем и как заинтересовать начальство в важности своей персоны: «какой-то граф Петр Шувалов» — действующий шеф жандармов и высший начальник «Постникова» — разумеется, не остался равнодушным к судьбе долгоруковского архива, прочитав письмо своего провокатора. Чувствуя это, в следующем донесении Романн поднимает интригу на «самый верх»:

«По-моему, не столько важен для нас интерес самих бумаг, сколько лишение возможности их напечатания. Приведенные сколько-нибудь в порядок, бумаги составят, я думаю, предмет самого интересного чтения даже для государя. Например, времена Екатерины II, Петра I, Павла I и другие, как равно и документы новейшего времени, например Аракчеева».

Развивая тему, Романн предложил авантюрный план действительного опубликования хоть какой-то части архива, как того требует Герцен, с тем, чтобы сохранить к «Постникову» доверие эмигрантов, необходимое для возможных дальнейших провокаций. Этот план был поддержан на «самом верху», и Романн, не прекращая торговли с Тхоржевским, продолжал активно развивать тему предстоящих публикаций с Герценом, на что вольный издатель даже начал жаловаться своему другу Огарову: «Этот Постников меня мучил, как кошмар. Брал бы Тхоржевский деньги, благо дают, и — баста». В итоге Ромианну-Постникову удалось приобрести архив князя Долгорукова за 6500 рублей, что составляло, по тем временам, 26 000 франков. Общий же расход царской охранки на приобретение долгоруковских бумаг вылился почти в 10 000 рублей. 1 ноября 1869 года Постников егал обладателем крамольных рукописей, о чем не преминул донести по инстанциям:

«Три дня с утра и вечером я просматривал груду бумаг по каталогу Тхоржевского, и просмотр убедил меня, что бумаги, за небольшим исключением, совершенно согласны с моим списком. Когда я приступил к просмотру бумаг, то заметил, что все они находились нетронутыми в запыленных пачках на том же месте, где я их видел летом. Из сего я мог заключить, что бумаги оставались нетронутыми, тем более что Тхоржевский сям часто по каталогу не мог найти той или другой бумаги и часто ошибался. Если же оказывалось лишнее против каталога, то он отдавал мне для прочтения и суждения, годится ли для меня. Совершенно пустые вещи я, конечно, возвращал».

По этому поводу Н. Я. Эйдельман замечает, что «пустое» с точки зрения шпиона может быть совсем не пустым с иной точки зрения. Видимо, некоторая часть материалов так и осталась в Швейцарии и либо где-нибудь сохранилась, либо затерялась.

Заполучив тяжелый сундук с долгоруковскими рукописями, Романн-Постников сразу же исчез и за границей появился лишь несколько недель спустя. За это время, понятно, сундук был доставлен «по адресу» — в III Отделение, с приложением полной описи его содержимого. Так, по выражению Эйдельмана, «круговорот долгоруковских бумаг: Россия — эмиграция — Россия был завершен за десять лет».

«Постников» спешил не напрасно. Эйдельман отмечает, что уже через несколько месяцев русский эмигрант М.Элпидин писал другому известному изгнаннику — П. Л. Лаврову:

«Удалось мне напасть на одного Сахар Медыча и узнать, что III Отделение отрядило своих агентов купить во что бы то ни стало у Тхоржевского долгоруковские бумаги и что этот агент — некто подполковник Романн, живущий в Женеве под именем Постникова. И тут узнал, как гонялись последние четыре года за Герценом и как охотились за Нечаевым. Все эти вещи я вычитал в корреспонденциях III Отделения. До 1870 года письма из III Отделения писались к заграничным шпионам Фи-липпеусом. Вовсе мне не хотелось бы навязываться к Огареву со своим предупреждением, так как я не раз был вышучиваем за таковые».

Точность информации Элпидина поразительна.

Постников между тем старался загасить любые возможные слухи о своей принадлежности к III Отделению. В частности, узнав о болезни старшей дочери Герцена, он направил ему сочувственное письмо и получил благодарный ответ с надеждой на продолжение знакомства: «Как только устроюсь в Париже, поставлю за особое удовольствие Вас навестить. Усердно кланяюсь. А. Герцен». Проницательный издатель «Колокола» и добросовестный душеприказчик князя Долгорукова, Герцен до конца жизни наивно верил в честность «Постникова» и считал наветами поступавшие к нему сигналы о его неблагонадежности.

«ГДЕ ТАКОГО ВЗЯТЬ?»

Задание Романну-Постникову разыскать Нечаева. — Первый «успешный» российский теракт. — «Революционная» карьера Нечаева. — Достоевский о нечаевщине. — Погоня за Нечаевым — Письмо Бакунина Нечаеву. — Российские провокаторы века. — Царство провокации. — Двойная роль провокатора. — Провокация как основа заграничного сыска.

Герцен с компанией и архивом князя Долгорукова был не единственным «объектом» заграничной деятельности Романна-Постникова. Агент «всероссийской шпионницы» получил и другое не менее важное задание. Он должен был разыскать скрывшегося за границей революционера-анархиста Нечаева, убившего в Москве члена своей тайной организации Иванова, когда тот не согласился с нечаевскими методами.

Автор-составитель сборника «История терроризма в России в документах, биографиях, исследованиях» О. В. Будницкий подробно описывает эпизод расправы членов тайного революционного общества «Народная расправа» над своим сотоварищем, называя это преступление первым «успешным» террористическим актом в России. Мотивом убийства студента Ивана Иванова явились его «идейные» разногласия с организатором «Народной расправы» Сергеем Геннадиевичем Нечаевым. Соучастник убийства «нечаевец» Алексей Кузнецов свидетельствовал на суде, что главной причиной раздора Стало приказание Нечаева «о том, чтобы Иванов наклеивал прокламации в столовых слушателей академии и библиотек. Иванов сказал, что после этого кухмистерские закроются и тогда негде будет обедать». Нечаев заявил, что «этот вопрос должен идти на обсуждение комитета, Иванов, имея уже случай заметить, что комитет всегда решает в пользу Нечаева, отказался. Это сильно рассердило Нечаева». «Еще бы! — комментирует Будницкий. — Иванов затронул опасную тему. Ведь комитет и состоял из одного Нечаева».

Чуть ранее, будучи вольнослушателем Петербургского университета, Нечаев принял участие в студенческих волнениях зимой 1869 года. Уже тогда он пытался взять на себя роль революционного лидера, но потерпел неудачу. После этого Нечаев распустил слухи о своем аресте и бегстве из Петропавловской крепости. С тем этот великий мистификатор и объявился за границей. Нечаев сумел сблизиться с Михаилом Бакуниным и Николаем Огаревым и убедил их в том, что он посланец новой, многочисленной и активной когорты русских революционеров. Издав с помощью эмигрантов, при участии Бакунина, ряд ультрареволюционных прокламаций и заручившись бакунинским мандатом, что он является представителем «Всемирного революционного союза», Нечаев вернулся в Россию как «право имеющий». Здесь он начал формировать «пятерки», составившие костяк «Народной расправы». И тут на его пути оказался Иванов. Однако для Нечаева «устранение» Иванова было не только способом «наведения порядка» в организации. Это было осуществление на практике принципов, которые он считал «обязательными для революционера». Труп Иванова был обнаружен и опознан. Полиция установила его убийц — членов «Народной расправы». Начались аресты. 85 «нечаевцев» были привлечены к суду. Нечаев успел скрыться за границей. Эта история получила широчайший общественный резонанс.

Ф. М. Достоевский в «Дневнике писателя» под заголовком «Одна из современных фальшей» отмечал:

«Некоторые из наших критиков заметили, что я в моем последнем романе „Бесы“ воспользовался фабулой известного нечаевского дела; но тут же заявили, что собственно портретов или буквального воспроизведения нечаевской истории у меня нет; что взято явление и что я попытался лишь объяснить возможность его в нашем обществе, и уже в смысле общественного явления, а не в виде анекдотическом, не в виде лишь описания московского частного случая. Все это, скажу от себя, совершенно справедливо. До известного Нечаева и жертвы его, Иванова, в романе моем лично не касаюсь. Лицо моего Нечаева, конечно, не похоже на лицо настоящего Нечаева. Я хотел поставить вопрос и, сколько возможно яснее, в форме романа дать на него ответ: каким образом в нашем переходном и удивительном современном обществе возможны — не Нечаев, а Нечаевы и каким образом может случиться, что эти Нечаевы набирают себе под конец нечаевцев?..

Чудовищное и отвратительное московское убийство Иванова, безо всякого сомнения, представлено было убийцей Нечаевым своим жертвам „нечаевцам" как дело политическое и полезное для будущего „общего и великого дела“. Иначе понять нельзя, как несколько юношей кто бы они ни были) могли согласиться на такое мрачное преступление. Опять-таки в моем романе „Бесы" я Попытался изобразить те многоразличные и разнообразные мотивы, по которым даже чистейшие сердцем и простодушнейшие люди могут быть привлечены к совершению такого же чудовищного злодейства. Вот в том-то и ужас, что у нас можно сделать самый пакостный и мерзкий поступок, не будучи вовсе иногда мерзавцем! Это и не у нас одних, а на всем свете так, всегда и с начала веков, во все времена переходные, во времена потрясений в жизни людей, сомнений и отрицаний, скептицизма и шаткости в основных общественных убеждениях. Но у нас это более чем где-нибудь возможно, и именно в наше время, и это черта есть самая болезненная и грустная черта нашего теперешнего времени. В возможности считать себя, и иногда почти в самом деле быть, немерзавцем, делая явную и бесспорную мерзость, — вот в чем наша современная беда!»

В 1870 году Романн-Постников предпринял за границей настоящую погоню за Нечаевым. Для этого агенту — удалось сблизиться с «первым анархистом Бакуниным» и вместе с ним разъезжать по Европе. Осенью того же года, когда начались революционные события во Франции, Бакунин, разумеется, принял в них участие. Вместе со своим «русским коллегой» Постниковым он появляется в восставшем Лионе. Оттуда оба едва уносят ноги от французских жандармов. По замечанию Эйдельмана, «агент III Отделения нечаянно вошел в историю не по своему ведомству». Новая афера Романну-Постникову не удалась, так как он не знал, что Бакунин уже порвал все отношения с прежним другом Нечаевым и на этом пути беглого террориста не найти. Постников, однако, не отчаивался. По пути он отправлял в Петербург разнообразные агентурные наблюдения, например из Парижа: «Здесь находится высланный на родину, потом бежавший за границу петербургский адвокат Вихерский, который ежедневно бывает после обеда в кафе „Ротонда". Он напечатал здесь свое письмо к Трепову, в котором бранит Колышкина, производя его от иудейского племени. Замечательнее, всего, что Вихерский перепечатал целиком доклад Колышкина о его высылке». Не найдя Нечаева, на этот раз агент охранки вынужден был вернуться в Петербург ни с чем. В январе 1872 года Романн внезапно умер. Управляющий III Отделением А. Ф. Шульц тотчас распорядился «пересмотреть» оставшиеся после него бумаги, чтобы ничего «не оставлять в чужих руках».

Нечаев же, отвергнутый всей русской революционной эмиграцией, включая Бакунина, к которому организатор «Народной расправы» и автор «Катехизиса революционера» пытался также применить свой метод шантажа и угроз, скитался по Европе. В июне 1870 года раскусивший «теоретического» убийцу Бакунин с горечью писал Нечаеву:

«Вы же, мой милый друг, — в этом состоит ваша главная, громадная ошибка, — вы увлеклись системою Лойолы и Макиавелли, из которых первый предполагал обратить в рабство целое человечество, а другой — создать могущественное государство, все равно — монархическое или республиканское, следовательно — тоже народное рабство, — влюбившись в полицейски-иезуитские начала и приемы, вздумали основать на них свою собственную организацию, свою тайную коллективную силу, — вследствие чего поступаете с друзьями как с врагами, хитрите с ними, лжете, стараетесь их разрознить, даже поссорить между собою, дабы они не могли соединиться против вашей опеки, ищущей силы не в их соединении, а в разъединении, и, не доверяя им нисколько, стараетесь заручиться против них фактами, письмами, нередко вами без права прочтенными или уже уворованными, и вообще их всеми возможными способами опутать так, чтобы они были в рабской зависимости у вас».

На поиски Нечаева тем временем были брошены лучшие заграничные сотрудники III Отделения. В результате совместных усилий царской охранки и швейцарской полиции он был выслежен и депортирован в Россию. В 1872 году Швейцария выдала России Нечаева как уголовного преступника.

Бакунинская характеристика, данная Нечаеву, как в кривом зеркале отразила типичные черты агентов-провокаторов, которых история политической борьбы в России знает немалое число. Агенты-провокаторы в Роесии являлись неизменными спутниками всякого революционного движения, направленного против самодержавной власти. Так, в деле декабристов фигурировали доносы предателей Майбороды, Бошняка и Шервуда, Получившего за это приставку к фамилии «Верный». По Оренбургскому делу 1827 года предателем был Ипполит Завалишин, брат декабриста. В результате предательств было раскрыто в 1847 году «Кирилло-Мефодиевское братство» в Киеве (дело Костомарова, Шевченко и других). Типичным провокатором в деле «петрашевцев» был П.Д. Антонелли. В деле Чернышевского в 1852 году провокатором, притом злостным, был Всеволод Костомаров. Провокатор Андрущенко создал в 1865 году процесс Мосолова, Шатилова и других. По делу «каракозовцев» В 1866 году было обнаружено два предателя — О. М. Мотков и Д. Л. Иванов. В деле «ста девяносто трех» — Горинович, А. В. Низовкин, М. А. Рабинович. В рядах «Северного рабочего Союза» в Петербурге был провокатор Н. В. Рейнштейн, убитый 26 февраля 1879 года. Предателями в деле Лизогуба, Виттенберга, Логовенко, Чубарова, казненных в Одессе в 1879 году, оказались А. М. Баломез и Ф. Курицын. По делу 16 народовольцев в 1880 году — И.Ф. Окладский и В. В. Дриго.

Потрясающее предательство было совершено террористом Гольденбергом, который поколебал своими показаниями самый центр партии «Народной воли». Однако даже своим самоубийством 17 июля 1880 года в Петропавловской крепости он не смыл, конечно, позора предательства, повлекшего за собою казни и страдания на каторге его товарищей. Предательские показания дал по делу 1 марта 1881 года Рысаков, тем не менее казненный. В деле 20 народовольцев в 1882 году предателем был В. Меркулов. В 1883 году жандармский полковник Судейкин в результате предательства Дегаева овладел центром партии «Народной воли», арестовал Веру Фигнер, всех членов военной организации «Народной воли» и многих других. Партия «Народная воля» даровала провокатору Дегаеву жизнь под условием участия в убийстве Судейкина. Дегаев все же был убит в Америке в 1918 году. В 1885 году А. Остроумов предал таганрогскую типографию «Народной воли» и склад бомб. В 1886 году начал свою карьеру провокатора в Москве С. В. Зубатов. В процессе над 21 народовольцем (дело Германа Лопатина, П. Якубовича и других) предателями были П. А. Елько, Л. П. Ешин и И. И. Гейер. По делу 1 марта 1887 года (подготовка покушения на Александра III) предателями оказались Канер, Горкун и Волохов. Самым же крупным провокатором, какого когда-либо знала Россия и даже Западная Европа, бесспорно, является Евно Азеф.

С ростом революционного движения в конце 90-х годов XIX века усиливается вербовка охранкой секретных сотрудников из среды революционеров. Рассадником провокации и секретного сотрудничества в эти годы является Московское охранное отделение. В то время там работают полковник Бердяев и его помощник Зубатов. Главное внимание они уделяют зарождающемуся социал-демократическому движению. За границей идет такая же работа, но здесь агенты охранки более всего интересуются социалистами-революционерами. Особенно опасными кажутся полиции лица, склонные к террору или проповедующие террор. Охранке для внутреннего освещения революционных организаций нужно было иметь «своего человека» в самих организациях. Такие люди добывались политической полицией из среды революционеров различными путями: применялись угрозы самому арестованному или его близким (родным, партийному товарищу и так далее). Приобрести такого человека из революционных кругов значило на языке жандармов и охранников — «заагентурить» кого-либо. Часто эти лица были для полиции осведомителями, информаторами, а с точки зрения тех, кого они «освещали», — предателями. Другие же не только предавали своих соратников по политической полиции, но и участвовали в целом ряде революционных мероприятий; организовывали предприятия: типографии, склады, организации, съезды, покушения и так далее, и в нужный для полиции момент предавали в ее руки товарищей, сами же стара-сь заблаговременно стушеваться, чтобы избежать ареста и снова начать свою предательскую работу. Эти Люди были провокаторами. И предатели-осведомители, и провокаторы носили у жандармов общее название «секретных сотрудников». Разница между ними была только та, что провокаторам платили дороже.

На всем протяжении XIX столетия, вплоть до последних дней самодержавия, «царство провокации» не прекращалось в России. Власти беспрерывно осыпали своими милостями секретных сотрудников, казавшихся самыми надежными столпами самодержавия. Средства, употреблявшиеся на их содержание и на обеспечение их деятельности во всех сферах общественной жизни как внутри России, так и за ее пределами, поглощали большую часть бюджета, ассигнованного на тайную полицию.

Следы провокаторов можно найти на каждой ступеньке российской бюрократической лестницы. К их помощи прибегали и министры, и простые начальники охранных отделений. Ими пользовались не для одних только государственных надобностей, их употребляли и для сведения личных счетов. Ж. Лонге и Г. Зильбер в книге «Террористы и охранка» отмечают:

«Роль провокатора двойная. С одной стороны, он является обыкновенным шпиком, на котором лежит обязанность присутствовать на всех собраниях революционеров, проникать на конспиративные квартиры, за всем следить, ко всему прислушиваться, обо всем докладывать; он должен, вкравшись в доверие товарищей, осторожно выпытывать обо всех готовящихся предприятиях и затем давать своим начальникам подробные отчеты о собранных им сведениях. Но это только часть и, если можно выразиться, наиболее почетная часть его темной работы. Власти требуют от него не только всестороннего внешнего осведомления о деятельности революционеров. Они советуют ему вступать в партийные организации, где он, для того чтобы зарекомендовать себя, всегда является сторонником самых крайних мнений, самых опасных планов, самых рискованных действий. Он не ограничивается одним „освещением". Он искусно добивается преждевременной развязки (провокации) событий в условиях, благоприятных или предусмотренных правительством, которому эти внезапные выступления или покушения нужны для того, чтобы навести ужас на население и тем оправдать худшие репрессивные меры торжествующей реакции».

«Заграничная агентура занималась политическим сыском, а он без предательства, провокации немыслим, — отмечает Ф. М. Лурье в своей книге „Полицейские и провокаторы: Политический сыск в России. 1649–1917“. — Как могло III Отделение иметь серьезную информацию о революционной эмиграции без помощи провокаторов? Заслать агента? Но эмиграция могла принять человека, — равного себе по знаниям и интеллекту, с неоспоримыми заслугами перед освободительным движением. Где ж полиции такого взять?»

«НЕ ОТКАЖИТЕ ДЛЯ ПОЛЬЗЫ РОДИНЫ ПОМОЧЬ…»

Заграничная агентура в 60—70-е годы. — Разоблачение агентов народовольцем Клеточниковым. — Теракт Кравчинского. — Письмо шефа жандармов Н. Селивестрова в лондонское посольство. — Кравчинский в эмиграции. — Заграничная агентура во Франции; рекомендации русского посла Орлова. — Выводы историка Богучарского. — Иностранцы на службе в Заграничной агентуре. — Меры по усилению заграничного сыска. — Инспекция полковника Баранова, — Соглашение с французской полицией. — Реорганизация парижской агентуры. — Выводы Баранова. — Заграничным сыском поручено руководить дипломату. — Русская революционная эмиграция в Европе в конце XIX века. — Заграничные командировки агентов полиции.

Следует отметить, что вплоть до начала 80-х годов XIX века русская политическая полиция все же не располагала профессионально организованной сетью Заграничной агентуры. Деятельность большинства агентов была, как правило, дилетантской и малоэффективной. В делопроизводстве III Отделения сохранились лишь отдельные и весьма отрывочные сведения о количестве, местопребывании и деятельности заграничных агентов русской политической полиции в 60—70-е годы. По данным сохранившихся архивов, агентами III Отделения в то время числились С. Лихтенштейн и И. С. Капнист; в Тильзите обосновался некто Пиккар, в Швейцарии — П. Горлов. В конце 60-х годов агентом русской полиции являлся «профессор Джиованни Потацци», который передал III Отделению сведения о демократических и революционных организациях в Богемии. В марте 1871 года он направился в Петербург «для доставления правительству переписки Интернационального общества», но не смог до конца выполнить свою миссию: в 1872 году заболел и внезапно умер. В том же году для выявления русских эмигрантов и надзора за их деятельностью в Женеве находился А. Бутковский, сотрудничавший с III Отделением с начала 60-х годов.

В 1877 году III Отделение увеличивает штат своих постоянных сотрудников в Европе, однако всего лишь до 15 человек, и размешает их в Париже, Лондоне, Женеве, Вене, Потсдаме, Мюнхене, Лейпциге, Бухаресте и Константинополе, так как именно в эти места перебирается из России большое число революционных деятелей. Наиболее крупным центром русской Заграничной агентуры становится Париж. В 1877 году здесь на службе III Отделения состояли уже три агента: де Кардонн, Воронович и Беллина. III Отделение платило им 20 400 франков в год. В Потсдаме ветеран агентурной службы Шнейдер получал за оказываемые III Отделению услуги 600 червонцев в год, а лондонский агент, тоже с большим стажем, А. Потоцкий (он же Ю. Балашевич) — ежемесячно по 30 фунтов стерлингов.

Уже через три года значительная часть Заграничной агентуры была разоблачена народовольцем Н. В. Клеточниковым, который добровольно поступил в охранное отделение, чтобы осведомлять своих товарищей обо всех полицейских махинациях, предупреждая их о готовящихся обысках и арестах. Он три года служил в самом центре политического сыска — сначала в III Отделении, а затем в Департаменте полиции — и регулярно передавал народовольцам сведения, услышанные от коллег и вычитанные в документах этих учреждений. Записки Клеточникова дошли до наших дней в виде копий, сделанных народовольцами Н. А. Морозовым, Л. А. Тихомировым, С. А. Ивановой и Е. Н. Фигнер. В них содержатся ценнейшие сведения о политическом сыске и его секретных агентах. На основе этих материалов известный борец с охранкой В. Л. Бурцев опубликовал обширные списки раскрытых Клеточниковым тайных сотрудников охранки с описанием 332 человек! В списки попали в основном осведомители и эпизодические доносчики, действовавшие большей частью на территории Российской империи, и лишь небольшое число агентов относилось к провокаторам. Естественно, даже такой длинный список не мог претендовать на исчерпывающую полноту.

Благодаря сообщениям Н. В. Клеточникова удалось установить, что в конце 70-х — начале 80-х годов платными агентами III Отделения за границей были, в частности, Г. Гурский и Кара-Дикжан. По сведениям Клеточникова, в Лондоне обосновался агент-провокатор Трохгейм; в Париже активно действовали Калери, подписывавший свои донесения буквой S, и австрийский подданный Карл Войтиц; во Львове (Австро-Венгрия) резидентом охранки был В. Воронович (он же Марченко). После разоблачений Клеточникова руководство III Отделения сделало вывод, что его Заграничная агентура состоит из очень слабых сотрудников. Действительно, за границей III Отделение, по собственному признанию его руководства, «как правило, пользовалось услугами лиц, весьма посредственных, зачастую даже невежественных, или же откровенных авантюристов-вымогателей».

Несмотря на отдельные удачи, III Отделение было не в состоянии организовать даже постоянное наружное наблюдение за представителями революционной эмиграции. 4 августа 1878 года народоволец С. М. Кравчинский убил шефа жандармов Н. В. Мезенцева ударом кинжала на Михайловской площади в Петербурге и благополучно скрылся с места покушения. Генерал-лейтенант Н.Д. Селивестров, временно назначенный вместо убитого на эту должность, по такому случаю писал в русское посольство в Лондоне:

«Печальное событие 4 августа поставило меня в роли шефа жандармов, впредь до возвращения государя из Крыма. Его величеству угодно, чтобы я действовал как хозяин всего дела и приступил к некоторым преобразованиям. При существующей обстановке действовать успешно — дело невозможное, и я прошу Вашего содействия. Все то, что было заведено Шуваловым, запущено, а пресловутый Шульц — может быть, в свое время имевший способности — теперь никуда не годится, — он только сплетничает, жалуется. Агентов у нас вовсе нет ни единого добропорядочного, и я обращаюсь к Вам за помощью. Не можете ли Вы отыскать таких, кои хоть по-польски говорят, — нельзя ли обратиться к знаменитому Друсквицу за указаниями? Благонадежному агенту я в состоянии платить до 20 тысяч франков, и при этом агент может работать непосредственно со мной, пока я шефом, или за сим с моим заместителем. Если бы возможно было нанять двоих, то было бы им, я полагаю, еще удобнее все дела направлять; второму агенту можно назначить 10 тысяч франков. Не откажите для пользы родины помочь. Шульц уверяет, что агентов-сыщиков и вообще агентов в России вовсе нельзя найти, что до известной степени справедливо. Извините за лаконизм: со дня убийства Мезенцева я работаю по 18 часов в сутки и боюсь свалиться с ног; я совершенно изнемогаю и проклинаю тот день, в который принял назначение товарища шефа жандармов. Ответ пришлите через Министерство внутренних дел, — иначе даже ко мне адресованные письма по почте приятель Шульца Шор все вскрывает».

Неизвестно, получил ли Селивестров на свое письмо положительный ответ, но, так или иначе, Кравчинского поймать не удалось. Террористу удалось бежать за гpaницу. По поводу убийства Мезенцева Кравчинский выпустил за границей брошюру «Смерть за смерть!». Известно, что Кравчинский поддерживал связи с народовольцами. Так, в 1882 году он, пытаясь выставить себя в лучшем свете, писал членам Исполнительного комитета «Народной воли»: «Нужно, наконец, помирить Европу с кровавыми мерами русских революционеров, показать, с одной стороны, их неизбежность при русских условиях, с другой, выставив самих террористов такими, каковы они в действительности — т. е. не каннибалами, а людьми гуманными, высоконравственными, питающими глубокое отвращение ко всякому насилию, на которое только правительственные меры их вынуждают». Охранка, правда, обнаружила след Кравчинского в Лондоне в 1884 году, но тот в очередной раз сумел скрыться. Через восемь лет с ним произошел несчастный случай — он погиб в Лондоне под колесами поезда. Сам Селивестров был убит в Париже С. Падлевским. Слухи, в которые тогда многие верили, называли причастным к его гибели тогдашнего руководителя Заграничной агентуры, известного своими по-дорическими интригами и провокациями П. И. Рачков-«жого.

Ненамного лучше обстояли дела с Заграничной агентурой и во Франции. Русский посол в Париже князь Н. А. Орлов крайне неодобрительно отзывался о деятельности давнишних агентов III Отделения Беллины и Вой-тица. В частности, в сентябре 1878 года в письме к жандармскому генералу Н. Д. Селивестрову, сетуя на примитивность методов русской Заграничной агентуры, он рекомендовал: «…III Отделение должно подражать Вердину, нужно войти в непосредственные сношения с префектурой парижской полиции. Тогда мы не будем зависеть от мошенников и дураков и сможем во всем разобраться… В общем, у нас здесь жалкие информаторы, и французская полиция могла бы и одна оказывать нам значительные услуги».

Как видно, в конце 70-х годов деятельность III Отделения по организации агентурного наблюдения и политического сыска была сопряжена с немалыми трудностями. Русский историк, участник революционного движения В. Я. Богучарский в статье «В 1878 году: Всеподданнейшие донесения шефа жандармов», написанной «на основании неоспоримых исторических документов», пытается анализировать провалы русской Заграничной агентуры: «Констатируем, на основании неоспоримых исторических документов, замечательный в истории русского освободительного движения семидесятых годов факт: среди деятелей этого движения до 1878 года не нашлось никого, кто бы пожелал, продавшись жандармам, сделаться их „агентом" в среде русской эмиграции». Поясняя этот вывод, Богучарский далее пишет: «Отчего, казалось бы, всемогущему III Отделению пришлось обращаться к иностранным сыщикам и просить их „завербовать" на службу жандармам лиц, знающих если не русский, то „хотя бы только польский язык"… Шеф жандармов говорит, что у него нет ни одного „добропорядочного", то есть, конечно, даже не в смысле моральном (о какой морали тут может быть даже и речь!), а просто „толкового агента"».

К услугам иностранцев III Отделение было вынуждено прибегать и в последующие годы. Так, в июне 1879 года Клеточников сообщил землевольцам, что в Париже некий капитан Купер изъявил желание «быть русским шпионом для раскрытия революционной организации и комитета за границей», и «кандидату в шпионы» было предложено немедленно приехать в Петербург для переговоров в III Отделении.

Осознавая, что политическая эмиграция неразрывно связана со всем российским революционным движением, в последние месяцы своего существования III Отделение сделало еще одну попытку реанимировать деятельность заграничной агентуры. Новый начальник III Отделения, бывший харьковский генерал-губернатор граф М. Т. Лорис-Меликов, занимавший с 9 февраля 1880 года также пост главного начальника Верховной распорядительной комиссии по охранению государственного порядка и общественного спокойствия, предпринимает ряд мер по усилению политического сыска за границей. Необходимость их диктовалась, по его мнению, во-первых, тем, что существовала связь «революционных заграничных кружков с действиями злоумышленников, живущих в России», а во-вторых, «крайней скудостью и нередко ложностью» сведений, которыми располагало «по этой части» III Отделение. Поэтому в апреле 1880 года для организации «внешней политической агентуры» в Румынию, Швейцарию и Францию был командирован состоявший при Верховной распорядительной комиссии эмиссар Лорис-Меликова полковник М. Н. Баранов, а в Пруссию — действительный статский советник камергер В. М. Юзефович.

Баранов, в частности, должен был собрать сведения о деятельности русской политической эмиграции, проверить работу тайных сотрудников заграничной агентурной сети III Отделения, по возможности укрепить эти отделения за рубежом, а также ознакомиться с деятельностью иностранных спецслужб и по итогам своей поездки составить проект перестройки Заграничной охранки. Во Франции Баранов, подробно ознакомившись с работой парижской политической сыскной агентуры и отметив «несомненное преимущество ее перед нашей», смог договориться с префектом Парижа о реорганизации русской Заграничной агентурной сети с помощью французских коллег при непосредственном участии помощника префекта господина Мерсье и других руково-деталей секретно-наблюдательной части парижской позиции.

Знакомство Баранова с практической деятельностью французской полиции по организации наблюдения за политической эмиграцией привело его к выводам о крайней убогости, примитивности и малоэффективности «работы» агентов собственного, русского политического сыска за границей. По его мнению, только в Румынии, где находился «способный агент», русская секретная агентура действовала вполне нормально. В Швейцарии Он считал необходимым значительно улучшить агентурную деятельность. Уже летом 1880 года в Женеву был Послан некто И. Савченко, которого Баранов охарактеризовал как очень способного агента.

Естественно, больше всего Баранова привлекал Париж — один из крупнейших центров русской политической эмиграции. В докладе Лорис-Меликову от 1 июня 1880 года он отмечал недостаточность агентурной деятельности III Отделения в Париже: «Надзор… производится посредством одиночных, часто случайных, малоизвестных агентов. Получаемые таким путем сведения весьма отрывочны, часто не верны, а иногда противоречат одно другому», — и констатировал: «Успешность одиночных розысков, особенно в чужой стране, одного или нескольких мелких агентов — без поддержки местной полиции и без руководства на самом месте действия развитого и разумного лица — почти невозможна». Баранов указывал, что «Париж — центр революции» и поэтому «главное наблюдение русской секретной политической агентуры должно быть сосредоточено там, т. е. в самой главной квартире обшей крамолы».

Находясь в столице Франции, Баранов пытался опереться на «нужных людей» и, по его словам, «не найдя таковых среди русских», обратился за содействием к парижскому префекту — главе столичной полиции Луи Андрие, который был вполне «расположен к русскому правительству». Установив с ним доверительные отношения, Баранов создает русскую секретную агентурную сеть при парижской префектуре. Практическое руководство ею было возложено на ближайшего помощника префекта Мерсье, сотрудника секретно-наблюдательной части парижской полиции, который по совместительству стал тайным агентом русской полиции и должен был обзавестись собственной агентурой. Он получил для этого от царского правительства около 20 300 франков. Общее руководство и наблюдение за деятельностью Мерсье взял на себя сам префект. «Андрие желает, — писал Баранов, — чтобы о характере организации русской агентуры в Париже и его участии в этом в России было известно лишь его императорскому величеству и главному начальнику Верховной распорядительной комиссии… Кроме того, Андрие желал бы, чтобы, если возможно, помимо проектируемой агентуры, в Париже не было агентов III Отделения…»

Глубина разочарования Баранова работой русской Заграничной агентуры была столь велика, что петербургский инспектор сделал наивную попытку наладить сыск с помощью людей, не говорящих по-русски и, естественно, не знавших российской революционной среды. По эти препятствия не смутили Баранова. В помощь Андрие, Мерсье и другим «месье» был нанят переводчиком за 150 франков в месяц бывший судебный следователь, студент Парижского университета Мурашко. Однако в июне 1880 года Баранов писал Лорис-Меликову: «Сознаю, что Мурашко не вполне то, что было бы нужно, но взять неоткуда, да и было бы рискованно искать нового переводчика». В Петербург полетели многочисленные донесения. Но попытка создания русской секретной агентурной сети в Париже с помощью французской полиции большого успеха не имела. Уже в сентябре 1880 года Баранов доложил Лорис-Меликову, что сведения, которые поступали от Мерсье, содержат «в себе мало интересного с правительственной точки зрения».

Баранов пришел к выводу, что Мерсье «сообщает весьма много подробностей, наблюдений за интимной стороной жизни в Париже русских нигилистов и отношениях между ними, но, никем не руководимый в своих наблюдениях, впадает в агентурную сплетню, столь мало идущую к делу». Поэтому руководство русского политического сыска вынуждено было отказаться от дальнейших услуг своих французских коллег. Неудача с созданием русской секретной агентуры при парижской префектуре, несмотря на негласное содействие ее префекта Аидрие, объяснялась также реорганизацией самой французской полиции и отсутствием «частых сношений и руководства» деятельностью Заграничной агентуры из Петербурга.

В докладе Лорис-Меликову от 22 августа 1880 года Баранов пытался обосновать «нерациональность системы действий» в организации заграничного агентурного сыска. Эта «система», по его мнению, не способствовала успеху розыскных мероприятий русской политической полиции за границей. Баранов предложил создать за рубежом «центр, в котором сосредоточивались бы все данные, сообщаемые иностранной агентурой, а равно и направление и руководство ее действиями». В начале 80-х годов центр русской Заграничной агентуры в Париже переместился на улицу Гренель, где размещалось русское посольство. «Оказавшись в безвыходном положении, правительство решило, хотя и временно, пойти по пути совершенно недопустимому, — писал Лурье в книге „Полицейские и провокаторы…", — оно поручило общее руководство политическим сыском во Франции дипломату — русскому посланнику в Париже князю Н. А. Орлову, сыну покойного главноуправляющего III Отделением и шефа жандармов А. Ф. Орлова».

Рост революционного движения в конце XIX века в России и усилившиеся в связи с этим преследования царским правительством революционных организаций ознаменовались значительным увеличением числа политических эмигрантов, бежавших из России в Западную Европу. По данным Департамента полиции, в различных странах Европы в это время насчитывалось до 20 тысяч политических эмигрантов самого различного толка, в том числе самых известных и самых активных теоретиков и практиков, сторонников и последователей терроризма.

За границей в 1869 году пребывал С. Г. Нечаев, который вскоре после убийства своего сотоварища Иванова вновь скрывался за рубежами России и только в 1872 году был выдан царским властям полицией Швейцарии.

Идеолог бланкистского направления в народничестве, давший первым теоретическое осмысление террора как средства политической борьбы, П.Н. Ткачев после выхода из тюрьмы по нечаевскому делу с места высыпки бежал за границу в 1873 году. Умер в психиатрической больнице в Париже.

С. М. Кравчинский эмигрировал из России в конце 1874 года, в 1875 году принял участие в восстании против турок в Герцеговине. За участие в восстании в Бе-невенто, организованном итальянскими анархистами, в апреле 1877 года был арестован, а в январе 1878 года амнистирован. В 1878 году вернулся в Россию и 4 августа того же года в Петербурге убил шефа жандармов Н. В. Мезенцева. В конце 1878 года покинул Россию навсегда. С 1884 года жил в Лондоне, где и погиб под колесами поезда.

Н. В. Чайковский, один из лидеров народнического кружка, получившего широкую известность под именем группы «чайковцев», в 1874 году эмигрировал в Европу, а затем в 1875 году перебрался в Америку. С 1880 года поселился в Лондоне, где стал одним из основателей Фонда вольной русской прессы.

Известный «чайковец» Н. А. Морозов в конце 1874 года уехал в Женеву, где сотрудничал в бакунинском «Работнике» и во «Вперед» П. Л. Лаврова, вступил в I Интернационал. При возвращении в Россию в 1875 году был арестован на границе. По окончании срока заключения вновь эмигрировал и вновь был арестован на границе при нелегальном возвращении в 1881 году. С 1918 года и до конца жизни — директор Научного института имени П.Ф.Лесгафта, почетный академик АН СССР.

Князь П. А. Кропоткин в 1876 году бежал за границу из мест заключения, во время перевода из Петропавловской крепости в Николаевский военный госпиталь. Жил в Англии, с 1877 года — в Швейцарии, где издавал газету «Le Revolte» («Бунтарь»), ставшую органом европейского анархизма. В 1881 году был вынужден перебраться во Францию. В 1883 году был осужден французским судом на 5 лет тюрьмы за пропаганду анархистских идей. В 1886 году амнистирован, поселился в Лондоне. Кропоткин являлся признанным теоретиком и идейным вождем русского и европейского анархизма.

X. О. Житловский, один из организаторов народовольческой группы в Витебске, эмигрировал в 1887 году, в 1893 году стал инициатором создания и руководителем «Союза русских социалистов-революционеров».

Главный борец с агентами охранки В. Л. Бурцев, с места высылки за участие в народовольческих кружках бежал и эмигрировал в Швейцарию в 1888 году. Затем хил в Англии и Франции. В Россию вернулся с началом Первой мировой войны, однако был арестован на границе и после заключения в Петропавловской крепости сослан в Сибирь. Амнистирован по ходатайству французского правительства. Бурцев резко критиковал Временное правительство за нерешительность, поддержал генерала Л. Г. Корнилова. 25 октября 1917 года Бурцев стал первым «политическим», арестованным новой властью. После освобождения из Петропавловской крепости в феврале 1918 года бежал за границу. Умер в Париже от заражения крови в госпитале для бедных.

В 1890 году бежал из Сибири за границу Л. Э. Шишко, «чайковец», один из основателей «Фонда вольной русской прессы» и «Аграрно-социалистической лиги», видный деятель партии эсеров, историк и публицист неонароднического направления.

Член социал-демократической группы «Рабочее знамя» Б. В. Савинков уже в начале следующего века, в 1903 году, бежал из ссылки за границу, где вступил в партию эсеров и вошел в ее Боевую организацию, в которой занял пост заместителя ее главы Е. Ф. Азефа.

Организатор и руководитель Боевой организации партии социалистов-революционеров Г.А.Гершуни через три года после побега Савинкова, в октябре 1906 года, бежал в Европу через Китай и США.

В 1899 году выехал за границу В. М. Чернов, «наро-доправец», один из организаторов «Крестьянского братства», «Аграрно-социалистической лиги» и партии эсеров. Умер в США. Когда, подобно многим современникам, Чернов отправился за границу, он, как и другие, поставил себе целью «погрузиться целиком в происходящую там борьбу идей и теорий, впитать в себя и переработать все последние слова мировой социалистической — да и общефилософской — мысли» и одновременно найти за границей «всех ветеранов революционного движения, с Петром Лавровичем Лавровым во главе».

Только в одной Швейцарии в конце XIX — начале XX века учились сотни русских студентов. В частности, уже в 70-е годы многие из них (более 150 человек одновременно) занимались в Цюрихском университете и Политехникуме, группируясь вокруг таких знаменитых революционеров, как М. А. Бакунин и П. Л. Лавров. Студенты были поглощены не столько учебой, сколько политической деятельностью. Такое положение побудило российское правительство в 1873 году запретить учебу в Цюрихе женщинам. Звания, полученные там, объявлялись недействительными.

Для наблюдения за деятельностью политических эмигрантов III Отделение, как и ранее, посылало за границу своих сотрудников. Однако эти эпизодические командировки отдельных агентов полиции за границу преследовали узкие цели: выяснение связей и образа действия как целых групп, так и отдельных эмигрантов, установление связей эмигрантов с революционными деятелями в России и тому подобное. Более или менее целостной картины о положении дел и состоянии духа русской революционной эмиграции у III Отделения не было.