Особый отдел империи. История Заграничной агентуры российских спецслужб

РАСПРОДАЖА

Французская пресса против русской полиции. — Заграничная агентура на нелегальном положении. — «Дипломатическое» назначение А. Красильникова заведующим Заграничной агентурой. — Вербовка французских журналистов. — Деньги за сотрудничество с прессой. — Возобновление дружбы с французскими властями. — Детективное агентство «Биттер-Монен». — Эсер Е. Колосов о русской тайной полиции в Париже. — Агент-вымогатель. — Доносы на продажу. — Объявление о закрытии Заграничной агентуры. — Создание «частной группы» заграничного сыска. — Чистка агентурных кадров. — Увольнение агента Филенаса. — Продажа Бурцеву сыщиком Леони документов, охранки. — Попытки агентов получить пенсию. — Частное детективное бюро Бинта и Самбена. — Вербовка бывших сыщиков Бурцевым. — Помощники Красильникова. — Чрезвычайная следственная комиссия. — Миссия С. Сватикова. — Агентурные клички.

Вслед за публикацией Бурцева, разоблачившей Гартинга-Ландезена-Геккельмана, к июню 1909 года парижская социалистическая пресса подняла кампанию против французского правительства, допускавшего на территории Франции деятельность русской полиции под руководством уголовного преступника, приговоренного французским судом к каторжным работам. Социалист Жан Жорес из Палаты депутатов вместе с левыми депутатами сделал запрос правительству. Со своей стороны глава правительства Франции был вынужден дать обещание, что впредь на территории Французской Республики пребывание иностранных полиций, в том числе и русской, будет запрещено.

Реагируя на происшедшее, жандармский офицер В. И. Андреев, исполнявший в тот момент вместо Гартинга обязанности заведующего заграничной агентурой, телеграфировал в Петербург: «Необходимо иметь кадры немногочисленные, но из верных филеров, а также уволить подозрительных и слабых». Заграничной охранке пришлось перейти на нелегальное положение, так как она не могла прекратить свою деятельность. Да и французское правительство не желало этого. Агентам приходилось действовать гораздо осторожнее. В августе Андреев сообщил, что премьер-министр разрешил агентуре продолжать работу во Франции, если будут приняты все необходимые меры, «чтобы избегать каких-либо случаев скандальной огласки, каких-либо деяний, затрагивающих права именно французских граждан».

Хотя деятельность заграничной охранки оказалась полностью дезавуированной, царское правительство решило заново ее воссоздать. Вместо Гартинга, бежавшего после разоблачения в Швейцарию, на должность заведующего Заграничной агентурой был назначен чиновник особый поручений 5-го класса, статский советник Александр Александрович Красильников. В целях маскировки подлинной миссии и связи с Министерством внутренних дел России, а значит с полицией, Красильникову было дано дипломатическое назначение как «командированному Министерством внутренних дел за границу для сношений с местными властями и российскими посольствами и консульствами».

Красильников был отставным кавалеристом, оставившим службу в 1901 году; он подолгу периодически жил в Париже и не имел никакого дипломатического или полицейского опыта Однако раньше он служил под началом генерала Курдова, занявшего теперь пост товарища министра внутренних дел. Начальник и подчиненный стали друзьями. По-видимому, именно это послужило причиной назначения Красильникова.

Красильников прибыл в Париж поздней осенью 1909 года. Заграничной агентурой он официально не командовал и сумел вести дело так, чтобы деяния политической полиции не всплыли наружу. В то же время в Париж была прислана группа опытных агентов, ранее служивших в охранных отделениях империи и в отделе охраны при императорском дворе. Этим агентам было строго приказано между собой не общаться.

Понимая, какое влияние имели антиимперские выступления Бурцева на французское общественное мнение, Красильников совершил почти невозможное: он нашел влиятельного и корыстного редактора, который согласился за высокое вознаграждение печатать в своей газете хвалебные статьи о России. В конце декабря Красильников сообщил в Департамент полиции, что пытается договориться с влиятельными сотрудниками двух крупнейших парижских газет «Ле Матэн» и «Ле Журналь».

Красильников называл имя редактора «Ле Журналь» — ежедневной газеты тиражом около миллиона экземпляров — М.Летелье, но предупреждал, что один человек не в силах задать определенную ориентацию всей газете. Летеяье неоднократно говорил об угрозе «взрыва редакции», если «оскорбит местных революционеров», и о необходимости возмещения недоплаченных ранее 60 тысяч франков для восстановления сотрудничества. Если за статьи в «Ле Журналы» платили из расчета 2 франка за строку, то конкурирующей газете «Ле Матэн» — 6 франков. В ответ на требования «Ле Журналы» повысить оплату Красильников заметил, что будет гораздо выгоднее целиком купить газету.

Вскоре улеглись страсти по Гартингу. Про обещание французского правительства запретить деятельность русской полиции перестали вспоминать, и сам кабинет министров постарался быстро забыть о своих запретах. Красильников по этому поводу писал директору Департамента полиции Белецкому 5 сентября 1913 года:

«После указанного инцидента в парламенте французское правительство относилось к Заграничной агентуре с особою осторожностью; впоследствии, когда мне удалось заслужить доверие французских властей, отношение это делалось все лучше и лучше, а затем уже Заграничной агентуре стало ими оказываться и оказывается ныне полное во всем содействие, но при этом, однако, французские власти чрезвычайно опасаются всего, что может служить указанием на продолжение существования во Франции русской политической полиции».

Новому руководителю заграничной охранки порой приходилось туго. Его шантажировали сами агенты, в основном бывшие ранее на службе у Гартинга, которые под угрозой разоблачений требовали денежных прибавок. Для их усмирения приходилось прибегать даже к помощи префекта парижской полиции.

Основной заботой Красильникова была необходимость следить за врагами империи среди эмигрантов. Понимая, что факт существования русской политической полиции во Франции в любой момент может быть предан огласке, Красильников решил замаскировать Заграничную агентуру, наняв целое французское детективное агентство под вывеской «Справочное бюро Биттер-Монен», которое формально принадлежало гражаанину Франции. Агенты наружного и внутреннего наблюдения числились служащими «Биттер-Монена», а на жалованье состояли в Департаменте полиции.

«Центр всей организации находится в Париже, — вспоминал известный эсер Е. Е. Колосов, — на улице Гренель, при русском посольстве. Однако, наученная горьким опытом, русская тайная полиция не рисковала дело заграничного розыска ставить от своего собственного лица. Правда, она была фактическим хозяином всего дела, она щедро обеспечивала каждого агента и возмещала все его служебные расходы, но от ответственности формальной за всю организацию она уклонялась. Она предоставляла этим детективам называться как им угодно — „делегатами", „комиссарами", просто чиновниками, — но только не агентами на русской службе».

Колосов вспоминал, как один из «служащих» «Биттер-Монена» покупал письма эмигрантов у почтовых служащих для перлюстрации.

Говоря о том, как дорого обходится содержание внутренних агентов и детективов, указывая на дополнительные расходы, связанные с вербовкой осторожных местных чиновников, Красильников неоднократно просил начальство увеличить его фонды. Конечно, на службе и у Рачковского, и у Ратаева, и у Гартинга были сотрудники, но каждый новый начальник парижской агентуры, вступая в должность, жаловался на то, что предыдущий не передал ему самого ценного — провокаторов. Вместо денег полицейские чиновники послали Красильникову внутреннего агента, от которого хотели избавиться, некоего А. И. Литвина, который начал служить в охранке в 1904 году в Варшаве.

В 1910 году в Министерство внутренних дел поступила жалоба от еврейки Луцкой о том, что Литвин, «с целью вымогательства 1000 руб. денег у ее мужа заключил последнего под стражу». Следствие показало, что Литвин и другие сотрудники агентуры арестовывали граждан, «нарушая основные правила деятельности охранного отделения». В наказание было решено «отвести Литвина от единения с агентурой», однако тогда уволен он не был. Его увольнение последовало через год — «за участие в недобросовестной игре в карты в Варшавском Русском собрании». Литвин оставил должность, но угрожал охранке судом и разоблачением ее секретов. В июне 1911 года в Департамент полиции пришла жена Литвина, обвиняя бывших начальников ее мужа в том, что Литвин вел нечестную игру под их давлением. Боясь скандала, товарищ министра внутренних дел отдал распоряжение, чтобы Московская охранка продолжала платить Литвину жалованье, но запретил давать секретные поручения. В июле 1912 года было решено послать именно его в Париж к Красильникову. Таким образом, Литвин снова оказался на секретной службе и в предвоенные годы участвовал в очень важной операции — перехвате данных немецкой военной разведки. Однако начальники снова были им недовольны: на этот раз он не сумел сохранить в секрете свое действительное имя и положение. Перед войной он ушел в отставку и поселился в Англии, получив паспорт на имя Ландена, однако Красильников вскоре опять привлек его к деятельности Заграничной агентуры.

Со временем Красильников полностью разочаровался в работе частного детективного агентства. 28 сотрудников, служившие там к 1910 году, стали очень дорого ему обходиться. Камуфляж охранки под фирму «Биттер-Монена» не уменьшил беспокойства Красильникова. Все недовольные, недобросовестные и ленивые агенты, получив нагоняй от своих фактических хозяев, обращались к Бурцеву и предлагали ему купить имевшиеся в их распоряжении документы русского политического сыска, а тот был готов приобретать компромат, правда у него не всегда находились требуемые деньги. Тогда сыщики шли к газетчикам. Публичные скандалы с разоблачениями становились обычным делом. Появившиеся в печати многочисленные статьи об активной деятельности русской полиции во Франции вынудили премьера Клемансо выступить в парламенте с резкой критикой действий царской охранки в его стране. Красильников, предчувствуя новые разоблачения, в 1912 году предложил Департаменту полиции отказаться от услуг «Биттер-Монена» под тем предлогом, что Департамент более не заинтересован в слежке за эмигрантами, и создать свою собственную следственную группу, вдвое меньшую по числу сотрудников.

Во всеуслышание было объявлено о закрытии Заграничной агентуры. В действительности же Красильников только лишь реорганизовал свою группу. К большому удовлетворению французского правительства, группа эта теперь была сугубо частная, во главе со старейшим агентом заграничного сыска, проработавшим в нем 32 года, Анри (Генрихом) Бинтом и старшим агентом Андреем (Андрэ) Самбеном. В контракте компаньонов при организации бюро оговаривалось, что в случае смерти одного из них все фонды агентства и мебель переходят к оставшемуся в живых партнеру. Еще в 1881 году секретарь русского посольства в Париже, следуя просьбе К. П. Победоносцева — приближенного Александра III и обер-прокурора Святейшего Синода, встретился с инспектором парижской префектуры Анри Бинтом, в результате чего тот стал штатным шпионом «Священной дружины», а затем на протяжении 35 лет служил в Заграничной агентуре Департамента полиции.

Красильникову не сразу удалась наладить работу нового парижского бюро. Ббльшую часть старого состава агентуры пришлось заменить новыми сотрудниками. Из 38 сотрудников «Биттер-Монена» он отобрал для перевода в «частное бюро» 12 или 14 лучших филеров. Красильников при найме требовал соблюдения строгой секретности, чтобы уволенные следователи в отместку не предложили свои услуги Бурцеву. В основном, сообщал Красильников в Петербург, он избавился от тех агентов, которые работали нечестно или неэффективно. Однако доказать или проверить, на самом ли деле они работали плохо, было крайне трудно, поскольку большинство сотрудников действовали независимо друг от друга.

Ссылаясь на те же причины, Красильников в августе 1913 года уволил одного агента в Англии, и протестующее письмо, отправленное этим англичанином в Департамент полиции, проливает некоторый свет на мелкие интриги в действиях Заграничной агентуры. Этот уволенный агент — Филенас — сообщал, что неожиданно в Лондоне ему назначил встречу сам заведующий Заграничной агентурой. Но так как, согласно правилам конспирации, настоящие имена употреблять запрещалось, Филенас ошибочно считал, что разговаривал с ним сам Красильников. Вдобавок ко всему эта встреча произошла при самых неподходящих, почти курьезных обстоятельствах. Филенас встретился со своим «судьей» (по некоторым данным, им был агент Красильникова Литвин, он же — Ланден) в «Лайонз и К°», как бы выпить чаю; далее Филенас сам настоял на том, чтобы они закончили свою возбужденную беседу на улице, поскольку заметил сидящего за соседним столиком революционера Раппопорта. Когда они вышли на улицу, его спутник вдруг заинтересовался содержимым портфеля англичанина и, увидев спрятанные там документы на русском языке, выразил сомнение, что Филенас получил их в Министерстве внутренних дел, хотя так и было на самом деле, а также в том, что он может их прочитать. Далее, когда Филенас попытался показать своему спутнику вырезки из газет, в которых давалась высокая оценка его журналистской работе, посланник из Парижа предпочел окончить разговор, намекнув, что Филенас не сам писал подписанные им статьи. Филенас жаловался, что именно после этой встречи последовало его увольнение за неисполнение возложенных на него обязанностей, хотя он делал как раз то, что ему было поручено, — писал прорусские статьи в английские газеты. Уволенный агент не смог предоставить одно важное доказательство, которого требовал от него парижский эмиссар охранки, — вырезок из газет, доказывающих, что написанные им статьи действительно появлялись в печати. Для охранного отделения и Заграничной агентуры этого оказалось вполне достаточно, чтобы прекратить выплачивать Филенасу жалованье. Даже после увольнений некоторым агентам удавалось сохранять свое жалованье в обмен на молчание.

В тот же период за неисполнение обязанностей был уволен итальянский сыщик Леони, но через год он появился в агентуре, заявив, что с ним поступили несправедливо. А после того как на него не обратили должного внимания и не предложили никакой компенсации, он отправился прямо к Бурцеву, прихватив с собой разоблачающие документы, которые в свое время выкрал как раз для такого возможного случая.

Многие долго служившие агенты выразили желание немедленно уйти на пенсию, причем с хорошим содержанием, надеясь на согласие Заграничной агентуры, заинтересованной в их лояльности. Так, например, через два месяца после истории с письмом Филенаса другой англичанин, Майкл Торп, прослуживший в Заграничной агентуре 12 лет по рекомендации Скотланд-Ярда, писал Красильникову, что его нервная система совершенно разрушена, что он страдает хроническим ревматизмом и по этой причине не может более оставаться на службе. В ответ Красильников назначил Торпу пожизненную пенсию.

В 1915 году госпожа Эргардт, вдова покойного чиновника Заграничной агентуры, повела себя довольно решительно, используя известную ей информацию, чтобы получить пенсию за мужа, которой он при жизни не успел воспользоваться. Вдова утверждала, что, оставшись без средств, вынуждена продавать известные ей сведения врагам российского правительства. Красильников срочно сообщил в Петербург, что необходимо немедленно вернуть вдову Эргардт в Россию, и назначил ей пенсию в размере 1000 франков ежемесячно, которую она получала вплоть до 1917 года.

Организация нового бюро была проведена на несколько иной основе. Если раньше оно и организационно и территориально являлось частью русского посольства в Париже, то теперь целесообразно стало не только вывести его из помещения посольства, но и замаскировать вывеской частного розыскного бюро, которое возглавил агент Бинт. Красильников запретил тайным сотрудникам получать или посылать корреспонденцию через посольство, даже просто заходить туда по какой-либо причине.

«Частное детективное бюро Бинта и Самбена» в Париже существовало на средства Департамента полиции и состояло из старых агентов русской заграничной охранки. Агенты бюро исполняли поручения по надзору за русскими политическими эмигрантами во Франции. Докладывали они Бинту или самому Красильникову. Агентов-французов наружного наблюдения к 1917 году вместе с Бинтом было пятеро. Кроме того, у Бинта были наружные агенты-«корреспонденты» в Женеве, Лозанне, Цюрихе и Берне. Бюро Бинта, приступив к работе в 1912 году, сразу же столкнулось с неожиданной трудностью. Бурцев, сумевший завербовать нескольких бывших сыщиков, оказался существенной помехой для русской агентуры. «В Париже Бурцев ныне проявляет усиленную деятельность, — писал Красильников в Петербург, — стараясь выслеживать ведущиеся наблюдения и устанавливать наблюдательных агентов, для чего сподвижник его, Леруа, и другие специально обходят улицы кварталов, где проживают эмигранты».

В целях максимальной конспирации Красильников отказался от личного общения с агентами, поручив эту часть работы своим помощникам. Первым таким помощником, прибывшим в начале 1910 года в Париж, стал жандармский ротмистр Эргардт, с которым и были на связи секретные сотрудники. В августе 1912 года Департамент полиции прислал Красильникову второго помощника — ротмистра армейской кавалерии В. Люсти-ха, который после смерти Эргардта в 1915 года принял на себя всю работу по связи с секретными сотрудниками и розыскным бюро Бинта.

Для охраны-высокопоставленных особ имелись три агента — «Биттер-Монен» и два его помощника. В Италии наружное наблюдение осуществлял сотрудник Заграничной агентуры Инверниззи, имевший в своем ведении четырех агентов. Один из них, итальянец Артур Фрументо, следил за русской колонией и, в частности, занимался перлюстрацией писем. «Подопечными» Фрументо были, например, писатель А. В. Амфитеатров и эсер В. М. Чернов — один из основателей аграрно-социалистической лиги, член ЦК партии эсеров с момента ее основания, будущий министр земледелия Временного правительства.

В Англии местное «частное» бюро Заграничной агентуры возглавлял англичанин Поуэлль с тремя агентами. В Швейцарии работали «корреспонденты» Бинта. В Скандинавии наружная агентура только начинала организовываться.

Помощниками Красильникова по секретной агентуре были: для Франции — жандармский подполковник Люстих, для Англии — чиновник Департамента полиции А. Литвин, для Швейцарии — жандармский ротмистр Лиховский, для Скандинавии — жандармский ротмистр Левиз-оф-Менар. Кроме того, Красильников имел своих собственных секретных сотрудников. По месту действия провокаторы распределялись довольно неравномерно, в зависимости от численности эмигрантских колоний. Больше всего было сотрудников во Франции — 15 человек, включая двух женщин; 5 — в Швейцарии; 5 — в Англии; 3 — в Северной Америке, один — в Скандинавии, один — в Голландии. Все они были тщательно законспирированы. Их имена были скрыты под кличками.

Агентурными кличками, а не настоящими именами секретных сотрудников Заграничной агентуры была наполнена картотека Департамента полиции. Подлинные имена многих агентов оставались неизвестными вплоть до февраля 1917 года. Расшифровка этих «таинственных незнакомцев» была делом вовсе не таким легким, хотя американская карточная система, введенная в Департаменте полиции и Заграничной агентуре, сильно облегчила работу по составлению охранной биографии каждого провокатора. Однако к концу мая 1917 года Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства России были установлены подлинные имена далеко не всех провокаторов, несмотря на параллельную работу Комиссии по разборке политических дел Департамента полиции под председательством П. Е. Щеголева. Поэтому при отъезде за границу комиссара Временного правительства С. Г. Сватикова Временное правительство поручило ему в числе других дел расформирование всей политической полиции за границей и производство следствия о секретных сотрудниках Заграничной агентуры. — Равным образом Сватиков должен был проверить работу другой аналогичной комиссии — Раппа и объединить результаты ее работы с данными архива Департамента полиции. Результатом этой работы явилось полное расконспирирование секретных сотрудников, хотя с 1909 года Департамент полиции старался не обозначать на своих карточках подлинные имена провокаторов. Некоторая неполнота сведений о 4–5 сотрудниках произошла в связи с октябрьским переворотом 1917 года, так как документы, посланные из Парижа на имя комиссара Сватикова через Министерство иностранных дел, не были доставлены по адресу. Тем не менее, за исключением «Луи», документы о котором вовсе отсутствуют, все остальные сотрудники освещены достаточно, а некоторые и весьма полно.

Именно благодаря деятельности С. Г. Сватикова на посту комиссара Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства России имена заграничных агентов Департамента полиции остались в истории русского политического сыска за рубежами царской империи. В советские времена материалы расследований Сватикова были опубликованы в книгах «Русский политический сыск за границей», «Заграничная агентура Департамента полиции», вышедших под его именем, а также в различных сборниках.

Следует отметить, что некоторые секретные сотрудники были разоблачены еще в 1913 году, однако они продолжали числиться на службе в охранке до марта 1917 года.

Клички секретных сотрудников Заграничной агентуры заслуживают отдельного описания не только из-за своей колоритности, но еще и потому, что за каждой из них кроется человеческая судьба, полная драматизма.

КЛИЧКИ

Дасс. — Матиссэ. — Сережа. — Ратмир. — Шарни. — Турист. — Рауль — Янус. — Гретхен. — Скосе. — Пьер. — Осипов. — Шульц. — Лежен. — Орлик. — Американец. — Ниэль. — Вебер. — Ней. — Сименс. — Лебук. — Шарпантье. — Поль. — Мартэн. — Шарль. — Космополит. — Гишон. — Анатолий. — Люси. — Франсуа. — Россини. — Женераль. — Лео.

Итак, вот он, этот уникальный список С. Г. Сватикова.

Во Франции: Шарни, Гретхен, Орлик, Скосе, Пьер, Дасс, Серж, Ратмир, Матиссэ, Луи, Турист, Янус, Гамлет, Рауль, Манчжурец.

В Швейцарии: Лебук, Шарпантье, Шарль, Мартэн, Поль.

В Англии: Сименс, Ней, Ниэль, Вебер, Американец.

В Америке: Гишон, Люси, Анатоль.

В Скандинавии: Женераль.

В Голландии: Космополит.

С.Г. Сватиков раскрыл клички в результате кропотливых поисков:

«Под именем „Дасс" скрывался французский гражданин Евгений Юлиев Гольдендах (однофамилец известного социал-демократа Давида Симхи Гольдендаха, партийная кличка которого была „Рязанов"). Гольдендах был сыном известного московского врача, натурализовался во Франции. Поначалу он оказывал услуги парижской сыскной полиции, а в октябре 1912 года начальником французской тайной полиции „Сюрте" был передан Красильникову. В 1913 году Бурцев стал выяснять, является ли Гольдендах провокатором или только шпиком, и, в конце концов, на основании полученных данных заявил, что уже в 1908 году тот состоял агентом французской полиции. „Дасс“ привлек было Бурцева к третейскому суду, но затем счел более выгодным привлечь к ответу за клевету у мирового судьи, требуя за бесчестье всего 600 франков. Охранка немедленно оказала Гольдендаху нужную денежную поддержку для ведения дела против Бурцева. Гольдендах упирал на то, что он — французский гражданин, и Бурцев, распространяя слухи о принадлежности еro к полиции, лишил его заработка от уроков. Суд в первой инстанции присудил Гольдендаху 150 франков. Летом 1914 года „Дасс“ снова оказался в Париже, где с ним через посредничество Абашидзе вступил в переговоры Бурцев, предложивший ему за „исповедь" хорошие деньги. Сделка не состоялась, так как Гольдендах убедился, что «у Бурцева вообще нет денег и едва ли представится ему возможность раздобыть хотя бы 3000 фр.».

Кроме «Дасса» в конце 1913 года Бурцевым был заподозрен Зиновьев. «Свободный художник» Александр Зиновьев до самого последнего момента состоял секретным сотрудником охранки с кличкою «Матиссэ» (ранее «Сенатор») с оплатой 500 франков в месяц. До начала 1913 года освещал Бурцева, у которого состоял секретарем. В декабре 1913 года Бурцев получил предупреждение, что около него есть провокаторы, и заподозрил Зиновьева, хотя сомневался, потому что тот в течение второй половины 1913 года несколько отдалился от Бурцева. В 1914 году Зиновьев уже был под наблюдением Бурцева.

Еще одним мобилизованным сотрудником Заграничной агентуры был Николай Чекан, социал-революционер, уроженец Харьковской губернии, по словам Люсти-ха, «не интеллигент». За свою эсеровскую деятельность был арестован где-то на юге. В конце 1912 года был командирован Департаментом полиции за границу «для содействия в деле политического розыска», причем заведующему агентурой указывалось, что при сношениях с «Сережей» (агентурный псевдоним Чекана; не путать с «Сержем» — агентурная кличка провокатора Элии Кагана) надлежит иметь в виду, что тот нуждается «в постоянном и опытном руководстве и что необходимо закрепить его переход на сторону правительства». Чекан освещал эсеров, получая за это 250 франков в месяц. Осенью 1914 года проживал в Париже. В 1915 году поступил во французскую армию, сведений не доставлял, но жалованье ему шло исправно.

Следующим сотрудником был французский журналист Раймонд Рекюли (агентурный псевдоним «Ратмир»). Красильников показал Следственной комиссии, что он был его личным сотрудником. На обязанности Рекюли лежало освещение французской прессы. Он был сотрудником «Revue Parlementaire», писал статьи по рабочему вопросу. Красильников, однако, умолчал, что «Ратмир» освещал связь между русским и французским социализмом, ездил на маневры французских войск.

Самым дорогим секретным сотрудником Заграничной агентуры была «ветеран агентурного труда» Мария Алексеевна Загорская, эсерка, работавшая много лет под кличками «Шальной» и «Шарни» с высоким «министерским» окладом 3500 франков в месяц. Она освещала верхи партии эсеров.

Вскрыть подлинное имя «Шарни» было особенно трудно. На допросе Красильников дал следующие показания: «„Шарни" был лично моим сотрудником. „Шарни" был известен лично вице-директору Департамента полиции Виссарионову и ротмистру Долгову. Он известен был также директорам Департамента полиции и товарищам министра Золотареву и Курлову и чиновнику особых поручений Троицкому. „Шарни" давал чрезвычайно мало сведений, прежде был деятельнее. Его держали в виду того, что по своему положению и связям он когда-нибудь одним показанием мог вознаградить все расходы».

На вопрос уполномоченного Чрезвычайной следственной комиссии, «думает ли Красильников, что „Шарни" может быть вскрыт на основании бумаг, только что поступивших в распоряжение Комиссии», тот ответил, что не уверен в этом. «Первоначально, непосредственно по моем приезде, я не имел никакого дела с „Шарни", переговоры с ним велись помимо меня Виссарионовым и Долговым. Я принял „Шарни" от ротмистра Долгова в конце 1910 года. Заведующий Особым отделом Департамента полиции, а затем вице-директор Департамента Броецкий был в Париже в конце 1910 года, и им представлен подробный доклад о сотрудниках, который должен быть в делах Департамента полиции».

Еще 29 ноября 1910 года Виссарионов писал Красильникову лично и совершенно секретно:

«По приказанию г. товарища министра внутренних дел в дополнение к личным моим переговорам с Вами имею честь просить Ваше высокоблагородие, не признаете ли Вы своевременным вступить в настоящее время в обсуждение вопроса с „Шальным" о возможности его выезда в Россию, и в частности в Петербург. Инициатива поездки никоим образом не может и не должна исходить от „Шального". Необходимо лишь его согласие в случае предложения ему этой поездки кем-либо из больших людей. Та роль, о которой я лично говорил с „Шальным" и с Вами, представляется для него наиболее соответственной, хотя и может видоизменяться в зависимости от обстоятельств дела. Все средства, которыми мы располагаем, будут обращены к тому, чтобы гарантировать ^Шальному" удачное выполнение при исключительно строжайшем соблюдении его положения. Итак, не теряя ни одной минуты, обсудите и сообщите результаты».

Комиссия Раппа колебалась в своих предположениях, готовая заподозрить самых крупных эсеров, живших в Париже. В Департаменте полиции точные указания отсутствовали. Но псевдоним Загорской был взят из названия романа Дюма «Графиня Шарни», что указывало на женщину (такие клички для мужчины, как «Катя» и тому подобные, очень редки). Имелись кое-какие указания на то, что в доме Загорской в Париже бывали видные социалисты-революционеры, и содержание дома должно было обходиться ей недешево. Поэтому по приезде в Париж комиссар Временного правительства за границей при первом же допросе Красильникова предложил ему подтвердить или отвергнуть его догадку. Красильников признался, что «Шарни», или «Шальной», — действительно Загорская, но из-за личных отношений с «Шарни» просил от подобных расспросов его освободить. «Шарни» не могла быть вызвана на допрос, ибо выбыла на юг Франции.

В Департаменте полиции не оказалось никаких документов о «Луи», «Рауле», «Туристе», «Янусе», «Гамлете», «Манчжурце». С ними имел дело лично Красильников. Однако выяснилось, что «Туристом» был Рауль Жоливе, француз, агент наружного наблюдения при Гаргинге и Красильникове. Согласно донесению последнего, в 1913 году он «был уволен за надувательство, за посылаемые им ложные донесения, тогда как он находился у своей жены — далеко от места наблюдения». Жоливе обратился к Бурцеву и предложил ему продать какие-то документы и сделать разоблачения, но дело не состоялось только потому, что у Бурцева не было денег. А между тем Жоливе, бывший агент парижской полицейской префектуры, был отлично рекомендован Красильникову, и при расчете с ним, несмотря на изобличение его в обмане, ему, кроме полного расчета, выдано было еще вознаграждение в размере месячного содержания.

«Рауль», секретный сотрудник, освещавший Бурцева, был сыном Жоливе.

Под кличкой «Янус» скрывалась мадам Ришар. Работая в охранке, давала сведения Бурцеву, а затем, перейдя на службу к Бурцеву, давала сведения о Бурцеве Бинту. В архиве Заграничной агентуры имеется много писем Бурцева, доставленных госпожой Ришар.

Охранным мастером на все руки был сотрудник «Гретхен», похитивший свою кличку у фаустовской Маргариты, — Игнатий Мешков, он же Кокочинский. Родился в Лодзи в 1881 году. В 1898 году поступил вольноопределяющимся на военную службу и с этого момента вошел в сношения с революционными организациями Лодзи. Распространял нелегальную литературу среди солдат и офицеров и скоро занял выдающееся положение в Бунде. Там его партийная кличка была «Павел». В августе 1906 года Кокочинского отправили делегатом на 7-й бундовский съезд, затем назначили секретарем Центрального бюро заграничной организации Бунда. В 1910 году Кокочинский обратился письменно к Красильникову с предложением своих услуг. Предложение было принято, и с той поры Кокочинский с необычайным усердием осведомлял охранку обо всем, что делается в заграничных партийных кругах. От Заграничной агентуры Кокочинский получал жалованье от 12 до 15 тысяч франков в год. Освещал деятельность Бунда, польских социалистических партий, давал обстоятельные доклады о парижских социал-демократических газетах «Голос», «Начало», «Наше слово» и сообщал подробнейшие сведения о различных заграничных партийных деятелях. Сфера наблюдения «Гретхен» не ограничивалась одной Францией, но распространялась и на Швейцарию. «Гретхен» докладывал также о событиях и партийных делах в России, ездил специальными поручениями охранки в Польшу. С 1914-го по 1917 год Кокочинский не принимал близкого участия в партийных делах, но, несмотря на это, продол-жал по-прежнему осведомлять охранку о Бунде, меньшевистских организациях, составе редакции и направлении газет «Голос», «Наше слово» и так далее. Интересующие охранку сведения Кокочинский получал от некоторых неосторожных товарищей, которые рассказывали Кокочинскому все, что знали о партийных делах, порой самых Конспиративных. Как запасной унтер-офицер из вольноопределяющихся 39-го пехотного Томского полка, уволенный в запас 25 октября 1902 года, Кокочинский подлежал в 1915 году призыву в войска, но Красильников выхлопотал ему отсрочку. На допросе Кокочинский признался в том, что состоял секретным сотрудником Заграничной агентуры. По показаниям Люстиха, известный деятель еврейского социал-демократического рабочего движения, «член ЦК Бунда, Медем был арестован по указанию „Гретхен"». Он же показал: «Дня через три после известия о русской революции ко мне явился сотрудник „Гретхен" — Кокочинский и заявил, что он сам присутствовал при собрании революционеров, на котором было решено захватить бюро Заграничной агентуры». Люстих вместе с женою и заведовавшим канцелярией бюро Мельниковым вынесли из архива охранки ряд важнейших бумаг за — последние пять лет, причем бумаги эти были возвращены лишь по требованию Раппа значительно позднее.

Добиваясь освобождения от призыва в армию сотрудника «Скосса» (Деметрашвили), Красильников назвал его «серьезным агентом, который без ущерба для дела Заграничной агентуры не может явиться к исполнению воинской повинности». Крестьянин села Карагаджи, Го-рийского уезда, Тифлисской губернии, Андрей Гаврилович Деметрашвили (Димитрашвили), родился в 1886 году в Земохандики в крестьянской семье, учился в Тифлисской духовной семинарии. Не окончив семинарии, приехал в 1906 году в Москву, принимал участие в экспроприации собственности фабриканта Четверикова. Был привлечен к следствию и суду по делу «Московской оппозиции». Сидел в тюрьме в Москве с августа 1906 года по 17 октября 1910 года. В 1908 году был приговорен к двум годам заключения. По выходе из тюрьмы был дважды арестован и в это время, по его словам, под угрозой ссылки получил от начальника охранки «предложение заняться переводом грузинской литературы». Но, по словам Деметрашвили, он отказался. На допросе Деметрашвили заявил, что в охранке под кличкою «Скосе» не служил и что причастность его к делам охранки является результатом махинаций Бурцева, служившего, по утверждению Деметрашвили, в охранке или, точнее, имевшего в Департаменте полиции определенную функцию, и махинаций Департамента полиции, «которому я был нужен здесь как грузин-провокатор». Подполковник Люстих, однако, показал на допросе: «Помимо местной, за границей работала и русская агентура по поручениям Департамента полиции и даже отделений; например, „Скосс“ мне говорил, что у него продолжается переписка с московским охранным отделением. Деметрашвили освещал национальные с.-р. организации, в первую очередь грузинскую. Жалованья он получал 250 фр. в месяц».

Провокатором, носившим клички: сперва «Петровский», а затем «Пьер», был поручик барон Штакельберг, по партийной принадлежности социал-революционер, партийное имя «Вронский». В заграничную агентуру на жалованье в 1300 франков в месяц он перешел из Петербургского охранного отделения. Передача Штакельберга в ведение Красильникова произошла при следующих обстоятельствах: за границей параллельно с Заграничной агентурой работали агенты Департамента полиции и отдельных охранных отделений Т. Цетлин, Синьковский, Верецкий, «Бернар» и другие. Товарищ министра внутренних дел Джунковский во время своего пребывания за границей высказал пожелание, чтобы находящиеся за границей секретные сотрудники имперских розыскных органов были бы переданы в распоряжение Заграничной агентуры, о чем должно было последовать соответствующее распоряжение. В ноябре 1913 года подполковник Эргардт получил от начальника Петербургского охранного отделения полковника фон Коттена письмо с уведомлением

о передаче Эргардту секретного сотрудника «Петровского», который должен будет прислать на известный адрес письмо за подписью «Пьер». Кроме этого, фон Коттен (сообщал о возможности получения писем еще от двух лиц за подписями «Осипов» и «Шульц», которые уже в то время находились в Париже, и о скором приезде еще одного лица, некоего «Воскресенского», с которым тоже необходимо войти в сношения. «Осиповым» был Верецкий, он же «Бернар». Не известно, существовали ли в «Природе «Шульц» и «Воскресенский», да и Заграничная агентура этого так и не узнала.

— Кроме того, два бывших сотрудника фон Коттена были переданы им лично Эргардту в ноябре 1912 года во время приезда фон Коттена в Париж: «Мунт», он же Высоцкий, и «Лежен», он же Молодой. Ровно через один год «Лежен», как не соответствовавший требованиям, предъявляемым секретным сотрудникам, был удовлетворен содержанием по 1 декабря 1913 года и стоимостью проездного билета до Петербурга; ему было предложено возвратиться в Россию.

Летом 1912 года на связь с «Петровским» (Штакельбергом) вышел Эргардт, знавший его лично. Красильников на допросе показал о Штакельберге следующее: «Пьер был сотрудником Петербургского охранного отделения и в этой должности до войны приезжал в первый раз за границу. Эргардт виделся с ним по приказанию из Петербурга. В ведении Эргардта Пьер находился до своего отъезда в Россию, где снова состоял на службе Петербургского охранного отделения, но позже был оттуда уволен. После смерти подполковника Эргардта Пьер перешел к Люстиху. Относительно образа жизни Пьера, а равно о его имущественном положении мне ничего не известно. Из Монтре Пьер приехал в Париж во всяком случае за несколько месяцев до его отъезда в Россию. Пьер уехал из Парижа в феврале 1916 года. В России был уволен Департаментом полиции, приехал снова в Париж и желал войти в работу, но вследствие моей телеграммы Люстих уклонился от решительного ответа. За неделю до падения старого режима имел с ним последнее свидание. К сотруднику Пьеру мы относились всегда с недоверием, проверяя его сведения, оговаривая в конце донесения, что сведения даны именно Пьером. Теперь я нахожу, что его сведения заслуживали внимания. Освещал он военную организацию с.-р. в прежнее время. Было видно, что он в курсе дел этой организации. Когда я его принял по наследству, он жил в Монтре (Швейцария). Приехал в последний раз, по-моему, в январе 1917 года. Первое неофициальное свидание с Пьером по его возвращении за границу я имел 21 января, второе свидание 6 марта, третье 17 марта, и было назначено свидание на 20 марта, но не состоялось вследствие получения известия о революции».

Наконец, из числа действовавших в Париже сотрудников следует назвать еще одного провокатора, весьма важного по своему общественно-политическому прошлому. Это — Захар Иванович Выровой, 1879 года рождения, столяр, бывший член социал-демократической фракции Государственной думы первого созыва. Он состоял секретным сотрудником Заграничной агентуры под кличками «Захар», «Орлик» и «Кобчик». Получал ежемесячно по 350, а под конец — по 400 франков. В июле 1912 года Выровой думал поехать в Россию, ссылаясь на некоторые обстоятельства частного характера, причем надеялся получить от социалистов-революционеров явки и адреса и рассчитывал, что переезд через границу ему будет обеспечен делегацией партии эсеров. Уехал Выровой только в ноябре с паспортом на имя Михаила Иваненко, направился он в Киев. Прибыв туда, он должен был уведомить начальника местной охранки письмом на имя П.Ф. Боговского.

Сообщения Вырового касались главным образом анархистов. Одно из донесений «Орлика» за 1912 год было посвящено «Обществу активной помощи политическим каторжанам», учредителем которого он являлся сам вкупе с анархистом Карелиным. Из этого донесения видно, что на собрании общества Выровой горячо восставал против террористических актов при освобождении арестованных. В августе 1912 года Выровой работал на постройке аэропланов, что дало ему возможность написать донос на некоторых русских авиаторов (эсер Не-будек и другие). Дальнейшие сообщения Вырового касались главным образом «Братства вольных общинников» и съезда анархистов, который должен был состояться в 1914 году. В это время Бурцевым были получены указания инициировать провокацию среди анархистов. Заподозрен был, однако, не Выровой и не Долин — действительные осведомители охранки, а Рогдаев — Николай Музиль. На этой почве возникли крупные недоразумения, вызвавшие угнетенное состояние среди членов группы, которые, ища в своей среде предателя, стали бросать в глаза друг другу обвинения в провокации. По этому поводу Красильников с удовлетворением доносил Департаменту полиции: «дело Рогдаева привело к тому, что существование сорганизовавшейся парижской федерации анархистов-коммунистов можно считать поконченным». Вскоре после этого Выровой вышел из группы анархистов. Весной 1915 года, получив на дорогу 500 франков, он выехал в Россию для отбывания воинской повинности. Супруге Вырового, жившей в Париже, выплачивалось после этого в течение года по 200 франков в месяц. 12 марта 1915 года Красильников телеграфировал: «Орлик — с.-p., состоял в близких отношениях с Карелиным и группами анархического направления, особого положения в группе не занимал». Далее Красильников характеризовал его как преданного делу, заслуживающего доверия: «намерен продолжать сотрудничество, если позволят условия службы и получит на то соответствующие указания».

Отчасти во Франции, отчасти в Англии работал провокатором «Американец». Это был Антон Попов, конторщик из Баку. Он много ездил, отовсюду доставляя сведения для охранки. Красильников отзывался о нем Люстиху как о «талантливом человеке». Подлинной фамилии не знал даже начальник, сносившийся с ним по адресу Даниэля Семенова; фамилия, по словам Люстиха, безусловно, не настоящая. Попов состоял сотрудником жандармского управления Одессы, завербован полковником Заварзиным, а затем передан Заграничной агентуре. Получал 150, потом 200 рублей в месяц, а под конец около 800 франков. Доставлял обстоятельные сведения о потем-кинцах, о союзе профессиональных судовых команд России и так далее. Находился большею частью в разъездах. В феврале 1913 года находился проездом из Александрии в Париж. В июле 1914 года «Американец» был командирован снова за границу, но застрял в Варшаве по случаю объявления войны, и поездка его из-за трудности и дороговизны путешествия была отложена. Однако весной 1915 года Попов снова появился за границей хлопотать здесь о пособии в 600 рублей, но ему было отказано в этом, так как им не были исполнены все указания руководителей розыска. С 18 мая по 18 октября Попов был в Англии, затем поехал в Марсель, но захворал и свернул в Ментону. Донесения «Американца» за 1915 год многочисленны: он сообщал о «Русском морском союзе», о Парвусе, о перевозке в Россию динамита и украинской литературы (дело Клочко, Тарасова и Григория Совы), о ливерпульском кружке русских моряков, о редакторах газеты «Морской листок» и так далее. Весной 1916 года Попов опять ездил в. Англию и затем возвратился во Францию. За это время им был представлен охранке обширный доклад относительно влияния германской социал-демократии на внутренние дела держав Согласия. В 1917 году Попов находился в Париже. По показанию Люстиха, Попов подозревался французской полицией в сношениях с немцами. Партийная принадлежность — социал-революционер. Допрошен не был.

Следствием был установлен в Лондоне Бронтман, под кличкою «Ниэль», сотрудничавший в Заграничной агентуре. Евсей Григорьевич (Овший Гершов) Бронтман, 30 лет, мешанин из Кишинева, признавшийся чистосердечно и затем представивший свою исповедь. Показал, что в 1908 году под кличкою «Пермяк» был сотрудником жандармского управления в Уфе, а затем, приехав по распоряжению полковника Мартынова за границу, сотрудничал с Заграничной агентурой в Париже, Италии и Англии, под кличкою «Ниэль», на жалованье в 400, 600 и, наконец, 700 франков в месяц. В товарищеских кругах кличка была «Саша». Усердно просил не опубликовывать его, ибо семья его вся революционная, работу же для жандармов юн начал и продолжал для ее спасения.

«Революционеры, — заявлял Бронтман, — всегда смотрели на сотрудников охранки как на зверей, которых нужно стрелять как собак. Такое же отношение ожидал я встретить и от вас. Я не думал, что кто-нибудь может отнестись с сожалением к тому, кто вчера еще был охранником, а между тем многие сотрудники, хотя и вполне заслуживают презрение, все же могут быть жалеемы, так как они были глубоко несчастными людьми… Если бы революционеры посмотрели раньше на сотрудников охранки как на несчастных людей, достойных сожаления, многие пошли бы к ним раньше с исповедью… Мы всегда были между огнем и водой. С одной стороны — месть охранки, с другой — месть революционеров».

По поводу судьбы Бронтмана нельзя не сказать два слова о заагентуривании. Из исповеди Долина известно, как цепко держался Эргардт за тех несчастных, которых он угрозами вовлек в деятельность охранки. Чины заграничной агентуры тщательно следили за частной жизнью революционеров и не упускали случая забросить удочку, не клюнет ли на охранную приманку новая рыбка. Вот, например, донесение Красильникова директору Департамента полиции:

«По полученным от агентуры сведениям известный Департаменту анархист Вениамин Алейников растратил 800 фр. из денег так называемой „Сибирской кассы“, т. е. кассы помощи политическим ссыльным и каторжанам, коей он состоит в Льеже казначеем, причем Алейникову дан был некоторый срок на пополнение растраты под угрозою в противном случае предания ее гласности путем опубликования. В виду изложенного мною был командирован в Льеж известный Департаменту „Антон“ с поручением войти с Алейниковым в сношения и, предложив нужные ему деньги, побудить его к оказанию услуг агентурного характера. Поручение это было выполнено, но попытка успехом не увенчалась».

Красильников прилагал подробное донесение «Антона» — чиновника Департамента полиции А. Литвина, «которое может служить показателем, насколько попытки к заагентуриванию за границей всегда могут быть связаны с риском вызвать историю». По-видимому, сам «Антон» находился в большой опасности. Растратчик не всегда способен стать шпионом.

Кроме «Ниэля» в Англии работал сотрудник «Вебер». Эта кличка была присвоена Заграничной агентурой Николаю Петровичу Селиванову, получавшему в месяц 450 франков. По показанию Люстиха, Селиванов в Париже жил подфамилией «Шебельский», по партийной принадлежности эсер. По сведениям охранки, до 1914 года был секретарем или сотрудником Бурцева. Сын мешанина города Ельца, 37 лет, обучался в московской мукомольной школе, но ее не окончил; в Париже состоял членом группы социал-революционеров. Охранку осведомлял из Лондона через некоего «Линдена» — А. Литвина. До 1905 года к дознанию по политическим делам не привлекался. В 1908 года был привлечен по делу социал-революционеров в Харбине, где в то время служил. Харбинским Окружным судом был приговорен к ссылке на поселение. Пробыл около 5 лет в тюрьме, затем был сослан в Якутскую область. В конце 1911 года вступил в число сотрудников Иркутского губернского жандармского управления под кличкою «Амурец». Как было указано в документах охранки, «причина — во-первых, тяжелая личная драма; во-вторых, тяжкая болезнь — воспаление надкостницы, воспаление уха, начало чахотки». В 1912 году из ссылки бежал в Краков, затем в Париж. Оттуда написал письмо жандармскому полковнику в Иркутск. «Вследствие этого письма, — как отмечено охранкой, — вызван „Линденом" на свидание в кафе и заагентурен снова под кличкою „Вебер" за 300 или 450 франков в месяц». Ему предложено было освещать социал-революционеров. «Я почти умирал, это заставило меня согласиться вторично». По словам Селиванова, «отчеты его были фантастичны и в Париже и в Лондоне». Признался, что освещал в Париже социал-революционеров, в Лондоне социал-революционеров и социал-демократов (большевиков), пользуясь сведениями от гражданской жены — большевички, не подозревавшей о его роли агента охранки. Освещал Н. П. Высоцкую, Литвинова, Клышко, Макушина, Бо-готранца, Максимова, Сомова, который рекомендовал его на завод Виккерса браковщиком от русского правительственного комитета по военным заказам. В Париже был близок с Бурцевым, указал ему на некоторых провокаторов в Сибири: «Франка», «дядю Ваню» и других, но одновременно освещал и самого Бурцева. «О Бурцеве, — показал Селиванов, — охранке я сообщал мало. Бурцев давал мне опускать письма, я их не читал». Селиванов оказывал услуги и Скотланд-Ярду, сообщая сведения о русских революционерах. Некоторых из них оговорил, навлекая подозрение в военном шпионаже. Селиванов обладал большими сведениями в области военной техники. Нередко называл себя бывшим морским военным инженером. Хорошо знал подробности устройства многих австро-германских крепостей — Кракова, Кенигсберга, планы которых умело исполнял от руки. Жизнь и личность Селиванова, как отмечает Сватиков, подлежали бы более полному исследованию. В своей исповеди Селиванов заявил, что он — «один из служивших народу, но согнувшихся под тяжелой ношей в момент слабости, но не павших. Нет. Я себя охранником не считаю <…> и не был им (!). Я не умаляю своей вины, она велика, но я не охранник. Печально, что революция не протянула руки поскользнувшимся, не помогла встать тем, кто хотел и мог встать». В свое оправдание Селиванов ссылался на чахотку, измученность и угрозы со стороны жандармов выдать его революционерам.

Под кличкою «Ней» работал сперва в Бельгии, потом в Англии Василий Григорьевич Гудин. Он родился в 1880 году в семье крестьянина Муромского уезда. Бывший студент Петербургского технологического института. За-агентурен в 1902 году. В 1905–1906 годах Гудин передал свой паспорт другому лицу — революционеру, студенту-путейцу Ессену, на которого сам же донес. Под именем Гудина Ессен и был осужден на поселение «по делу военной организации». «Ней» долгое время жил в Бельгии, в Льеже. Состоял в социал-демократической группе. Женат на бельгийке Жанне Гейне. Освещал из Бельгии местное рабочее движение и русскую эмиграцию. Во время войны из Бельгии переехал в Англию, где вскоре по рекомендации Аладьина получил место лектора русского языка в одном из колледжей Ливерпульского университета. Состоял в партии социал-демократов (большевиков), хотя охранное отделение советовало перейти к социалистам-революционерам. По агентурной работе был связан с Гартан-гом и Красильниковым, а в Англии с Литвином. В Англии освещал Аладьина, Гольденберга, Платона Лебедева, Литвинова, Покровских. На допросе много путал и лгал, но при предъявлении документов и его же писем к Литвину признался не только в своей принадлежности к охранке, но и в том, что он — ее старый секретный сотрудник с 1902 года. Получал жалованье 400 франков в месяц.

Под кличкою «Сименс» в Лондоне работал Альберт Михайлов Цугарман-Орлов, уроженец местечка Коссово Гродненской губернии, возраст — 32 года, жил в Екатеринославе и Варшаве. В 1907 году бежал от военной службы из Казани, тотчас уехал за границу в Гулль, потом в Лондон. Признал себя виновным в том, что был сотрудником Заграничной агентуры на жалованье сперва 10, а потом 17 фунтов стерлингов в месяц. В агентуре работал с 1912 года. Подполковник Люстих показал: «…с сотрудником „Сименсом" я корреспондировал по адресу А. Орлова. Первоначально я его получил под фамилией Сляк в 1912 году. Его настоящая фамилия Цугарман». По показанию Орлова, первые три месяца на службе он полагал, что сможет получать деньги, не давая сведений. Но затем явился некий Эмиль Лео, который дал ему советы, как они должны работать для охранки. Лео советовал посещать анархистский клуб, узнавать людей и сообщать сведения о тех лицах, о которых будут запрашивать. Такие сообщения он и посылал на имя Эмиля Лео в Париж. Освещал белостокскую анархистку Фриду Финкельштейн, Теплова, Ивана Скулевского, анархиста Григория Исакова Лебедева, Нильсона. Орлов, по его рассказу, путался наполовину с ворами, наполовину с анархистами. В одной компании он встречался с шайкою в восемь человек: некий Юська, Петр Маляр («Питер Пэйнтер»), Муромцев, вскоре убитый, и другие. Орлов был уверен, что последние два — русские охранники. Эта компания ограбила магазин сукна и дала за молчание Орлову несколько костюмов, затем ограбила магазин золотых вещей. Потом произошло знаменитое убийство в Гаунсдиче в Лондоне. Участники дела скрылись. Через неделю Орлова вызвали в Париж телеграммою, и Эмиль Лео потребовал сведений об этом деле, расспрашивал о «Питере Пэйнтере» и приказал, если будут найдены, не выдавать их английским властям. Вернувшись в Лондон, Орлов снова нашел письменный приказ Лео: «не выдавать». Явился к генеральному консулу барону Гейкину, который объяснил, что долг Орлова сообщить все, что знает, английским властям. Орлов так и поступил, за что получил от английской полиции 163 фунта стерлингов награды. Парижская охранка сделала ему выговор и вскоре уволила. Орлов нуждался в деньгах и написал об этом Красильникову. Тот вновь принял его. Орлов вскрывал письма Литвина, делал выписки. После революции написал шантажное письмо Красильникову.

Секретными сотрудниками в Швейцарии руководил жандармский ротмистр Лиховский, командированный в распоряжение Красильникова S июля 1915 г. и находившийся в Швейцарии до 29 марта 1917 г. Последнее время, по его показанию, имел дело с тремя сотрудниками, ранее их было пять.

По национальным организациям в Швейцарии работал сотрудник «Лебук». Эту кличку носил инженер Минае Степанович Санвелов, он же Санвелян и Саму-элян, армянин, мешанин города Кизляра Терской области, 37 лет, не принадлежавший, по его словам, ни к какой партии. По показанию Лиховского, Санвелов проживал в Женеве и заведовал редакцией «Дрошака». Санвелов показал, что редактором «Дрошака» он не был, но в редакции бывал и помогал по хозяйственной части. По данным С. Г. Сватикова, «как секретный сотрудник Лебук“ получал по 650 фр. в месяц. В 1915 г. „Лебук" уезжал в Россию, на что получил пособие — 600 фр. на дорогу и 800 фр. на семью». Красильников в телеграмме о призыве Санвелова на войну характеризовал его так: «Лебук — дашнак. Последнее время исполнял особые, порученные ему партией обязанности, имеет солидные связи среди главарей партии; <…> преданный делу, заслуживающий доверие сотрудник, готов продолжать сотрудничать, если позволяют условия службы».

По собственным показаниям, Санвелов давал сведения о политической эмиграции. О своей кличке «Лебук» не знал, сам же подписывался — «Козлов». Вошел в сношения с охранкой в 1910 году. В Баку был заагентурен полковником П. П. Мартыновым. В жандармском управлении ему предложили за 50 рублей проверять переводы с армянского. На свидания с ним ходил Безсонов, потом Мартынов. Последний потребовал доклад об армянских организациях в Баку, угрожая административной ссылкой. Санвелов оправдывался: «У меня дней 7–8 тому назад родила жена, я имел малый заработок. Я надеялся одурачить жандармов и согласился. На основании воспоминаний 1901 г. я написал доклад о людях, бывших в то время в Турции. Мне предъявили карточки ряда лиц и зачислили их в Дашнакцутюн». В 1913 году Мартынов вызвал Санвелова в Варшаву и предложил работать в Галиции. Санвелов отказался. В том же году жандармский железнодорожный полковник Ахмахметьев предложил ему ехать в Париж. «Жалованья было положено 500 фр. и на дорогу 200 руб.». Санвелов вызвал из Парижа «Линдена», который изъявил согласие на его жительство в Женеве. До апреля 1916 года Санвелов отсылал в Париж издаваемую в Швейцарии революционную литературу. «Жалованье ему шло 532 фр.». В 1915 году был добровольцем на Кавказском фронте, но был освобожден по болезни, поехал с Кавказа в Петроград к начальнику охранного отделения Глобычу. Тот дал ему 300 рублей и отправил за границу. Из Женевы снова написал Сартелю. «Сартель, 79, улица Гренель» был одним из условных адресов Заграничной агентуры в Париже. Сартель сообщал: «Явился молодой человек Адрианов, сказал, что посылать рапорты в Париже по почте невозможно и что он будет посылать их сам. Это бьш жандармский ротмистр Келлер, сменивший Эргардта. Сказал ему, что нужно отличать пораженцев от оборонцев». Санвелов имел сношения с женевским консулом Горностаевым и уполномоченным в делах Бибиковым. Бибикову Санвелов доносил на турецкого агента Джелал-Абогаджиева. Осведомлял Красильникова об «Обществе интеллектуальной помощи военнопленным»; освещал журнал «На чужбине», руководителя его Диккера, Баха, «Валериана» (Лебедева), из анархистов — Сергея Зегелидзе, Лонтадзе и других. Сообщал фамилии пленных, которым нравились революционные издания. Освещал Бачинского и журнал «Revue Ukrainienne».

Женевским сотрудником был «Шарпантье», имевший ранее кличку «Жермэн». Это был инженер, специалист по сельскохозяйственным орудиям — Абрамов Исаак Леонтьев, он же Ицкох Лейбов, 44 лет, жил в Женеве, не эмигрант. Охранка имела его адреса: в 1912–1914 годах — Франкфурт-на-Майне, в 1915 году — Веггис на Фирвальдштадтском озере в Швейцарии, вилла Розен-гартен. По этим адресам посылались «Шарпантье» деньги и распоряжения. При допросе 12 июля Женевским комитетом эмигрантов Абрамов показал Полякову и Назар-Беку, что никогда никакого отношения к охранке не имел. При допросе 9 августа 1917 года в Берне Абрамов отрицал свое отношение к охранке, но подтвердил последовательно свои адреса и назвал женевский: ул.

Бергалон, 7. По утверждению члена следственной комиссии в Париже, именно по этому адресу посылались провокатору «Шарпантье» деньги. Кроме того, последний начальник «Шарпантье» ротмистр Лиховский на допросе 30 мая 1917 года показал, что «„Шарпантье" — это Абрамов, секретарь женевской группы „Призыв", имевший заграничный паспорт, выданный в Одессе 15 лет тому назад, проживал в Женеве». Подполковник Люстих показал 8 июня 1917 года: «Шарпантье носил раньше кличку „Жермэн", по моему мнению, старый сотрудник». Наконец, 14 августа Лиховский доложил письменно:

«В числе сотрудников бывшей парижской агёнтуры в Швейцарии у меня находилось лицо под кличкой „Шарпантье". В действительности это есть инженер Исаак Абрамов, происходящий из Одессы, откуда выехал за границу около 15 лет тому назад. Службу в качестве сотрудника начал в Одессе же. Несколько лет проживал в Берлине, затем в Австрии, где застигнут настоящей войной, задержан в качестве военнопленного и вскоре, вследствие ходатайства какого-то крупного революционного деятеля перед австрийскими властями, был освобожден и выехал в Швейцарию. По приезде моем туда же в августе 1915 года Абрамов проживал в какой-то местности близ Цюриха или Берна и в сентябре того же года с моего разрешения переехал в Женеву и вошел в состав эсеровской группы „Призыв", в коей впоследствии исполнял обязанности секретаря, о деятельности последней Абрамов и давал мне сведения».

Следующий российский «швейцарец», носивший кличку «Поль», был латыш Янус Эрдманович Шустер (он же Иван Германов). Родился в 1883 году; происходил из крестьян Эдваленской волости, Виндавского уезда, был привлечен к суду газенпотским судебным следователем по 100-й и 102-й статьям Уголовного уложения. В 1910 году, находясь в Берне, обратился к местному русскому посланнику с письменным сообщением от имени «Волкова» о весьма важном деле — конференции «Воймы» в Цюрихе. В ноябре 1910 года Шустер уже состоял в числе секретных сотрудников Заграничной агентуры под кличкой «Новый», а потом «Поль». Жалованья получал 250 и 300 фр., затем — 600 фр. в месяц. Доклады представлял сперва жандармскому ротмистру Келлеру, потом Лихов-скому. Донесения его касались Цюрихской большевистской группы РСДРП, Социал-демократического союза Латышского края и Женевской группы «призывовцев». По официальному свидетельству Красильникова, Шустер «отличался своим рвением и усердной работой и заслуживал помощи и поощрения». В феврале 1917 года жил около Цюриха. Еще до разоблачения после объявления амнистии выбыл в Россию как политический эмигрант.

За отсутствием документов очень мало сведений имеется о провокаторе «Мартэн». Эту кличку носил Арон-Яков Хаимов-Ицков-Модель, студент-медик базельского университета, затем врач. С 1908 года Модель находился на службе в Витебском жандармском управлении. В состав заграничной агентуры был принят в 1911 году, когда был студентом Лейпцигского университета. В феврале 1916 года выехал в Россию, где и был зачислен в армию.

Последний «швейцарец» — это анархист, секретный сотрудник под кличкой «Шарль», по легальному паспорту — Полонский. Сын купца, Бенцион Долин, уроженец Житомира, жил и работал в Цюрихе. Был заагентурен на родине жандармским офицером Эргардтом, который перевел его за границу. Вместе с «Орликом» освещал анархистов. В конце апреля 1917 года застрелился в Одессе накануне своего официального разоблачения, исповедовавшись перед самоубийством в Петрограде Бурцеву. Долин был юношей, когда его арестовали и обманом вырвали у него сведения, компрометирующие его знакомых. Угрозой раскрыть его невольное предательство охранники и жандармы начали его шантажировать и никогда более не оставляли в покое. За то, что он не давал жандармам сведений, Долина не раз арестовывали и длительное время в ужасных условиях держали в тюрьме. Но Долин ни тогда, ни после не имел мужества признаться своим товарищам — и в своем первом невольном грехе, и в том, что продолжал видеться с охранниками. По словам Долина, он бежал от жандармов за границу, но они и там его преследовали: «Эр-гардт, очевидно, имел большой интерес выдавать меня за своего важного агента в глазах начальства и не оставлял меня даже тогда, когда это для него было, казалось, бесполезно». По словам Долина, он в 1913 году угрожал Эргардту, что более давать сведений не будет. До этого Бурцев предупреждал анархистов, что есть какие-то указания на охранные сношения Долина, но товарищи горячо защищали Долина.

В октябре 1914 года в сношения с Долиным «вступило одно лицо, которое свело его с братом своим, жившим в Милане под псевдонимом Бернштейн». Тот предложил Долину организовать группу революционеров для совершения в России террористических актов, взрывов мостов и так далее. Переговоры с Бернштейном Долин вел совместно с Эргардтом, вызванным из Парижа, а затем с Литвином, которые выдавали себя за революционеров. С Литвином он побывал в Бухаресте и один уже — в Константинополе, с немецким паспортом купца Ральфа. В Бухаресте имел сношения с немецким военным атташе майором фон Шеллендорфом, в Константинополе — с Военным агентом Ф. Лафертом и сотрудником «Локаль Анцейгера» — Люднером. В декабре 1914 года Долин Представил в Петрограде доклад директору Департамента Полиции и товарищу министра внутренних дел генералу Джунковскому. В мае 1915 года Литвин и Долин были в Берне у военного германского агента графа Бисмарка. Долину были даны задания дезорганизовать Архангельский и Мурманский порты, уничтожить дредноут «Мария» и убить министра иностранных дел Сазонова. К маю 1916 года Долин был в Петрограде и пытался заманить туда германских агентов. Департамент полиции передал якобы дело военным властям, но не свел с ними Долина. Тогда тот в конце июля 1916 года прибыл в Одессу, в сентябре как ратник II разряда был принят в дру-Жину, служил в Одессе, а затем в Харькове. 25 февраля освобожден от военной службы по болезни. По словам Долина, он разновременно получил от немцев 50 тысяч франков. Красильникову передал 15 тысяч, директору Департамента полиции Васильеву — 35 тысяч, «а они уже давали на расходы, но в недостаточной мере. Приходилось тратить из собственных средств». Смысл этой истории кроется в том, что Департамент полиции хотел спровоцировать немецких агентов, но, судя по тому, что «Мария» была взорвана, а в Архангельском порту неоднократно происходили взрывы, «можно думать, что вышло совсем наоборот». Бурцев считал Долина революционером, жертвою охранки, который стал провокатором по несчастью.

В Голландии работал во время войны некий «Космополит». Подлинное его имя: Адольф, он же Герман Орловский, бывший студент петербургского Лесного института. С июня 1912 года значился под названной выше кличкой в числе секретных сотрудников Заграничной агентуры. Получал ежемесячно по 200, 250 и, наконец, 350 франков. Жил в 1913 году в Брюсселе, в начале войны уехал в Лондон и затем обосновался в Голландии. Орловский освещал круг анархистов. Из Брюсселя он доносил о беспартийном студенческом клубе, участвовал в съезде «Братства вольных общинников», происходившем 4— 11 октября 1913 года в Париже; получил от охранки на поездку по этому делу 275 франков. После этого представил подробный доклад о заседаниях участников съезда.

Подполковник Люстих на допросе показал, что «анархист-интеллигент Орловский» и есть именно сотрудник «Космополит», что его жена близка с Аничкиным, председателем Союза моряков, и подозревалась в шпионаже в пользу Германии. Переписка Люстиха, который получал письма на имя Эмиля Лео и Сержа Сартеля от своих сотрудников и отправлял инструкции за теми же подписями, была конфискована французской военной цензурой. Было установлено, что Орловский в Гааге — агент, получающий инструкции от Эмиля Лео в Париже и регулярно посылающий ему сведения. Возникшая по этому поводу переписка французской контрразведки привела к тому, что ей был вскрыт еще один агент Лео-Сартеля, некий «Меркс», от которого пришло в мае 1916 года письмо на имя Сартеля аналогичного с письмами Орловского содержания: сведения о различных лицах, обозначенных инициалами, передача корреспонденции и денег через посредников и тому подобное. «Но общий тон, — отмечала контрразведка, — еще более враждебен».

В Северной Америке работали до осени 1916 года «Женераль», «Гишон», «Анатолий» и «Люси».

Кличку «Гишон» носил Николай Байковский, проживающий в городе Торонто (штат Онтарио) в Канаде, редактор «Родины»; подписывался Н. Рюссо. В Заграничную агентуру поступил при Люстихе в 1914 году.

Получал 750 франков в месяц. Писал, по отзыву Люс-тиха, много, но писания требовали тщательной редакции. Освещал «мазепинское движение».

Уманский мещанин Аврум (Абрам) Перцевич Каган с июля 1910-го по 1913 год состоял секретным сотрудником при одесском и волынском жандармских управлениях по освещению деятельности социал-демократических организаций. Кличка его была «Анатолий». Вследствие призыва на военную службу прекратил работу. В 1916 году Каган находился в Нью-Йорке, откуда писал жандармскому офицеру Заварзину, снова предлагая свои услуги. По предложению Департамента полиции Заграничная агентура приняла Кагана в число своих сотрудников. «Анатолий» освещал «Бунд», давал сведения о приезде Троцкого и так далее.

О провокаторе «Люси», носившем женскую кличку, подполковник Люстих показал: «Это Жорж Патрик, носивший ранее кличку „Невер“. Он освещал с-р. организации в Америке, также и анархистов. Адрес: Нью-Йорк, до востребования. Получен мною от Красильникова очень поздно, так что я вел с ним переписку 4–5 месяцев. Красильников подтвердил, что „Люси" и „Невер" одно и тоже лицо». «Таким образом, — отмечает Сватиков, — в лице „Люси“ мы видим старого знакомого, с.-р. Патрика, который в 1913 году был заподозрен Бурцевым и был вынужден поэтому уехать в Америку, подальше от взора разоблачителя. В 1913 году он носил кличку „Невер“, а еще раньше женскую кличку „Марго". Старый преданный „сотрудник". Жалованья получал 1500 франков в месяц».

В Италии к моменту февральской революции 1917 года работали два секретных сотрудника: «Франсуа» на Ривьере (Кави) и «Россини» в Риме.

42-летний крестьянин из Раненбургского уезда Солнцевской волости Рязанской губернии, Алексей Михайлович Савенков выехал из России в ноябре 1913 года с паспортом на имя А. М. Соколова, выданным по указанию начальника охранного отделения Мартынова. Отправился он за границу в целях освещения политической эмиграции. И в Москве, и за границей он как секретный сотрудник носил кличку «Франсуа». В Париже Савенков явился к помощнику Красильникова Эргардту, который назначил ему жалованье по 500 франков в месяц и предложил остаться ненадолго в Париже. Савенков чувствовал себя с.-p., встречался с ними в столовой. С 5 июля 1914 года жил за Генуей в Кавиди-Лаванья, получал жалованье от охранки через банк «Кредите Итальяно» в Генуе и Кьявари. Доклады посылал письменно на адрес Сержа Сартеля в Париж. Освещал всех, кто жил в Кавиди-Лаванья, но лишь внешне. Писал об Азанчевской, Колосове, Христиане-Шебедеве, с семьей которого был очень дружен, докторе Мандельберге — члене II Государственной думы. На родине «Франсуа» окончил начальное училище, в 1897 году уехал в Москву, в порядке охраны был арестован в 1906 году, потом обвинялся по 1 ч. ст. 103 и 1 ч. ст. 129 Уголовного уложения и приговором Московской судебной палаты 1 мая 1907 г. осужден в ссылку на поселение. Жил в селе Рыбном Енисейской губернии, откуда бежал в июне 1908 года с фальшивым паспортом, полученным от красноярских эсеров. Служил в Москве в городском работном доме с 1910-го по 1913 год под фамилией Н. И. Михальчук. С февраля по июнь 1913 года скрывался от ареста. Однако 16 июня был все же арестован и под влиянием угроз полковника Мартынова и его помощника Д. Знаменского вынужден был «ради получения свободы» вступить в число секретных сотрудников. «В Москве, — показывал Савенков, — я не выдал никого. Я лично никогда не был охранником, все это дело я ненавидел до глубины души, я был жертвой охранки, и она, я скажу правду, ничего от меня не получила».

Римским осведомителем Красильникова был сотрудник «Россини» — он же Яков Ефимович Вакман, он же Янкель Хаимов, 37 лет, мещанин из Кишинева. Он окончил ряд учебных заведений: в 1904 году техникум в Вормсе на Рейне, юридический и экономический факультет женевского университета. Прослушал в Риме курсы уголовного розыска. Доктор прав римского университета и адвокат в Италии. Предложил свои услуги Гартингу из Швейцарии в ноябре 1906 года. По партийной принадлежности с.-p., освещал из Швейцарии и с 1912 года из Италии все группы, но преимущественно с.-р. Вслед за провалом Азефа был делегирован от с.-р. на конференцию, так что преемственность охранки по партии с.-р. не была прервана. Жалованья получал 600 фр. в месяц. Одно время за бездеятельность был наказан сокращением жалованья вдвое, но потом оклад был восстановлен. Освещая М. А. Ильина (Осоргина), Е. Е. Колосова и других. Пользовался большой любовью товарищей. Для многих из них разоблачение роли Бакмана было большой трагедией. До 9 августа 1917 года он состоял членом Римского комитета политических эмигрантов. В качестве такового представился комиссару Временного правительства, при первом допросе лгал, отрицая вину, признавался только в переписке с «Сергеем Даниловичем Сартель» по вопросу об отбывании воинской повинности. На втором допросе признал свою службу в охранке с 1906 года. Ссылался на тяжелое материальное положение, на попытки уйти потом из охранки, остановленные боязнью огласки со стороны жандармов. Разоблаченный в Риме эмигрантским комитетом, возобновил свои связи в посольских кругах и стал обвинять этот комитет в недобросовестном использовании сумм, предназначенных для возвращения эмигрантов на родину, а разоблачителей — в занятии политическим сыском. По сведениям эмигрантов, Вакман весной 1917 года примкнул к тайному черносотенному обществу русских монархистов в Риме «Святая Русь». Перед Чрезвычайной комиссией Временного правительства Вакман изображал себя жертвой охранки, ссылался на большую помощь, оказываемую им из охранного жалованья своим товарищам. Одною рукою он предавал, а другой помогал. 17 октября 1917 года Вакман попросился в русскую армию, выражая уверенность, что своим примером храбрости зажжет сердца товарищей по оружию. «Много говорил, что кончит жизнь самоубийством: верный признак, что никогда не сделает этого!» — замечает Сватиков.

Скандинавской агентурой заведовал жандармский ротмистр Левиз-оф-Менар, проживавший по паспорту Беренса. Отдел был, в сущности, в периоде реорганизации.

Политическая эмиграция освещалась в Стокгольме секретным сотрудником Заграничной агентуры, носившим кличку «Генерал» или «Женераль». Подлинное его имя было Берко Янкелевич (Гейсефович) Каган, он же Борис-Осипович и Борис Вениаминович Коган, он же Залмон Хаимович Бергер, он же Андрей Максимович Андерсен, гражданин Соединенных Штатов Америки. Ротмистр Левиз-оф-Менар получал от него доклады устно и письменно и знал его как Андерсена. Люстих показал: «Сотрудник „Генерал" раньше был в Америке, в Торонто, ныне (1917 г.) в Стокгольме. Мне известен под фамилией Андрей Андерсен; письма обычно шли до востребования. Был если не окончательно провален, то тронут еще до переезда в Стокгольм. Освещал преимущественно Бунд. Никогда его не видел; женат, жена его, кажется, актриса в России. Получен мною по наследству от подполковника Эргардта», — и добавлял, что «Генерал» — очень старый сотрудник, работу начал, по-видимому, еще в России. На допросе 7 сентября 1917 года в Стокгольме «Женераль» показал, что родился в 1879 году в местечке Креславка Двинского уезда Витебской губернии. До 14 лет учился в Двинском ешиботе — еврейской духовной семинарии, потом в Двинске же — в еврейском ремесленном училище, откуда был исключен. В революционную организацию вступил 18 лет, все время работал в Бунде — до 1902 года в бундовской организации ще-тинщиков в Креславке в качестве организатора. В начале 1902 года был арестован в Двинске, после трех месяцев тюрьмы выпущен под надзор полиции. В октябре 1902 года снова был арестован, год сидел в минской тюрьме, оттуда сослан на три года в Сибирь — Канский уезд Енисейской губернии. После четырех месяцев пребывания в селе Уринском бежал. Вернувшись в Минск, стал жить и работать в Бунде по паспорту Залмона Хаимовича Бергера. Был арестован в 1903 году, сидел до конца 1904 года в кишиневской тюрьме. Сослан в Восточную Сибирь на 8 лет. С началом войны вместо Якутской области попал в Енисейскую губернию, откуда через полгода бежал и в мае 1905 года прибыл в Двинск, а оттуда уже перебрался за границу. Побывал в Женеве. В 1905–1907 годы, вернувшись в Россию, разъезжал по Северо-Западному краю, уже состоял, по-видимому, секретным сотрудником. В 1907–1909 годах как член организации Бунда жил в Париже, работая у Гартинга. По словам свидетеля Мутника, Каган много ездил в это время по Франции, Швейцарии, Италии и Испании, хотя сам говорил, что никуда из Парижа не выезжал. По словам Мутника, «объехал Каган все эти места со своей невестой, какой-то певицей, ныне живущей в Петрограде (фамилию ее тщательно скрывал), и жил на ее средства». Во время проживания в Париже Красильникова не знал. В 1909 году из Парижа уехал в Америку. Жил там до 1 июля 1916 года. Зарегистрировался в Нью-Йорке как Андрей Андерсен и через 5 лет получил американское гражданство под этим вымышленным именем. 19 июля 1916 года прибыл в Стокгольм, желая проехать в Россию за невестой. С октября 1916 года был членом бундовской организации, а затем и членом эмигрантского комитета в Стокгольме. В этом комитете Каган состоял комиссаром до самого момента допроса Чрезвычайной комиссией Временного правительства в сентябре 1917 года, хотя уже в начале августа в газете «Речь» было напечатано, что в Стокгольме действует секретный сотрудник Каган. По поводу предъявленного ему обвинения Каган-Андерсен «заявил категорический протест и требовал немедленной реабилитации». Однако же на другой день после допроса бежал в Гетеборг и сел на пароход, идущий в Америку. Каган не подозревал, что кроме обличающих показаний прямого начальства имеется дело французской контрразведки по поводу перехваченной военной цензурой переписки его с подполковником Люстихом (он же Эмиль Лео)».

Французская контрразведка считала нужным отметить:

«1. Сердечный тон и очевидное товарищество Эмиля Лео и его корреспондентов в их взаимных письмах.

2. Посылку относительно крупных сумм денег Эмилем Лео его агентам.

3. Факт, что все эти русские революционеры — почти без исключения еврейского происхождения и имеют этические, религиозные и даже коммерческие причины предавать Россию в пользу Германии…»

Из двух захваченных писем французская контрразведка делала вывод, что Андерсен в Стокгольме и Орловский в Гааге суть агенты, получающие от Эмиля Лео инструкцию и регулярно посылающие ему донесения.

В конечном счете французское военное ведомство узнало то, что знало давно французское Министерство внутренних дел, то есть факт существования «бюро» Красильникова в здании консульства.

РАЗОБЛАЧЕНИЯ

Выводы С. Сватикова. — Разоблачители тайн политической полиции. — Предположения В. Бурцева о существовании провокаторов. — Основание журнала «Былое». — Помощник Бурцева М. Бакай. — Данные о предательстве Е. Азефа. — Подозрения полиции и бегство Бакая за границу. — Статистика разоблачений Менщикова. — Решение Менщикова стать охранником. — А. Гартинг о защите интересов Заграничной агентуры. — План Гартинга дискредитировать Бакая. — Следствие С. Сватикова и Е. Раппа по делу Заграничной агентуры. — Сведения о секретных сотрудниках. — Б. Каплун. — Л. Шварц. — Л. Бейтнер. — В. Кенсицкий. — М. Гутман. — Азеф. — Т. Цетлин. — Н. Доброскок. — Суд эсеров над Синьковским и Цетлин. ~ Измена Луриха Департаменту полиции. — Особый отряд французских агентов. — Разоблачение Гартинга. — Разоблачения провокаторов среди эсеров. — Б. Батушанский. — Причины провалов.

«Подводя итоги, — резюмировал комиссар Временного правительства С. Г. Сватиков свой доклад для Чрезвычайной следственной комиссии, — мы должны отметить, что нами даны более или менее достаточные сведения о восьмидесяти трех сотрудниках Заграничной агентуры, работавших на охранку в течение преимущественно последних 10 лет (1907–1917).

По национальностям провокаторы и предатели распределяются следующим образом: из 85 человек — русских 32, евреев 32, неизвестной национальности 5 чел., французов — 4 чел., латышей — 3, литовцев — 2 и по одному итальянцу, грузину, армянину, украинцу, поляку, румыну; кроме того, один немец (барон Штакельберг).

По партийной принадлежности или, точнее — по партиям, которые освещались „сотрудниками“, последние распределялись так: больше всего было сотрудников, освещавших социалистов-революционеров, — 39 человек. Следом анархисты и с.-д. — по 10 сотрудников. Специально „Бунд" освещался одним провокатором. Исключительно Бурцева пытались освещать 9 человек (два из них освещали и с.-p.). По одному провокатору было в грузинском, армянском и украинском движении. Один освещал польское движение, хотя о поляках получались сведения попутно от ряда других сотрудников.

По морально-общественному значению провокаторов на первом плане нужно поставить зловещую фигуру Евно Азефа. За ним идут такие люди, как член I Государственной думы Выровой, Абрам Геккельман-Лацдезен-Гартинг. За ними — многолетние „партийные" работники: с.-д. Житомирский, с.-р. Загорская, с.-р. Абрамов и многие другие».

Кроме регулярных сотрудников было немало и предлагавших услуги, тех, о ком народоволец Клеточников, проникший в 1880 году в III Отделение, писал товарищам-революционерам «такой-то просится в шпионы».

Период деятельности Гартинга дал Заграничной агентуре ряд ценных сотрудников, но ознаменовался крахом и провалами многих важнейших провокаторов. При нем закатились «звезды провокации» — Азеф и сам Геккельман-Гартинг. Однако разоблачение большинства секретных сотрудников охранки вовсе не было следствием того, что система конспирации и коммуникации оказалась недостаточно продумана. По мере развертывания деятельности заграничной агентуры росло и сопротивление со стороны русских эмигрантов. Три лица наиболее способствовали разоблачению тайн политической полиции: Бурцев, Бакай и Менщиков.

Особенно много беспокойства доставил Гартингу и всей Заграничной агентуре известный деятель эсеровской партии, историк и библиограф революционного эсеровского движения В. Л. Бурцев. Имея массу материалов и заметок, воспоминаний и интимных сообщений революционеров, он сосредоточил в своих руках множество данных, сопоставление которых привело его к мысли о существовании в рядах революционеров многих провокаторов.

Находясь в эмиграции, Бурцев близко сошелся с бежавшим из России бывшим сотрудником Департамента полиции Л. П. Меншиковым. Получив от Меншикова ценные фактические данные о системе организации и методах работы царской охранки, Бурцев занялся изучением причин провалов эсеровских организаций в России. В результате длительных поисков он выявил ряд секретных агентов Департамента полиции, внедрившихся в партию эсеров, как в России, так и в заграничных эсеровских центрах. Бурцев развернул яростную борьбу с любого рода политическими преступлениями.

Официально возвратившись в 1905 году по амнистии в Россию, он был одним из основателей исторического журнала «Былое». В 1901–1904 годах под этим же названием Бурцев уже выпустил за границей шесть книжек непериодического журнала по истории революционного движения в России.

В Петербурге Бурцев стал энергично собирать материалы по революционному движению, а также о злоупотреблениях полиции, частично помещая их в «Былом». Уже мартовская книжка за 1906 год обратила на себя внимание не только жандармов, но и более внимательных читателей из публики тем, что в ней были помещены репродукции с таких фотографических карточек революционеров, казненных по делу 1 марта 1881 года, какие могли быть сняты лишь в тюрьме с заключенных (фотографии Рысакова, Гельфман и других). «Былое» печатало обвинительные акты, не опубликованные в 80-х годах в официальной прессе, тайные доклады, обзоры революционного движения, издававшиеся Департаментом полиции, и тому подобное. С осени 1906 года деятельным помощником Бурцева, доставлявшим ему копии секретных бумаг из архива Департамента полиции, стал М. Е. Бакай (Михайловский), чиновник Департамента полиции, служивший ранее в варшавском охранном отделении.

До Бурцева доходили и через Бакая, и помимо Бакая не только исторические, но и современные, весьма актуальные сведения. Данные, бывшие в распоряжении «Былого», говорили совершенно определенно и однозначно о присутствии в центре партии эсеров, в ее боевой организации, крупного предателя. Ранней осенью 1907 года один из редакторов «Былого», Щеголев, побывал в Гельсингфорсе со специальной задачей — сообщить Борису Савинкову полученные в редакции данные об этом предательстве. Савинков немедленно же поделился этими сведениями ни с кем иным, как с «Иваном Николаевичем», то есть с Азефом. Остальное понятно. Азеф потребовал у своего начальства выяснения источника сведений «Былого» и ликвидации «Былого» — самого Бурцева и его редакции. Бакая арестовали, а Бурцев должен был из Финляндии выехать за границу.

В 1906 году, когда самодержавие снова обрело силу, Бурцев понял, что его контакты с полицейским осведомителем Бакаем вызвали подозрения полиции и что за ним установлена слежка, поэтому поспешил уехать во Францию. В последующие годы Бурцев стал суровым критиком эмигрантов, готовых чересчур поспешно опубликовывать имена предполагаемых полицейских агентов, на которых указывали охранники-дезертиры. Через некоторое время Бакай бежал за границу и присоединился в Париже к Бурцеву, где тот вел борьбу с провокацией и на страницах возобновленного им за границей «Былого», и на страницах газеты «Будущее».

Существенную помощь не только Бурцеву, но и делу революции оказал Менщиков, разоблачив в 1909 году 90 провокаторов среди социал-демократов, 20 — бундовцев, 75 — поляков, 25 — эсеров, 45 — кавказцев и 20 — финляндцев. Впоследствии, на основании указаний Менщикова, 14 разоблаченных провокаторов были преданы огласке «Бундом» (в циркуляре ЦК «Бунда» № 39), три лица (Апакшина, Лялин и Осиповский) — партией эсеров («Знамя труда», № 21–22), несколько — польскими организациями. Кроме того, на основании его сведений было опубликованы имена почти 80 шпионов, партийная принадлежность которых была неизвестна, в журналах: «Общее дело» Бурцева (№ 1–3) и «Революционная мысль» (№ 6).

Еще в молодости, в 80-х годах, в Москве Менщиков был предан одновременно двумя «товарищами», оказавшимися агентами охранки: тем, кто его пропагандировал (Зубатов), и тем, кого он развивал (Крашенинников). Тогда, по его словам, Менщиков решил вступить в лагерь охранников, чтобы раскрыть приемы их деятельности.

Как и Бакай, Менщиков служил в московском и варшавском охранных отделениях. После двадцати лет службы Менщиков достиг Особого отдела Департамента. И в охранках, и в центре розыска он собирал материалы, снимал копии, наводил справки и так далее. Разоблачение провокации он начал с известного письма, посланного осенью 1905 года партии социал-революционеров с указанием на предательскую роль Татарова и Азефа. К полной же реализации данных о шпионах он приступил, перебравшись за границу и связавшись здесь с Бурцевым. Сведения Менщикова подтвердили многие из подозрений Бурцева, а некоторые данные были откровением и для Бурцева. Так, именно от Менщикова Бурцев узнал, что начальник парижской охранки Гартинг есть тот самый Ландезен, который спровоцировал его самого и его товарищей в 1890 году, и что Ландезен-Гартинг есть не кто иной, как Абрам Геккельман. Но, очевидно предвидя это, 6 (19) января 1909 года Гартинг доносил Департаменту полиции, что «Бурцев в крайне интимной беседе высказался, что Гартинга надо убрать во что бы то ни стало».

Из более раннего рапорта Гартинга — от 7 (20) ноября 1908 года — видно, на какие дела готов был тот пуститься, лишь бы избавиться от Бурцева и Бакая.

«Озабочиваясь, — писал Гартинг, — о сохранении интересов Заграничной агентуры при крайне удручающих обстоятельствах, причиняемых пребыванием в Париже Бакая и Бурцева, я имел недавно обсуждение этого дела в парижской префектуре. Причем мне было заявлено, что если бы имелся какой-либо прецедент, в виде жалобы на Бакая со стороны кого-либо с указанием на воспоследовавшие со стороны Бакая уфозы, то это могло бы послужить поводом для возбуждения дела о высылке Бакая из Франции. Хотя в префектуре не уверены в осуществлении Министерством внутренних дел его предположения…»

Гартинг придумал такой план:

«Пользуясь известным чувством злобы, возбужденной Бакаем в „Турке" (Гутмане), находящемся в Вильно, — можно было бы надлежащими переговорами добиться согласия „Турка“ на представление российскому генеральному консулу в Париже жалобы с указанием в таковой, что он, Гутман, прибыв в начале августа в Париж для детального изучения шапочного ремесла, попал в компанию русских, из числа коих некто Бакай, проживающий по ул. Парка Монсури, 24, стал склонять его, Гутмана, войти в состав группы русских революционеров и при его, Гутмана, на то несогласии грозил принятием насильственных мер до смертного насилия включительно, ввиду чего он, Гутман, боясь насилия, бежал из Парижа в Россию, потерпев, кроме нравственного ногрясения, еще и материальные убытки, и на что он, Гутман, принося жалобу г. консулу, просит его о преследовании по отношению Бакая. Если бы действительно от Гутмана поступила таковая жалоба на имя российского генерального консула в Париже, то я смог бы ее направить в префектуру, причем обстоятельство это, во всяком случае, в известней степени способствует делу высылки Бакая».

Однако планы Гартинга не осуществились, и вместо Бурцева с Бакаем сам он был вынужден спешно покинуть Париж..

Следствие, произведенное в 1917 году комиссаром Временного правительства за границей С. Г. Сватиковым и уполномоченным Чрезвычайной следственной комиссии в Париже Е. И. Раппом, имело результатом разоблачения провокаторов, работавших не только при Красильникове (1909–1917 годы), но и при Гартинге (1905–1909 годы), а также подтверждение целого ряда высказанных Бурцевым в 1907–1914 годах догадок и подозрений. Сватиков произвел допросы в Скандинавии, Англии, Франции, Италии и Швейцарии, а также объединил данные, добытые при вскрытии архива и делопроизводства Департамента полиции, с данными комиссии Раппа в Париже. Результатом сводки этих данных и являются приводимые ниже биографии шпионов и провокаторов. Выборка данных из парижского архива охранки сделана Меншиковым.

К 1907 году относятся, в частности, сведения о секретных сотрудниках Каплуне и Шварце.

Борис Борисович Каплун, сын делопроизводителя канцелярии туркестанского генерал-губернатора, родился в 1882 году в Ташкенте. Будучи студентом медицинского факультета женевского университета, он обратился в июле 1907 года в Департамент полиции с предложением своих услуг; назвал себя членом Заграничной лиги РСДРП и секретарем по внешним сношениям женевской группы этой партии.

«Таким образом, — писал Каплун, — в моей возможности проникнуть во все организации, в награду я прошу лишь постоянное место по полиции с окладом не менее 150 руб. в месяц». В другом письме Каплун предложил раскрыть заговор на жизнь московского градоначальника и подробности «дела депутата Озоля», но только «по получении 1000 руб.». В третьем письме Каплун соглашался уже на получение половины этой суммы, а в доказательство того, что он не шантажист, приложил адрес явки на бланке бюро женевской социал-демократической группы за подписью Нончева. Заведующий Заграничной агентурой Гартинг принял Каплуна в число секретных сотрудников под кличкой «Петров». Сообщения Каплуна были многочисленны, но малосодержательны. Доносил он главным образом на анархистов — братьев Кересе-лидзе, Магалова, Бакрадзе и других. Почти все его письма заканчивались просьбой о присылке денег.

Скоро, впрочем, товарищи заподозрили Каплуна, и он 5 декабря 1907 года, симулируя покушение на самоубийство, прострелил себе легкое. «Мне это бьгло необходимо, — писал Каплун по этому поводу Гартингу, — для укрепления положения. Теперь все, и c.-д., и прочие, извиняются и молят, произносят тирады о моей честности…» Тем не менее Каплун поспешил уехать в Париж, а Гартинг не замедлил отправить его в Россию. 25 декабря Каплун, получив от жандармского офицера в пограничном пункте Вержболово железнодорожный билет и 20 рублей, в чем дал расписку, отбыл в Петербург.

Другой агент, Лев Соломонович Шварц, состоял секретным сотрудником одесского охранного отделения. В 1907 году Департамент полиции предложил заведующему Заграничной агентурой взять Шварца в число своих сотрудников. Гартинг согласился принять его на службу для Женевы при условии, если «он может подойти к с.-р. или анархистам». После этого Шварц был командирован в Париж, причем заграничный паспорт и 125 рублей на дорогу он получил лично от заведующего Особым отделом Департамента полиции.

В июне 1908 года был объявлен предателем секретный сотрудник Л. Д. Бейтнер. Этот Бейтнер был, однако, не только предателем, но и провокатором; он спровоцировал П. А. Кракова на покушение — дал ему денег, Денные указания и перспективные обещания — и Краков поехал убивать министра юстиции Н. В. Муравьева, но по приезде в Петербург в июле 1904 года был немедленно арестован с браунингом в кармане.

В том же 1908 году был раскрыт провокатор В. А. Кенсицкий. Он окончил семь классов гимназии, был служащим варшавского магистрата. Получил известность в революционной среде под кличками «Метек», «Феликс» и «Ипполит». В 1904–1905 годах состоял секретным сотрудником варшавского охранного отделения. С 1906 года Кенсицкий «работал с пользою в Заграничной агентуре». В 1908 году во время похорон Гершуни в Париже Кенсицкий был опознан Бакаем, который ранее лично знал его как осведомителя охранки. 12 апреля 1908 года он был публично разоблачен как провокатор парижской группой социал-революционеров-максималистов. По этому поводу заведующий Заграничной агентурой доносил Департаменту полиции, что «провал Кенсицкого чрезвычайно чувствителен агентуре», и ходатайствовал о выдаче Кенсицкому пособия в 5000 франков ввиду намерения его уехать «ради безопасности» в Америку. По сведениям парижского бюро Заграничной агентуры, летом 1910 года Кенсицкий имел свидание с Бурцевым, предлагая интересовавшие его документы, за которые хотел получить 500 рублей. У Бурцева будто бы такой суммы не оказалось, и поэтому сделка не состоялась.

Кроме Кенсицкого Бакай разоблачил тогда же Моисея Гутмана. Гутман состоял секретным сотрудником Виленского охранного отделения под кличкой «Турок». Был рекомендован жандармским подполковником Рединым для заграничной работы. В 1908 году он прибыл в Париж и был принят жандармским ротмистром Андреевым («Рено»), помогавшим Гартингу, в число сотрудников Заграничной агентуры. Жалованье получал 400 франков в месяц.

Гутману было поручено «проникнуть в местную группу с.-p.», но, так как он имел явку лишь к некоему студенту Мурашкину, в организацию вступить ему не удалось. Тогда Андреев поручил Гутману, «не теряя времени», сблизиться с Бурцевым и Бакаем. Гутман вошел в сношения с ними, но вскоре вызвал у них подозрение и под давлением Бакая признался в предательстве.

Опасаясь разоблачения со стороны Гутмана, ротмистр Андреев отправил его 6 октября 1908 года в Россию под конвоем агента наружного наблюдения Анри (Генриха) Бинта. Но через две недели Гутман вернулся в Париж. Гартинг, «опасаясь вреда, который он может принести», решил понудить его снова к отъезду, но предварительно добился от Гутмана официальной жалобы на разоблачившего его Бакая.

1909 год ознаменовался провалом Гартинга, Азефа и других крупнейших провокаторов. Бурцев вел в течение всего 1908 года усиленную борьбу с ЦК партии социал-революционеров, настаивая на объявлении Азефа — члена ЦК и главы боевой организации — провокатором. Социал-революционеры были вне себя от этих обвинений, и жизни Бурцева угрожала серьезная опасность: восторженные почитатели Ивана Николаевича (Азефа) серьезно готовились к убийству разоблачителя или, как они думали, «клеветника». Однако, когда Азефу были предъявлены обвинения в окончательной форме, тот сбежал. Гартинг имел своих людей среди эсеров и кроме Азефа и передал 6 (19) января 1909 года в Департамент полиции основные данные, сообщенные по делу Азефа «конспиративной» следственной комиссией, собранию левых эсеров 1 (14) января в Париже. Вот данные, которые привели «конспиративную комиссию» к заключению о провокаторстве Азефа:

1. Первые подозрения о провокационной деятельности Азефа появились у эсера Гершуни, который, находясь в Шлиссельбургской крепости, будто бы заподозрил Азефа, обсуждая провалы в своей организации с эсером Мельниковым, вместе с которым был арестован в 1903 году.

2. При разгроме Северной боевой дружины особенно казалось подозрительным то обстоятельство, что провал приписывался некоему матросу Масокину; на него намекала петербургская охранка, и почему-то то же самое вдруг стали говорить и члены ЦК. При ликвидации этой дружины охранное отделение знало совершенно точно: где, когда и как брать, кто был с бомбой и кто с револьвером, что могло быть известно только в верхах боевой дружины. Обстоятельство отвлечения внимания на Масокина, исходившее от охранного отделения, и повторение этого имени в ЦК указывает, что предатель имел прямую связь с ЦК или же входил в него.

3. Эсеры решили устроить взрыв в Государственном совете России. В Париже члены ЦК партии знали, что взрыв должен был выполнить некий Кальвино (Лебединцев). Но о том, что Кальвино и Лебединцев — одно и то же лицо, никто, кроме Азефа, в России не знал. Один из эсеров сообщил партии, что Азеф, встретясь с ним на Невском проспекте, проговорился, что арестованный Кальвино есть Лебединцев.

Интересен эпизод с записной книжкой Лебединцева: она была захвачена-при обыске финляндскими властями, о чем узнал Бурцев, бывший в то время в России. Бурцев какими-то путями у финляндских властей эту книжку добыл и передал ЦК, откуда она исчезла и очутилась в распоряжении петербургской охранки. Но что Кальвино есть Лебединцев, в книжке не было обозначено.

4. К тому же самому времени относятся сближение Бурцева с Бакаем и обоюдные их сношения с чинами охранки с целью добыть список провокаторов. Список этот они достали, но явно и умышленно ложный, так как в нем был в числе других «Карл» (кличка казненного террориста Траубенберга), но не было Азефа. К списку приложены были еще какие-то две фотографические карточки.

5. Наконец, о том, что Азеф состоял сотрудником охранного отделения, стали поступать сведения от петербургских, московских и саратовских филеров, находившихся в сношениях с эсерами, а также от одного служащего под началом жандармского офицера Креме-нецкого, который, будучи недоволен тем, что его не отличают за заслуги, решил отомстить своему начальнику и написал в ЦК письмо с указанием на провокаторскую деятельность Татарова и Азефа.

6. Такие же письма, но уже анонимные поступили в ЦК и из Департамента полиции, но Азеф в одном назывался кличкою «Виноградов», а в другом «Рыскин» (или «Раскин»).

7. Обращало на себя внимание и то, что несочувствовавшие Азефу или подозревавшие его неизменно «проваливались».

Бурцев, подбиравший шаг за шагом доказательства виновности Азефа, но видя недоверие к нему ЦК социал-революционеров, решил добиться и добился в сентябре 1908 года свидания с бывшим директором Департамента полиции Лопухиным (в поезде между Берлином и Кельном). Последний подтвердил ему, что Азеф был провокатором. Но и после этого пришлось долго бороться. Наконец 26 декабря 1908 года (7 января 1909 года) Азеф был объявлен провокатором официально.

6 (19) апреля 1909 года заведующий Особым отделом Климович докладывал Департаменту полиции, что в Париже русскими революционерами была разоблачена и задержана провокаторша, сотрудница санкт-петербургского охранного отделения, эсерка Мария Цихоц-кая, бывшая на самом деле Татьяной Максимовной Цетлин.

«Случаю этому, — излагал Климович, — предшествовали следующие обстоятельства:

Татьяна Цетлин начала свою работу в качестве секретной сотрудницы при санкт-петербургском охранном отделении с 1907 года. Сначала она обслуживала деятельность военной организации партии эсеров, а затем было решено ввести ее в заграничные боевые центры. Ввиду этого после ликвидации военной организации в начале 1908 года она в апреле того же года выехала в Женеву, где вошла в связь с проживающим там русским эмигрантом Лазаревым, который, желая использовать Татьяну Цетлин для боевых целей, осенью 1908 года направил ее вместе с нелегальным Синьковским (настоящая фамилия Деев, будто бы бывший офицер Красноярского гарнизона, обвинявшийся в 1905 году в убийстве своего командира) в Париж в распоряжение Минора.

По данным Климовича, Минор, отправлявшийся в то время на работу в Россию, предполагал организовать цареубийство, для исполнения чего решил использовать Татьяну Цетлин, Синьковского и еще третье неизвестное лицо. По имеющимся сведениям, в этот план был посвящен также и член ЦК партии социал-революционеров Аргунов, на которого возлагалось ближайшее руководство выполнением преступного замысла.

Однако арест Минора в Самаре и последовавшие затем разоблачения по делу Азефа заставили эсеров отложить выполнение этого плана. Вслед за этим Татьяна Цетлин сошлась с проживающими в Париже Александровым, И. Бычковым и Борисом Савинковым, у которых возникал последовательно ряд предположений о необходимости совершения в России разных террористических актов. Так, первоначально предполагалось убить генерала Герасимова, Рачковского и товарища министра Внутренних дел шталмейстера Курлова, причем Савинков принимал на себя руководящую роль в этих преступлениях, рассчитывая на Синьковского и Цетлин как на исполнителей. Решение это появилось у него после 15 марта сего года вследствие надежд на содействие какого-то полковника, который поможет облегчить розыск и обнаружение генерала Герасимова. Встречая однако затруднения в возможности разыскать генерала Герасимова и Рачковского, Савинков решил в первую очередь покончить с генералом Герасимовым и чиновником петербургского охранного отделения Доброскоком. Следует отметить, что чиновник охранного отделения Добро-скок был известный провокатор, под кличкою „Николай Золотые Очки", разоблаченный в 1905 году. После разоблачения продолжал работать в охранном отделении уже официально.

Осведомленная о намерениях Савинкова, Татьяна Цетлин вызвала немедленно в Париж чиновника Добро-скока для сообщения ему планов революционеров. 26 марта чиновник Доброскок отправился в Париж, причем заметил, что при выходе из вагона „был встречен на парижском вокзале наблюдением со стороны революционеров, в числе трех лиц: Днепровского, Луканова и какого-то неизвестного с рыжей бородой". Днепровский — революционная кличка Н. А. Лазаркевича, Луканов — Сергея Моисеенко.

Приезду Доброскока в Париж предшествовали следующие обстоятельства: исполняя просьбу Татьяны Цет-лин, он месяца два тому назад послал ей из России несколько книг учебного содержания. Книги эти были вручены отправлявшемуся в Париж агенту наружного наблюдения Лейтису („Луриху"), „который, по замечанию Гартинга, не посвященный в то обстоятельство, кому эти книги предназначались", должен был передать их проживающему в Париже под фамилией Кинг наблюдательному агенту Кершнеру. Кершнер, получив эти книги, передал их Татьяне Цетлин при свидании с нею в ресторане. Затем позднее, отправляясь как-то на одно из свиданий с Татьяною Цетлин, Кершнер подарил ей несколько роз.

О приезде Доброскока в Париж знали начальники Петербургского охранного отделения, генерал Герасимов, помощник его подполковник Комиссаров и агент Кершнер, предуведомленный Доброскоком по телеграфу о дне и часе его приезда.

Накануне приезда Доброскока к Кершнеру на квартиру заходил агент Лейтис и настойчиво звал Кершнера идти с ним завтракать. В это время Кершнер сказал Лейтису о полученной им депеше и, согласившись пойти с ним завтракать, вышел вместе с Лейтисом на улицу. Однако Лейтис, поговорив на улице с Кершнером, почему-то изменил свое намерение пойти завтракать и, отговариваясь необходимостью спешить на службу, куда-то ушел один.

По приезде Доброскока на парижский вокзал он увидел там трех стоящих порознь революционеров, из числа которых узнал известного ему в лицо „Днепровского". Предполагая, что присутствие революционеров вызвано приездом (с тем же поездом в Париж) бывшего министра внутренних дел П. Н. Дурново и генерала Трепова, Доброскок, пройдя мимо революционеров, стал наблюдать, не следят ли они за Дурново. При этом Доброскок вынес впечатление, что находившиеся на перроне революционеры на него лично не обратили никакого внимания и стали за ним следить лишь после тoro, как к нему на перроне подошел Кершнер. Когда Доброскок с вокзала приехал в гостиницу, то пришедший вслед за тем к нему Кершнер доложил, что бывшее на вокзале наблюдение поместилось в расположенной против гостиницы кондитерской. Таким образом, не оставалось никаких сомнений, что наблюдение со стороны революционеров было установлено именно за Доброскоком. Когда на следующий день к Доброскоку в номер пришла Татьяна Цетлин, то было замечено, что и она сопровождалась также наблюдением со стороны революционеров. Вернувшись домой, Татьяна Цетлин ночью получила от Савинкова телеграмму, подписанную „Лежнев", с предложением явиться 31 марта (13 апреля) на квартиру Синьковского. Прибыв на эту квартиру, Татьяна Цетлин была встречена 10 боевиками с Савинковым во главе, который, наведя на нее револьвер, приказал ей поднять руки вверх, а затем, обыскивая ее, отобрал бывшие при ней 500 рублей, объявив, что деньги эти, как полученные от русского правительства, конфискуются партией. Синьковский, также заподозренный в предательстве, в это время был уже арестован в другой комнате своей квартиры. Из сказанных Савинковым при этом слов Татьяна Цетлин узнала, что революционеры прекрасно осведомлены об имевших место с осени 1908 года в Париже приездах генерала Герасимова, подполковника Комиссарова, Доброскока и ротмистра Лукьянова. Затем видно было, что революционеры знают квартиру, подробности и образ жизни Доброскока в Петербурге, конспиративную квартиру петербургского охранного отделения, помещающуюся на Александровском проспекте, д. № 21, филерские клички, которые носили Синьковский и Цетлин, квартиру и настоящую фамилию агента Кершнера, а также его псевдоним „Кинг" и факты получения Татьяной Цетлин из Петербурга книг и от Кершнера — роз. После обыска Татьяна Цетлин была арестована боевиками, и для охраны ее, а также для охраны арестованного в другой комнате Синьковского были оставлены боевики, сначала в количестве 7–8 чел., а потом 3–4 чел., все вооруженные револьверами.

На следующее утро в квартиру явилось 5 „судей", из числа которых Татьяна Цетлин узнала Савинкова, Чернова, Шишко и неизвестного ей по фамилии мужа племянницы Бычковой (еврейского типа). Пятого судью она не знает. С судьями явились два секретаря, один из которых носил революционную кличку „Михаил". На суде присутствовал, не принимая, однако, в решении суда непосредственного участия В. Бурцев. До открытия заседания суда Татьяна Цетлин, в сопровождении двух вооруженных конвоиров, была отправлена к себе на квартиру (ул. Бертолле, 18, квартира „Марии Цихоцкой“) для производства там тщательного обыска, при помощи которого революционеры изъяли две открытки невинного содержания, писанные рукою Доброскока, „что удостоверил Бурцев", и учебные книги. По-видимому, во время этого обыска происходил суд над Синьковским, а по возвращении тем же порядком в квартиру Синьковского Татьяны Цетлин начали судить и ее. Цетлин, не отрицая своей службы в петербургском охранном отделении, категорически заявила, что Синьковский никогда агентом охранного отделения не состоял, а что она работает уже два года. Загладить свою вину перед партией она отказалась. Суд, определив ее „нераскаянным провокатором", постановил подвергнуть ее и Синьковского смертной казни.

При этом на суде Бурцев высказался, что они уже полгода тому назад знают, что есть агент — женщина выше среднего роста, лет 30, бледная, давно работающая в партии и занимающая в ней видное положение. Бурцев предполагал увидеть в лице Цетлин этого агента, но теперь видит, что он ошибся и Татьяна Цетлин другое лицо, хотя, конечно, обстоятельство это вины ее не изменяет.

После суда оба арестованные были оставлены в квартире под стражей до приведения приговора в исполнение. Квартира охранялась сперва 7, а потом 4 вооруженными людьми, но в ней перебывало за эти дни человек 30, на что обратил внимание консьерж. 6(19) апреля по неизвестным причинам обоим арестованным было объявлено, что назначенная им смертная казнь отменяется, причем они исключаются из партии и обязаны жить под надзором, извещая партию о месте их нахождения. Вслед за тем оба они были освобождены, причем Цетлин выдано из ее денег 40 фр, с которыми она и уехала в Германию, сопровождаемая наблюдением из 3 революционеров. По дороге ей удалось, однако, на одной из узловых станций, пересев на встречный поезд, ускользнуть от наблюдения, после чего она и приехала в Россию».

По поводу рассказа Цетлин нельзя не заметить, что она сильно драматизировала происшедшее. Впрочем, после парижского разоблачения Цетлин и ее любовник Доброскок постарались выйти из сферы неприятных встреч с революционерами, и в 1917 году, весною, когда Бурцев стал разыскивать «супругов» Доброскок, оказалось, что «Николай Золотые Очки» занимал более приятное и спокойное, нежели раньше, место — по дворцовой охране в Петергофе. Что касается Климовича, то, сообщив Гартингу о злоключениях Цетлин, он, естественно, «задавался целью выяснения того обстоятельства, каким образом произошло расконспирирование секретной деятельности Цетлин», причем обращал внимание на то обстоятельство, что до последних дней марта 1909 года Цетлин была в партии, по-видимому, вне всяких подозрений и провал ее произошел очень быстро и в самое последнее время.

«Что касается возможного участия в этом деле агента наружного наблюдения Лейтиса, то следует отметить еще то обстоятельство, — отмечал Климович, — что Савинков и Бурцев, беседуя о последнем приезде Герасимова в Париж, упоминали о том, что Герасимова видели на Елисейских полях. К сожалению, за отъездом Герасимова из С.-Петербурга точно установить, бывал ли он в последний свой приезд на Елисейских полях, не представляется возможным, но обстоятельство это подлежит большому сомнению, так как он из номера гостиницы никуда не выходил (жил в гостинице на ул. Риволи). Между прочим, агент Кершнер как-то случайно говорил Лейтису о том, что Герасимов живет на Елисейских полях».

Сообщая Гартингу эти данные, полученные от Доброскока и Цетлин, Климович просил доложить письменно вице-директору Департамента полиции С. Е. Виссарионову и «принять со своей стороны возможные меры к выяснению всех обстоятельств, вызвавших провал секретной агентуры». Очевидно, выяснилось, что расконспирирование Цетлин и Синьковского (он же Зеньковский) произошло благодаря содействию Лейтиса (Луриха), потому что 29 апреля (12 мая) 1909 года Гартинг телеграфировал директору Департамента полиции Зуеву:

«Измена Луриха, несомненно начавшаяся давно, поставила в крайнюю опасность не только всех людей, с которыми виделся Андреев (помощник Гартинга), но и меня; лишь полное признание Луриха поможет мне уяснить, будет ли хоть кто-либо спасен из здешних агентур».

На следующий день ввиду подготовлявшегося приезда царя в Шербур Гартинг дал Зуеву телеграмму следующего содержания:

«По совершенно секретному личному, частному соглашению с чинами префектуры мною выработана следующая мера. Префектура готова сформировать особый отряд агентов, долженствующий наблюдать исключительно важнейших русских террористов, и будет осведомлять меня о результатах. Для выполнения этой меры необходимо, чтобы наше правительство добилось через посла, дабы французское министерство предписало префектуре усилить надзор за русскими террористами ввиду имеющихся сведений о возможности осуществления ими плана цареубийства во время поездки государя за границу. Описанная мера разделяется вице-директором».

Эта телеграмма была роковой для Гартинга. По его инициативе посольство стало усиленно настаивать на высылке нескольких человек, в том числе Бурцева, из Франции. Председатель Совета министров Франции отказал в этом. Бурцев, имевший в руках доказательства тождества Гартинга-Ландезена-Геккельмана, опубликовал в газетах статью, обличающую шефа русской политической полиции в Париже как провокатора, осужденного во Франции к пяти годам тюрьмы. Клемансо предъявил документы и фотографию русскому посольству, а также группе русских парламентариев, в частности А. И. Гучкову и П. Н. Милюкову.

Вслед за провалом шефа начали проваливаться и другие. Менщиков сообщил «бундистам», что провокатором, которого они старались выявить по указаниям Бакая, является Каплинский. Совместными трудами Бурцева и Менщикова были выяснены крупные провокаторы среди эсеров — Зинаида Федоровна Гернгрос-Жученко и Анна Егоровна Серебрякова. Последняя была одним из старейших и серьезнейших сотрудников московской охранки. Ратаев, находившийся уже на покое, горько сожалел о судьбе бедной Зины («мне ее жаль больше всех») и скорбел о разоблачении Серебряковой, которую он в письме к директору Департамента полиции Зуеву называл «Евсталией».

Кроме вышеупомянутых лиц, благодаря Менщикову были вскрыты предатели Розенберг, Пуцято-Русановская, Константин Спавдарьянц и некоторые другие. По его указаниям Бурцев публично разоблачил провокатора эсера Батушанского (он же «Барнт»). Сведения о Бату-шанском Бурцев получил и от французского агента наружного наблюдения Леруа, который изменил Гартингу и оказал Бурцеву немало услуг по раскрытию провокаторов. В результате обвинения Бурцева над Батушанским состоялся товарищеский суд, имевший 17 заседаний, на котором свидетельскими показаниями, документами и своим собственным признанием Батушанский был разоблачен как провокатор. Внимание Департамента полиции в постановлении суда привлекло следующее место:

«Будучи, по-видимому, напуган открывшимися разоблачениями провокаторов, например максималиста Кенсицкого, его знакомого по группе, Батушанский отошел от всяких революционных кругов, для чего переехал на правый берег Сены. Но Гартинг, по словам Батушанского, подкрепленным предъявленными им письмами, далее неоднократно предлагал Батушанскому продолжать прерванную деятельность тайного агента за крупные денежные вознаграждения. При этом настойчивые предложения Гартинга в письмах к Батушанскому часто сопровождались угрозами в случае отказа.

По прибытии в Петербург Батушанский был опрошен по последнему обстоятельству — о предъявлении суду писем заведующего Заграничной агентурой, и он дал объяснение, что при этом имел целью доказать суду, что Гартинг пытался склонить его к службе, но он от предложений этих отказался».

Департамент признал «в высшей степени полезной и продуктивной деятельность в течение семи лет Берки Батушанского» и «ходатайствовал о пенсии для разоблаченного не по своей вине» сотрудника.

При Гартинге работа секретной агентуры Департамента полиции за границей в смысле конспирации была поставлена значительно выше, чем раньше. Чем же объяснить, что, несмотря на такую организацию агентуры, произошло разоблачение крупнейших провокаторов охранки, в том числе Азефа и самого Гартинга? Секрет этих провалов заключается прежде всего в том, что кадры секретной агентуры в основном состояли из деклассированных, неустойчивых элементов.

Среди секретных сотрудников охранки часто встречались эсеры и анархисты, которые, один раз попав в руки охранки, навсегда становились ее слугами. В отдельных случаях это были представители интеллигенции, напуганной в годы первой русской революции и растерявшейся перед угрозой дальнейшей политической реакции. Но чаще всего в заграничных агентурах находились люди с темным уголовным прошлым. Эти люди продавались тем, кто платил больше. Но были и случаи раскаяния, когда бывшие царские охранники рвали связи со своими хозяевами и переходили на сторону оппозиции, раскрывая при этом все секреты охранки. Правда, идейно раскаявшихся было немного; чаще всего предавали охранку те, кто не ужился с ней по причинам более деликатного характера. Обычно это были чиновники, карьера которых в охранке, в силу присущих ей интриг и продажности, ставилась под угрозу, чиновники, которые проворовались, или те, кто за работу против полиции намеревался получить больше, чем в самой полиции.

И Бакай, и Менщиков, и Лопухин дали Бурцеву много сведений о составе провокаторов царской охранки, скорее всего, только потому, что служебная карьера в Департаменте полиции для них закончилась, а чувство ненависти и зависти к тем, кто занимал там высокие посты, было значительно сильнее, чем преданность самодержавию. Таким образом, общий развал работы охранки и постоянные провалы ее агентов были следствием ее собственных внутренних противоречий.

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Источники Бурцева. — Добывание улик. — Слежка за Бурцевым. — План А. Еремина. — Подозреваемые в выдаче тайн агентуры. — М.Глюкман. — Ф.Дорожко. — Неизвестный разоблачитель. — Провокатор среди агентов Бурцева. — Список Красильникова. — Паника в рядах агентуры. — Заявление Бурцева партии эсеров. — Письмо об анархистах. — Провокаторы на съезде анархистов. — Поиски корреспондентов Бурцева. — Подслушанный телефонный разговор. — Черновик рапорта Красильникова. — Секретарь-провокатор Бурцева. — Разоблачение Я. Житомирского. — Проверки информации Красильникова.

Провокаторы трепетали перед Бурцевым. Его сведения основывались на нескольких источниках: добытых им документах, сообщениях изменивших охранке — Бакая, Менщикова и агентов-французов Леруа, Леона и других. Наконец, еще одного молодого человека из кругов парижского консульства, о котором рассказывает в воспоминаниях сам Бурцев.

Бурцев умел из самых ничтожных намеков, мельчайших деталей добыть данные, которые превращались в грозные и неопровержимые улики для провокаторов. Живя в тяжелой нужде, Бурцев тратил все свои заработанные журнальными статьями деньги и пожертвования, стекавшиеся к нему, на дело борьбы с провокацией. Он не останавливался даже тогда, когда ему грозила смерть.

Красильников и его агенты не спускали с него глаз. В письме к директору Департамента полиции в феврале 1910 года он писал: «Ротмистр Эргардт вошел в сношения с парижскими друзьями, за исключением одного, которого принял я». Друзьями Красильников называет секретных сотрудников. «Передача друзей, — продолжает он, — совершилась вполне благополучно и без всякого личного посредства ротмистра Долгова. Что же касается до иногородних, то я имею в виду вызвать для личного свидании только некоторых из них, с менее же интересными ротмистр Эргардг вступит в сношения письменно». Красильников добавлял, что «во всех имевших место собеседованиях всеми без исключения высказывалось не только опасение, но даже убеждение, что у Бурцева имеются в Департаменте полиции верные друзья, сообщающие ему все, что им удается узнать интересного».

Предположения провокаторов были сущим вздором. Бурцев никого не имел в Департаменте, однако всем говорил об этом. Так, в январе 1913 года Красильников узнал от секретного сотрудника, освещавшего Бурцева, что тот якобы получил из Департамента полиции сообщение. Красильников известил об этом Особый отдел полиции. В ответ на это заведующий Особым отделом просил его «добыть, если представится возможным, фотографический снимок почерка лица, сделавшего сообщение Бурцеву». На случай же, если удастся достать фотографию письма или же письмо писано измененным почерком или на машинке, заведующий Особым отделом А. М. Еремин придумал целый план проверки лиц, заподозренных им в выдаче тайн Департамента полиции.

С этой целью Еремин предлагал Красильникову «от имени Бурцева прислать в Петербург по указанным адресам письмо с предложением доставить известные адресату и возможные для последнего сведения с обещанием оплатить их крупной суммой, причем редакцию каждого из писем видоизменить, указав для каждого ответа по возможности другой адрес до востребования, но так, чтобы высланный из Петербурга ответ был доставлен вам, а не Бурцеву».

Заподозрены были в выдаче тайн Бурцеву следующие лица в Петербурге: 1) Васильев И. С.; 2) Васильев М.Д.; 3) Ширков К. К.; 4) Семенихин С. Г.; 5) Преображенский Д. М.

Через 11 дней Еремин добавлял, что надо «в следующих письмах не указывать на бывшее будто бы сношение Бурцева с адресатами, а предлагать последним доставлять за определенную и значительную сумму интересующие автора, т. е. Бурцева, сведения, которые могут быть извлечены из дела Департамента полиции». «Кроме того, — писал Еремин, — если с течением времени представится необходимость во временном прекращении высылки вами писем от имени Бурцева впредь до особого распоряжения, то вам будет выслана мною условная телеграмма за обыкновенной подписью „Орлов" следующего содержания: „Препятствий к выезду Женеву нет“».

Из заподозренных откликнулся М.Д. Васильев (на адрес «Шарля Дермонта»): «Получил Ваше письмо, подпись которого мне совершенно незнакома. <…> Такое редкое совпадение моих имени, отчества, фамилии и места жительства, на которое я недавно лишь переехал, не что иное, как недоразумение. Письмо Ваше для меня загадочное. О каком обещании с моей стороны Вы упоминаете? Да и вообще, если Вам угодно со мной разговаривать, я просил бы подписать фамилию ясно и полностью».

Пока это письмо дошло в Париж, № 1 представил Еремину загадочнее письмо от якобы Бурцева. В итоге план Еремина не удался.

Летом 1913 года кто-то донес Департаменту полиции, что некая Нина Петровна Козьмина предпринимает с некоторыми товарищами при участии «известного эмигранта В. Л. Бурцева» экскурсию на Кавказ.

«Это сведение лишено всякого основания, — писал Красильников, — по ходу своей деятельности вообще, а в настоящее время в особенности Бурцев далек от каких бы то ни было экскурсий. В данное время вся его деятельность сводится к приисканию средств к существованию и к поддержанию находящихся на его иждивении Леруа и Леона. Поездка его на юг Франции и в Италию, где он надеялся добыть нужные ему деньги, не увенчалась успехом. Он получил только обещание, что деньги ему будут даны в конце августа или начале сентября. Если же он обещанного не получит, то, не имея возможности без денег продолжать свою разоблачительную деятельность, он, по его словам, уедет в Россию, так как без денег ему за границей делать нечего».

Не известно, достал ли Бурцев денег, но осенью того же года он нанес охранке тяжкие удары. Галерею разоблаченных в 1913 году доносчиков открыл Глюкман.

Рязанский мешанин Мовша Мордкович Глюкман (он же Гликман, он же Дликман) родился в 1880 году. По профессии слесарь. В революционной среде был известен под кличками «Мишель», «Михаил Саратовец», «Аполлон». Привлекался по политическому делу в Рязани. После был осужден на поселение по делу о Саратовском губернском комитете партии социал-революционеров.

Состоя секретным сотрудником пермского охранного отделения под кличкой «Ангарцев» с ежемесячным жалованьем в 250 рублей, Глюкман в мае 1911 года по распоряжению генерала Курлова был командирован в Париж. Первоначально доносил своему начальнику, полковнику Комиссарову. В августе того же года был принят в число секретных сотрудников заграничной агентуры под кличкой «Ballet». Заподозрен в сношениях с охранкой еще во время ссылки, но реабилитирован заявлением ЦК партии социалистов-революционеров в «Знамени труда», № 33. У заграничных товарищей Глюкман вызвал недоверчивое отношение. Когда те назначили суд над ним, Красильников отказался от его услуг.

По своей неосторожности провалился провокатор Дорожко. Федор Матвеевич Дорожко, крестьянин Гродненской губернии, Голынской волости, деревни Слыси-но, кожевенник, привлекался в Санкт-Петербурге по делу об экспроприации в Фонарном переулке. Состоял затем секретным сотрудником заграничной агентуры под псевдонимами «Мольер» и «Жермон» на жалованье в 600 франков в месяц. По официальному свидетельству, «польза делу политического розыска этим лицом принесена несомненная, в особенности в первые годы его сотрудничества — с 1906 до 1910».

Дорожко доносил о деятелях парижской группы эсеров-максималистов (Наталья Климова, Клара Зельцер, Липа Кац и другие). Роль Дорожко обнаружилась случайно: он писал письмо, прося об уплате жалованья; письмо это попало по недоразумению в руки присяжного поверенного Сталя и от него — к Бурцеву. После этого 4 мая 1913 года Дорожко был разоблачен как провокатор.

В апреле 1913 года Красильников сообщил Департаменту полиции, что ввиду попыток Бурцева войти в сношения с Дорожко «дальнейшее пребывание последнего в Париже сделалось крайне тяжелым, что и побудило его возбудить ходатайство о помиловании и разрешении ему возвратиться на родину».

По мнению Красильникова, Дорожко заслуживал высочайшей милости, «так как из бывшего-максималиста стал самым убежденным и преданным монархистом». Однако Департамент полиции ходатайство это отклонил. Дорожко вскоре после этого, по утверждению Красильникова, уехал в Северную Америку.

Осенью 1913 года деятельность Бурцева принесла Красильникову большие заботы и огорчения. 23 ноября (6 декабря) 1913 года Красильников доносил Белецкому: «По поступившим от агентуры сведениям Бурцевым разновременно были получены из Петербурга два письма, в которых неизвестным агентуре автором давались Бурцеву указания на лиц, имеющих сношения с русской полицейской охраной. В первом письме были даны указание на четырех лиц: Масса („Николь"), Михневича („Карбо"), Кисина и Этера („Ниэль"). О первых трех Бурцевым уже заявлено заграничной делегации партии эсеров. Масс и Михневич им разоблачены; о Кисине ведется расследование, а об Этере Бурцевым также начато расследование на этих днях».

Во втором письме тот же автор продолжает давать указания Бурцеву и высказывает подозрения на следующих лиц:

1) Яков Глотов, социалист-революционер, партийная кличка «Союзов», живет в Париже;

2) Михаил Константинович Николаев, социалист-революционер, партийная кличка «Мадридов», живет в Париже;

3) Виктор Азволинский, социалист-революционер, художник, живет в Париже;

4) Патрик, социал-революционер, выехал в Америку;

5) Житомирский, социал-демократ, большевик, партийная кличка «Отцов», живет в Париже;

6) Журавлев Николай, живет в Гренобле;

7) Сергей Малеев, выехал в Америку;

8) Каган Элиа, партийная кличка «Николай», живет в Париже, социалист-революционер, бывший каторжанин, агентурная кличка «Serge»;

9) «Хмара» — девица легкого поведения, как сказано в письме; по наведенным Бурцевым справкам, ею оказалась сожительница эсера Григория Андреева;

10) некий Жорон.

Помимо этого автор письма ставит Бурцева в известность, что среди его агентуры имеется провокатор. В этом отношении Бурцев остановил свое подозрение на художнике Александре Зиновьеве (он же — «Сенатор», «Mattisset»), который у него продолжает бывать, хотя в последнее время довольно редко, и на Сергее Малееве, который тоже был близок к Бурцеву.

Несомненно, что Бурцев, основываясь на своем опыте и догадках, провел расследование относительно лиц, перечисленных в этом рапорте Красильникова. Во всяком случае, из пятнадцати упомянутых в письмах лиц Бурцев не ошибся относительно семи.

Красильников, называя Михневича, Этера, Патрика, Житомирского, Кагана и Зиновьева, прибавляет в скобках их сотруднические секретные псевдонимы, причем для Житомирского, Патрика и Зиновьева даны два псевдонима, старый и новый, под которыми сотрудники были известны Департаменту полиции. Из числа заведомых, разоблаченных Бурцевым провокаторов были названы Масс и Михневич.

Георгий Михневич, он же Якобсон и Жакобсон, охранные клички «Корбо» и «Воронов», с 1908-го по 1911 год состоял секретным сотрудником саратовского губернского жандармского управления. По показаниям подполковника Люстиха, «Воронов» освещал организацию эсеров, провалился ранней весной в марте или апреле 1914 года и уехал в Бразилию.

Элиа Аронович Каган, родом из Севастополя, в 1917 году под кличкой «Серж» действительно работал в охранке, освещая в одну из организаций эсеров. Патрик и Этер работали и в 1916–1917 годах, пока не были окончательно разоблачены.

Нет никаких данных, подтверждающих подозрения Бурцева о «Хмаре», Жороне, Малееве, Журавлеве, Кисине, Николаеве. Что касается Глотова, то в эмигрантских кругах ходили слухи, что Глотов был отправлен за границу Департаментом полиции, а для его прикрытия якобы пропустили и Степана Николаевича Сте-това, выехавшего с Глотовым за границу. При следствии, произведенном в Париже, никаких данных, подтверждающих обвинения против Глотова, не найдено.

Записка Красильникова об итогах работы заграничной охранки в 1913 году подтверждает панику, внесенную расследованиями Бурцева в ряды агентуры, и раскрывает попытки жандармов вскрыть источники его осведомленности:

«1913 год в жизни Заграничной агентуры ознаменовался рядом провалов секретных сотрудников, являвшихся результатом не оплошности самих сотрудников или лиц, ведущих с ними сношения, а изменой лица или лиц, которым были доступны по их служебному положению дела и документы, относящиеся к личному составу агентуры вообще и заграничной в особенности. Обращает на себя еще внимание то обстоятельство, что в начале года имели место только единичные случаи провалов, как например разоблачение Глюкмана („Ballet") и Лисовского-Ципина, сотрудника Петербургского охранного отделения, покончившего жизнь самоубийством.

С осени провалы усилились, и в настоящее время они приняли эпидемический характер.

Этот факт указывает на то, что лицу, дающему Бурцеву сведения о сотрудниках, стало в настоящее время доступнее черпать нужные ему сведения или что оно само приблизилось к источнику этих сведений.

Так, в конце октября Бурцев подал заграничной делегации партии социал-революционеров официальное заявление, в котором обвинял члена партии эсера Масса в сношениях с полицией. Во время расследования этого дела Бурцевым было предъявлено членам следственной комиссии письмо, полученное им из Петербурга от своего корреспондента, в котором Масс назывался агентом Департамента полиции.

Относительно Масса Бурцевым еще в марте месяце текущего года было получено от того же лица сообщение, что в результате поездки Масса по России с целью ознакомления с положением революционного движения на местах в Департаменте полиции был получен доклад, — из чего можно вывести заключение, что Масс секретный сотрудник. В то время у Бурцева определенных данных, кроме этого сведения, не имелось, и он только по получении второго письма, в котором Масс определенно назывался агентом Департамента полиции, выступил с официальным обвинением Масса.

Уличающее письмо было предъявлено Бурцевым Слетову, Биллиту и Натансону, причем последний подтвердил слова Бурцева, что источник, дающий сведения, заслуживает полного доверия.

В том же письме кроме Масса указывалось как на сотрудников еще на Этера („Niel“), Воронова и Кисина.

Воронов по фамилии назван не был. Давались только указания на прошлую его революционную деятельность и на побег его из Сибири. По этим данным не трудно было установить личность того, к кому они относились.

Относительно Этера у Бурцева имелись уже и раньше указания, но при расследовании не подтвердились, и два раза Бурцев печатал в его оправдание статьи в различных номерах “Будущего”, объясняя полученные им указания желанием очернить Этера с целью отвлечь внимание от действительного сотрудника. Когда же обвинение Этера в сношениях с полицией Бурцев получил от своего петербургского корреспондента, дело приняло иной оборот, и он уже предъявил ему обвинение официально, и в настоящее время должен уже произойти суд.

Вскоре после получения означенного письма Бурцев получил от своего корреспондента второе письмо, в котором указывали на отношение с Департаментом полиции не четырех лиц, а десяти, из числа которых три являются действительно сотрудниками Заграничной агентуры. Что же касается остальных, то мне неизвестно, состоят ли сотрудниками какого-либо имперского розыскного органа или же умышленно включены в список корреспондентом для собственной безопасности, но во всяком случае указывают на то, что лицо это в курсе заграничных партийных дел и ему знакомы эмигрантские круги по предъявляемым о них докладам.

Кроме лиц, перечисленных по фамилиям, Бурцеву были даны указания, что при нем тоже находится сотрудник, который водит его за нос. Свои подозрения Бурцев остановил сперва на Зиновьеве („Matisset"), но так как последний в течение второй половины этого года несколько отдалился от Бурцева, то он, по-видимому, заподозрил и „Bernard’а “ (Верецкого), которого под благовидным предлогом удалил не только от себя, но и из Парижа, чем, конечно, причинил делу розыска существенный вред.

9 декабря Бурцев опять получил из Петербурга письмо, в котором называлось, что на предстоящий съезд анархистов-коммунистов прибудет некий „генерал от анархизма", который „задает тон движению и играет в нем большую роль", что его в Париже в настоящее время нет, но на съезд он прибудет.

Сопоставляя это указание с полученным им много ранее сообщением, что Николай Музиль-Рогдаев, будучи арестован в Луцке в 1907 году, был освобожден будто бы по распоряжению Департамента полиции, Бурцев пришел к выводу, что указываемым генералом от анархизма является Музиль. В справедливости этого вывода Бурцев еще более убедился после того, когда получил из того же источника сведения, что о бывшем в Париже в апреле 1913 года съезде анархистов („Вольная община") в Департаменте полиции имеются сведения, а так как из генералов от анархизма на означенном съезде был Музиль, то и это сообщение приписано ему.

Получив письмо об анархистах, Бурцев не замедлил сообщить его содержание Оргиани и Гольдслит, добавив, что лицо, от которого исходит это письмо, служит в Департаменте полиции и находится в числе тех шести лиц, которые имеют доступ к секретным делам, и которое будто бы близко стоит или стояло к генералу Герасимову. В самое последнее время Бурцев получил еще указания на сношения с Департаментом полиции члена партии с.-р. Патрика и некоего рабочего Сердюкова (возможно, — догадывался Красильников, — что речь идет о Серебрякове — „Munt") и еще на какое-то лицо, давно живущее в Париже.

В результате полученных Бурцевым в течение 1913 года откуда-то сообщений из числа сотрудников Заграничной агентуры в течение последних трех месяцев были разоблачены: Масс и Воронов. Находятся в периоде официального расследования: Эгер, которому обвинение уже предъявлено. В периоде негласного расследованиях и наблюдения находятся: Житомирский („Dan-det"), Каган („Serge"), Зиновьев („Matisset"), „Bernard" и „Munt". Получены указания, но ни к каким действиям не приступлено: Патрик („Never").

Таким образом, из числа 23 сотрудников Заграничной агентуры выбыло окончательно двое и отошли от работы, находясь под следствием или подозрением, семь человек, т. е. 39,13 % всего личного состава.

Вся же остальная агентура настолько терроризирована этими разоблачениями, в особенности тем, что они вызваны указаниями, получаемыми Бурцевым, по его словам и предъявляемых им в нужных случаях письмах, от лица хорошо осведомленного в Департаменте полиции, что, опасаясь за свою собственную участь, почти совсем приостановили свою работу…».

Словом, для охранки картина получалась трагическая.

Бурцев узнал от своего парижского осведомителя, что на съезде анархистов из 20–30 членов будет не менее 3–4 провокаторов. Бурцев готов был заподозрить Музиля-Рогдаева, не имевшего никакого отношения к охранке. Но он не подозревал, что в делегации от анархистов, явившейся к нему за разъяснениями, почему Бурцев против съезда, был провокатор Выровой, член 1-й Государственной думы, а во второй делегации, пришедшей за более подробными объяснениями, был не менее опасный провокатор Долин.

В первом случае из свойственной ему осторожности, а во втором случае зная о прежних сношениях Долина с охранкой, Бурцев не открыл истинного источника, а сослался на фантастического корреспондента из Департамента полиции. Таким образом, Бурцев направил Красильникова вместе с Департаментом на ложный путь.

«Ввиду всего изложенного, — продолжал Красильников, — является существенным и крайне необходимым обнаружить лицо или лиц, осведомляющих Бурцева. Если это окажется недостижимым, то хотя бы изыскать меры, которые лишили бы его корреспондентов возможности впредь причинять вред делу розыска своей изменнической работой.

Для достижения этой цели прежде всего необходимо остановиться на вопросе: откуда может идти измена? Из Петербурга, т. е. из Департамента полиции, или заграничного бюро в Париже, или из обоих этих учреждений.

Что касается самого Бурцева, то он уверяет, что главный его корреспондент, от которого он получает сведения о сотрудниках, находится в Петербурге и близок к самым секретным делам, в подтверждение чего он предъявлял получаемые им от своего корреспондента письма. Натансону, как главе с.-р. партии и стоящему в глазах Бурцева выше всяких подозрений, он, вероятно, дал более определенные указания, относящиеся к своему корреспонденту, так как Натансон по поводу последнего говорил:

„Источник из Петербурга нам очень дорог и очень тяжело достался; о нем знает очень ограниченный круг лиц и даже Аргунову ничего о нем неизвестно". Кроме того, как сказано выше, Бурцев о своем корреспонденте говорил, что он состоит на службе в Департаменте полиции и находится в числе тех 6 лиц, которые имеют доступ к секретным делам.

Сведение это, полученное от агентуры, находит себе подтверждение в донесении Жоливе, которому Бурцев говорил, что лицо, его осведомляющее, находится в числе 10 лиц, ведающих самыми секретными делами, причем Бурцев добавлял, что никогда не удастся установить, кто именно из этих 10 лиц находится с ними в сношениях.

Все эти заявления Бурцева можно было бы считать голословными, если бы не было тех писем, которые он предъявлял по делу Масса Натансону, Слетову и Биллиту; по делу анархистов — Оргиани и Марии Гольдс-мит. Кроме этого, агентура лично видела и читала два письма, в коих сообщалось: в первом — о четырех сотрудниках, во втором — о десяти.

С другой стороны, такие сведения, как, например, о поездке Масса по России и представлении о результатах ее доклада, заграничным бюро даны быть не могли, так как об этой поездке ничего не было известно.

Совокупность этих данных дает основание заключить, что измена идет из С.-Петербурга.

Однако Бурцев указывает и на наличность у него осведомителя в Париже и несколько раз возбуждал вопрос о необходимости этому местному корреспонденту уплачивать деньги. Вместе с тем" от агентуры много раз получались указания, что у Бурцева есть сношения с кем-то из служащих в „консульстве". Причем необходимо пояснить, что под словом „консульство" в эмигрантских кругах Парижа подразумевают все учреждения, помещающиеся в здании посольства, в том числе и Заграничной агентуры.

В подтверждение этого агентура сообщила следующие факты: месяца два тому назад один из агентов был свидетелем разговора Бурцева по телефону с неизвестным агентуре лицом, которое Бурцев уговаривал прийти к нему на квартиру, гарантируя полную безопасность; на полученный отказ Бурцев назначил этому лицу в 8 ч вечера свидание в кафе. Через некоторое время Бурцев тем же лицом, которое отказалось прийти на свидание, был вызван к телефону. „Во время этого же разговора означенное лицо благодарило Бурцева за присланные ему 500 фр. и письмо". По одним агентурным сведениям лицо это с Бурцевым не знакомо и поддерживает с ним сношения через какого-то литератора. После этого агентура узнала, что это лицо близко стоит к заведующему парижской канцелярией зафаничной агентуры Сушкову, причем эта фамилия была названа самой агентурой. Из другого агентурного источника были получены указания, что „Бурцев заплатил кому-то из дающих ему в Париже сведения о деятельности зафаничного бюро 500 фр.“».

В черновике своего рапорта Красильников вычеркнул далее очень интересное место, живописующее жизнь охранки. Он писал, в частности, о французском агенте Леруа, перешедшем к Бурцеву, и о своем агенте Жоливе, освещавшем Бурцева:

«Помимо агентурных указаний, имеются еще следующие данные, говорящие за возможность передачи сведений из парижского бюро, а именно:

1. Леруа сказал Жоливе, что Департамент полиции извещен о намерении его написать свои мемуары о своей службе в Зафаничной агентуре, тогда как об этом Департаменту полиции доложено не было, хотя я получил об этом указание из местного французского источника, а кроме того, сам Жоливе рассказывал Сушкову, когда последний по моему поручению ездил к нему в Сини-Лаббей условиться о свидании со мною.

Когда Жоливе обратился ко мне с предложением своих услуг и просил ему ответить в Сини-Лаббей, где он тогда находился, я, не желая ему писать, послал к нему Сушкова условиться относительно свидания со мною. В разговоре с Сушковым между прочим Жоливе сообщил о полученном им предложении напечатать свои мемуары о службе в русской полиции. Сведения об этом имелись и у меня из местных источников, причем я их Департаменту полиции не докладывал ввиду того, что вслед за этим мне было сообщено о том, что мемуары эти были признаны Альмерейдой (редактором журнала „Красная книга") неинтересными, почему и мысль о напечатании их была оставлена.

По прибытии в Париж приблизительно через неделю Жоливе при свидании со мною рассказал, между прочим, что Леруа ему говорил, будто о напечатании им мемуаров было телеграфировано в Департамент полиции.

2. Когда мною было получено сведение о тяжкой болезни Леруа, заболевшего рожистым воспалением, то как-то будучи в Бюро я в присутствии Сушкова и Биттер-Монена, обратившись к последнему, сказал: „Вы знаете, Леруа серьезно заболел; у него рожистое воспаление и опасаются заражения крови". При этом кто-то из нас, кто не помню, я ли или Биттер-Монен сказал: „Хоть бы он от этого подох". Кроме нас троих в Бюро, в это время в этой комнате никого не было. Из других комнат о том, что говорится в одной, ничего услыхать нельзя.

На первом же свидании с Жоливе последний передал мне, что, будучи у Леруа и высказывая ему сочувствие по поводу его болезни, сказал ему, что в таком виде его не узнали бы агенты из посольства, которые, вероятно, не знают о его болезни. На это Леруа сказал, что им это отлично известно, что по этому поводу, говоря о нем, были даже сказаны следующие слова, и тут же дословно повторил приведенную выше фразу.

Задаваясь теперь вопросом, кто может быть в сношениях с Бурцевым, приходится совершенно исключить служащих в самом консульстве, несмотря на указания агентуры, что корреспондент Бурцева является будто бы служащим в консульстве. Никто из служащих консульства в помещение Заграничной агентуры в отсутствие чинов последней не входил. Если кто-нибудь из них изредка и заходит, то только по какому-либо служебному делу и обращается за справками ко мне или к кому-нибудь из чинов канцелярии. Доступа к делам и переписке эти лица, безусловно, не имеют. То же самое можно сказать и о чинах дипломатической канцелярии посольства. К делам Заграничной агентуры имеют касательство кроме меня Сушков, Мельников и Бобров. Биттер-Монена приходится исключить как лицо, незнакомое с русским языком».

Таковы были догадки Красильникова, и нужно сказать, он был одно время недалеко от искомого, но затем решил, что в его агентуре нет и не может быть осведомителей, работавших для Бурцева. Осведомитель же существовал. И с его помощью одним ударом Бурцев выбил из строя почти 40 процентов секретных сотрудников.

Понять беспокойство Красильникова можно, если вспомнить и о том, что осенью 1913 года была выведена из здания русского посольства в Париже и расформирована бывшая на личной связи с Красильниковым и его помощниками агентура, а на ее месте создано совершенно отдельное «частное детективное бюро Бинта и Самбена» и только эти двое имели теперь связь с «шефом».

Особую роль среди вскрытых Бурцевым провокаторов играл «Бернар», выдавший себя за его «секретаря». Николай Николаевич Верецкий, бывший студент столичного университета, состоял осведомителем петербургского охранного отделения под кличкою «Осипов». Проживая в Париже и скрывая свою принадлежность к охранке, в декабре 1912 года он предложил свои услуги Заграничной агентуре. При этом назвался сначала Андреем Ивановичем Ниловым, а потом Федором Ивановичем Клячко. Был принят в число секретных сотрудников Заграничной агентуры под кличкой «Bernard» на жалованье в 200 франков, которое через два месяца было повышено до 500 франков.

Сведения Верецкого, по отзыву имевшего с ним сношения Эргардта, были «правдивы и ценны». Обстоятельные доклады Верецкого касались главным образом социал-революционеров и самого Бурцева, у которого он, по официальному выражению, «занимал прочное положение», благодаря чему Верецкий был в курсе дел, которые возбуждались против разных лиц по обвинению в предательстве. Но в декабре 1913 года Верецкий был отозван в Россию.

Из числа разоблаченных Бурцевым в 1913 году нужно отметить Житомирского, который тогда же из-за возникших подозрений временно вынужден был отойти от дел охранки, а окончательно был раскрыт следствием лишь в 1917 году.

Яков Абрамович Житомирский, мещанин из Ростова-на-Дону, врач по профессии, в годы Первой мировой войны — волонтер на французском фронте, действовал среди социал-демократов, затем большевиков, имея партийную кличку «Отцов». В 1907–1911 годах был близок к большевистскому центру, исполняя его различные поручения по организации транспорта, заграничных сношений и тому подобному. Одновременно в течение целых 15 лет состоял секретным сотрудником русской политической полиции под кличкой «Andre», а затем «Daudet». Был заагентурен, по-видимому, Гартингом в Берлине в 1902 году, когда последний заведовал берлинским отделением Заграничной агентуры. От Департамента полиции Житомирский получал до войны немалое содержание — 2000 франков в месяц.

Он освещал деятельность ЦК социал-демократической партии, давая подробные отчеты о его пленарных заседаниях, партийных конференциях, в организации которых принимал участие, о технических поручениях, дававшихся отдельным членам партии, в том числе и ему самому. Донесения Гартинга из Парижа в 1903 году о донском комитете РСДРП были скорее всего основаны на сообщениях Житомирского. Якову Абрамовичу принадлежат также подробные отчеты о социал-демократических съездах, например о брюссельском съезде 1903 года, изложенные в донесении Гартинга Департаменту полиции 4 января 1904 года. Он же, очевидно, был тем сотрудником, который пытался в 1907 году устроить съезд социал-демократов в Копенгагене, а не в Лондоне, ибо наружное наблюдение в Копенгагене было легко осуществимо. Съезд, однако, состоялся в Лондоне. При этом Житомирский доносил и на самого себя. Так, в списке 36 кандидатов в члены «Лиги социал-демократов» 1903 года со стороны ленинцев упоминается и имя Якова Житомирского. Это делалось на случай, если бы документ попал в руки революционеров.

Во время войны Житомирский следил за революционной пропагандой в русском экспедиционном корпусе, к которому был прикомандирован как врач. Отчислился со службы в полиции в мае 1917 года, когда уже пала монархия и старому агенту угрожало расконспирирование.

Люстих, последний начальник секретного сотрудника Житомирского, на допросе показал:

«Сотрудник, известный мне под кличкой „Додэ“, есть действительно доктор Житомирский, получавший большое вознаграждение, потому что он старый сотрудник, находящийся на службе не менее 8 лет, вероятно даже больше. Первоначально же оклады были выше теперешних. Он начал давать сведения, еще будучи студентом Берлинского университета. Последнее время состоит на военной службе, регулярного жалованья не получал; время от времени ему выдавались различные суммы, от 700 до 2000 фр. Этим объясняются скачки в денежных отчетах».

Отвечая следствию в 1917 году на вопрос, что побудило его стать секретным сотрудником охранного отделения, Житомирский отвечал, что никаких объяснений дать не желает и сам вопрос считает излишним. Впрочем, уличаемый показаниями начальства, Житомирский не отрицал факта своей службы в полиции.

Для проверки информации, поступавшей от Красильникова, Департамент полиции и охранные отделения царской империи регулярно посылали за границу своих секретных сотрудников. Этим занимались Центральный отряд Петербургского охранного отделения, Московское охранное отделение, Особый отдел Департамента полиции, Дворцовая охрана и другие охранные отделения. По результатам их деятельности начальник Особого отдела Департамента полиции жандармский генерал А. М. Еремин составлял обширные доклады, многое в которых не совпадало с депешами Красильникова. Лишь после революции выяснилось, что сведения, доставлявшиеся Красильниковым, были точные.

ШПИОНАЖ

Реорганизация Заграничной агентуры в связи с началом Первой мировой войны. — Шпионаж, контрразведка, диверсии. — Показания Бинта. — Показания Самбена. — Наблюдение за вражескими шпионами для военной разведки. — Данные немецкой контрразведки. — Аресты революционеров европейскими спецслужбами — Переезд заграничной агентуры в Бордо. — О возвращении политэмигрантов в Россию. — Армейская мобилизация агентуры. — Бюджет провокаторов в 1917 году. — Ликвидация Заграничной агентуры.

Вспыхнувшая летом 1914 года Первая мировая война заставила руководителей русской Заграничной агентуры частично изменить направление своей работы. Департамент полиции потребовал от Красильникова не только достоверных данных о русских политэмигрантах, но и сведений разведывательного и контрразведывательного характера.

Красильников реорганизовал Заграничную агентуру, направив ее на шпионаж, контрразведку и доставку секретных сведений из европейских стран, отрезанных от России фронтом. Этим Красильников поручил заниматься двум своим новым помощникам — ротмистру Б.Лиховскому, направленному в Швейцарию, и бывшему чиновнику варшавского охранного отделения А. Литвину, принявшему руководство секретной агентурой в Англии.

Документы, отражающие контрразведывательную деятельность заграничной агентуры, не сохранились. В записках Сватикова, донесении Литвина Красильникову и в исповеди Б. Долина имеются сведения только о переговорах Литвина и провокатора-разведчика Долина с военным атташе немецкого посольства в Берне полковником фон Бисмарком, касающиеся организации диверсионных актов на военных предприятиях и военно-морском флоте России. В числе других документов, как-либо характеризующих контрразведывательную деятельность Заграничной агентуры, имеется следующее показание заведующего розыскным бюро Бинта:

«С момента объявления войны на меня была возложена специальная миссия — организовать доставку сведений, шпионаж и контршпионаж при помощи швейцарцев, говорящих по-немецки, которых я должен был направлять со специальными поручениями в Германию и Австрию. Я дал подробнейшие сведения о лагере около Гамбурга, где немцы обучали около восьмисот молодых финляндцев (фамилии многих из них я сообщил), которые предназначались для формирования офицерских кадров в случае финляндского восстания против России, которое немцы хотели поднять; все мои доклады давали очень полные указания о положении в срединных империях военного и транспортного дела, организации тыла, народных настроениях, цен на продукты и т. д. В Скандинавии, главным образом в Стокгольме, и в Берлине было также организовано собирание нужных сведений и контршпионаж при помощи преданных агентов из шведов и датчан; вся эта организация в Скандинавии работала очень хорошо под управлением г-на Самбена…»

В показаниях Бинта о «случае финляндского восстания» речь шла о егерях-добровольцах, из которых финляндская буржуазно-националистическая партия «активного сопротивления» с помощью немцев организовала вооруженные отряды для предполагавшегося восстания против России. С начала 1918 года эти егерские отряды были использованы финляндской буржуазией и германским военным командованием для удушения революции в Финляндии.

В свою очередь Самбен, заместитель Бинта по розыскному бюро, сообщил, что ему было поручено собрать сведения о немецкой деятельности в Швеции и Финляндии, имеющие целью поднять сепаратистское восстание против России; о немецком шпионаже в Стокгольме и на русско-шведской границе (Торнео — Хапаранда) и, наконец, о незаконной торговле русскими кредитными рублями, производившейся через Торнео при содействии некоторых русских чиновников:

«Благодаря своим связям я мог представить много докладов по всем этим вопросам, и наконец я пригласил в Стокгольме очень обстоятельного человека, говорившего по-шведски, который сумел привлечь к этому делу нескольких лиц, оказавших нам большие услуги, состоявшие главным образом в разоблачении нескольких германских шпионов…»

Приведенные документы не дают достаточных оснований для того, чтобы судить о плодотворной деятельности Заграничной агентуры в разведке и контрразведке. Как правило, больших самостоятельных шагов заграничная агентура в этой части и не предпринимала, ограничиваясь наружным и отчасти внутренним наблюдением за деятельностью австро-германских разведчиков, а в тех случаях, когда эти наблюдения давали какой-либо эффект, «дело» передавалось для оперативной реализации военной разведке.

Немецкая контрразведка в свою очередь была неплохо информирована о деятельности Красильникова и его агентуры, так как имела там своего человека — опытного шпиона барона фон Штакельберга, подлинное лицо которого удалось установить только летом 1917 года, когда заграничная агентура в результате Февральской буржуазно-демократической революции уже была ликвидирована.

Несмотря на крупные недостатки в работе и постоянные провалы, заграничная агентура Департамента полиции за все время своего существования сумела активно и результативно противостоять революционному социал-демократическому движению. Многие крупные деятели большевистской партии и других организаций по доносам заграничных провокаторов неоднократно арестовывались французской, германской, русской и другими спецслужбами.

Война доставила Заграничной агентуре новые хлопоты. Красильников и его помощники переезжали с посольством в Бордо, а архив был перенесен на частную квартиру-на той же парижской улице Гренель, где помещалось посольство.

В эти тревожные дни эмигранты ожидали политической амнистии или хотя бы разрешения прибыть на родину, чтобы сражаться за нее. Однако их надежды не оправдались.

Русский посол во Франции Извольский известил Красильникова о правительственной телеграмме из России от 1 сентября 1914 года, которая гласила: «Министр внутренних дел не находит возможным выдавать русским эмигрантам разрешения на возвращение в Россию для вступления в ряды войск. Эти эмигранты могут, однако, добровольно возвратиться в Россию, подвергаясь всем последствиям своих деяний, и уже в России просить о зачислении в армию». Таким образом, перед эмигрантами стояла перспектива — подавать прошение о помиловании или же пройти через тюрьму, суд, ссылку и так далее. Судьба Бурцева и Носаря-Хрусталева показала впоследствии, что происходило с политэмигрантами, возвращавшимися в Россию.

Между тем армейский призыв в начале 1915 года коснулся всех русских, живших за границей, в том числе и секретных сотрудников Красильникова, который телеграфировал директору Департамента полиции об отношении к воинской повинности своих сотрудников. «Из них, — сообщал Красильников, — „Додэ“, „Матиссэ“, „Серж“ и „Дасс“ на службе во французских войсках». Эти агенты действительно продолжали работать, числясь на французской службе.

«Подлежат призыву, — докладывал далее Красильников, — „Лебук“, „Гретхен" и „Орлик"; последний для этого едет в Россию, оставляя семью за границею. „Мар-тэн“ имеет отсрочку по образованию до 1916 г., „Пьер" — отставной офицер, „Россини" и „Ней" — ратники ополчения второго разряда. „Ниэль" и „Сименс" — дезертиры. „Скосе" имеет льготу первого разряда по семейному положению. Остальные сотрудники подлежат наказанию по суду как бежавшие из ссылки. Отъезд или поступление во французские войска „Лебука“, „Гретхена" и „Скосса", особенно двух последних, крайне нежелательны, ибо прекратится освещение эсеровских националистических групп. Заменить их некем. Ходатайствую об освобождении их от призыва. Прошу телеграфного распоряжения».

На предложение — начальства зачислить сотрудников в нестроевые части Красильников отвечал:

«Зачисление в нестроевые признанных медицинским осмотром годными в строй невыполнимо. Ходатайство о том, не имея данных на успех, несомненно, сопряжено с риском провала. Русские, принятые в войска, отсылаются на фронт или в Марокко. С отъездом Скосса и Гретхена Париж останется без серьезной агентуры. Остальные находятся в других государствах, не могут быть переведены без ущерба делу. Прошу распоряжения».

Так как «Лебук» был в Швейцарии, «Россини» в Италии, «Ней», «Ниэль» и «Сименс» — в Англии, то вопрос шел лишь о «Скоссе» и «Гретхен». Поэтому генералу Аверьянову от имени министра внутренних дел было послано отношение, что «в числе лиц, обязанных в силу последовавшего распоряжения военного ведомства прибыть из-за границы в Россию для отбытия воинской повинности, числятся Кокопинский и Деметрашвили» («Гретхен» и «Скосе»).

«Означенные лица, — писал министр внутренних дел, — в настоящее время состоят при исполнении возложенных на них Министерством внутренних дел весьма важных поручений совершенно секретного характера и без ущерба для дела не могут явиться к исполнению воинской повинности из-за границы, где ныне находятся». Начальник мобилизационного отдела Главного управления Генерального штаба удовлетворил ходатайство Департамента полиции за «Скосса» и «Гретхена».

Секретные сотрудники «Орлик» и «Лебук» уехали в Россию для отбывания воинской повинности. 12 марта Красильников телеграфировал о них: «Как сотрудники оба преданы делу, заслуживают доверия, оба намерены продолжать сотрудничать, если позволят условия службы и получат на то соответствующие указания».

Таким образом, охранка преграждала путь эмигрантам в армию и одновременно, выгораживая одних своих сотрудников от военной службы, других посылала в русскую и французскую армии для внутреннего освещения сослуживцев.

В 1917 году на содержание одних только провокаторов в России было ассигновано 332 226 рублей, на заграничных же секретных сотрудников было выделено 240 тысяч франков. В момент революции 27 февраля 1917 года в Заграничной агентуре работало 32 секретных сотрудника: 30 мужчин и 2 женщины. Из них 27 человек числились по общему списку, а пятеро находились в специальном распоряжении Красильникова.

Деятельность Заграничной агентуры продолжалась до 1917 года. Ее цели в Европе были вполне очевидны: проникать в революционные группы и пытаться их обезвредить, перехватывать оружие и взрывчатку, переправляемые в Россию, влиять на европейское общественное мнение, вызывая симпатии к имперскому правительству.

Узнав об отречении Николая II, Красильников распустил сотрудников, запер и опечатал в присутствии русского посла в Париже А. П. Извольского помещение канцелярии и архива Заграничной агентуры. Явившиеся через некоторое время сюда для официального ее закрытия члены так называемой комиссии Временного правительства, интересовавшиеся главным образом содержанием архива агентуры, нашли его, к своему удивлению, в полном порядке. Вскоре, правда, выяснилось, что Красильников часть наиболее конфиденциальных бумаг все же изъял. Однако от сотрудничества с Чрезвычайной комиссией он не отказался, дав ей подробнейшие показания, хотя, естественно, принудить к этому его никто не мог. Удалось вернуть и некоторые из вывезенных Красильниковым архивных документов.