Unknown

Самые младшие мальчики в разноцветных резиновых сапожках бегали прямо по огромной луже, которая величаво растеклась вдоль всей поселковой улицы. На бегу они разбрызгивали воду, получая от этого явное удовольствие. Вокруг Острова был целый океан воды, но детей непостижимым образом притягивала именно эта лужа. Девочки, спасаясь от брызг, отпрыгивали и пронзительно визжали, но далеко от мальчиков всё равно не отходили. Другие девочки, постарше, по двое, по трое чинно прохаживались вдоль улицы. Их сверстники, сбившись в кружок, обсуждали какие-то свои проблемы.

Завидев нас, те ребята, которые поставили себе цель расплескать всю воду из лужи, оставили это увлекательное занятие и подбежали к нам. Нас окружили весёлые мордашки. Дети галдели вразнобой, обращаясь в основном к Полине. Я чувствовал, что ребят так и подмывало задать «нетактичный» вопрос относительно моих мокрых штанов, но присутствие их учительницы сдерживало любопытство.

Сопровождаемые этим эскортом, мы подошли к обычному жилому дому, несколько комнат которого были отведена под фельдшерский пункт. Полина передала меня с рук на руки женщине-фельдшеру, после чего мы с ней попрощались до вечера — ей пора было проведать бабушку и заняться ужином. Напоследок она посоветовала мне сегодня вечером заглянуть в клуб вместо того, чтобы маяться от скуки.

Мы с женщиной-фельдшером зашли в медпункт, и та принялась меня лечить ― промывать ссадины и царапины перекисью водорода.

― Как Вас зовут? ― поинтересовался я.

― Маргарита Ивановна.

Я вспомнил Викину подругу Ритку, золотые плинтуса и непроизвольно улыбнулся. Моя врачевательница с готовностью улыбнулась в ответ, её лицо прямо-таки засветилось. Сразу стало понятно, что она очень добрая женщина ― так на улыбку другого человека реагируют только добрые, мирные женщины, не любящие и избегающие конфликтов.

Маргарита Ивановна первым делом поинтересовалась, где это мне так досталось? Я очень кратко описал своё приключение, естественно, опуская комические и нелицеприятные для меня подробности. В самом деле, зачем упоминать о них, если Маргарите Ивановне они всё равно не интересны? В итоге мне удалось предстать перед собеседницей едва ли не героем, случайно сорвавшимся с крутого обрыва, но нисколько не потерявшим при этом присутствия духа.

Комната была заполнена предметами понятного и не понятного мне назначения. В шкафах за стеклянными дверцами лежали жутковатые на вид медицинские инструменты и какие-то странные приборы, на столе рядом с весами для взвешивания младенцев стояли разнокалиберные пробирки и мензурки. Я испытал ностальгическое чувство, увидев в углу возле ширмы ростомер ― вертикальную планку с «бегунком», последний раз я становился под «бегунок» в военкомате, когда проходил медобследование как допризывник.

Одну из стен комнаты почти целиком занимал большой шкаф, полки которого были заставлены книгами. Я пригляделся: книги были сплошь медицинские, причём не по какой-то одной, а по многим медицинским специальностям. Чтобы уйти от не слишком приятного для меня обсуждения деталей спуска с холма, я поспешил задать Маргарите Ивановне встречный вопрос, придав ему шутливый оттенок:

― Вы специалист сразу по всем болезням?

— Да какой я специалист! Просто самая большая проблема на Острове — лечение. До ближайшего врача плыть сутки, а ждать оказии вообще неизвестно, сколько. И не факт, что врач окажется нужного профиля. Люди ждут от меня помощи, я для них — самый большой медицинский авторитет. А ведь я только фельдшер. С какими только проблемами не обращаются! Ошибаться мне нельзя. Поэтому приходится заниматься самообразованием.

На столе лежала раскрытая книга, обтруханная до невозможности. Края пожелтевших страниц от постоянного листания из прямых сделались волнистыми и готовы были рассыпаться от неосторожного прикосновения. Чувствовалось, что книге уже немало лет, и все эти годы она активно использовалась.

Я заметил в книге картинку с изображением растения.

― Вы интересуетесь гомеопатией?

― Так ведь необходимых лекарств не выделяют, вот и приходится изучать травник.

― А травы сами собираете?

― Сама, но мне ребята помогают. Иной раз такое притащат, ни в одном справочнике не найдёшь описания!

Маргарита Ивановна оказалась словоохотливой женщиной. Из дальнейшего разговора выяснилось, что она одна воспитывает двоих детей, муж у неё «сгорел». Я сначала подумал, что сгорел в прямом смысле, при пожаре, оказалось, в переносном — умер от алкоголизма.

— Оказался слабым человеком ― не хватило силы воли справиться со своей зависимостью, — констатировала Маргарита Ивановна.

У меня на этот счёт имеется собственная теория, основанная на личном опыте, и последнее утверждение показалось мне чересчур категоричным:

— Трезвенникам не понять алкоголика. Это можно сделать, только побывав в его шкуре.

― Вы хотите сказать, что примеряли эту шкуру?

Свой вопрос Маргарита Ивановна сопроводила недоверчивой улыбкой, заранее предчувствуя мой ответ. Для большей убедительности я выдержал долгую паузу и только после неё ответил:

― Да. Но сначала надо разобраться, кого считать алкоголиком.

― По этому поводу существуют разные мнения.

― На мой взгляд, критерий только один ― непреодолимая тяга к спиртному. Человек может быть сильно пьющим, но лишь в том случае, если он испытывает непреодолимую тягу к выпивке, он должен считаться алкоголиком.

Маргарита Ивановна перестала улыбаться, но скептицизм в её взгляде только усилился. Впрочем, её следующий вопрос свидетельствовал о том, что она следит за моей логикой.

― Но тогда необходимо пояснить, что Вы называете «непреодолимой тягой к спиртному»? Почему у одних она есть, а у других нет?

― Дело в том, что у разных людей организм по-разному реагирует на алкоголь. Говоря языком Вашей профессии, у людей разный метаболизм. Одни испытывают обычное опьянение, симптомы которого всем известны, и я Вам не стану про них рассказывать. Но некоторые, приняв уже небольшую дозу спиртного, впадают в эйфорическое состояние, ощущают огромный эмоциональный подъём, всезаполняющее чувство счастья, восторга, беспричинной радости.

Я увлёкся, излагая свою теорию. Моё красноречие объяснялось тем, что тема была мне слишком хорошо знакома. Но моя собеседница продолжала относиться к моим словам с недоверием:

— Я боюсь, что состояние, которое Вы описываете, очень трудно диагностировать.

— Не так трудно, как может показаться. Понаблюдайте за реакцией алкоголиков на первую-вторую рюмку, и Вы увидите эйфорию на их лицах. Большинство при этом возбуждаются, другие, наоборот, испытывают тихую радость, но суть одна ― их организм гипертрофированным образом реагирует на спиртное. Вот эта физиологическая особенность некоторых людей и рождает у них непреодолимое стремление снова и снова испытывать это восхитительное чувство эйфории. В итоге появляется зависимость, по сути, наркотическая, вот её я и называю непреодолимой тягой к алкоголю. Так вот, почему я говорю об этой проблеме со знанием дела, так это потому, что сам раньше испытывал патологическую, эйфорическую реакцию на спиртное и, как следствие, непреодолимую тягу к алкогольному опьянению.

― Но может быть, Вас следовало считать просто пьющим мужчиной, но не алкоголиком? ― Теперь лицо Маргариты Ивановны выражало пристальное внимание. Кроме профессионального у неё наверняка присутствовал ещё и личный интерес.

― Если исходить из моего критерия, я был именно алкоголиком. Приходится признать, как говорят, «клинический факт», хотя кому это приятно? Это не значит, что я пил с утра до вечера, даже запоев не было — всё-таки у меня много времени и сил отнимала учёба в институте, к тому же я ещё подрабатывал, да и друзья, к счастью, были малопьющими. Но сильная алкогольная зависимость всё равно имела место. Эйфорию после принятия «на грудь» определённой дозы я воспринимал как высшее на свете наслаждение, блаженство, ради которого можно было пренебречь многими, если не всеми, обязательствами. Что бы я ни делал, в подсознании, а может, и в сознании постоянно присутствовала мысль, что настоящее счастье — именно так! — возможно только после того, как примешь определённую «дозу». Если же моё стремление «получить кайф» слишком долго не находило удовлетворения, я впадал в депрессию. Наваливалась тоска, было такое чувство, что настоящая жизнь проходит мимо меня, а я попусту теряю время, которое мог бы потратить на пьяное веселье. В питейной компании с друзьями у меня дрожали не только руки, колотилось всё внутри в предвкушении: «Когда же, ну когда начнут разливать?!». Это ― к вопросу о силе воли. Очень трудно, почти невозможно для любого человека противостоять искушению, если весь мир сузился до размеров бутылки, а из всех желаний самое навязчивое — напиться.

Я вновь переживал забытые ощущения, с некоторым удивлением вспоминая себя того, прежнего. Маргарита Ивановна глубоко задумалась о чём-то своём.

— В чём-то Вы правы. Наши мужчины почти поголовно пьющие — жизнь заставляет! Здесь, на острове, всё против человека — и природа, и условия существования. Сказывается оторванность от цивилизации. Мы все тут зависим от случайностей и внешних обстоятельств, которым на острове противостоять гораздо сложнее, чем на материке — от политики государства, от нормальной работы рыбозавода, от состояния здоровья, наконец. Женщинам, видно, легче переносить постоянный психологический стресс, а вот мужчинам необходима разрядка, поэтому они и выпивают. Пьют-то почти все, но спиваются считанные единицы! То состояние, которое Вы описываете, я знаю по своему мужу. Но тогда получается, если он был не в силах самостоятельно справиться со своей тягой к спиртному, то был заведомо обречён?

— Без помощи извне, со стороны наркологов, скорее всего, да. Единственный шанс закоренелого алкоголика заключается в том, чтобы «сдаться» врачам. Но для осознания этого факта у многих уже не хватает остатков здравого смысла, а для принятия единственно правильного решения — здесь я с Вами согласен — силы воли.

Перекись водорода сильно обжигала мои ссадины и царапины, но разговор помогал переносить боль.

— Слишком беспросветная картина, — заметила Маргарита Ивановна.

— Не слишком. Случаются исключения. Вот мне, например, повезло, со временем я освободился от своей зависимости.

― Что же сыграло здесь роль? Психология?

― Вы не поняли! Не психология, психология здесь абсолютно не при чём. Изменилась физиология, реакция на алкоголь. Я понятия не имею, что произошло в моём организме, но я перестал впадать в эйфорическое состояние, будучи в подпитии. Прошло уже несколько лет, как я освободился от алкогольной зависимости. Иной раз мне хочется выпить, и я никогда себе в этом не отказываю. Случается, даже крепко напиваюсь. Но теперь я абсолютно уверен, что никогда не сопьюсь. Не потому, что у меня окрепла сила воли, а потому, что не впадаю в эйфорию после рюмки водки.

Эх, жалко Полины здесь нет! Красноречие из меня так и пёрло.

― Так что такого могло произойти в метаболизме, что столь радикально изменило Ваши реакции? — В конце концов у моей собеседницы верх одержал чисто профессиональный интерес.

― Не знаю. Наверно, всё дело в каком-то ферменте, которого раньше у меня было мало, а потом стало больше. Многие презирают конченых алкоголиков, относятся к ним с высокомерием и брезгливостью. ― Говоря это, я мысленно представлял Валерку, встреченного нами с Вадимом возле заводской котельной, но мог бы представить и кого-то другого. ― Если бы их порок проистекал из недостатка силы воли, такая позиция ещё имела бы под собой какое-то основание. Но я, побывав в шкуре алкоголика, знаю, что дело не только и не столько в волевых усилиях. Ведь чем, в сущности, алкоголики отличаются от остальных? Только тем, что организм большинства людей вырабатывает некий фермент, препятствующий наступлению чрезмерной эйфории, а у алкоголиков этот фермент отсутствует. Согласитесь, нельзя испытывать чувство превосходства по отношению к другому человеку только потому, что нам повезло заиметь какой-то фермент, а ему нет.

Маргарита Ивановна закончила обрабатывать мои царапины. Перебинтовать руки я согласился, но от предложения смазать раны зелёнкой решительно отказался: если стану похожим на индейца в боевой раскраске, даже тактичная Полина не удержится от смеха. Нет уж, лучше буду терпеть саднящую боль ― знающие люди говорят, раны только украшают мужчину.

Я поднялся, собравшись было уходить, но Маргарита Ивановна остановила меня. Несколько смутившись, она дала понять, что в моей вдрызг разодранной куртке неудобно появляться на людях, даже на Острове.

— Что же делать? Придётся ходить так, ведь другой куртки у меня нет.

— Если хотите, я могу дать Вам ватник, оставшийся от мужа.

Неожиданное предложение вызвало поток противоречивых мыслей в моей голове. Наверно, они отразились на лице, потому что Маргарита Ивановна добавила:

— Не беспокойтесь, в таком виде Вы не будете здесь бросаться в глаза.

Ещё вчера на рыбозаводе я заметил, что ватники пользуются популярностью у населения Острова, главным образом, у мужчин. Многие рабочие носили именно их. Теперь я понял, почему: ватник оказался удобным, лёгким и тёплым — не зря второе его название «телогрейка».

— Я Вам что-то должен?

— Нет, что Вы! — замахала руками добрая женщина. ― Ватник старый и мне не нужен.

Всё-таки, уходя, я незаметно сунул несколько купюр под лежащую на столе книжку — от меня не убудет, а женщине, в одиночку воспитывающей детей, какая-никакая помощь.

Из медпункта я отправился «домой», то есть к Клавдии. Вадима там уже не было: пока мы с Полиной взбирались на вулкан, он решил сменить «прописку». Он договорился с Натальей, хозяйкой поселкового магазина, и переехал жить в её дом, самый богатый на Острове. Меня это известие несколько удивило: жилищные условия у Клавдии представлялись вполне сносными, поэтому я не видел причин, чтобы следовать его примеру.

Когда я появился перед ней в «обновке», моя хозяйка засмеялась:

— Скоро станете совсем похожим на наших мужиков!

Как в воду глядела! Пока я ужинал, начался сильный дождь, почти ливень. Ватник в такую погоду быстро намокает, не зря островитяне в эту пору поголовно носят плащи. Клавдия, немного подумав, решила, что лишний плащ может быть у бабушки Лукошко. Её дети разъехались, а вещи остались.

— Лукошко ― это прозвище?

— Это от фамилии — Лукошкина. В своё время её имя прогремело на всю страну. Она живёт одна, через два дома от меня. Идите к ней, не стесняйтесь, она будет рада новому человеку.

Лукошкин дом выглядел крепким и основательным, но обветшавшим без хозяйской руки. Дверь мне открыла очень старая на вид женщина со строгим и волевым лицом. Она пристально, изучающе посмотрела на меня. Взгляд был прямым и твёрдым, скорее мужским, чем женским. Меня насторожили плотно сжатые губы — такие бывают у много переживших или злых от природы женщин. Будем надеяться, что верно первое, а не второе.

Я сказал, что меня прислала Клавдия.

— Клашкя? Заходи.

По манере смягчать гласные, особенно в конце слов, я сразу определил, что хозяйка родом с Рязанщины. В детстве я с мамой часто ездил к бабушке в деревню, и у меня на всю жизнь отпечатался в памяти тамошний диалект. Моими деревенскими друзьями были Петькя и Ванькя, а меня они звали Серёжкя.

Лукошко передвигалась по дому медленно, сильно покачиваясь с боку на бок и хватаясь руками за стены и мебель, — у неё, как у многих женщин, в старости болели суставы. Обстановка в доме мало отличалась от той, что я уже видел у Клавдии, разве что самое видное место в комнате занимал не шкаф, а «Хельга» — когда-то шикарный и сверхмодный импортный сервант, мечта советских женщин в середине семидесятых годов. У нас дома почти до горбачёвской перестройки стоял такой же, и в то время он казался мне очень красивым. Как и положено, «Хельга» до отказа была набита хрусталём и прочими стекляшками.

— Ты вчярась приехал?

— Да, вчера, утром.

— А откель ты?

— Из Москвы.

— А когда думаешь вертаться?

— При первой же возможности. Говорят, через несколько дней судно придёт.

Судя по всему, Лукошко что-то уже слышала про нас с Вадимом, во всяком случае, смотрела она на меня не очень благожелательно. Закончив «допрос», бабка пошла в кладовку искать плащ.

На столе громко тикал круглый железный будильник с блестящим колокольчиком наверху. В углу на полочке стояла икона, аккуратно с боков прикрытая рушником. Икона выглядела очень старой, вся её поверхность была покрыта мелкими трещинками.

Одну из стен комнаты занимали фотографии в деревянных рамках и без них. Бывая в командировках, я из любопытства всегда захожу в местные краеведческие музеи. Самое интересное в этих музеях ― лица людей на старых фотографиях. Вот и теперь я принялся рассматривать лица. Выше всех висел пожелтевший снимок Лукошкиных родителей — отца в рубашке, застёгнутой на пуговицу прямо под горлом, и матери в светлом платочке. Рядом с ними красовался молодой плечистый парень в солдатской гимнастёрке, перетянутой на поясе ремнём. Ворот был расстёгнут, и даже на старом снимке было заметно, что подворотничок сиял белизной. Парень горделиво выпятил грудь, которую украшали несколько приколотых к гимнастёрке значков, такими награждали солдат за отличия в службе. Тот же парень улыбался на свадебной фотографии, на ней молодые склонились головами друг к другу. Лукошко была в фате, молодая и на редкость симпатичная — если бы не увидел своими глазами, ни за что не поверил, что когда-то она была такой красивой. На нескольких следующих снимках были изображены дети, в общей сложности я насчитал не менее четырёх. По фотографиям было видно, как дети росли, уходили в армию, женились и выходили замуж, а Лукошко с мужем старели и обрастали не только детьми, но и внуками.

Выделялся один снимок, явно сделанный профессионалом, на котором относительно молодая ещё Лукошко была изображена вместе с несколькими женщинами в орденах. Лукошко на их фоне выглядела вполне достойно — наград у неё было не меньше. На мой вопрос возвратившаяся с плащом из кладовки хозяйка молча открыла шкаф и достала висевший на плечиках костюм. Она сунула его мне под нос, чтобы я получше рассмотрел приколотые ордена — Ленина, Трудового Красного знамени и ещё один странного вида — я решил про себя, что это орден «Знак почёта». Впрочем, не исключено, Дружбы народов. На разноцветных планочках висели ещё несколько медалей. Да, а бабка-то действительно принадлежала к «передовому отряду трудящихся» — за просто так орден Ленина не давали.

— А за что награды?

— За надои. Я до самой пенсии дояркой работала.

Оказывается, на Острове раньше существовала молочная ферма. Коров было немного, но зато они прославились своими рекордными надоями даже по левую сторону Уральского хребта. Вместе с ними прославилась и Лукошко.

— Чем же кормили коров?

— Летом они паслись на лугах, на зиму им косили сено, но бóльшую часть кормов завозили с материка.

Моё профильное образование не позволило мне выдержать такого надругательства над экономической целесообразностью:

— Не проще ли было завозить сухое молоко? Возить коровам траву через море ― это же дурь! Такое было возможно только при старой системе. Сейчас любой студент Вам докажет, что содержать здесь дойное стадо было крайне невыгодно!

— Мила-ай, — насмешливо протянула бабка. — Людей кормить вообще не выгодно. Ты им и мясо, и молочко обеспечь. Нет того, чтобы приучить их травку щипать. Но ты посмотри на нашу молодёжь — кровь с молоком! Молоко — от моих коров.

Лукошко, «урыв» меня, немного подобрела и решила угостить меня чаем. Я начал было объяснять, что только недавно поужинал, но она, не слушая, колыхаясь всем телом, заковыляла на кухню, явно не собираясь скоро со мной расставаться. Признаться, я скептически отнёсся к предложению бабки. Когда мужчины пьют чай, то они пьют чай — это надо понимать буквально. Но если у нас в офисе одна дама предлагает другой попить чайку, та её, как правило, спрашивает: «А что у тебя есть?». Это означает, что чай воспринимается не более как предлог для того, чтобы перекусить — пирожками, тортиком или пирожными. Цветом чай при этом похож на пиво сорта «лагер», а то и ещё светлее. Я всегда расценивал подобную практику как преступную по отношению к благородному напитку.

Однако зря я сомневался в бабке! Она действительно приготовила только чай. Впрочем, может быть, потому, что больше ей было нечем меня угостить. Я налил себе одной заварки, хозяйка долила в свою чашку кипятку. Чай оказался крепким и душистым — старая, видно, знала в нём толк.

Я с всё большим интересом рассматривал Лукошко. На ней был просторный халат, такие носят все пенсионерки нашей страны. Хотя до холодов было ещё далеко, по дому она ходила в валенках. Сказать, что у неё было морщинистое лицо — это значит ничего не сказать. Лицом Лукошко напоминала потрескавшееся от времени изображение богородицы на старой иконе, что стояла у неё в красном углу, ― всё оно, за исключением губ и кончика носа, было покрыто густой сетью мелких, но глубоких морщинок. При этом матовый цвет лица свидетельствовал о здоровом образе жизни. У неё были руки много работавшего в своей жизни человека ― худые, высохшие, с узловатыми суставами. Тёмно-синие вены высоко выступали, казалось, они были готовы прорвать кожу.

За чаем Лукошко с гордость рассказывала, как её чествовали при Советской власти. Её приглашали на все слёты передовиков производства, она даже выступала с трибуны — делилась опытом. Я чувствовал, что ей хотелось выговориться. Любой пожилой человек хочет быть уверен, что прожил жизнь не зря, со смыслом. Даже тот, кто всегда заботился только о себе, рано или поздно задумывается над тем, что он сделал для других людей, для общества, какую память он оставит. Вот и Лукошко, рассказывая мне, на самом деле убеждала саму себя в небесполезности своего существования на этом свете.

― Хотели депутатом сделать, но я отказалась.

― Почему?

Бабка вдруг опять посуровела, губы её снова сжались в тонкую прямую линию. Но всё-таки она ответила:

― Не хотела руку поднимать за ту власть!

― И сейчас за коммунистов не голосуете?

Лукошко взглянула на меня искоса, но пристально, долгим взглядом, словно пытаясь понять: я просто так ляпнул, или что знаю?

«Попал!», ― понял я. Меня охватило то весёлое чувство, которое испытывают исследователи в предвкушении неизбежного открытия. Сейчас мне откроется главная тайна Острова: кто же тот таинственный «третий», что голосует на выборах «перпендикулярно» общему мнению?

Должно быть, Лукошко решила, что я её не выдам. А может, просто не смогла остановиться, начав рассказывать про свою жизнь:

― Не могу я голосовать за проклятых коммуняк!

И она поведала мне свою биографию. Родилась она в благодатном краю. Село стояло на берегу речки, рядом был лес. Раннее детство запечатлелось в Лукошкиной памяти как идиллическое время. Один её дед разводил пчёл, второй держал мельницу. В общем, жили зажиточно. За это и поплатились. Коллективизацию Лукошко помнит плохо, запомнился только плач женщин. Обоих дедов раскулачили и сослали в Казахстан, где один из них умер, а второй после войны вернулся на родину. Но семью Лукошки не тронули, так как её отец отделился от родителей, вёл собственное хозяйство и считался середняком. Однако в тридцать седьмом году всё равно за ним пришли — он в подпитии ругнул Советскую власть, а кто-то донёс. Некоторое время семья получала от него весточки, но затем пришло извещение о его смерти в заключении.

Лукошкина мать была вынуждена одна, без поддержки мужа и родственников, содержать семью. Она была ещё молодой и привлекательной женщиной, и на неё обратил внимание председатель колхоза, между прочим, женатый мужчина. Лукошко описала его в самых чёрных красках — пьяница, самодур и подхалим. Воспользовавшись беззащитностью вдовы, он стал склонять её к сожительству, но получил резкий отказ. Тогда из мести он подвёл Лукошкину мать «под статью» — в те времена в колхозе, не подворовывая, прожить было трудно. И мать сгинула в лагерях вслед за отцом.

Детей определили в детдом. Из отчего дома Лукошко взяла только фотографию родителей и икону, перед которой каждый вечер она молилась с матерью. Она вспомнила, как во время войны, несмотря ни на что, их продолжали учить всем наукам, хотя писать приходилось на обёрточной бумаге. Запомнились ей новогодние подарки — несколько печений и липкие конфеты-подушечки.

Работать она пошла в четырнадцать лет, на военный завод. Я заикнулся было о голоде, но бабка провела чёткое различие между голодом и полуголодным существованием:

— Голод ― это когда еды совсем нет и люди умирают. А в войну люди в тылу от истощения не умирали. Жили, конечно, впроголодь, но не умирали. Бувалочь, получу свою пайку, начинаю есть и не могу остановиться, съедаю всю. А весь следующий день с пустым желудком работаю. Если бы не работа, не знаю, как бы я голод терпела. А за станком обо всём забываешь. Только и думаешь, что вот ентот снаряд попадёт по проклятому фашисту…

После войны Лукошко «завербовалась» — заключила с государством договор в рамках программы по заселению и освоению малонаселённых и вновь присоединённых территорий. Так она оказалась на Острове, где встретила своего суженого, как оказалось, земляка. При упоминании о муже строгое лицо Лукошки дрогнуло, глаза её расширились и сфокусировались где-то в бесконечности, в них отразилось незабытое горе. Она кряхтя поднялась из-за стола, на больных ногах, покачиваясь, проковыляла до стены с фотографиями, перекрестила и несколько раз поцеловала снимок своего бравого солдата.

— Вся остальная жизнь — вот она, на стенке, — махнула она рукой на фотографии.

— Подумай сам, как я могу голосовать за тех, кто погубил моих родителей? До самой смерти не прощу этого Советской власти. Но и нонешнюю власть я тоже не люблю. Однако приходится за неё галочку ставить ― не за коммунистов же.

― Можно не ходить на выборы.

― Нельзя! У нас все ходят. Если я не пойду, мне проходу не дадут, каждый человек будет спрашивать: а почему ты, бабка, голосовать не ходила? Пока весь посёлок не спросит, не успокоятся. У нас не положено поперёк людей что-то делать, как все поступают, так и ты должен поступать. Тах-то, соколик.

― А Вы поставьте в бюллетене не одну галочку, а две. Бюллетень будет признан недействительным. Даже если кто-то догадается, что это Ваша работа, подумают, ошиблась старая…

Лукошко посмотрела на меня недоверчиво:

― А что, есть такой закон?

― Есть.

И я объяснил бабке некоторые тонкости избирательного законодательства.

Бабка повеселела:

― Енто правильный закон, если не врёшь. Погоди-ка, милок.

Она опять поднялась со стула, с тем же трудом прошла к стоящему в углу буфету ― произведению местного умельца. Обратно к столу Лукошко шла, заговорщицки улыбаясь. Правой рукой она прижимала к груди бутылку, левой бережно придерживая её под донышко. Горлышко бутылки было замотано синей изоляционной лентой. Внутри плескалась она, проклятая «термоядерная». Я с унылой обречённостью понял, что не смогу обидеть бабку отказом отведать её «Божьей росы», конечно, самой лучшей на острове ― кто бы сомневался?!

Лукошко проигнорировала мой кислый вид, но заметила взгляд, брошенный в сторону двери:

— Табе куды иттить надоть?

— Да я в клуб хотел зайти...

— Успеешь. Давай, сабе налей и мяне немножко...

...Здание клуба снаружи не поражало архитектурными изысками, но внутри оказалось достаточно просторным и функционально продуманным. По вестибюлю, как неприкаянный, расхаживал Вадим, рассматривая люстры на потолке и древнюю наглядную агитацию на стенах. Увидев меня, он даже отпрянул от удивления, у него, натурально, отвисла челюсть.

― Что с тобой произошло?!

Я рассказал Вадиму про свои приключения. Он за рукав подтащил меня к большому зеркалу в вестибюле:

― Посмотри, на кого ты похож!

Вадима можно было понять: ещё утром я выглядел, как бизнесмен из Москвы, а вечером стал неотличимо похож на местного алика Валерку. Действительно, видок у меня был, что надо: лицо расцарапано, как будто я дрался с дикой кошкой или ревнивой женой, руки забинтованы, из-под распахнутого брезентового плаща выглядывает видавший виды ватник, мятые чёрные с серебристым отливом брюки, спереди ещё сохранившие некоторый лоск, заправлены в резиновые сапоги сорок шестого размера.

― Ты прав, ― сказал я Вадиму. ― Брюки в самом деле создают диссонанс. Они нарушают принятый здесь дресс-код. Но ведь мы ещё не собираемся уезжать с Острова?

С правой стороны вестибюля раздавался детский гвалт. За дверью оказался небольшой спортзал. Открывшаяся картина нисколько не походила на ту, что можно увидеть в модных ныне фитнес-центрах, но живо напомнила мне уроки физкультуры в школе. Большинство детей сидели на низких скамеечках вдоль стен в разных частях зала. В одном конце несколько пар мальчиков в боксёрских перчатках с увлечением мутузили друг друга. Рядом боролись, причём не только мальчики, но и девочки. В углу лежала штанга, возле неё собирался с духом какой-то крепыш. Он бросал на штангу взгляды, полные такой скрытой ярости и энергии, будто собирался поднять её одной только силой воли, без помощи рук. Среди детей не было заметно ни одного перекормленного родителями и обременённого ранней полнотой. Всем процессом руководили несколько мужчин. Чувствовалось, что они обладают непререкаемым авторитетом, отдаваемые ими короткие команды выполнялись беспрекословно.

В зале с противоположной стороны вестибюля занимались девочки. Они по команде изгибали спину и поднимали ногу едва ли не выше головы, держась рукой, в зависимости от роста, за одну из двух длинных перекладин, укреплённых одна над другой вдоль стены. В своих одинаковых трико все девочки были похожи друг на друга, кроме одной, самой нескладной. Ей упражнения давались с явным трудом, но над её стараниями никто из детей не смеялся.

Дёргая наугад все двери подряд, мы с Вадимом заглянули сначала в чулан, заставленный вёдрами и швабрами, затем в помещение, когда-то бывшее кинобудкой, и, наконец, в комнату с шахматистами. Судя по тому, что на столах стояли часы, а ходы записывались, в ней проходил турнир. Шахматисты были всех возрастов ― «от пионеров до пенсионеров». Царила обманчивая тишина. Обманчивая ― потому, что по накалу страстей вряд ли какая игра или спортивное соревнование сравнятся с шахматами. Шахматы это интеллектуальная игра, по этой причине проигрыш партии зачастую воспринимается очень болезненно ― мужчина не может допустить малейших сомнений по поводу его умственных способностей. В студенческие годы я сам увлекался шахматами, участвовал в турнирах и по себе знаю, как после проигранной партии нестерпимо, до дрожания рук, хочется нагрубить, нахамить партнёру, а то и поставить счастливому победителю на лоб печать ладьёй! Любопытно, конечно, было бы узнать, что на Острове говорят матёрые мужики, обидно проиграв третьекласснику, но для этого пришлось бы дожидаться конца партий.

Вестибюль постепенно наполнялся людьми, пришедшими на вечер чтения вслух. Мы перекинулись несколькими словами с Найдёновым. Здороваясь, он сначала оглядел меня с головы до ног, потом «стрельнул» взглядом из-под нависших надбровий прямо в глаза. Мне опять потребовалось совершить усилие, чтобы удержаться на «горизонте событий» под притяжением «чёрных дыр» ― зрачков Найдёнова. Между тем с его лица исчезла обычная мрачноватость. Что-то в его облике изменилось. Нет, все суровые складки на лбу и между носом и плотно сжатыми губами остались на своих местах, разве что слегка приподнялись вечно нахмуренные брови или немного выпрямились опущенные вниз уголки рта. Но теперь Найдёнов смотрел на меня с явным удовлетворением, чуть ли не с симпатией. На Вадима при этом он почти не обратил внимания.

Замысел директора уже перестал быть для меня загадкой. Найдёнов, задержав на Острове московских хозяев рыбозавода, рассчитывал пробудить в нас или, по крайней мере, во мне «социальную ответственность бизнеса», к которой он безуспешно взывал вчера, во время переговоров на заводе. Вероятно, он с самого начала определил, что из нас двоих именно я являюсь «слабым звеном». Не ясно только, с чего это он решил, что я буду содержать Остров за свой счёт? Я, конечно, сочувствую проблемам островитян, да и люди они симпатичные, но с какой стати я стану действовать вопреки своим собственным экономическим интересам? Вадим прав: завод должен умереть! Так что Найдёнов зря затеял свою интригу, ничего у него не выйдет.

Тут директора отозвали в сторону несколько мужчин, и они стали обсуждать какие-то свои проблемы. Чуть подождав, ко мне подошла Полина. Она сдержала своё обещание ― договорилась с кем надо, и завтра мы с ней сможем посетить береговую батарею, ту самую, что я заметил утром, поднимаясь на вулкан. Сообщив об этом, Полина поспешила скрыться за колонной ― она явно избегала возможных вопросов со стороны Найдёнова, да ещё в моём присутствии.

Вадим опять не проявил никакого интереса к её предложению. Вынужденная задержка на Острове его явно тяготила, он мог думать и говорить только о возвращении в Москву. Любые разговоры, связанные с Островом и жизнью островитян вызывали у него брезгливую гримасу. Вывести его из хандры мог только приход судна, обещанного Найдёновым.

Вместе со всеми мы с Вадимом прошли в актовый зал, заставленный стульями со следами неоднократных ремонтов и разномастными лавками и табуретками. Зал был совсем небольшой и заканчивался крохотной сценой. Он освещался подвешенной под потолком керосиновой лампой с отражателем, на сцене стоял стол, на котором была ещё одна лампа.

Подошли ребята из спортивных секций, зал почти заполнился. На сцену поднялась Полина, она была одной из лучших чтиц, и этим вечером была её очередь. Родители уняли своих детей, и началось чтение.

Я сразу узнал ту главу из «Поднятой целины», в которой рассказывается, как Макар Нагульнов с дедом Щукарём слушали по ночам петушиную перекличку. Я во всех подробностях помнил сюжет, но великая проза всё равно захватила меня. В полутёмном зале негромкие слова, долетающие со сцены, магическим образом воздействовали на сознание. Стоило закрыть глаза, и начиналось «кино». Передо мной возникали памятные по советскому кинофильму образы Нагульнова и чудаковатого деда. Причём Нагульнов явно позаимствовал некоторые свои внешние черты у такого же «защитника прав угнетённых» — директора рыбозавода. Я плыл в душной южной ночи, ощущая кожей чуть заметное дуновение тёплого ветерка, видел в окне хаты жёлтое пятнышко света, окружённое угольной темнотой. В этом притихшем зале кукарекали петухи, пахло степными травами и становились реальностью никогда не существовавшие люди.

Полина читала негромко, почти без нажима, делая только лёгкое ударение на ключевых словах. Вместе с тем она очень хорошо передавала конструкцию фраз, выделяя голосом все знаки препинания. Она не старалась подражать своеобразному южнорусскому говору, в её устах он звучал естественно, как будто она сама была по рождению казачкой.

Народ слушал молча, стараясь не скрипеть стульями. Усталые лица людей просветлели, книга пробудила в них те же добрые чувства, что владели мной — сопереживание героям, их мыслям и поступкам, наслаждение звучностью и образным строем родной речи. Я вместе со всеми проживал чужую жизнь как свою собственную. Нельзя было не испытывать восхищения поразительным мастерством автора, сумевшим вызвать у нас эти чувства и заставившим переживать вымышленные события так, словно они случились на самом деле.

Даже маленькие дети, которых, казалось, было невозможно угомонить, сосредоточенно слушали, раскрыв рты. Чтение книг было для них «сериалом», который они воспринимали с такой же степенью погружения в сюжет, что и дети на материке, бурно реагирующие на похождения героев американских мультфильмов.

Недалеко от меня сидела незнакомая молодая женщина. Слегка прищурившись, смотрела она на сцену. Её лицо светилось чуть заметной улыбкой, так поразившей мир на картине Леонардо.

Глава 7

Третий день на Острове начался для меня рано ― я проснулся, когда дети Клавдии ещё спали, только сама она копошилась на кухне. Вставать с постели не хотелось. Я перевернулся на живот и решил было и дальше давить головой подушку, но тут вспомнил о сегодняшнем походе на артиллерийскую батарею, и остатки сна сразу куда-то отлетели. Меня мигом сдуло с постели… Давно уже я так не радовался утру. Мало того, что экскурсия обещала быть интересной, так впереди ещё ждала встреча с симпатичной мне девушкой.

К тому моменту, когда пришла Полина, я уже собрался, осталось только надеть резиновые сапоги. Мы пошли к батарее не той дорогой, что вчера, не вдоль моря, а прямиком в гору. Тропа оказалась довольно крутой, даже я со своей тренированной дыхалкой был вынужден перейти на режим экономного расходования сил. Несмотря на это, моё сердце очень скоро заставило вспомнить о своём существовании: оно, как кулаком в дверь, стало стучать в грудину, требуя прекратить над ним издеваться. Ноги тоже не замедлили присоединиться к этому протесту. Не спасала и постоянная велосипедная практика: сейчас в ногах ныли и болели совсем другие мышцы, не те, что при езде на велосипеде.

Тем более удивительно ― и чувствительно для моего мужского самолюбия! ― было видеть, что моя спутница поднималась без видимого напряжения. Она с изяществом прирождённой горянки ступала с камня на камень, периодически оборачиваясь, чтобы оценить моё состояние. Но я думал только об одном: сколько там ещё осталось?! Полина поднималась вверх, как горная козочка, я же полз, как жук по склону.

Уф-ф, наконец-то забрались! А однако, моя спутница всё-таки раскраснелась и запыхалась… Ну, прямо гора с плеч! А то я весь испереживался, что опять перед ней опозорюсь. Не хочу, чтобы Полина приняла меня за московского интеллигента, не способного выдержать девчачьи ― по меркам Острова ― физические нагрузки. Стараясь говорить медленно, с паузами, чтобы не выдать прерывистого дыхания, я сказал Полине, что первый раз в жизни встречаю такую лёгкую на подъём барышню. Но она проигнорировала мой комплимент:

― Я привыкла. В детстве мы с друзьями чуть ли не каждый день забирались на окрестные холмы. На высоте гораздо интереснее, чем в посёлке. Тут и звуки другие, и восприятие мира меняется. Как будто попадаешь в иную реальность, которая слабо связана с той жизнью, которая остаётся внизу.

Полина неожиданно улыбнулась, причём весело, даже озорно:

― А знаете, для чего мы поднимались на холм? Зачастую только для того, чтобы спуститься с него. Но не шагом, а бегом! Вы никогда не пробовали бежать вниз по крутой тропинке?

В этот момент я не слушал её. Меня поразило, как улыбка преобразила её лицо. Из серьёзной, начитанной девушки, у которой время от времени в голосе проявляются назидательные учительские интонации, Полина враз превратилась в молоденькую, по сути, девчонку, ещё вчера бегавшую в коротеньком платьице по местным холмам. Оказывается, эта учительница умеет так мило улыбаться! Я знаю женщин, которые многое отдали бы за это умение: естественная, обаятельная и светлая улыбка красит лицо куда лучше любой косметики.

Мой учитель жизни Аскольд Иванович сравнивал обычный женский стиль поведения со стратегией финансовой пирамиды: в обоих случаях цель — завлечь, но не дать. Ему можно верить: он ни разу не был женат и потерял все свои деньги в «МММ». Но в отношении Полины он не прав. Во всяком случае, меня она завлекать не пытается. К сожалению…

По причине этих мыслей я даже не расслышал вопрос, и Полине пришлось его повторить:

― Сергей Николаевич, очнитесь! Вам приходилось хоть раз в жизни во весь дух мчаться с горы?

Я подумал, что вряд ли могу сослаться на свой вчерашний опыт, и ответил отрицательно

― Ощущение, я Вам скажу, потрясающее. Представьте себе: бежишь и на каждом шаге в буквальном смысле проваливаешься куда-то вниз, на короткий, но ощутимый миг тебя охватывает чувство свободного падения. Ветер со страшной силой свистит в ушах, окружающие предметы мелькают столь стремительно, что не успеваешь зафиксировать их в своём сознании, соседние холмы подпрыгивают при каждом ударе ногой о землю. В животе что-то щекочет ― то ли от страха, то ли организм таким образом сигнализирует о потере устойчивости. ― Полина опять улыбнулась каким-то своим воспоминаниям. ― Иной раз ноги не успевали за телом, тело опережало. Бежишь и больше всего боишься не успеть подставить под себя ногу на очередном шаге, такая вот скорость. Некоторые наши ребята падали и получали ушибы, но других это всё равно не останавливало.

― А родители не пытались вам запретить подобные развлечения?

― Пытались, конечно, но бесполезно. Дело доходило до скандалов, родители таскали мальчиков за уши, да и другое место, предназначенное для наказаний, у них тоже страдало. Каждого из нас хотя бы раз заставляли давать торжественное обещание больше так не поступать. Но как можно устоять, когда все бегут, и мальчики, и даже девочки? В такой ситуации перестают действовать подневольные обязательства, потому что если ты не присоединишься к своим товарищам, вся поселковая ребятня сочтёт тебя трусишкой. ― Полина взглянула на меня, как бы спрашивая: «Вы, конечно, меня понимаете?». Причём весь её вид говорил о том, что она не ожидала от меня никакого другого ответа, кроме утвердительного. ― А это для ребёнка гораздо хуже нарушенного обещания, тем более, данного под давлением взрослых.

Полина говорила с убеждённостью, которая могла проистекать только из серьёзных размышлений. Но моя натура заядлого полемиста не могла успокоиться:

― Все мы были детьми и потому прекрасно понимаем, что неписаные правила детского сообщества отличаются от законов взрослого мира. Однако неужели Вы, будучи педагогом, поощряете подобное поведение детей?

― Теперь, повзрослев, я пришла к выводу, что ситуация не столь однозначна. С одной стороны, как не понять родителей, которые запрещают своим детям рискованные игры? Но одновременно я уверена, нельзя ограждать детей от всякого риска, растить их в тепличных условиях. Может, это не самая удачная аналогия, но, согласитесь, тепличные овощи никогда не сравнятся по вкусу и качеству с выращенными в естественных условиях. Как иначе, если не в подобных ситуациях, можно воспитать у ребёнка смелость, силу духа, твёрдость характера, умение противостоять трудным обстоятельствам? Если мальчик в детстве не набьёт себе шишек, не оцарапает коленки, не заработает синяков, не пересилит искушения предать своих товарищей ради собственного спасения, что тогда из него сделает мужчину? А у нас и девочки мало чем отличаются от мальчиков.

К этому времени я уже созрел для того, чтобы безоговорочно поверить в последнее утверждение.

― И сейчас, я знаю, наши дети играют в те же рискованные игры, они переняли их у нас. И родители точно так же воюют с ними. Но я лично ограничиваюсь тем, что призываю ребят не рисковать слишком сильно.

Битому неймётся! Подтверждением этой старой истины явился мой следующий вопрос:

― А мы сможем на обратном пути от батареи, при спуске, испытать те самые ощущения, которые Вы так красочно описали?

― Нет, не получится. Во-первых, нужна сухая и твёрдая почва, а сейчас после дождей она влажная и скользкая. А кроме того, и обувь необходима соответствующая, лучше всего кроссовки. Во всяком случае, резиновые сапоги исключены. — Тут Полина, видно, вспомнив мой вчерашний «фристайл», слегка улыбнулась, но только одними глазами. — Приезжайте к нам весной, тогда и побегаем с горы.

Она мечтательно посмотрела куда-то вдаль.

― Когда сходит снег у нас тут такое начинается! Всё цветёт и благоухает. Весной невозможно не влюбиться в наш остров... Я кажусь Вам смешной?

Чёрт! Опять я не уследил, и моя физиономия расплылась в умильной, а потому глуповатой, улыбке. Всё-таки я слабый мужчина — не могу устоять перед обаянием приятных женщин, а Полина, безусловно, относится к их числу.

Мы подошли к батарее. Те бетонные плиты, что я видел вчера, оказались невысоким парапетом, за которым находилась площадка с круглой башней, покрытой бронёй. Размеры башни впечатляли, высота её была выше человеческого роста. Из неё торчали два орудийных ствола. Немудрено, что я вчера заметил парапет, только приблизившись к нему — местоположение батареи было хорошо продумано. Она располагалась в ложбине, открытой к морю, и была хорошо вписана в рельеф местности. Корабль, идущий вдоль острова, не смог бы обнаружить батарею до того, как она откроет по нему огонь.

Полуразрушенные ступеньки вели вниз, к входу на батарею. Полина подняла лежащую на последней ступеньке здоровенную железяку и несколько раз что есть силы ударила ею по массивной металлической двери. Грохот ушёл куда-то под землю. Спустя некоторое время изнутри загремели запоры, и дверь отворилась. Я непроизвольно отшатнулся ― подземелье «выдохнуло» на меня волну холодного воздуха с отчётливым запахом сырости.

После яркого дневного света глаза не сразу свыклись с темнотой, нарушаемой только светом керосиновой лампы. Её держал в приподнятой руке мужчина, открывший нам дверь. Лампа слегка покачивалась, и в такт её движениям то свет прогонял тень со стены, то тень поглощала свет.

Мужчина представился:

— Валеев... Дамир.

Моя рука утонула в его ладони. Среди моих высокорослых знакомых мало кто не пользовался этим обстоятельством, почти все с торжествующей ухмылкой сжимали мою ладонь с максимальной силой, демонстрируя таким образом своё физическое превосходство. Валеев просто пожал мне руку.

Перед тем как он повёл нас вглубь горы, я успел его разглядеть. Валеев относился к классическому типу высоких поджарых мужчин. Такие сухощавые, жилистые мужчины отличаются огромной физической силой и часто превосходят в этом отношении дряблых здоровяков. Весь их вид излучает скрытую мощь, но внешне она проявляется не в широкой груди и покатости плеч, а в длинных мускулистых руках с широкими клешнями-ладонями. Узким лицом, прямым носом и тонкими губами Валеев напоминал древнего степняка-кочевника. Вот только неулыбчивость у него была сугубо местного, островного происхождения. Он был ещё не стар, но характерная для темноволосых ранняя седина увеличивала субъективное восприятие его возраста на добрый десяток лет.

― Полина просила показать Вам батарею… Пойдёмте.

Со слов Полины я уже знал, что батарея была оставлена военными в начале девяностых годов. Постепенно она стала разрушаться, отдельные помещения затапливались грунтовыми и поверхностными водами. Во влажной атмосфере механизмы и оборудование постепенно приходили в негодность. Тогда островитяне решили привести батарейное хозяйство в порядок. С тех пор они сами, без помощи военных следили за исправностью механизмов и поддерживали их в работоспособном состоянии. Валеев, имеющий флотский опыт, был здесь за старшего. Наш приход явно оторвал его от дела, но внешне он никак не проявил свою досаду.

Никогда бы не подумал, что для стрельбы из пушек по кораблям требуется такая сложная инфраструктура. Под одиноко торчащей на склоне горы орудийной башней был врыт в грунт двухэтажный бункер со снарядным и зарядным погребами, мастерскими, жилыми помещениями и даже душевой. Помещения бункера двумя кольцами, внутренним и внешним, охватывали металлический барабан, который поворачивался вместе с орудийной башней. Листы на барабане чисто по-флотски скреплялись огромными заклёпками, а не сваркой. По всему каземату тянулись голубые вентиляционные короба, зелёные водопроводы, красные, покрытые снаружи тепловой изоляцией, трубы системы отопления. И всё это на фоне переплетающихся электрических кабелей. Вся работа батареи, начиная от снятия снаряда со стеллажа, оснащения его зарядом и заканчивая подачей в ствол пушки и выстрелом, была механизирована.

На внешнем кольце минус первого этажа стояли двухярусные койки для отдыха личного состава. Чтобы попасть на минус второй этаж, пришлось протискиваться через люк в бронированном полу и спускаться, цепляясь за скобы, вмурованные в бетон. Внизу, кроме прочих помещений, находилась компрессорная, вырабатывающая сжатый воздух. Без него было никак нельзя ― он был нужен для пневмоприводов механизмов и продувки орудийных стволов после выстрела, иначе пороховые газы заполнят весь бункер.

К моему удивлению, батарея не заканчивалась минус вторым этажом. В полу оказался ещё один люк, столь же тесный, что и первый. По глубокой вертикальной шахте мы спустились в подземный коридор со сводчатым потолком, на военном языке ― потерну. Вверх по склону потерна вела к командному пункту, на котором в военное время должны располагаться приборы, вычисляющие координаты цели для стрельбы. В обратную сторону потерна выводила к дизель-электрической станции, снабжающей батарею электроэнергией. Мы двинулись к станции.

Керосиновая лампа Валеева светила только на несколько метров вперёд и назад, дальше была непроглядная тьма. Потерна шла от батарейного блока к силовому не напрямую, а изгибами. Это было сделано для облегчения обороны, чтобы исключить для противника возможность простреливать коридор по всей длине. Я не доставал головой до свода в самой высокой его части, но Валееву пришлось пригибаться.

Уже поднимаясь из потерны, хватаясь руками за скобы и глядя вверх, чтобы не въехать головой в сапоги Валеева, я почувствовал сильный запах краски. На минус первом этаже силовой станции несколько подростков подкрашивали трубопроводы, а открытых дверей было недостаточно для нормальной вентиляции. Сама же станция представляла собой такой же двухэтажный каземат, что и под башней. Отдельно, в большом резервуаре под землёй, ещё с советских времён хранился запас дизельного топлива.

― Ну, вот и всё, ― сказал Валеев. ― Идти на командный пункт не имеет смысла, там сейчас ничего нет.

Полина решила остаться на батарее и помочь ребятам-малярам. Я хотел было пристроиться рядом с ней, но Валеев меня остановил:

― Нет, это требует квалификации, потому что надо экономить краску. Если хотите помочь, я могу предложить другую работу.

При этих словах мальчишки захихикали, а Полина бросила на меня тревожный взгляд, словно хотела о чём-то предупредить.

Я понял, что мне следует изобразить сдержанный энтузиазм. Валеев открыл одну из дверей. Вниз вели ступеньки, но спускаться было некуда ― почти у порога плескалась вода.

― Не уследили, вот и затопило. Вы бы здорово нам помогли, если бы вычерпали отсюда воду. ― И Валеев кивнул на ведро, стоящее рядом с дверью.

Я прикинул размеры помещения и примерную глубину. В ведро входит литров восемь-девять… В общем, как ни дели кубометры на литры, а цифра всё равно получается трёхзначная. Похоже, меня просто хотят проверить… Конечно, можно отказаться. Но в этом случае я окончательно потеряю шансы на симпатию со стороны некоторых островитянок. Да и островитян, впрочем, тоже. Что-то мне не хочется уезжать с Острова, оставив о себе не лучшее впечатление… Ладно, почему бы и не поработать немного физически. Однако надо намекнуть Валееву, что понимаю его хитрость, а то он будет считать меня полным лохом.

― А если я до обеда не успею?

Мой вопрос не вызвал у Валеева никаких эмоций. Он равнодушно посмотрел на меня и спокойно ответил:

― Ничего, Вы хотя бы начните. Надо же когда-нибудь начинать.

Против такой постановки задачи было нечего возразить. Я скинул плащ и ватник и принялся за дело. Зачерпнув ведром воду, я выходил из каземата силовой станции, поднимался по ступенькам и выливал воду на изумрудную траву. Потом снова спускался в каземат, периферийным зрением ловя на себе весёлые взгляды мальчишек.

Я старался придать своей работе монотонный ритм, избегая частых остановок, но и не допуская рывков, лишь периодически меняя руки, чтобы не «подорвать» поясницу. Я прекрасно осознавал абсурдность ситуации. Стремительность событий только усиливала ощущение нелепости происходящего. Каким-то непостижимым образом я всего-то за несколько дней из миллионера средней руки, управляющего немалым предприятием, и строгого босса сотен сотрудников превратился в бомжеватого по виду субъекта, выполняющего бессмысленное задание человека, которого едва успел рассмотреть в полумраке подземелья. Разве мог я ещё несколько дней назад представить, что буду вычерпывать ведром воду из бездонного колодца на далёком острове, забытом Богом и людьми?

Моего учителя физики звали Борис Константинович. Свои грозные послания в наши дневники, адресованные родителям, он подписывал «Б.К.», за что ожидаемо получил прозвище «Букашка». В подобных случаях Букашка с назиданием произносил: «Бог ― это случайность». События последних дней казались мне чередой таких случайностей, большей частью нелепых и курьёзных. Они присутствовали в моём сознании россыпью эпизодов, никак не связываясь в единую смысловую цепь. Уроки старого учителя, однако, не прошли даром. Они заставляли искать в событиях некую логику: следствия всегда имеют причину. Эта объективная логика прокладывала себе дорогу через нагромождение странных и анекдотичных ситуаций, просто я до сих пор её пока не обнаружил. В нечаянной игре случая таилась определённая закономерность, надо только её выявить и понять. Так что, тут есть над чем поразмышлять…

Вот с такими мыслями я и таскал ведром воду из подземелья, сам себе удивляясь. Но самым удивительным было другое: я знал, что таскать не перестану.

Поглощённый в свои раздумья, я не заметил, когда в бункере силовой станции опять появился Валеев. Он с минуту косился на меня, перебрасываясь словами с ребятами, потом произнёс:

― Ты вот что… Брось это дело. В электрике кумекаешь?

― Кумекаю маленько.

― Пойдём со мной, поможешь.

Должно быть, я прошёл проверку ― Валеев не производил впечатления человека, запросто переходящего на «ты». Оставшуюся часть дня мы с ним «прозванивали» провода, зачищали окислившиеся от сырости контакты, разбирались с фазами в электрощитах. Эти занятия требовали внимания и сообразительности, и я скоро перестал размышлять о Боге и случайности.

Ничто так не сближает людей, как совместная работа. Мой напарник оказался не таким уж молчуном, каким показался поначалу. Постепенно я вытянул из него его биографию. Родом он, как и большинство островитян, с материка. Был призван на флот, уволился в звании главного старшины. Приехал на Безымянный подзаработать на время путины, да так и остался. Женился, но неудачно ― жена оказалась с норовом, и дело закончилось разводом. Через несколько лет она, устав от местной специфики, уехала вместе с ребёнком с Острова. С тех пор старшина жил один, работал на рыбозаводе.

Ещё до моих ходок с ведром в безуспешных попытках понизить уровень грунтовых вод, меня томил один вопрос: почему и зачем жители острова вбухивают немалые трудовые и материальные ресурсы в реанимацию батарейного хозяйства? Им что, больше заняться нечем? Для них это вроде игры в «Зарницу»? По натуре я человек любознательный, если мне что-то непонятно, то у меня возникает чувство внутреннего дискомфорта. А эта ситуация до того поражала своей необычностью, что было совершенно невозможно удержаться от вопросов.

― Дамир, а как получилось, что островитяне стали делать то, чем должны заниматься военные?

― Военные после распада Союза исчезли внезапно, в один миг. У государства не стало денег на их содержание на острове. Мы поначалу находились как в трансе, ничего не могли понять. Тем более, что и связи с материком ослабли. Когда увидели, что маразм в стране крепчает и конца этому не видно, решили брать дело в свои руки. Ведь нельзя допустить гибель батареи, иначе остров лишается защиты. Сунулись было по инстанциям, но быстро поняли, что никого наши проблемы не интересуют. Бюрократы в кабинетах уверяли, что Безымянному ничего не угрожает, ведь мы дружим теперь со всеми странами. Они решали какие-то свои вопросы, а наша судьба, будущее Острова, и уж, тем более, состояние двух наших пушек их совершенно не волновали. Тогда и постановили боеготовность батареи поддерживать всем миром. С тех пор многие проводят здесь всё свободное от работы время.

― Рабочих рук, я полагаю, хватает, но ведь нужны ещё и материальные ресурсы?

― Наш директор, Тимофеич, помогает, чем может. Без него батареи давно бы уже не было.

Ответы старшины объясняли далеко не всё.

― Послушай, Дамир, а какой смысл восстанавливать батарею? Ведь военные не дураки. Раз они её бросили, значит, она потеряла для них значение?

Судя по всему, мой вопрос попал не в бровь, а в глаз. Валеев не спешил отвечать. Он надолго замолчал. Однако, когда я решил было, что не дождусь ответа, он, не отвлекаясь от своей работы, вдруг заговорил, время от времени бросая на меня короткие взгляды:

― В каком-то смысле ты прав. Ствольная артиллерия, конечно, сильно уступает ракетным системам по своим возможностям. Поэтому с появлением ракетного оружия артиллерия стала терять своё значение для обороны островов и побережья. Но наша батарея стояла на боевом дежурстве вплоть до распада Советского Союза, и её, обрати внимание, не бросили, а законсервировали.

Тут я задал вопрос, который может возникнуть только у штатского экономиста:

― Может, военные хотели в перспективе водить по батарее экскурсии и зарабатывать на этом?

― Оружие не палатка на рынке, государство вручает его военным не для извлечения дохода. — Произнося эту фразу, Валеев не смог скрыть некоторого раздражения. — Дело в другом: защищать наш маленький остров с помощью ракетного оружия не рационально с военной точки зрения. Остров, впрочем, и сам себя защищает ― из-за скал, мелей и водорослей к берегу не могут приблизиться даже маломерные суда. Единственная возможность ― бухта у посёлка. А для контроля входа в бухту и прилегающей акватории вполне достаточно двух наших пушек. Поэтому батарея до сих пор сохраняет военное значение.

― Но смогут ли две пушки противостоять крупному боевому кораблю?

― Смогут. Батарею не так уж легко уничтожить, что с моря, что с воздуха. Башенная броня и стены казематов выдержат прямое попадание снаряда калибром до трёхсот миллиметров и бомбы весом в тонну. А ведь надо ещё и попасть! При этом не забывай, что нашим пушкам достаточно нескольких залпов, чтобы вывести из строя любое судно. Так что, капитан вражеского корабля десять раз подумает, прежде чем связываться с нашей батареей.

Я украдкой скосил глаза в сторону Валеева. Свет лампы падал со спины и сбоку. Из-за этого черты его лица — слегка впалые щёки, прямой нос, глубокие носогубные складки проявлялись наиболее рельефно. Тень Валеева на стене была лишена таких деталей, и потому казалась ещё более суровой и мрачной, чем он сам. Она сосредоточенно копалась в недрах тени электрического щита.

И всё-таки сомнения у меня оставались.

― О каких вражеских кораблях ты говоришь? Ведь армия ушла с Острова не просто так, а по причине изменившейся политической ситуации. Раньше мы противостояли «мировому империализму», но сейчас-то мы ни с кем воевать не собираемся. Бывшие потенциальные противники теперь стали нашими партнёрами. С кем вы собираетесь воевать?

Дамир задумался. Я вообще заметил, что он не торопится с ответом даже тогда, когда он для него очевиден. Но зато, начиная говорить, он уже не ищет слова и не делает долгих пауз.

— Нынешняя власть живёт настоящим и не думает о будущем. Однако страна продолжает неуклонно деградировать во всех отношениях — моральном, интеллектуальном, технологическом и, как следствие, военном, а «партнёры», наоборот, увеличивают свой отрыв. Поэтому существует очень большая вероятность того, что со временем они предъявят свои права на наши ресурсы и территории. Конечно, исключительно ради торжества демократии и прав человека.

— Но власти, наверное, готовятся предпринимать какие-то меры в этом случае.

— А если нет? Да и вообще, нет никакого желания разгадывать «полёт мысли» этих чудаков в кабинетах. Потом они, конечно, спохватятся.

― Ты их считаешь чудаками?

— А сегодня какой день?

Я удивился неожиданному вопросу.

— Воскресенье.

― По воскресеньям я матом не ругаюсь.

― А-а, тогда понятно. Ну, спохватятся бюрократы, а дальше что?

― Вот тут и окажется, что уже всё готово для обороны острова. Не сошлёшься на отсутствие возможности, и армии придётся волей-неволей защищать Безымянный. Надо лишь установить на командном пункте приборы для целеуказания и вернуть на батарею военных. Мы этим бюрократам скажем: «Вы там, наверху, только не предавайте нас, а мы своё дело сделаем». Снарядов нам надолго хватит.

Логика островитян стала мне понятнее. Поначалу я думал, что они живут в каком-то придуманном мире, не в силах принять произошедшие изменения, и батарея для них ― то немногое, что ещё связывает их с прошлым. Однако они мыслили вполне рационально, с учётом той ситуации, в которой очутились после развала Союза.

― А если государство всё-таки заведомо решило пожертвовать Островом? Вы уверены, что в случае возникновения какого-нибудь конфликта армия собирается защищать Безымянный?

Валеев не обернулся ко мне, я не видел его лица, но по тому, как он наклонил голову и напряг спину, я понял, что мой вопрос был для него неприятен.

― Армия, может, и не собирается. А мы собираемся.

― А есть ли смысл?

― О каком смысле ты говоришь?! ― Тут старшина обернулся и посмотрел на меня круглыми глазами. Мой вопрос не то, чтобы удивил, а просто ошарашил его. ― Ведь это наша земля!

— Но против вас будут и флот, и авиация, и вертолёты с десантом. Вряд ли вам удастся всех победить.

— Победим или нет, этого заранее знать нельзя. Но в любом случае свой остров будем защищать до последних сил. Тут и обсуждать нечего, потому что какая этому может быть альтернатива? Не сдаваться же? ― И старшина посмотрел на меня так, словно он произнёс решающий аргумент.

― У вас все так думают?

― Все. ― Дамир ответил сразу, отрывисто, без малейшей паузы и настолько категоричным тоном, что я не усомнился в абсолютной искренности его ответа: он действительно был в этом убеждён. ― Мы тут все негодяи.

― Это как это?! — Только и смог я воскликнуть, аж открыв рот от неожиданности.

― Ну, теперь же принято считать патриотизм последним прибежищем негодяев. Или ты с этим не согласен?

Он посмотрел на меня с усмешкой. Они тут что, всех москвичей считают подонками?

― Не согласен. Только отъявленные негодяи и могут так думать и говорить.

Решительность Валеева не была напускной бравадой. На Острове жили серьёзные люди, хорошо представляющие своё положение. Обдумывая состоявшийся разговор, я пытался представить себя одним из островитян и проникнуться их отношением к своей малой родине. Это понятие, в значительной степени неопределённое и размытое для нас, жителей больших городов, для островитян имело вполне конкретное содержание. Их малой родиной был Остров ― клочок суши от одного скалистого берега до другого. А вокруг ― враждебный океан, и оттуда неожиданно в любой момент может возникнуть реальная угроза, а помощи от большой Родины можешь и не дождаться. И что им в таком случае останется делать? Только одно ― защищать всеми силами свою малую родину, а заодно, и большую. Впрочем, в этом не было ничего нового. Так испокон веков понимали свою миссию русские люди, селившиеся по окраинам огромного государства.

…Обратно к посёлку мы спускались, когда солнце уже приготовилось нырнуть в море до завтрашнего утра. Полина с ребятами шла впереди, мы со старшиной чуть отстали. Я мысленно вспоминал ту работу, которую проделали с Дамиром на батарее, и испытывал приятное чувство удовлетворения: человек всегда испытывает это чувство, если знает, что день прошёл не зря.

― Дней через пять проверим боеготовность, ― рассуждал по дороге Дамир. ― Запустим дизель-генератор, все механизмы проверим. Насосами откачаем воду.

Я сделал вид, что последние слова не имели ко мне никакого отношения. Старшина продолжал:

― И истратим на благое дело с десяток снарядов.

― Что, будете стрелять из пушек?!

― Конечно. Иначе, какая же это проверка боеготовности?

Не-ет, я не должен пропустить такое событие!

― А можно мне тоже принять участие?

― Почему же нет, будем только рады. Штатная численность батарейного расчёта не маленькая, лишний человек не помешает. Тем более, ты в электрике разбираешься.

― Я ещё и в механике разбираюсь!

Дамир на ходу скосил на меня глаза, лишь слегка повернув при этом голову. Уголки его губ немного дёрнулись, вероятно, это означало у него улыбку. Я поймал себя на том, что мне было не всё равно, что он обо мне думает.

Какое-то время мы шли молча.

— У нас тут нет границ, есть только горизонты. Вон, видишь горизонт? — Валеев показал рукой в сторону океана. — А знаешь, что за ним?

— Что?

— Следующий горизонт.

― Послушай, Дамир, а ты не боишься, что служа государству, причём даже против его воли, ты к концу жизни останешься ни с чем? Вот ты свою молодость уже отдал Родине. А что она тебе дала взамен?

― А почему она должна что-то дать? Родина ― как мать. Мать родила и воспитала тебя. За одно это сын обязан о ней заботиться, и всё равно никогда с ней не расплатится. Разве свою мать ты любишь за то, что она богатая и осыпает тебя подарками? Ты же не поменяешь старую и больную мать на молодую и здоровую?

― Некоторые меняют.

Валеев взглянул на меня с некоторым удивлением. Мне показалось, он не сразу сообразил, что я имею в виду.

― Эти «некоторые» мне ни разу в жизни не попадались, мне их не понять. Да и не жалко, пусть уезжают, от них всё равно никакой пользы здесь не будет. Мы не удержим страну, если не будем исповедовать принцип: ты должен отдать Родине всё, а она даст тебе то, что сможет.

Впереди Полина о чём-то весело переговаривалась с мальчиками. Рядом с подростками она выглядела их сверстницей, воспринимающей окружающий мир с таким же восторгом и оптимизмом.

Между тем океан уже поглотил часть солнечного диска. Внизу, в посёлке, наступили сумерки. Только вершины холмов всё ещё были ярко освещены и выглядели как солнечные полянки посреди сумрачного леса.

Глава 8

Да, назвался груздем ― полезай в кузов. В том смысле, что, попав на Остров, проникаешься местной психологией, и сам начинаешь думать и действовать, как островитянин. Я в очередной раз убедился в этом, когда после ужина меня неудержимо повлекло в направлении к единственному на Острове «очагу культуры» ― клубу. Полина права: в отсутствие телевизионной «развлекухи» люди тянутся друг к другу, к взаимному общению. Поэтому клуб действовал на местных жителей, как пресловутый магнит на железные опилки. Теперь одной из таких «опилок» стал и я.

По единственной улице посёлка по-хозяйски гулял очень сильный ветер. Временами он усиливался до такой степени, что не дотягивал до статуса урагана разве что самую малость. Свою бурную деятельность ветер сопровождал нескончаемой песней. Он пел сразу на несколько голосов, от глуховатого баритона до пронзительного свиста. При порывах звук усиливался, так что даже возникало непроизвольное желание защитить барабанные перепонки, как при ударном припеве на рок-концерте. При этом вёл себя ветер совершенно разнузданно, как пьяный распутник. Бесстыдник так и норовил сорвать зелёные покровы с деревьев и оголить их стволы. Деревья сопротивлялись изо всех сил и возмущённо шумели. Больше всего греховодник досаждал самым молоденьким. Их голос звучал не сердито, как у взрослых, а жалобно, на более высокой ноте. В порыве дурной страсти ветер наклонял их верхушки, тонкие стволы изгибались, казалось, ещё чуть-чуть, и юные деревца не выдержат натиска, уступят настойчивому воздыхателю. Однако, несмотря на видимое неравенство сил, они всё-таки не поддавались, и все надежды пылкого гуляки на то, что ему хоть что-нибудь «обломится», были напрасными.

За свистом ветра, шумом деревьев, рокотом прибоя не было слышно ничего, что выдавало бы присутствие людей. Даже поселковые собаки не лаяли ― а какой смысл? Всё равно их гавканье сдует и унесёт ветром, и хозяева не оценят стараний.

Однако в какой-то момент через какофонию природных звуков пробились человеческие голоса. Я ещё успел подумать: «Ну вот, уже и голоса стал слышать! Через пару дней начну сам с собой разговаривать». Однако голоса не исчезли. Более того, они слились во вполне различимую мелодию ― это была не просто речь, а пение, доносившееся со стороны клуба. Заинтригованный, я резко ускорил шаг и влетел в холл, едва не сбив с ног застрявшую в тамбуре древнюю старушку.

― Пожалей бабку, милок! ― Засмеялась старушка и, прищурившись, почти зажмурив подслеповатые глаза, вперилась в моё лицо, поводя при этом головой из стороны в сторону в надежде всё-таки что-то увидеть.

― Ты чей же будешь, что-то я тебя не признаю? ― С её лица не сходила добрая и немного жалкая улыбка.

― Это москвич, Матрёна. Они вдвоём позавчера приехали, я тебе про них рассказывала, ― внезапно подала голос из полутьмы холла её товарка.

― Люди говорят, вы можете закрыть наш завод? ― Не унималась первая старушка. Так по-простому, «в лоб», задают вопросы бесхитростные люди, не привыкшие скрывать свои мысли и намерения.

― Нет, что Вы, наоборот, ― ответил я и внутренне сжался, ожидая следующего вопроса: а как это «наоборот»? Необходимость врать по поводу судьбы завода стала мне докучать!

― Да что ты пристала к молодому человеку, Матрёна? ― Спас меня тот же сердитый голос. ― Ты думаешь, ему интересно с нами, старухами разговаривать?

Я понял, что надо воспользоваться моментом, не дожидаясь, пока простоватая Матрёна опять о чём-нибудь меня не спросит, и поспешил прошмыгнуть мимо бабушек из холла дальше, в актовый зал.

В зале женщины, как говорится, в годах, сидели на стульях, поставленных в круг. Они просто тянули мелодию, не вкладывая в пение излишних эмоций, выражения лиц у них были напряжённо-отстранённые. Молодые женщины и девушки, стоявшие за их спинами, напротив, старались своими звонкими голосами внести дополнительные оттенки чувств. Они явно тяготились чересчур академической, суховатой манерой пения. Однако никто не пытался, используя силу или красоту своего голоса, «тянуть одеяло на себя». В целом обе группы хорошо дополняли друг друга, это был давно спевшийся коллектив, и вместе у них получалось очень даже неплохо.

Мужчины и зелёная молодёжь стояли вдоль стен. Хотя мелодию вели главным образом женщины, некоторые мужчины тоже подпевали. Даже Валерка, муж Клавдии, время от времени пробовал присоединяться к общему хору своим басом. Однако это выглядело так, словно пьяный дьяк невпопад бухает в колокол. На Валеру шикали, он замолкал, начинал согласно кивать головой, при этом примирительно махая рукой, давая тем самым понять, что больше не будет мешать остальным. Но через несколько минут его душа опять желала развернуться во всю ширь, и колокол возобновлял своё буханье.

Пели под баян. Баянист представлял собой колоритную личность! Он был из тех самородков, которым не надо долго подбирать мелодию. Не он задавал темп и нюансы мелодии, напротив, услышав первые слова песни, он начинал играть, на ходу подстраиваясь под манеру исполнения певцов. Он смог бы подстроиться и под Валерку, если бы тот вздумал петь соло. При этом лицо баяниста оставалось совершенно бесстрастным. Было удивительно наблюдать, как с одинаковым каменным выражением лица он играл и грустную, и самую разудалую мелодии. Только музыка выдавала то, что он чувствовал. Когда баян посреди плавного течения песни вдруг издавал особенно щемящую ноту, которая вызывала какой-то «взрыв» в голове и даже непроизвольное сокращение мышц во всём теле, я понимал, что за непроницаемой маской скрывается человек, тонко чувствующий душу песни и настроение аудитории.

Спели про Каховку и родную винтовку, про первопроходцев, штурмующих далёкое море, порадовались за девчонок, танцующих на палубе парохода, напомнили себе о том, что «главное, ребята, сердцем не стареть». Когда грянули задорный «Марш танкистов» — «Броня крепка, и танки наши быстры», даже у многих доселе молчавших мужчин прорезались голоса. Потом старые советские песни пошли одна за другой, почти без перерыва.

В конце концов я не выдержал. Это были мелодии моего детства ― песни из счастливого времени. В те годы они постоянно звучали по радио, им аплодировали на «Голубых огоньках», мы пели их в пионерском лагере на бесконечных праздниках и конкурсах. Слишком частое исполнение привело к тому, что к этим песням постепенно привыкли, острота восприятия музыки и текста притупилась. Когда они звучали в очередной раз, то уже не привлекали внимания и воспринимались просто как некий звуковой фон, а то и с раздражением.

А потом этих песен вдруг не стало. Их перестали передавать в эфире и исполнять на сборных телевизионных концертах. Я и не заметил, как они исчезли из моей жизни. А тут, на Острове, эти старые мелодии вдруг снова зазвучали после большого перерыва. И оказалось, что я, пусть с пятого на десятое, но всё-таки помню слова большинства исполнявшихся песен. И я запел! Тихо, едва шлёпая губами, издавая что-то похожее на мычание там, где не мог вспомнить текст. Но не петь я не мог! Было совершенно невозможно сопротивляться той побудительной силе, которая вдруг возникла внутри, глубоко, должно быть, там, где размещается душа. Эта неведомая, но мощная сила заставляла меня петь вместе со всеми, превозмогая стыд и страх показаться смешным. Волна эмоций накрыла меня с головой, мне казалось, что моё сознание слегка помутилось. Даже уши немного заложило, зато я слышал, как кровь в висках отбивала ритм мелодии.

Общее переживание объединяло в этот момент всех нас, поющих. Мне было приятно, что я не выделяюсь из толпы островитян, набившихся в маленький зал, и никто не обращает на меня внимания. Эти люди, большинство из которых я видел первый раз в жизни, перестали быть для меня совсем чужими, они стали мне ближе. Я смотрел на их посветлевшие лица и читал на них те же чувства, что испытывал сам. Нас объединяла общая культура и одна судьба. Я был одним из них и таким же, как они. И я был рад, что моё полупение-полумычание вливается в общий хор.

Внезапно рядом с собой я увидел Акимыча. Оказывается, он всё время стоял совсем близко, но в силу своей природной незаметности умудрился до сих пор не попасться мне на глаза.

Акимыч смотрел на меня добрыми стариковскими глазами. Это привело меня в чувство. Чтобы скрыть своё смущение, я задал не слишком-то умный вопрос:

— Вы тоже тут?

Акимыч отшутился:

—Я же представитель власти, а власть должна быть с народом!

Я поискал глазами другие знакомые лица. Вон стоит Валеев. По его виду не угадаешь, что он чувствует — такое отрешённое и бесстрастное лицо бывает у людей, стоящих в длинных очередях. Найдёнов поёт, стараясь не слишком «светиться», укрываясь за другими и посматривая по сторонам: не считает ли кто-нибудь, что он принижает свой статус, занимаясь столь несерьёзным делом? Маргарита Ивановна, напротив, поглощена пением. Она покачивает головой в такт мелодии и внутренне реагирует на слова, переживает сюжет песни. Лицо у неё при этом абсолютно счастливое, по всему видно, петь она любит и делает это с огромным удовольствием.

А вот и Полина! Она поёт сосредоточенно, с серьёзным лицом, как будто вместе со всеми выполняет важную коллективную работу. Поймав мой прямой взгляд, Полина смутилась и спряталась за чужими спинами. Ну надо же, какой я болван, испортил бедной девушке настроение!

Народ всё прибывал, и небольшой актовый зал клуба постепенно заполнился так, что начали подпирать сзади. В толпе шныряли дети, девочки постарше подпевали родителям.

Запели песню, которую я никогда раньше не слышал, но, судя по всему, хорошо знакомую островитянам. Песня была посвящена Дальневосточной армии, защищавшей до войны эти края от самураев. Мне понравилась рифма: «Дальневосточная — опора прочная!». Последнюю фразу песни: «Что нашей кровью завоёвано, мы никогда врагу не отдадим!» даже невозмутимые пожилые певуньи постарались выкрикнуть погромче. У них не слишком-то получилось, но молодые голоса спасли ситуацию, и все, довольные, засмеялись. Тут случилось чудо из чудес: даже Лукошко улыбнулась тонкими губами.

Я думал, что следом запоют что-нибудь вроде «Дня Победы», но неожиданно одна из сидевших женщин затянула:

— Несе Галя воду-у-у...

Другая, помоложе, с готовностью подхватила звонким голосом:

— Коромысло гнеться…

И обе одновременно:

— А за нею Йванко як барвинок въеться…

Песне стали подпевать только несколько голосов, но слушали её все с удовольствием, с улыбками на лицах.

― А среди вас и хохлы имеются? ― Спросил я Акимыча.

Он ответил спокойно, без нажима и ударения:

― Мы украинцев так не называем.

― Да я не хочу никого обидеть!

― Мы потому так их и не называем, что не хотим обидеть.

Да, здесь надо следить за своим языком!

Баянист уловил общее настроение, и когда песня закончилась, заиграл плясовую мелодию. Народ намёк понял, стулья вмиг раскидали вдоль стен, и на середину образовавшегося круга вылетела Клавдия, лихо притопывая каблуками. Ей навстречу под столь же частую дробь вышла такая же ладная женщина, по виду ― извечная соперница. Они принялись по очереди отплясывать, немудрёными частушками подзадоривая друг друга. Клавдия начинала:

Ах, что ж не сплясать,

каблуков не жалко.

Я продрогла на ветру,

сразу станет жарко!

её соперница отвечала:

Ходит рыба косяками,

люди — одиночками.

В клубе вечером у нас

пляшут мамы с дочками!

Общее веселье возбуждает людей не хуже выпивки. В круг выходили всё новые плясуньи, а вскоре к ним присоединились и мужчины. Они так били по полу своими сапожищами, что керосиновая лампа под потолком стала раскачиваться. Глядя на неё, можно было подумать, что Остров под напором веселящегося народа сорвался со своих якорей и теперь раскачивается на груди океана, как корабль во время шторма.

Неугомонный Валерка тоже попытался было показать свою удаль. Ему плясать было сложнее, чем остальным ― под ним Остров реально покачивался. Он успел сделать только несколько неловких движений, как женщины вытолкали его из круга.

Когда веселье, казалось, достигло предела, баянист, с тем же непроницаемым лицом каменного истукана, вдруг принялся приплясывать, не переставая при этом играть. Чувство ритма и тут ему не изменило, и гулкие удары его сапог по деревянному полу, вплетаясь отдельной темой в общую канву мелодии, заменили отсутствующие ударные инструменты.

Совсем маленькая девчушка влезла в самую середину круга. На вид ей было не более трёх лет. Она старательно, но неумело копировала движения взрослых, плясала по-детски неуклюже, из-за неразвитого вестибулярного аппарата покачиваясь, как мужчины во хмелю. Девочка плохо координировала свои движения и не попадала в ритм, задаваемый музыкой. Она двигалась, подчиняясь не мелодии баяна, а какому-то своему собственному ритму. Девчушка кружилась и притопывала полными ножками рядом с мужиками, которые весело кричали ей: «Давай, давай, Светка!».

Молодая мамаша пыталась дотянуться до дочери, чтобы оттащить её к стене. Наконец, она ухватилась за подол платьица, оно натянулось, готовое порваться. Девочка упиралась, наклонившись всем телом, махала ручками, как пловец, громко кричала и ни в какую не хотела выходить из круга. Матери пришлось уступить, но в следующий момент ей всё-таки удалось выхватить дочь из-под ног плясунов и поставить рядом с собой. Однако через минуту девочка опять убежала, не в силах справиться со своей внутренней потребностью в движении. Стихия русского танца притягивала её в круг, как чаинку в центр стакана.

Тогда мамаша послала в самую гущу пляшущих людей старшую дочь, и та, схватив сестрёнку в охапку, потащила её к матери. Силы были не равны, и закончилось всё громким плачем юной плясуньи.

У меня чуть слезу не прошибло от умиления.

…― Ну, и как тебе дискотека? ― Спросил меня Вадим, когда мы вышли из клуба. Он тоже был в актовом зале, но смотрел на всё происходящее, как Миклухо-Маклай на праздник папуасов ― отстранённо, с интересом исследователя, но не участника, без сопереживания, не присоединяясь к общему настроению. Я вызвался проводить его до дома, где он квартировал.

― Ты знаешь, у меня уже очень давно не было так хорошо на душе.

Вадим иронически хмыкнул. Я удивился:

― Неужели песни тебя не проняли?

― Слишком совковый репертуар. Извини, но когда я слышу: «Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин», ничего, кроме отвращения и гомерического хохота у меня эта фраза вызвать не может.

Собственно говоря, а чего я удивился реакции Вадима? Воспитанный на западной рок-музыке и не признающий музыкой никакую другую, он не мог понять причин весёлости этих людей — как можно петь такие «отстойные» песни? Но в данном случае я не хотел уступать ему и «замять» конфликтную тему.

— Понимаешь, люди на Острове поют те самые песни, которые пели их родители и которые они слышали в детстве и юности. Это нормально. Наоборот, как раз современная попса должна восприниматься как абсолютно чужеродное явление на этих суровых берегах. Разве можно представить попсовые песни в хоровом исполнении?

Ветер всё так же свистел в ушах, срывал слова с губ и уносил их куда-то в океан, поэтому, чтобы Вадим меня слышал, приходилось поворачиваться, наклоняться к нему и повышать голос.

Я переждал порыв ветра и продолжил:

— С другой стороны, какие песни — такой и народ. В последние сто лет у нас не раз сменились экономические и политические системы, вместе с ними менялись и песни. Значит, и народ наш менялся. Если раньше люди пели одни песни, а теперь часть из них поёт другие, значит, это уже два разных народа.

Вадим взглянул на меня расширившимися от удивления глазами:

— Ты считаешь, на Острове живёт другой народ? Они что, не россияне, как мы с тобой?

— Да нет, конечно, все мы граждане одной страны. Но при этом между нами существуют такие глубокие различия, словно мы принадлежим к двум разным народам. Эти народы проживают на одной территории, говорят на одном языке и перемешаны между собой. В обычной ситуации почти невозможно их различить. Но мы с тобой учили в школе одну историю страны, а твои дети уже другую — можно подумать, у нас с ними разная Родина. Мы в детстве читали одни книги и смотрели одни фильмы, а нынешняя молодёжь уже совсем другие. И вот случайно в разговоре выясняется, что многие наши герои для них не существуют, они об этих людях просто ничего не слышали. Ты вдруг с удивлением обнаруживаешь, что в том поколении, которое пришло за нами, иначе воспринимаются очевиднейшие для нас вещи. Истины, которые мы считаем незыблемыми, для них и не истины вовсе. А верность, дружба, наконец, патриотизм для них ― понятия конъюнктурные, отношение к которым зависит от ситуации. И они, кстати, не знают наших песен. Эти различия чётко указывают на то, что в мировоззрении и даже нравственных ориентирах, которых придерживается часть нашего народа, произошли изменения. Вот в той песне, которую ты вспомнил, есть такая строка: «и наши люди мужества полны». Разве можно сейчас так написать про наш современный электорат?!

Пока я говорил, Вадим, повернув голову, неотрывно смотрел мне прямо в лицо. В его глазах читались изумление и тревога.

— В любом обществе можно найти целый спектр мировоззрений.

Вадим произнёс эту фразу негромким голосом и как-то неуверенно, словно боялся меня обидеть.

— Верно, но если проинтегрировать этот спектр, мы получим в итоге то, что составляет основу миросозерцания народа, его отношения к самому себе, своей стране, нормам морали и нравственности.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь различия между поколениями.

— Согласен, может я слишком утрирую ситуацию. Но проблема реально существует. Вроде бы, живём рядом, вместе работаем, постоянно общаемся, но внезапно обнаруживается, что мы абсолютно не понимаем друг друга. Если людям прививали разные системы ценностей, они по-разному воспринимают историю страны, воспитаны в разной культурной среде и на разных традициях, не являются ли они представителями двух разных народов? Посмотри, как за одно поколение многие русские в бывших союзных республиках превратились в русскоязычных.

― Неужели ты хочешь сказать, что они перестали быть русскими?

― Я не знаю, кем себя ощущает каждый из них, но принадлежность к тому или иному народу определяется не только языком и национальностью родителей.

Мы замолчали. Мне показалось, что Вадим с облегчением воспринял паузу. Он воспользовался ею, чтобы сменить тему:

— А как тебе местные женщины?

— На Острове удивительные женщины, мне они очень нравятся, — ответил я с несколько большим энтузиазмом, чем следовало.

— Потому, что среди них нет ни одной крашеной блондинки?

— Нет, не поэтому. У них лица какие-то необычные. Интересные лица…

После некоторого раздумья Вадим сказал:

— Вот тут я, пожалуй, с тобой соглашусь.

…Квартирная хозяйка Вадима, Наталья, вместе с мужем Василием владела единственным на Острове магазином. Она оказалось молодой ещё женщиной. Наталья так быстро передвигалась по дому, что создавала сквозняк. Говорила она тоже быстро, с напором и почти без остановки, умудряясь при этом делать несколько дел одновременно. Она представляла собой настоящий сгусток энергии. Казалось, если закрыть глаза, то через прикрытые веки увидишь её светящуюся фигуру. Движения её были порывисты, а речь решительна.

Василий был её полной противоположностью. Неторопливый, с добродушным лицом, он крепко пожал мне руку. Наталья отдавала своему мужу короткие приказания, а тот и не пытался вступать с ней в дискуссию. Без объяснения было понятно, кто в доме хозяин.

Во всём ощущался достаток. Мебель была не такой старомодной, как в тех домах, что я уже посетил. Но главным отличием было наличие электричества, оно поступало от заводской дизель-электростанции. Работали телевизор и холодильник, а старший сын хозяев увлечённо тыкал пальцами в клавиатуру компьютера, гоняя по экрану каких-то непонятных существ. Возле него крутились ещё двое ребятишек.

— Надо бы отметить знакомство? — Василий с надеждой посмотрел на меня. На положительный ответ от Вадима он, судя по всему, уже не рассчитывал. Вспомнив свои ощущения от «термоядерной», я отказался, после чего физиономия хозяина приняла откровенно кислый вид.

Уют в доме нарушали мешки и коробки с товарами, расставленные в комнатах и коридорах.

— Вы сами работаете в магазине? — Спросил я Василия.

— Сами. Наталья отпускает товар, я на подхвате. Не по мне это, торговать. Моё дело ― мешки да ящики таскать.

— Чего ты оправдываешься! — Услышав эти слова, вступила в разговор Наталья. Она говорила, не отрываясь от своих кухонных дел, стоя спиной к нам, и только время от времени поворачивая голову в нашу сторону. — Вроде мы в чём-то виноваты. Да если б вы знали, это именно я содержу весь этот остров! А то завод, что ли, содержит? Завод зарплату месяцами не платит, а когда платит, то через раз! Это я самый главный налогоплательщик на острове. Одна арендная плата чего стоит. Акимыч, змей, только и ищет, что бы ещё с меня урвать!

Василий отнёсся к словам жены с заметным неодобрением. Дождавшись, когда она вышла в другую комнату, он заговорил приглушённым голосом:

― Не слушайте вы Наташку! Не может быть богатого торговца в нищем посёлке. Это не мы содержим посёлок ― завод кормит всех нас. Она может сколько угодно щёки надувать, а загнётся завод ― и её малый, совсем маленький бизнес, — Василий показал нам просветом между большим и указательным пальцами размер бизнеса жены, — накроется медным тазом. Вместе с Островом и со всеми нами. Мы живём за счёт завода, а не Наташкиной торговли.

Да, а Василий-то явно занимается не своим делом. Ему надо бы не ящики на Острове таскать, а преподавать политэкономию нынешним экономистам. Глядишь, наша страна до сих пор была бы в ранге сверхдержавы...

Время шло к ночи, и я засобирался.

— Оставайся здесь, — предложил Вадим, — место есть.

— Но ты же слышал, что говорил Найдёнов: Клавдия нуждается в деньгах. Она, наверное, мысленно уже несколько раз потратила те деньги, которые получит от меня за постой. Нельзя разочаровывать человека.

— Ну, как знаешь.

Вадим решил выйти на крыльцо, чтобы проводить меня. В дверях мы столкнулись с Валерой. Он ввалился в дом, ударившись плечом сначала о левый дверной косяк, потом, рикошетом, о правый. Телогрейка на нём была распахнута, из-под расстёгнутой рубахи выглядывала волосатая грудь. Не обращая на нас внимания, он повернул небритую физиономию к хозяйке и хриплым голосом выдохнул одно короткое слово: «Дай!».

— А у тебя деньги есть? — Сварливым голосом спросила Наталья.

— Да откуда? Дай взаймы.

— За займом обращайся в Международный валютный фонд! А я тебе не мать Тереза. Меня Наталья зовут, если ты забыл.

— Да расплачусь я, как только зарплату получу. Дай пока в долг.

— Опять записать в тетрадку?

— Пиши, пиши.

По весёлому лицу Василия было понятно, что подобную сцену он наблюдал уже не первый раз, и роли актёров в ней были расписаны заранее.

Мы вышли на крыльцо. Ветер немного стих, и через просветы в тучах, косяками летящих по небу, иногда стала подмигивать луна.

Вадим не утерпел:

― Ненавижу всё это быдло, людей, которые даже прилично одеваться не умеют!

― Да брось ты, нормальный мужик.

― Если его сначала отдраить наждачной бумагой, потом прокипятить с отбеливателем, а после этих процедур засыпать хлоркой, может он в итоге и станет немного походить на нормального.

Из темноты нас густым басом окликнул Тузик, дожидавшийся хозяина. Я позвал его: «Тузик, Тузик, иди ко мне!». Он признал меня и пошёл в мою сторону, но нарочито неторопливо, сохраняя достоинство, — собственно говоря, кто я такой, чтобы ради меня ускорять шаг?! Однако Тузик всё-таки парень добрый, поэтому он и хвостом повилял, приветствуя меня, и милостиво позволил почесать у себя за ушами.

— Посмотри, какой красавец! А морда до того умная, что впору называть её лицом. По глазам видно: Тузик —Аристо­тель среди собак.

Я ожидал, что Вадим разделит моё восхищение. Но он мало того, что не поддержал меня, напротив, в его ответе прозвучало высокомерное презрение.

— Смотри, блох не нахватайся. А что касается ума, то с породистыми собаками эту дворняжку без роду, без племени и сравнивать нельзя.

Надо заметить, у Вадима две собаки очень редкой породы, никак не запомню это заковыристое иностранное слово, но в нём много шипящих. Не понимаю, зачем ему две — по мне, так хватило бы и одной, однако он ими очень гордится. Его собаки обеспечили ему членство в элитном клубе — не собак, конечно, а их владельцев. Вадим любит рассказывать, чего ему стоит их содержание, лечение, тренировка и подготовка к выставкам.

— Не скажи! — Меня заело такое пренебрежительное отношение к Тузику, явно достойному более уважительной оценки. — Иная дворняга не уступит породистому псу. Ведь как создают новые породы собак? Искусственным отбором, чаще всего по внешним признакам. Выбирают отнюдь не самую умную, а зачастую как раз самую несуразную псину, находят ей пару, по возможности, не уступающую первой в этом качестве, и в результате длительной селекции по принципу максимизации несуразности возникает новая порода. Возможно, некоторые люди и находят её представителей симпатичными, однако, не факт, что эти псы голубых кровей прибавили в сообразительности по сравнению с исходной формой. А вот Тузик — продукт самого что ни на есть естественного отбора. Его предки не смогли бы выжить, не развивая свою сообразительность, которая не нужна в тепличных условиях городской квартиры. Так что у Тузика не зря такие умные глаза. Посмотри, он явно согласен со мной, а не с тобой.

Вадим хотел было мне возразить, но тут на крыльце появился Валера. Из кармана его ватника торчало горлышко бутылки. Он даже не посмотрел в нашу сторону, торопливо направившись в сторону заводской котельной. Тузик побежал за ним, попутно обнюхивая всё, что возбуждало его любопытство.

По тому, как Вадим напрягся при появлении Валеры, я почувствовал, что он опять «закипел». В этом состоянии он не мог промолчать, ему необходимо было выговориться.

— Ты знаешь, в чём наша главная проблема? — Начал он, как всегда, крайне эмоционально. — В том, что людям, которым жизнью предназначено, как говорится, чистить сараи и подметать трамвайные пути, позволили голосовать, то есть, определять направление развития страны. Представь себе, вот этот недочеловек, питекантроп, в краткие мгновения просветления между очередными запоями решает, кто должен стоять во главе этой страны и какую политику по отношению ко всем нам будет проводить государство. Я не могу понять, почему моя жизнь и благополучие моей семьи должны зависеть от его выбора?!

Вадим говорил очень быстро, почти не делая пауз между словами и с таким напором, как будто стрелял из автомата Калашникова по врагам. Каждое слово было как пуля — твёрдое и беспощадное.

― Вадим, твоя чрезмерная эмоциональность делает тебя пристрастным, а потому необъективным. — Я попытался придать своему голосу как можно более примирительный тон. — Что ты знаешь об этом человеке, с которым случайно столкнулся в дверях?

— Да ты посмотри на его пропитую рожу! Какие еще свидетельства тебе нужны?

— Один старый друг нашей семьи, мастер на все руки и умнейший человек, в голодные девяностые зарабатывал на жизнь ремонтом советских ламповых радиол и телевизоров. Так вот он говорил: «Да разве можно понять человека? Он же в миллион раз сложнее телевизора!». Я хочу сказать, что ты слишком всё упрощаешь. Мы ничего не знаем о Валере, чтобы столь однозначно судить о нём. Например, как часто у него случаются запои. Вполне возможно, в обычной ситуации он вполне адекватный человек и понимает свои интересы не хуже нас с тобой.

― Да какие у него могут быть интересы?! Его интересы ― получить зарплату и «залить за воротник». И он не одинок, здешние аборигены все такие, поверь мне. Ты же сам видел, они до сих пор собираются в клубе и поют хоралы во славу Совка ― в точности как Швондер с компанией в «Собачьем сердце»! Типичное совковое быдло, ограниченные, туповатые люди, ― тут Вадим запнулся и через секунду уточнил: ― за редким исключением. Это та же порода человекообразных, что гениально описана Булгаковым. Раньше они гадили в парадных, ходили в грязных валенках по мраморной лестнице и воровали чужие калоши. Сейчас их потомки делают то же самое и много ещё чего похлеще, только валенки и калоши исчезли из обихода.

Я опять попытался вклиниться репликой в бурный поток фраз:

― Если тебя послушать, можно подумать, что ты открыл новый подвид хомо сапиенс.

― Именно так! Вся эта генерация людей представляет собой тупиковую ветвь эволюции. Они не развиваются, а деградируют. С каждым последующим поколением опускаются всё ниже по эволюционной лестнице. Вот этот экземпляр, которого мы только что видели. Это же пародия на хомо сапиенс! Типичный Шариков!

― Он не Шариков.

― А кто же он, по-твоему?! — В возгласе Вадима прозвучало такое возмущение, словно я усомнился в гениальности автора «Собачьего сердца».

― Скорее, Тузиков.

― Не ёрничай! Что от него можно ожидать, кроме хамства, грубости и матерщины? При этом он, как и все ему подобные, переполнен лютой ненавистью ко всем успешным, образованным, богатым и что-то умеющим. Зависть и злоба гложут его изнутри. Можно подумать, кто-то ещё, кроме него самого, виноват в его проблемах. Такие, как этот алкоголик, мне ненавистны. Я абсолютно согласен с профессором Преображенским ― я тоже не люблю пролетариат! И нисколько не стыжусь в этом признаться. Страшно подумать, ещё совсем недавно подобные типы были нам товарищами! — Последнее слово Вадим произнёс саркастическим тоном, вложив в него целый пуд презрения.

Наконец, он замолчал. Вадим не подыскивал слов, все нужные слова были наготове. Чувствовалось, всё это он не сейчас придумал, это была его принципиальная позиция, плод раздумий, отражающий его жизненный опыт.

Но я тоже не вчера родился, и у меня есть определённая жизненная позиция. В этот вечер я не собирался ему уступать!

― Знаешь, Вадим, не далее, как вчера, один человек заставил меня по-иному взглянуть на эту проблему. Ты прав: представители самого передового, как нас раньше убеждали, класса ― пролетариата зачастую не являются носителями лучших человеческих качеств. По этому поводу кто-то из революционеров прошлого сказал примерно так: «Да, человек низок, жалок, завистлив. Но он такой потому, что таковы условия его существования. Измените их ― и вы получите другого человека». Который не будет гадить на лестнице ― это я уже от себя добавляю.

― Ты что, собираешься оправдывать Шарикова?!

― Нет, конечно. Патологический хам ― это в самом деле клинический диагноз. И он действителен для любого времени, в том числе, и для нашего. Шариковы омерзительны, и тут нечего обсуждать.

Вадим уже готовился перебить меня, но я предупредил его:

― Подожди, не перебивай. Я тебя выслушал, теперь дай мне высказаться. Ты мало знаешь о моей семье, а вот сейчас есть смысл рассказать о ней…

Я задумался на секунду, вызывая в памяти образы дорогих мне людей.

― Мой дед был простым рабочим, правда, высокой квалификации, прошёл войну. Я успел с ним пообщаться в детстве. Он был вынужден рано начать зарабатывать себе на хлеб, почти при этом не учился и остался малограмотным. Я видел некоторые бумаги, написанные его рукой. Дед не имел ни малейшего понятия о правилах правописания, а написанный им текст отличался таким косноязычием, что для его понимания надо было обладать немалой сообразительностью. Дед очень гордился, что знает правило деления дробей ― это когда числитель первой дроби умножается на знаменатель второй, и так далее. В подпитии он любил экзаменовать меня по этой части.

Я непроизвольно улыбнулся. Перед моими глазами всплыло раскрасневшееся лицо деда, который пытается растолковать внуку-первокласнику ту «вершину знания», до которой он добрался в своём школьном обучении.

— А я полагал, ты из интеллигентной семьи…

Лицо Вадима выражало крайнюю степень изумления. Наверное, если бы я ему признался, что являюсь внебрачным сыном английской королевы, он удивился бы меньше. Но было нечто ещё, проступившее на его лице до того явственно, что читалось столь же легко, как печатный текст в книге. И это было… разочарование. Он во мне разочаровался. Вадим даже непроизвольно слегка отстранился от меня.

— Мой дед и слова такого не знал — интеллигент. Хотя, ты прав, он действительно был интеллигентом, но не по причине образования или характера труда, а по внутренней сути. Все библейские заповеди для него были не писаными на бумаге правилами, а осознанными жизненными принципами.

Я «завёлся» так же, как и Вадим, и уже не мог остановиться.

— Но его сын, мой отец, получил высшее образование, стал не просто классным, а очень уважаемым специалистом в своей области техники. Он был очень начитанным человеком. Самое важное, что он сделал для меня ― привил мне любовь к чтению. Слава богу, он успел это сделать ещё до того, как в семьях появился персональный компьютер ― подозреваю, его придумал враг человечества. Так вот, к чему я всё это тебе рассказал… Если бы новая власть не переселила семью моего деда из подвала в барскую квартиру, «уплотнив», естественно, старых хозяев, дед так и остался бы в подвале, и в буквальном смысле, и в фигуральном. И мой отец не стал бы в этом случае тем, кем он стал.

Вадим уже не пытался меня перебивать. Он просто молча смотрел на меня в упор, пристально, изучающее, словно открывал меня заново.

— Мы сейчас такие умные, с высшим образованием, знаем, что такое «амбивалентность». — Я продолжал, не обращая внимания на реакцию Вадима. — Поэтому мы на стороне профессора Преображенского, сочувствуем ему и вместе с ним ненавидим и презираем чумазых «кухаркиных детей», которые ходили в грязных валенках по мраморной лестнице, забывая при этом, что эти дети были нашими дедами и прадедами. Исторический парадокс: профессор Преображенский стал образцом для подражания, подлинным кумиром для потомков тех самых плебеев, что не догадывались вытереть обувь на пороге. А между тем эта лестница в доме, где жил профессор, была частью того самого пресловутого «социального лифта», который поднял моего деда, а вместе с ним огромную серую массу других людей из тёмных подвалов, где они обитали, к свету и цивилизации ― прости мне этот пафос.

Когда я непроизвольно, неожиданно для самого себя выделил голосом «серую массу», Вадим вздрогнул. В этот момент мы оба почувствовали, что наши отношения уже не будут такими, как прежде. Впервые за несколько лет в них появилась трещинка.

Несколько секунд мы шли молча. Этого времени мне хватило, чтобы пожалеть о сказанном. Мрачный вид Вадима, его молчание отрезвили меня. Собственно говоря, что я хотел ему доказать? Вряд ли я способен его переубедить. Ну, предположим, пусть даже докажу ему свою правоту, но какую цену придётся за это заплатить? Прочность нашего делового партнёрства неизмеримо важнее формальной победы в дискуссии по поводу того или иного литературного произведения. Надо признать, я вёл себя неразумно. Крайне глупо спорить с Вадимом по отвлечённым вопросам, рискуя разрушить столь важные для обоих деловые отношения.

Что-то подобное чувствовал и Вадим. Он не воспользовался паузой, чтобы возразить мне, а вместо этого произнёс примирительным тоном:

— Ну, ладно, Сергей, давай на этом закончим. Утро вечера мудренее. Я вижу, не только мне, но и тебе надо как можно скорее уезжать из этой дыры. А то ты меня начинаешь беспокоить…

— Ты за меня переживаешь?

— Конечно, я же твой друг…

Мы попрощались. Мне надо было возвращаться на другой конец посёлка, к дому Клавдии. Ветер теперь дул в спину, подгоняя меня. Я шлёпал сапогами по лужам, заставляя дрожать и колебаться отражающуюся в них луну. Окна поселковых домов излучали какой-то неуверенный свет, не такой равномерный, как от электрических ламп. За ними готовились ко сну люди, те самые, которые сегодня пели, а потом лихо отплясывали в клубе.

Из головы не выходила последняя фраза Вадима: он впервые за всё время знакомства назвал меня другом… Я же поймал себя на том, что никогда, даже мысленно, не называл его своим другом — только партнёром или компаньоном.

Действительно, что нас связывает? Не надо слишком долго размышлять, чтобы честно ответить на этот вопрос — только взаимозависимость: мы нужны друг другу. Мы вместе, потому что это выгодно обоим. Но дружба не может быть определена в категориях выгоды или пользы. Её вообще нельзя объяснить рациональными причинами. Это сугубо иррациональное чувство, проистекающее из духовной близости, симпатии и взаимной привязанности.

Знает ли вообще Вадим, что такое дружба? Был ли у него когда-нибудь настоящий друг? Во времена счастливого лагерного детства у меня такой друг был. Звали его Кузя, это потому, что фамилия у него была Кузнецов — он не обижался на прозвище. Наши отцы работали вместе, и мы каждое лето встречались с Кузей в заводском пионерском лагере.

Кузя был непобедимым чемпионом в двух видах «пионерского многоборья» — плевках на дальность и в салочках «пятой точкой». (Последняя дисциплина в оригинале носила, естественно, более короткое название). Странно, но я помню его внешность в мельчайших деталях, даже лучше, чем лица людей, более мне близких. Вот и сейчас он как будто стоит перед глазами — рыжеватый, веснушчатый, нос «уточкой». Из-за короткой шеи Кузя был сутуловат и такой же невысокий, как и я — одна язвительная девчонка дразнила нас тушканчиками, пока мы ее не отучили.

Вечно улыбающийся и неунывающий Кузя, как настоящий пионер, был «всегда готов» к очередным приключениям. Помню, однажды мы совершили набег на посевы ближайшего колхоза, а потом возвращались по лесной дороге. Приятель мой чистил перочинным ножиком то ли кормовую свёклу, то ли брюкву, собираясь предложить мне попробовать её на вкус. Я по натуре скептик, поэтому засомневался: «Слушай, — говорю, — Кузя, а нам не станет плохо с этой брюквы или, в более благоприятном варианте, свёклы?». Но несокрушимый оптимизм моего друга поколебать было невозможно: «Не боись, как-нибудь пронесёт!». И ведь как в воду глядел: действительно, пронесло… Да ещё как пронесло!

В другой раз я привёз из дома в лагерь поджигу ― самодельный самопал. В то время этой небезопасной «игрушкой» увлекались мальчишки определённого возраста. Поджига представляла собой заглушенную с одного конца латунную трубку, пришпандоренную проволокой к деревянной рукоятке. Роль пороха выполняла «сера», соскоблённая со спичечных головок, а пулей служил шарик от подшипника. «Порох» засыпался в ствол, туда же помещались шарик и бумажный пыж.

Какое-то время мы испытывали наше «грозное оружие» в лесу за территорией лагеря, но это было не то: хотелось произвести впечатление на девчонок. У нас хватило ума устроить показательные стрельбы прямо в девичьей спальне, для пущего эффекта проделав всё с предельной неожиданностью. То впечатление, которое нам удалось произвести на наших девчонок после того, как я шоркнул коробком по спичкам, примотанным головками к запальному отверстию, мне не забыть никогда. Грохот выстрела, искры пламени, вонь и, в дополнение ко всему, металлический шарик, вонзившийся в деревянную дверь… Но больше всего меня поразили даже не те девочки, которые кричали и визжали, а те, которые стояли молча с белыми лицами. Казалось, у них побелели даже глаза, расширившиеся не то что от страха, а от вселенского ужаса. Так, наверное, в средние века благочестивые христиане должны были воспринимать появление дьявола из преисподней ― с шумом, грохотом и запахом серы. Глядя на этих девочек, я сам испугался.

Прибежал вожатый: «Вы, два идиота! Теперь схлопочете по полной за такое хулиганство!». Сейчас он, скорее всего, назвал бы нас террористами, но тогда подобные термины не были в ходу.

Я был автором «преступного замысла» и главным исполнителем. В ожидании очень-очень серьёзных последствий, вплоть до отправки домой до окончания смены и неминуемого объяснения с родителями, я хотел всю вину взять на себя, но Кузя не согласился: «Это будет несправедливо. Я же всё время был рядом и поддерживал тебя морально, выходит, мы оба виноваты. Страдать будем вдвоём!».

Закончилось всё, между тем, удивительно благополучно для нас. Видимо, взрослые поняли, что действительно имеют дело с двумя юными идиотами. А может, решили избежать огласки. На вечерней линейке мы были поставлены перед всем пионерским лагерем, и с трибуны-возвышения нас долго и красноречиво «клеймил позором» и «пригвождал к позорному столбу» старший пионервожатый. Мы стояли, понурив головы, старательно изображая глубокие внутренние переживания и искреннее раскаяние. Но когда я скосил глаза в сторону моего друга, встретил всё тот же лукавый и неунывающий взгляд.

С тех пор мы с гордостью носили неофициальный титул главных лагерных придурков. Это обеспечивало нам неприкасаемость со стороны сверстников ― кто же в здравом уме станет связываться с двумя беспредельщиками без тормозов?!

Где ты теперь, мой закадычный друг Кузя? Надеюсь, у тебя всё хорошо.

…Спустя много лет ностальгическое чувство в какой-то момент так сильно сжало горло и грудь, что заставило меня бросить все дела и приехать на то место посреди леса, где стоял наш пионерлагерь. Детей там уже не было — дышащий на ладан завод давно сбросил с себя все «непрофильные активы». С надписи над воротами «Всё лучшее — детям!» отвалилась часть букв, и получилось, что всё лучшее — каким-то «д…ям». Дядям, что ли?

В изостудии ещё сохранились рисунки последних пионеров. В полукруглом, похожем на греческий храм здании с колоннами, где размещались всевозможные кружки, на полу валялись деревянные заготовки для моделей судов и самолётов. На стенах вперемежку со старыми лозунгами типа «Заветам Ленина верны!» и «Пионер — всем ребятам пример» висели пыльные вымпелы, которыми награждались отряды, занявшие первые места на спортивных соревнованиях.

Но вокруг были упавшие балюстрады, провалившиеся деревянные ступеньки, обрушившаяся крыша планетария. От клуба, в котором мы любили рассматривать огромные стенды с подробными описаниями подвигов пионеров-героев, искренне, до спазм в горле, переживая за них, не осталось и следа — сгорел, должно быть. Стадион зарос травой и стал похож на пастбище. Он уже ничем не напоминал былую спортивную арену, на которой мы с утра до вечера гоняли в футбол, разделившись на «голых» и «одетых».

От летней эстрады сохранились только полусгнившие скамейки. А в наше время вокруг неё кипела жизнь. Именно тут отмечались праздники, проходили КВНы, гремели песенные конкурсы и смотры отрядной самодеятельности, беспрерывной чередой тянущиеся через всю лагерную смену.

Но самым весёлым был праздник закрытия лагеря. На нём, уже поздно вечером, вожатые и прочий персонал давали концерт для пионеров. Коронным номером был «танец маленьких лебедей», когда на сцену в балетных пачках, держась за руки и перебирая толстыми волосатыми ногами, выплывали малость подвыпившие по случаю вожатые-мужчины во главе с могучим физруком. Вечерний воздух взрывался от восторженных воплей, издаваемых несколькими сотнями ребячьих глоток. Самые смешливые девчонки не могли выдержать этого комичного зрелища и сползали под лавки. Другие ребята от смеха наклонялись вперёд, с размаху ударяя головой в спину сидящим перед ними. Балеруны, между тем, сохраняли полную невозмутимость и старательно выделывали самые замысловатые па, на которые были только способны их нетрезвые ноги.

Теперь всё заросло травой до плеч — не думал, что в нашем климате трава может разрастаться, как в степи. Лишь одиноко торчала мачта, на которую когда-то каждое утро поднимали флаг.

Я сделал для себя одно открытие: какой же он, оказывается, маленький, наш лагерь! От третьего корпуса до седьмого каких-то двести метров с небольшим, а раньше та территория была как далёкая чужая страна. А до первого корпуса, где жили старшие ребята, и всего-то метров пятьдесят. Но мы в ту сторону предпочитали лишний раз не ходить — там нам с Кузей запросто могли и «физию начистить», тем более, что всегда было за что.