Unknown

— А какой в этом может быть интерес? Вряд ли изучение философии помогает выжить на Острове.

Акимыч усмехнулся своей обычной усмешкой — скорее доброй, чем саркастической.

— Это как сказать… По-Вашему, почему люди стремятся к знаниям?

— Наверное, потому, что знания — сила! — Ляпнул я первое, что пришло в голову. Но потом попытался дать более содержательный ответ. — Знания облегчают доступ к известным материальным благам и указывают путь к прежде недоступным.

— А по моему мнению, причина в том, что человек не может нормально существовать в непознанном мире. Необъяснённый мир представляется ему непредсказуемым и враждебным, в нём он испытывает психологический дискомфорт. Поэтому человек, желая спрогнозировать реакции непонятного ему мира на свои действия, пытается хоть как-то объяснить те или иные его проявления — рационально или, если не получается, с помощью богов и демонов. Так вот, философия тоже помогает человеку познавать реальность и самого себя. Без неё арсенал средств был бы неполным. Конечно, философия вряд ли способна «изменить мир», как надеялись отдельные её представители. Но заставляет задуматься.

Я слушал молча, боясь «спугнуть» Акимыча: он даже дома не изменил своей обычной манере разговора ― говорить так, словно в любой момент был готов прерваться, если собеседник соизволит его перебить.

― Под «отдельными представителями» Вы имеете в виду Маркса?

― Да. ― Акимыч бросил на меня короткий испытующий взгляд. Видимо, он ожидал некой агрессии и хотел её избежать. Поэтому в следующую фразу я постарался вложить как можно меньше напора и эмоциональности.

― Многие считают, что его учение утратило актуальность.

Мой собеседник ответил после некоторой паузы. Должно быть, он решал: стоит ли ввязываться в дискуссию.

― Безусловно, отдельные положения марксизма не выдержали проверку временем, ― начал он неторопливо и как будто нехотя. ― Но самое ценное в нём не рекомендации, а метод исследования ― диалектический и исторический материализм. При поиске истины метод важнее конкретного знания. Знание может оказаться и ошибочным, но с помощью верного метода рано или поздно непременно будет получен правильный ответ.

Мне пришлось мобилизовать все свои скудные познания в философии, почёрпнутые из вузовского курса, чтобы хоть как-то соответствовать уровню собеседника.

― Насчёт диалектического материализма я с Вами готов согласиться. Но в какой мере исторический материализм можно считать эффективным инструментом исследования общества?

Акимыч опять, прежде чем ответить, задал уточняющий вопрос:

— А как Вы, Сергей Николаевич, понимаете его сущность?

— Насколько я помню, истмат — это объяснение исторического процесса с материалистической точки зрения. А суть его в том, что причины любого исторического события, даже самого незначительного, следует искать в сфере экономики.

— Ну, это слишком категоричная трактовка, — не согласился Акимыч. — Отнюдь не все наши действия имеют экономическую подоплёку. Абсолютизация истмата так же недопустима, как и его недооценка. Он применим отнюдь не к любому явлению общественной жизни. Сфера его действия ограничена самыми глубинными, фундаментальными процессами, охватывающими большие массы людей на протяжении длительных исторических периодов.

Акимыч, наконец, увлёкся, преодолел свою застенчивость и стал говорить более уверенно. Нерешительная манера вести разговор объяснялась его скромностью, а вовсе не слабой убеждённостью в правоте своей позиции.

― Конечно, экономика не является единственной движущей силой общественного прогресса, ― немного подумав, продолжил он. ― На развитие общества оказывают влияние и геогра­фиче­ская среда, и культурные традиции, и религия, и психологические черты нации. Давайте не будем забывать, что историю творят люди, а потому она несёт отпечаток их характеров, озарений и заблуждений, мужества и трусости, верности и предательства. Но в конечном счёте определяющим фактором исторического процесса является производство. Только истмат за частоколом разрозненных фактов, за перипетиями политической борьбы, столкновением личных амбиций позволяет обнаружить фундаментальную движущую силу происходящих в обществе процессов.

― И что же это за сила такая?

― Её надо искать в экономической сфере ― в противоречиях и особенностях существующего способа производства.

― Что-то слишком сложно.

― Так только кажется.

Хозяин дома принялся разливать щи по тарелкам, а я стал носить их из кухни в гостиную. Разговор продолжился уже за столом.

― Я приведу аналогию, ― Акимыч бросил на меня быстрый оценивающий взгляд, проверяя, насколько я расположен и дальше слушать его объяснения. ― Люди тысячелетиями смотрели на небо, наблюдали движение Луны и Солнца. Время от времени небо прочёркивали метеориты, а иногда появлялись хвостатые кометы. И люди, естественно, пытались как-то объяснять себе то, что они видели. Однако никому в голову не приходило, что фундаментальная причина всех этих столь непохожих друг на друга явлений одна ― гравитация. Именно она служит движущей силой этих космических процессов. Вот так и история человечества. Она состоит из бесчисленного множества, казалось бы, мало связанных друг с другом событий, но, если рассмотреть их в совокупности на протяжении длительного периода времени, окажется, что все они подчиняются жёсткой логике. И выявить её можно только с помощью истмата. Без него ничего не получится, точно так же, как без использования понятия гравитации вы не объясните движение небесных светил. Возьмите, например, историю СССР. Современные историки большей частью лишь описывают и анализируют отдельные её события, но не предпринимают попыток постичь скрытую логику всего исторического процесса в целом. А почему? Потому что пренебрегают методом исторического материализма.

Ну вот, мой собеседник сам вырулил на интересующую меня тему.

― С моей точки зрения, историков можно понять, ведь в Советском Союзе главенствовала вовсе не экономика, а идеология, ― заступился я за учёных. ― Экономическая целесообразность сплошь и рядом приносилась в жертву железобетонным идеологическим догмам. Примеров тому ― тьмы и тьмы. Достаточно вспомнить хотя бы запрет частной собственности, даже мелкой.

― То, что политика СССР была крайне идеологизирована, невозможно оспаривать. Но это не отменяет того факта, что определялась она всё-таки экономическими потребностями общества. Причину резких поворотов истории Советского Союза, начиная с Октябрьской революции и заканчивая перестройкой, следует искать в области экономики, а не идеологии. Идеология только обслуживала те процессы, которые инициировались развитием производства.

― Хочу поймать Вас на противоречии, ― продолжал я «раскручивать» Акимыча. ― Люди, стоявшие во главе Советского Союза, неплохо знали положения исторического материализма. Следуя Вашей логике, они, применяя единственно правильный метод, должны были автоматически принимать самые верные решения. Почему же, в таком случае, судьба СССР завершилась так трагически? Почему метод в этом случае не сработал? Может он всё-таки не верен?

Акимыч нахмурился. Он склонил голову над тарелкой, я не видел его лица, но по наморщенному лбу и сдвинутым друг к другу бровям можно было судить, насколько тяжело ему отвечать на этот вопрос.

― Судьба СССР не опровергла, а, к сожалению, в очередной раз подтвердила правоту истмата. Тот способ производства общественных благ, который был создан усилиями нескольких поколений наших предшественников, значительно опередил своё время. Однако история ― судья строгий, принципиальный и беспощадный.

Акимыч замолк на добрую минуту.

— Беспощадный… — Задумчиво повторил он ещё раз, потом встрепенулся и продолжил. — История не прощает пренебрежения объективными законами её развития и за необоснованное забегание вперёд наказывает не менее жестоко, чем за отставание. В этом заключается закономерность гибели той страны, в которой мы с Вами родились.

― Звучит достаточно общо.

― Фундаментальная причина и должна формулироваться в общем виде. А на практике она реализуется в бесконечном множестве конкретных явлений, процессов и поступков людей… Как Вам мои щи?

Последний вопрос Акимыч задал с явным желанием перейти от проблем философских к житейским.

Теперь мне стало понятно, почему жители посёлка с таким уважением относятся к своему главе. Неказистый Акимыч в брюках с заплатками, в очках со сломанной дужкой, перевязанной изолентой, умеет докапываться до сути вопросов не хуже интеллектуала и профессионального историка Ильи Сергеевича.

Ну что же, если хозяин дома так хочет, можно сменить тему.

― А кто это на снимке? ― Показал я на старинную, пожелтевшую, явно дореволюционную фотографию, которая заинтересовала меня больше всего. На ней была изображена молодая семейная пара. Коренастый и очень крепкий на вид мужчина сидел на плетёном стуле, а женщина в платье до пят стояла рядом, положив руку ему на плечо. Сапоги и фуражка с большой кокардой делала мужчину похожим на военного ― в общем, вылитый солист группы «Любэ», только с усами.

― Дед, ― не очень охотно ответил Акимыч.

Почувствовав интригу, я выдержал небольшую паузу и продолжил расспросы:

― Вы его помните?

― Нет, он погиб, когда моему отцу было только три года.

― Погиб?

Акимыч понял, что после непроизвольно вырвавшегося слова ему уже не отвертеться от ответа.

― Его расстреляли в гражданскую войну. Прямо с поля, от плуга забрали, увезли в город, судили и расстреляли.

— Он был кулаком?

— Да нет, обычным середняком.

― Выходит, ни за что расстреляли?

Акимыч хмыкнул и с сомнением покачал головой.

― Ни за что даже тогда не расстреливали. Он был активным участником антоновского мятежа. Другое дело, что дед, скорее всего, не был идейным врагом Советской власти, просто, как и большинство крестьян, выступал против продразвёрстки. Останься он жив, строил бы вместе со всеми социализм и ходил на первомайские демонстрации. Но в стране шла жестокая борьба, борьба не на жизнь, а на смерть, и многие попали под безжалостную косу гражданской войны, стали жертвами сурового времени.

— У вашей семьи счёт к Советской власти?

Уже задав этот вопрос, я сообразил, что с учётом признания бабки Лукошко все вакансии антикоммунистов на Безымянном оказались занятыми. Тем с большим интересом я ожидал ответа Акимыча. А он с ответом не спешил.

— Да как сказать… Деда, конечно, жалко, не повезло ему. Но Вы знаете, какое имя дал мне отец?

— Акимыч?

— Нет, — улыбнулся Акимыч, — Виленин.

Я еле удержал свою челюсть, готовую отвалиться до груди от удивления.

— В честь Ленина?!

— Да.

— Тогда почему же все зовут Вас исключительно по отчеству? Вы стесняетесь своего имени?

— Нет, нисколько. Просто слишком большая ответственность быть Виленином. С Акимыча спрос меньше.

Вот те раз! Сын репрессированного крестьянина назвал своего сына в честь коммунистического вождя.

― Неужели Ваш отец не затаил обиды на Советскую власть?

― «Обида» ― не то слово. ― Акимыч отвечал медленно, обдумывая каждую фразу. ― У отца были ещё три сестры, и после смерти деда бабушка осталась одна с четырьмя детьми на руках. Вот она-то действительно не простила власти содеянного ею, судя по тому, что до последнего не хотела вступать в колхоз… Что касается отца, то сиротство наложило отпечаток на всю его жизнь. Из-за бедности он был вынужден рано оставить семью, и уже в двенадцать лет уехал из деревни к дяде в Ленинград и тогда же начал работать. Ему было не до учёбы. Потом ушёл в армию, началась война. Отец был ранен. После войны он оказался без жилья, а из-за инвалидности не мог выполнять тяжёлую физическую работу. В общем, жизнь у него была не сахар. Он так и не получил образования, хотя всю жизнь тянулся к знаниям. Но, несмотря на все напасти, которые обрушились на него и его близких после смерти деда, я никогда не слышал от него дурного слова в адрес Советской власти.

Акимыч весело посмотрел на меня, ожидая реакции.

― Как так?! Он что, был всем доволен?

― Нет, конечно. Он, как и все мы в то время, поругивал бесхозяйственность, дефицит товаров в магазинах, ограничение свободы информации. Однако отец не ставил под сомнение право коммунистов на власть, на управление страной.

― Почему?

― Потому, что страна развивалась. Она шла вперёд семимильными шагами. Вашему поколению уже не понять настроя народа периода «великих строек коммунизма». Вечером включаешь радио или телевизор, и узнаёшь, что начал выпускать продукцию новый завод, строится очередная гидроэлектростанция, сдано в эксплуатацию рудное или нефтяное месторождение. Строилось много жилья, причём бесплатного. Вы не можете представить, какую невероятную, буквально космическую гордость за свою Родину мы испытывали, когда запускались первые спутники, а потом летали космонавты.

Акимыч замолчал. По его посветлевшему лицу было видно, что он мысленно перенёсся в то далёкое время. Широко открытыми глазами он смотрел куда-то поверх моей головы, сквозь стену, покрытую старыми фотографиями.

— Вы бы знали, что чувствовали граждане Великой страны, когда слышали в очередной раз: «Работают все радиостанции Советского Союза… Передаём сообщение ТАСС…».

Акимыч попытался сымитировать голос диктора, но у него плохо получилось. Это вернуло его в реальность. Он бросил на меня быстрый взгляд, однако убедившись, что на моём лице отсутствует усмешка, после непродолжительной паузы продолжил:

― Тогда СССР стремился быть первым во всём, начиная от производства многих видов промышленной продукции и заканчивая музыкальными конкурсами. В спорте вообще второе место воспринималось как неудача ― нас приучали, что мы всегда и во всём должны быть только первыми. И на майках спортсменов писали не унизительное «Раша» латинскими буквами, а гордое имя «СССР» — пусть иностранцы учат наш алфавит! Присущее тому времени чувство социального оптимизма позволяло легче переносить бытовые неудобства и терпеть отдельные недостатки системы. Впрочем, жизнь народа постоянно улучшалась. Разве можно сравнивать уровень потребления в шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых годах? Каждые десять лет страна преображалась до неузнаваемости. И все знали, что дальше жизнь будет ещё лучше. Поэтому даже такие люди, как мой отец, которого Советская власть сделала сиротой, признавали моральное право коммунистов на управление государством.

Выслушав этот рассказ, я только и сказал:

— История удивительная. Сейчас уже трудно в такое поверить. Вашего отца многие не поняли бы.

— Между тем, это факт.

…Мы вместе вышли из дома, молча дошли до калитки, и тут Акимыч воскликнул, показывая пальцем на мою правую ногу:

— Да у Вас сапог дырявый!

В той части сапога, что сверху прикрывала стопу, была ясно видна дырка, прожжённая, судя по всему, искрой от электросварки.

— Там была заплатка, но она отвалилась, — пояснил я.

— Надо обязательно заклеить, иначе, если начнётся дождь, сразу промокните. Давайте вернёмся в дом, я поставлю новую заплатку.

— Да я сам всё сделаю, если Вы дадите мне резиновый клей, а то я спрашивал у Клавдии, но она у себя не нашла.

Акимыч вдруг замешкался, его энтузиазм и желание мне помочь как-то сникли. Но потом он, явно решившись на что-то, попросил меня подождать и отправился за клеем к небольшому неприметному сарайчику в глубине двора. Он снял висячий замок и боком, стараясь не распахивать дверь перед моим взором, проскользнул внутрь. При этом он пару раз искоса бросил на меня настороженный взгляд.

Мысленно обзывая себя нахалом, но не в силах совладать с любопытством, я подошёл к сарайчику и осторожно, одним указательным пальцем, нажал на дверь. И увидел в образовавшуюся щель то, что меньше всего рассчитывал обнаружить на Острове — настоящую художественную мастерскую: все стены были завешены карандашными рисунками. Их было так много, что местами они налезали друг на друга. Не уместившиеся на стенах рисунки были небрежно разбросаны по табуреткам, целая стопа лежала на столярном верстаке ― до того, как стать мастерской рисовальщика, сарайчик использовался для столярных надобностей. Несколько рисунков валялись прямо на полу, и жирные отпечатки сапог на этих листах являли собой зримую демонстрацию отношения автора к своим произведениям.

Акимыч заметно смутился, будто я застал его за каким-то предосудительным занятием. Он не хотел, чтобы я увидел то, что он скрывал от чужих глаз.

― Это Ваши рисунки?

Вопрос я задал тем же нейтральным тоном, к которому меня уже успел приучить Акимыч.

― Да… Иногда отвожу тут душу.

― Можно посмотреть?

Акимыч шарил на полках в поисках тюбика с клеем. По тому, как он хмурился и прятал глаза, стараясь не смотреть на меня, было понятно, до какой степени он раздражён моим вторжением. Он не захотел мне ответить. Раз так, я могу рассматривать его молчание как знак согласия.

На рисунках присутствовали две темы ― природа и люди Острова. По причине малой экспрессивности своей натуры я редко восторгаюсь произведениями искусства, будь то живопись, скульптура или, скажем, балет. В собственном художественном творчестве я остановился на этапе «каляка-маляка», и с тех пор даже не пытался продвинуться дальше. Но эти рисунки заставили меня испытать настоящее эмоциональное потрясение. И это тем более удивительно, что из всего арсенала художника в распоряжении Акимыча были только серые карандашные штрихи.

Он не стремился к фотографической точности изображения, но все его рисунки были проникнуты неким чувством. На них Шептун представал не заурядной горой, а загадочной и мистической обителью богов, далёкой и недосягаемой для простых смертных. Его безлесная покатая вершина вызывала ассоциацию с плешью грозного языческого бога, в любой момент готового громыхнуть громом из тяжёлых туч и поразить провинившегося карающей молнией. В морских скалах я узнал «трёх внуков», обступивших «бабушку», причём на рисунке они были больше похожи на людей, чем на самом деле. На следующем листе был причал Безымянного, он вдавался далеко в океан и отбивал атаку волн, пехотной цепью штурмующих берег. На причале через туман едва просматривалась фигурка человека в развевающемся плаще. Она не могла не вызвать щемящее чувство покинутости на краю света даже у того, кто никогда не был на Острове.

На рисунках была запечатлена вся природа Острова ― холмы, речки, водопад, чайки и мелкие животные. Карандаш Акимыча творил чудеса. Он сумел изобразить даже неутомимый ветродуй Безымянного, показав, как он заставил ветви деревьев на склонах Шептуна расти только в одном направлении. С поразительной экспрессией была передана сила пронизывающего ветра ― я кожей почувствовал исходящий от рисунка холод. Такого эффекта может добиться только художник, объектив фотоаппарата не способен отразить подобного ― может быть, потому, что художник видит мир по-своему, немного не таким, как в реальности.

Лица людей на портретах также выглядели необычно, хотя и были легко узнаваемы. Дело в том, что Акимыч рисовал не лица, а характеры. Он показывал в людях только главное, сущностное, не загромождая рисунок второстепенными деталями.

Ум человека выглядывает из глаз, поэтому по глазам Найдёнова на его портрете сразу было видно, что человек он очень незаурядный в интеллектуальном отношении. Акимыч изобразил его в обычном состоянии хмурой озабоченности, напряжённо ищущим выход из очередной непростой ситуации. По соседству с ним расположились остальные. Среди них я ожидаемо увидел сурового Валеева, неунывающего Отца Андрюху, излучающего активность, бурлящего энергией Фиму и других островитян, которых встречал на улицах посёлка, но ещё не успел с ними познакомиться. Из мужского населения Острова на рисунках Акимыча отсутствовал, кажется, только один человек ― он сам.

Некоторые открылись мне с неожиданной стороны. Валера был изображён вместе с Клавдией, но не похожим на себя нынешнего, а таким, каким он был, вероятно, когда-то ― энергичным и целеустремлённым главой семьи. Задорная Клавдия с молодыми ещё глазами жалась к мужу. У неё было лицо счастливой в браке женщины, ожидающей от жизни только хорошее.

Полина присутствовала на нескольких рисунках. На одном из них её окружали несколько детишек, рядом с которыми она выглядела не строгой учительницей, а старшей сестрой. Я видел её такой в школе. Другой рисунок заставил меня надолго задержаться возле него. На нём Полина в изображении Акимыча предстала воплощением извечного предназначения женщины — служения. Служения детям, верности мужу. Осознанного подчинения своих личных интересов интересам семьи.

Многие мои знакомые дамы отвергают традиционный взгляд на роль женщины в обществе, они презирают семейную «кабалу» и домашнее «рабство». На самом деле нет другого пути к истинной свободе, кроме осознания необходимости своих действий и, если нужно, добровольного несения «креста» на своих плечах. Поэтому у Полины было лицо свободного человека, женщины, сознательно сделавшей свой выбор.

Я бы ещё долго рассматривал Полину, но мужская физиономия на листе бумаги, приколотом к внутренней стороне двери ― единственной поверхности, где ещё осталось место, свободное от рисунков, показалась мне подозрительно знакомой. Ещё бы, это была моя собственная физиономия! Только… Неужели я такой?! В зеркале я себя в подобном состоянии ни разу не видел. С листа на меня смотрел несчастливый человек. Строгое и даже угрюмое выражение лица, нависшие брови, напряжённый взгляд, направленный куда-то вниз, как у людей, погруженных в себя, в собственные раздумья. Это было лицо человека с неспокойной душой, неудовлетворённого жизнью. Выходит, я бываю и таким, а не только уверенным в себе человеком из зеркала.

― Непохож? ― Поинтересовался Акимыч. ― Не обессудьте, ведь я всё рисую по памяти.

― Боюсь, что похож, ― ответил я, не отрывая взгляда от собственного портрета.

Акимыч, наконец, отыскал тюбик с клеем среди своего столярного хозяйства. Повода задерживаться здесь больше не было, но, под впечатлением увиденного, я не мог уйти просто так, молча.

― Вы давно рисуете?

― Да как сказать… Когда в молодости учился на материке, параллельно занимался в студии. Мои работы выставлялись, несколько штук дошли даже до столицы.

― А что потом?

― А потом ― семья, дети. Надо было зарабатывать на жизнь. ― Акимыч помрачнел. ― Два года назад умерла моя жена, и рухнул мой мир... Я долго не мог оправиться, и эти рисунки меня спасли. Появилось какое-то дело, возможность отвлечься, занять чем-то голову.

― Я, конечно, не искусствовед, но уверен, Ваши работы представляют несомненный интерес. Почему бы Вам не попробовать показать их специалистам? Я мог бы помочь.

Акимыч скептически покачал головой.

― Показать, конечно, можно. Только ради чего?

― Ну, в перспективе на этом, наверное, можно неплохо заработать.

― А зачем мне много денег? Потребности мужчины ограничены, мои ― так тем более: жену я похоронил, а дети сами себя обеспечивают. Мне много не надо. В принципе, того, что у меня есть, мне хватает.

― А слава, известность?

― Это всё хорошо в молодости, когда ещё не угасли амбиции. К определённому периоду жизни понимаешь, что известность проходит, а слава только плодит завистников. Это не те цели, к которым следует стремиться в моём возрасте.

Мы опять дошли до калитки и стали прощаться.

― Ну, мне на завод. До завтра, Сергей Николаевич.

― До свидания, Виленин Акимыч.

После увиденного и услышанного я совсем с другим чувством смотрел на сутуловатую спину удаляющегося Акимыча. Это не была зависть к его таланту: хорошему человеку не завидуют, за него просто радуются. Я шёл и думал: «О, сколько мне открытий чудных» ещё приготовил Безымянный? Теперь я знаю, какое имя следовало бы ему дать: Остров Секретов.

Глава 12

Мне приходилось и раньше ездить в командировки. И всякий раз, подъезжая к Москве даже после кратковременного — всего-то в течение нескольких дней! — отсутствия, я испытывал странное чувство, наверняка знакомое многим. Возникало ощущение, что я побывал не просто в другом городе, а в некой параллельной Вселенной, похожей на нашу, но никак не связанную пространственно и событийно с моим привычным миром. Время, проведённое вдали от дома, психологически воспринималось как неизмеримо более длительный период, словно в течение нескольких дней мне удалось прожить целую жизнь, доверху наполненную впечатлениями, переживаниями и встречами с людьми. Более того, командировочный мир, в последние дни безраздельно владевший моим сознанием, успевал вытеснить из него привычные домашние реалии, так что приходилось прилагать некоторые усилия, чтобы снова «вписаться» в уже подзабытый московский миропорядок.

Похожее состояние я испытывал и теперь. Где-то далеко, в другой жизни остались детство, учёба, фирма, Вика и даже мама. А в этой были Остров, скалы, неумолкающий прибой, озабоченный Найдёнов, Валерка, Полина, люди в посёлке. Последняя неделя субъективно ощущалась равной нескольким годам, что и неудивительно ― события этих дней перевернули мои представления о себе и моём месте в окружающем мире, складывавшиеся в течение многих лет. Я чувствовал, что уеду с Острова не таким, каким приехал.

По причине рационального склада мышления я не переживаю проблемы, а анализирую их. То есть не воспринимаю информацию интуитивно и эмоционально, а пропускаю её через разум. Вот и теперь моё сознание томила жгучая потребность осмыслить, разложить по полочкам в голове события последних дней и то, как они повлияли на меня.

Попрощавшись с Акимычем, я отправился, в прямом смысле, «куда глаза глядят». Однако бесцельное блуждание по Острову всегда ограничено естественным рубежом — берегом океана. Тем более, что и глаза мои глядели именно в ту сторону, где сейчас ослепительный диск скатывался к морскому горизонту ― закат солнца привлекал меня с детства. Вот и теперь он манил, притягивал к себе, заставляя мои ноги двигаться в сторону берега.

Восход солнца обычно вызывает прилив эйфории, «жеребячий восторг», жажду деятельности — физической, но не умственной или духовной. Хочется куда-то бежать и кричать от радости. Созерцание заката, напротив, не терпит суеты, оно действует умиротворяюще и пробуждает в душе более возвышенные чувства. Утренний восход солнца вызывает потребность в общении, тогда как глядя на заходящее светило каждый погружается в себя, свои мысли. По этой причине закат лучше наблюдать в одиночестве. На человека накатывает элегическое, способствующее философским раздумьям настроение. Угасание дня провоцирует осмысление прожитого, попытку понять что-то важное про себя и про жизнь вообще. Именно поэтому я всегда ценил возможность наблюдать закат, да только в условиях городской застройки эта возможность выпадает не так уж часто.

Дойдя до моря, я присел на камень. Чайки, обычно крикливые, как итальянские женщины, угомонились к вечеру. От воды меня отделяла только узенькая полоска песка — уже не суша, но ещё не море, спорная территория, за которую шла непрерывная и ожесточённая борьба. Волны то заливали песок, то откатывались назад, оставляя после себя пену в качестве материального свидетельства претензии моря на эту полоску ничейной земли. Однако волны сами служили забавой для вездесущего ветра, который нещадно гонял их, взъерошивая поверхность моря. Морской ветер отличается от сухопутного, на берегу он свежее и пропитан запахом водорослей. Я с удовольствием, как паровозик из Ромашкова, вдыхал воздух, насыщенный мелкими солёными брызгами, сдуваемыми с гребней волн.

Бухта, до которой я добрёл, была довольно просторной, и ограничивающие её слева и справа мысы почти не сужали горизонт. Поэтому картина заката предстала передо мной во всей своей прелести.

Любое полотно вечерней зари, нарисованное яркими мазками и повешенное над горизонтом ― шедевр Природы. Этим зрелищем можно любоваться бесконечно, как огнём, водой и звёздным небом. И каждый раз божественный мастер пишет картину заново — не бывает двух одинаковых закатов.

Солнце к этому часу выглядело уже не таким ослепительным, каким оно было утром и днём. Как это бывает и при остывании металла, ярко-жёлтый, почти белый цвет раскалённого солнечного диска постепенно стал принимать оранжевый оттенок. На солнце, если слегка зажмурить глаза, уже можно было смотреть сквозь ресницы.

Невозможно передать словами всю красочную палитру заката. Общепринятые названия семи основных цветов спектра препятствуют осознанию того факта, что существует огромное множество переходных цветов. Вот и сейчас на границе моря и неба оттенки красок незаметно переходили друг в друга, говорить о преобладании того или иного цвета можно было только с очень большой степенью условности.

Вся поверхность моря была раскрашена тёмными тонами, от светло-серого до почти чёрного. Они придавали морю мрачноватый вид, который оживляли лишь бесчисленные блики отражённого света. Выше цветовая гамма определялась солнечным кругом, который сиял в обрамлении ярко-жёлтого ореола. По обе стороны от него, вдоль линии горизонта, оранжевые цвета постепенно переходили в красные, бордовые и, наконец, терялись в тёмно-серой дымке, дрожащей над морем. А выше полосы заката радовало глаз яркое голубое небо, однако ближе к зениту на нём появлялись более насыщенные цвета, а за моей спиной, на востоке, царили уже тёмно-синие и фиолетовые, предвещающие ночь.

Верхняя часть редких облаков была такой же тёмной, как и море, но снизу облака подсвечивались солнцем и переливались всеми оттенками розового, от самого нежного до того ядовитого, который так любят блондинки.

В том месте, где солнце должно было коснуться линии горизонта, море полыхало багровым цветом, который по мере удаления от точки касания становился светлее, как бы разбавляясь водой. Прямо по направлению ко мне ― вряд ли я заслужил такую честь ― солнце проложило сверкающую дорожку, волны заставляли её переливаться яркими бликами. Эта игра света, ослепляя глаза, усиливала контраст с окружающей водой, которая казалась темнее, чем на самом деле. А на противоположной стороне неба уже появилась луна, готовая заступить на ночное дежурство.

Грандиозная картина ежевечерней смерти солнца заставляет лишний раз осознать ограниченность времени нашего бытия. Созерцание этого зрелища всегда способствовало превращению моих неясных эмоций в чеканные тезисы. Грех было не воспользоваться случаем, чтобы не привести растрёпанную стаю мыслей, носившихся в голове, в относительный порядок. Я ещё не успел осознать этого своего желания, а закат уже притягивал меня своим жёлтым глазом как заправский гипнотизёр. Именно по этой причине и несли меня ноги на берег.

…Отец Андрюха, конечно, прав. Нечего себя обманывать ― объективные факты полагается признавать: я действительно не удовлетворён своей жизнью. Я добился успеха в бизнесе, но потерял при этом что-то очень важное, без чего всё вокруг мне не в радость. Слом моральных и нравственных барьеров даром не проходит. Командировка на Остров «взорвала» обыденную рутину и внезапно из глубин сознания на его поверхность всплыло то, что давно уже томило душу. Неожиданно для себя я понял, что потерял жизненные ориентиры — не знаю, зачем живу, куда двигаюсь и чего хочу достичь. В общем, бреду, как «ёжик в тумане» сквозь «молоко» повседневности и не вижу впереди ни достойной цели, ни желанной перспективы.

С точки зрения простого обывателя у меня есть всё — деньги, дом, доверху наполненный всякими приятными вещами, крутая «тачка», красивая любовница. Вроде бы, чего ещё человеку надо? Но проблема в том, что это «всё» не делает меня счастливым. Счастье ― это когда человек живёт в гармонии с окружающим миром и собственной душой. Для меня подобная гармония невозможна без ощущения своей нужности. Только востребованность для какого-то большого дела, приносящего пользу обществу, или, в крайнем случае, необходимость моего существования для близких людей может оправдывать моё присутствие на этом свете. Оправдывать прежде всего в собственных глазах. Без этого чувства нужности и деньги не приносят удовлетворения, и роскошная любовница «не греет».

Да, я добился материальной обеспеченности. Но деньги не решают внутренних проблем человека. Они дают уверенность, независимость, с их помощью, действительно, можно решить множество вопросов. Однако счастье за них не купишь. Никому не стал бы навязывать своё мнение, но, по моему глубокому убеждению, накопительство ― тупиковый путь. Никогда не понимал, зачем, например, иметь в доме четыре гостиные и три ванные? В своё время, заработав «тучу» денег и поддавшись общепринятым представлениям о престиже, я построил большой загородный дом с множеством комнат. Но живу я практически только в одной. В ней стоит диван, на котором сплю, под рукой компьютер, телевизор и книги на полках. Понятно, что одинокому мужчине много не надо. Но даже если у меня появится большая семья, всё равно добрая половина комнат останутся пустыми. И какой смысл в этих излишествах?

Если у человека нет достойной цели в жизни, он в качестве таковой может выбрать преумножение богатства. Однако это не истинная цель, а фиктивная, точнее, эрзац ― неполноценный заменитель настоящей. Если нет настоящей цели, приходится придумывать себе такой эрзац. Но это означает изменить своему предназначению: человек рождается вовсе не для того, чтобы гоняться за обманной целью и посвятить свою жизнь тупому зарабатыванию денег ради них самих.

Бизнесмены похожи на спортсменов ― те тратят лучшие годы на то, чтобы «выбежать» из десяти секунд или перепрыгнуть соперников на сантиметр и в итоге выиграть очередной чемпионат, о котором забудут сразу же по его окончании. Предприниматели тоже соревнуются ― они участвуют в гонке за деньгами. Бизнес и спорт ― это разные способы самоутверждения. Многие мои знакомые давным-давно получили всё, что им хотелось, поэтому зарабатываемые ими деньги уже не превращаются в личные материальные блага или бытовые удобства. Преумножение денег стало самоцелью, как погоня за голами, очками, секундами.

Чем закончится для меня эта гонка? Ну, стану ездить на «Бентли» (а он мне нужен?) и водружу (тут необходим термин, передающий всё величие этого события) в туалете золотой унитаз. Наверное, приятно будет смотреть на блестящее чудо... дня три. А потом надоест любоваться, и начну использовать его по тому же назначению, что и фаянсовый. В конце концов заработаю десять миллиардов, а затем попадусь на том, что не заплачу налоги с десяти миллионов, и в итоге, если не получится откупиться, угожу в тюрьму. И это ― то, к чему я стремлюсь? Мне так хочется прожить свою жизнь?

Моя проблема в том, что я не могу жить только для себя, для собственного удовольствия. Возможно, советское воспитание оставило во мне более глубокий след, чем представляется мне самому. А может, всё дело в генах, кто знает? Но я не понимаю людей, исповедующих принцип: «Живи для себя!». Ну не могу я жить для себя!! Не могу, и всё. Я должен жить для чего-то или кого-то, только в этом случае может наступить та самая гармония, которую я считаю счастьем. Поэтому бесконечная погоня за деньгами ― не для меня. Пусть этим видом спорта занимаются другие, если им хочется. Не зря говорят мудрые люди: всех денег всё равно не заработаешь, всю водку не выпьешь, всех… гм… и это тоже не получится!

В какой-то мере я завидую нашим предшественникам. Конечно, что и говорить, они жили в тяжёлые времена. Но у них была Идея. Это слово надо писать с большой буквы, учитывая её глобальный масштаб и мессианскую сущность ― идти в авангарде человечества и указывать ему путь в светлое будущее. Можно сколько угодно иронизировать по этому поводу, но граждане СССР верили в ту Идею, хотя каждый, возможно, понимал её по-своему. А решающее значение для успеха любого проекта имеют не столько объективные условия, сколько то, во что люди верят. «Вера есть особенная сила государственная», как говорил Карамзин. В те времена люди не просто банально зарабатывали себе на жизнь, они сознавали, что своим трудом крепят Державу и творят Будущее для своих и чужих детей. Поэтому жизнь приобретала для них особый смысл. Поэтому они и смогли совершить то, что нам ― потомкам, недостойных их величия, было бы не под силу.

У нашего поколения нет идеи, ни большой, ни маленькой, и мы работаем только на себя. Не видно цели, ради достижения которой можно было бы, как нашим предкам, идти на жертвы, терпеть и превозмогать. «Бери от жизни всё!», «Не дай себе засохнуть!», «Оторвись по полной!» ― какие задачи ставятся перед людьми, такой и получается результат. Жизнь наша, по большому счёту, лишена смысла. Какую идею мы преследуем в бесконечной погоне за деньгами и «успехом»? Ещё неизвестно, кто более успешен ― Вадим со своим «английским» сыном или Клавдия, у которой трое прекрасных детей.

Дети ― это единственное, ради чего следует жить в наше безыдейное время. Только они могут придать жизни смысл. С точки зрения матери-Природы (если у неё есть точка зрения и мы способны её понять) единственное предназначение человека, как и любого другого живого существа, ― оставить потомство и тем самым обеспечить дальнейшее существование своего вида. Всё, вокруг чего мы мельтешим и суетимся всю жизнь ― карьера, накопление материальных благ, борьба за влияние и власть ― в конечном счёте служит достижению этой цели, поставленной перед человеком Природой.

В наше негероическое, бездуховное и безыдейное время рождение и воспитание ребёнка как раз и может стать той Идеей, бескорыстное служение которой наполнит смыслом моё существование. Подспудно я чувствовал это уже давно, но только сейчас понял со всей определённостью. Наверно, я достиг возраста, когда мужчина задумывается о своём предназначении. Ведь незаметно может подкрасться старость — период жизни, когда смогу купить себе всё, что захочу, но… ничего не буду хотеть!

Мужчине нужен сын — продолжение его веточки на генеалогическом древе человечества. Продолжатель его самого ― ведь дети делают нас в каком-то смысле бессмертными. Я научу сына всему тому, что знаю сам. Растолкую истины, открывшиеся мне после всех совершённых ошибок. Предостерегу от поступков, негативные последствия которых проявляются не сразу, а только со временем. Помогу закалить волю и развить интеллект. Постараюсь уменьшить количество неудач на его пути. Он у меня будет смотреть добрые мультики и старые фильмы, вместо увлечения компьютерной дурью приучу его читать книги — те, которые сам читал в детстве. А учиться отправлю не в Англию, а на Остров! Шутка… Хотя для его физического и нравственного здоровья это было бы наилучшим решением. Я должен сделать так, чтобы мой сын, когда вырастет, постоянно ощущал свою нужность. Тогда его жизнь всегда будет иметь смысл, прежде всего для него самого.

С созданием семьи и рождением сына всё встанет на свои места. Раздумья закончатся, вопросы отпадут, сомнения развеются. Я обрету цель, в моей жизни появится определённость. И даже когда мой сын вырастет и станет взрослым, ничего не изменится: его достижения будут и моими достижениями.

Вика, между прочим, поняла всё это раньше меня — сработала женская интуиция. Недаром она так рвётся забеременеть, для неё это наилучший способ раз и навсегда связать меня нерушимыми обязательствами. Она точно определила моё слабое место. Но Вика не учитывает одно немаловажное обстоятельство: я не могу допустить, чтобы ребёнок хоть что-то унаследовал от неё. Её вообще невозможно представить в качестве заботливой матери, она будет воспринимать ребёнка как обузу: он ведь требует времени и внимания, а когда в таком случае она будет заниматься своими ногтями?

Впрочем, на моё счастье, Вика не единственная женщина на свете. Есть и другие. И, кажется, я уже встретил ту, которая мне нужна…

…Однако, до чего же правильно наши предки назвали вечернюю зарю закатом — солнышко и в самом деле закатилось, как горошинка, за горизонт. Я был благодарен закату. Он помог мне упорядочить события последних дней, взбудоражившие и перевернувшие сознание. Помог понять нечто важное про себя: что не желаю я иметь никакого отношения к «креативному классу» и, тем более, «аристократам нового времени». Что на самом деле принадлежу к тем, кого Илья Сергеевич называет коллективистами. А причина метаний души проистекает из того, что до сих пор я ломал и насиловал свою природу, стараясь выработать в себе индивидуалистические наклонности.

Вадим прав в одном: жители Острова остались в двадцатом веке и никак не желают признавать реалии нынешнего времени. Да вот только неожиданно оказалось, что и мне люди и нравы прошлого века ближе, чем ценности рынка и все связанные с ним свободы. И моё место не в сегодняшнем душном мире индивидуализма, а в том, который сохранился в моей памяти и навсегда остался в веке двадцатом. Там я был среди своих ― среди людей, близких мне по мировосприятию, с тем же отношением к жизни, родных не по крови, а по духу. Мне с ними было нечего делить. Тогда люди помогали друг другу не потому, что это было им выгодно, а по велению души. Именно там, в том времени, мне было тепло и спокойно на душе.

Над горизонтом окончательно погасли последние багровые отблески. Я мысленно попрощался до утра с солнцем и морем и твёрдым шагом направился к посёлку. Я знал не только куда иду, но и к кому.

…В фойе клуба было тихо. Это означало, что сегодня опять читают книгу. Так оно и оказалось: полутёмный актовый зал был забит народом. Войдя, я непроизвольно задержал дыхание, чтобы ненароком не нарушить царящую в зале тишину.

На сцене в круге света, излучаемого керосиновой лампой, склонившись над книгой, сидела Полина. Вытянув шею и сузив для зоркости глаза, я всматривался в её лицо, стараясь понять, чем же она меня так привлекает? Точно, что не красотой: Полине, честно говоря, далеко до фотомодели. Да и не нужна мне никакая «модель». Со временем у меня изменилось отношение к женской красоте, причём общение с Викой этому изрядно поспособствовало. В юности красивые девушки просто сводили меня с ума. Рядом с ними я становился совсем другим человеком, из суховатого скептика превращаясь в восторженного воздыхателя. Стук сердца раздавался в ушах настолько громко, что его должны были слышать окружающие, мозги «клинило», я впадал в ступор и не мог выдавить из себя простейшую фразу. Я терял способность к критическому мышлению и потому был готов прощать красавицам всё, не замечая нравственных изъянов, не говоря уж об интеллектуальных. Яркая внешность девушки была главным, что влекло меня к ней, затмевая в сознании и очевидные её недостатки, и скрытые пороки.

Ситуация стала меняться, когда по телевидению стали показывать модные дефиле. По подиуму вихляющей походкой проходили вроде как писаные красавицы, они принимали красивые позы, большинство из которых сопровождалось выпячиванием филейной части. Я понимал, что должен ими восхищаться, а они между тем никаких эмоций не вызывали! Сначала я ничего не понял, даже пытался уговаривать себя: «Смотри, какие красивые женщины!», но всё было бесполезно ― эти дамы не производили на меня никакого впечатления, несмотря на их общепризнанную красоту.

В конце концов я разобрался, в чём дело: у «моделей» были абсолютно пустые, «стеклянные» глаза, а их лица ничего не выражали. (Впрочем, может быть, так и задумано, чтобы не отвлекать внимания от нарядов?). Эти девушки на подиуме выглядели абсолютно неживыми. Они такие же безжизненные и холодные, как кукла Барби. Дизайнеры придали этой игрушке черты, соответствующие сложившимся представлениям об идеальной красоте, но разве может хоть одного мужчину возбудить целлулоидная кукла?

С тех пор я понял, что женская привлекательность не сводится к правильным чертам лица и хорошей фигуре. Личность женщины куда важнее её лица ― к внешности привыкаешь, и через какое-то время она перестаёт будоражить кровь, а вот душевные качества ― это навсегда. Поэтому многие красивые женщины оставляют меня совершенно равнодушным. Я оцениваю их внешние достоинства так же, как красоту античных статуй или женских персонажей на старинных картинах ― сугубо рационально, пропуская информацию через мозг, а не через сердце. И наоборот, я могу тайком долго любоваться простым лицом случайно встреченной девушки, увидев в нём скромность, чистоту мыслей и доброту души. Частенько ловлю себя на том, что, глядя на такие лица, начинаю непроизвольно улыбаться.

На меня выражение лица женщины действует сильнее самого лица, его внешней привлекательности. На Полину хочется смотреть не потому, что она красивая, а потому, что приятная. Она подкупает своей естественностью: улыбается, когда ей весело, а не для того, чтобы с помощью улыбки воздействовать на человека. Она лишена всякого жеманства, желания произвести впечатление. На собеседника Полина смотрит всегда прямо, широко открытыми глазами, не отводя их и не пряча под прикрытыми веками: по всему видно, что она просто не приучена скрывать свои мысли и говорит то же, что и думает. А глаза у неё выразительные — они ежеминутно изменяют выражение лица, отражая все оттенки мыслей и чувств, возникающие в сознании Полины. При этом у неё совершенно «детский» взгляд, поражающий своей бесхитростностью и благожелательностью к любому человеку. По-моему, она никогда не щурится и не хмурит брови. Глядя на неё, таешь, как кусок сахара в горячем чае. Нет, совершенно невозможно устоять перед обаянием этой приятной девушки!

…Из клуба Полина вышла вместе с подругой, такой же молоденькой девушкой. Та рассказывала какую-то историю, и обе весело смеялись. Я некоторое время шёл за ними следом, затем нагнал и молча пошёл рядом. Подруга Полины, не переставая говорить, бросила на меня любопытный взгляд, но я в ответ состроил такое лицо, на котором при всём желании было невозможно прочитать ни одной мысли, ни одной эмоции. Через некоторое время девушка вновь посмотрела на меня, на этот раз с удивлением, однако я продолжал смотреть вдаль взглядом египетского сфинкса. Я готов был и дальше действовать в том же ключе, но девушка оказалась догадливой, женщины вообще в подобных ситуациях соображают быстрее мужчин. Она внезапно вспомнила, что обещала заглянуть к некой Нинке и свернула в калитку у ближайшего же дома.

Мы с Полиной остались вдвоём. Молчание затягивалось, теперь оно работало против меня. Я судорожно пытался придумать хоть какой-то вопрос, способный вызвать у Полины интерес. Главное, завязать разговор, а потом как-нибудь выверну на интересующую меня тему.

― Полина, вчерашнее обсуждение у Ильи Сергеевича не выходит у меня из головы… ― Я не соврал: та дискуссия действительно не оставила меня равнодушным. ― Насколько можно понять, перспектива не вдохновляет. Приходится признать «клинический» факт: предпринятая при Советской власти попытка заставить индивидуалистов разлюбить буржуазные ценности в конечном итоге провалилась. При этом люди с индивидуалистическими от природы наклонностями всегда будут составлять подавляющее большинство. А поскольку они никогда не смогут жить в согласии с коллективистами, разнонаправленные интересы всегда будут раскалывать общество. Получается, что распад СССР был закономерен, а коммунизм это миф, в котором реальности не больше, чем в его древнегреческих предшественниках?

Когда я неожиданно догнал девушек на выходе из клуба и, не говоря ни слова, присоединился к ним, я прочитал в глазах Полины искреннее удивление. Из вежливости она, конечно, не спросила: с чего бы это я за ними увязался? Но, наверняка, подумала об этом. После ухода подруги к удивлению добавились смятение и лёгкий испуг, который охватывает большинство женщин в ожидании непредсказуемых событий. Теперь, услышав мой вопрос, Полина облегчённо вздохнула. Кажется, я даже услышал этот вздох.

― Насчёт коммунизма Вы спешите с выводами.

― И сильно спешу?

― Судите сами. Первые зачатки капиталистических отношений появились лет шестьсот назад, но потребовалось добрых полтора века, чтобы произошла первая буржуазная революция и возникло первое капиталистическое государство, ещё очень-очень несовершенное. Я имею в виду Нидерланды. Однако окончательно, в качестве мировой системы, капитализм утвердился совсем недавно, не далее как лет сто с небольшим назад.

― А какое это имеет отношение к моему вопросу?

― Самое прямое. Подумайте, мог ли кто-нибудь предполагать в пятнадцатом веке, как будет развиваться цивилизация? А ведь в том, что касается коммунизма, мы находимся только в самом начале процесса, образно выражаясь, в том же пятнадцатом веке. В лучшем случае ― в шестнадцатом. И мы не можем даже догадываться, как через десятилетия или столетия общественное бытие изменит сознание людей и сколько ещё потребуется времени, чтобы возникло общество, в котором индивидуалистам будет привычно и выгодно жить по законам коллективизма.

Полина очень серьёзно отнеслась к моим вопросам. От её растерянности не осталось и следа, теперь она смотрела на меня с тем же доверием, что и раньше. Я понял, что нахожусь на верном пути. Надо только вовремя с него свернуть!

― Значит, коммунизм ― это дело очень далёкого будущего?

― Да как сказать… Есть мнение, что коммунизм уже сейчас рождается внутри капитализма.

― Как так?! ― ответ Полины настолько меня удивил, что я отреагировал спонтанно, на секунду забыв о своей тайной цели.

― Это только на первый взгляд кажется невероятным. Но, если задуматься, бесплатность образования и медицинского обслуживания означает, что эти блага распределяются на сугубо уравнительной, то есть, именно коммунистической основе. И этот принцип действует везде, где доступ к общественным благам осуществляется вне зависимости от уровня дохода.

Хм… А я и не догадывался, что районная поликлиника — островок лучезарного будущего в нашем унылом настоящем.

― Может формально Вы и правы, но только бесплатность медицины и образования ― слишком шаткий аргумент для обоснования неизбежности наступления грядущей коммунистической эры.

― Почему же шаткий? Я хочу Вам напомнить, что мы находимся только в самом начале пути. С большой вероятностью можно допустить, что по мере развития производства и накопления общественного богатства сфера распределения благ на коммунистических, то есть уравнительных или полууравнительных, принципах будет расширяться. Постепенно она охватит продукты первой необходимости и лекарства, затем жильё, транспорт и так далее. Сейчас трудно себе такое представить, но не так давно столь же невероятным казалось содержание неработающих граждан за общественный счёт. А кого сегодня удивляют пособия по безработице? Параллельно сфера капиталистического, рыночного распределения, то есть в соответствии с уровнем дохода, будет сокращаться. Как далеко в конце концов зайдёт этот процесс, мы можем только предполагать.

Так, пора переходить к делу! Задам, может быть, ещё один вопрос, а потом…

— Вы высказываете глубокие и крайне интересные для меня мысли. — Молодец! Как ловко ей польстил. Да только Полина, на моё несчастье, не из падких на лесть. — Выходит, бесплатное образование, бесплатная медицина — это не «пережитки проклятого тоталитарного прошлого», а, наоборот, элементы будущего общества?

Полина всё время отвечала без долгих пауз: она явно всё давно продумала и ответы были у неё наготове.

― Получается, что так. Причём, обратите внимание, для того, что раньше называли социализмом, в этой схеме места не остаётся, альтернативой современному рыночному капитализму выступает не он, а коммунизм, описанный Марксом. Дальнейшее расширение социального обеспечения граждан на коммунистических началах — того, что раньше называлось «общественными фондами потребления» — со временем приведёт к изменению трудовой мотивации и сужению сферы наёмного труда. Материальные стимулы к труду постепенно будут уступать место нематериальным. Люди станут меньше конкурировать в борьбе за доступ к различным благам. Если эта тенденция действительно реализуется, то рано или поздно — впрочем, скорее поздно, чем рано — она радикальным образом изменит облик мировой цивилизации.

Я уже почти не слушал Полину. Личные вопросы волновали меня сейчас куда в большей степени, чем возможные сценарии развития общества. Я вдруг ясно осознал, что наступил поворотный момент в моей судьбе, одно из тех немногих событий, которые взрывают обыденную реальность, самым непредсказуемым образом изменяют плавный ход жизни человека и превращают ленивое её течение в бурный поток, изобилующий водоворотами и прочими турбулентностями. То, что произойдёт через минуту, коренным образом изменит моё бытие, поменяет направление моего вектора в мировом пространстве-времени.

Если бы Полина в этот момент невзначай бросила на меня взгляд, она бы ужаснулась: глаза мои «буравили» невидимую точку впереди, челюсти сомкнулись с такой силой, что скулы своими острыми углами были готовы прорвать щёки, плотно сжатые губы свидетельствовали об отчаянной решимости. Наверное, в этот момент я был похож на серийного убийцу.

Так, надо собраться духом. Сейчас я скажу…

― Что касается облика мировой цивилизации… Вы мне очень нравитесь, Полина! Я хотел бы, чтобы мы вместе уехали в Москву.

Ну вот, хотел как лучше, а получилось, как у поручика Ржевского.

Я с опасливой надеждой посмотрел на Полину и… похолодел. У меня внутри как будто что-то оборвалось. Её глаза выражали только испуг, густо перемешанный с непомерным удивлением. И ничего больше. Это была не та реакция, которую я хотел увидеть. Должно быть, больше всего в этот момент Полина мечтала поскорее оказаться дома. С обречённостью преступника, которому отказано в помиловании, я понял, что она абсолютно не воспринимает меня в том качестве, в каком я вдруг перед ней предстал — мужчины, способным заинтересоваться ею и вызвать интерес у неё. Она и в мыслях не держала, что в одну секунду я могу превратиться в пылкого Ромео, признавшегося своей Джульетте.

― Я не могу… ― Только и смогла произнести Полина в ответ.

― Что не можете?

― Уехать с Острова. У меня бабушка, за ней нужен уход, и я не могу её бросить.

― Давайте, возьмём её с собой.

― Она не поедет. Здесь прошла вся её жизнь, похоронены дорогие ей люди… Да я и сама не хочу уезжать с Острова.

Несколько мгновений прошли в молчании. Наконец, Полина, похоже, осознала сущность происходящего.

― Сергей Николаевич, Ваше предложение оказалось неожиданным для меня. Но мне кажется, что и Вы его недостаточно хорошо обдумали.

― Нет, я всё обдумал.

Последнюю фразу я произнёс чуть менее горячо, чем надо было это сделать, чтобы убедить Полину в своей искренности.

― Боюсь, что всё-таки нет. ― Голос Полины окреп, в нём появилась твёрдость. ― Вы же меня совершенно не знаете.

― Не обязательно хорошо знать человека, чтобы его чувствовать.

Полина продолжала, как будто не слышала меня. Она окончательно овладела собой. Уверенная интонация, с которой она говорила, не сулила мне ничего хорошего.

― Я тоже не успела Вас узнать. Ведь Вы у нас, извините, без году неделя. Мы абсолютно разные люди. Вы живёте в столице, вращаетесь в кругу людей образованных, успешных. А меня даже провинциалкой нельзя назвать, потому что Безымянный ― это не провинция, он ещё дальше. Что нас может объединять? Какие у нас могут быть общие интересы?

― Но мы могли бы попробовать получше узнать друг друга.

― Как, разве Вас не предупредили? ― В возгласе Полины ясно прозвучало облегчение: так бывает, когда люди внезапно находят решение неприятной проблемы. ― Получено сообщение, что ночью или рано утром придёт судно, на котором Вы сможете уехать. Для Вас это последняя возможность, если ею не воспользоваться, можно запросто застрять здесь до весны.

Это известие окончательно повергло меня в уныние. Исчез последний шанс попытаться наладить отношения с Полиной.

― Значит, завтра мы расстанемся навсегда?

Этот вопрос был абсолютно лишним, но мне так хотелось, чтобы в ответе Полины прозвучала хоть какая-то надежда.

― Навсегда. Но я буду Вас помнить, Сергей Николаевич. Может, и Вы в Москве иногда вспомните о нас… А вот и мой дом!

Полина протянула мне руку для прощания. Я на секунду задержал в руке её мягкую ладошку. В этот момент на меня нахлынула волна тёплого чувства. Что это было? Нежность… Именно нежность. Мне хотелось смотреть и смотреть в эти ясные глаза, в которых отражалась бесхитростная душа, я мог бы слушать и слушать голос Полины, ощущать теплоту её руки. Меня нестерпимо потянуло прикоснуться к её милому лицу, погладить по волосам…

Полина высвободила руку, улыбнулась на прощание и скрылась в доме. На пустынной улице посёлка остались только двое ― я и ветер.

…В молодости мне было всё равно с кем, всё равно как, всё равно где — лишь бы! С возрастом, однако, начинаешь понимать, что, по большому счёту, любовь не связана с половым влечением. Нет, половое влечение в отношениях любящих друг друга мужчины и женщины, безусловно, присутствует, это само собой разумеется, но его надо отделять от любви и называть каким-то другим словом, чтобы не смешивать понятия. Чувство же, которое мужчина испытывает к своей избраннице, сродни любви матери к ребёнку, сына к родителям или настоящей, крепкой дружбе. Во всех случаях людей связывает духовная близость и взаимная привязанность, близкие люди занимают значительное место в сознании друг друга. Почему эти чувства возникают между родственниками, понятно. Но что происходит, когда мужчина из двух миллиардов женщин репродуктивного возраста вдруг выбирает одну-единственную и ставит её выше всех остальных, при этом очевидным образом идеализируя? Жалкие рационалисты, вроде меня, могут свести весь этот таинственный процесс к биохимической реакции, протекающей в мозге. Но именно как рационалист, я понимаю, что идеализировать можно далеко не каждую женщину! Значит, есть в Полине что-то, отличающее её от многих девушек, страстно желавших разделить со мной мои миллионы. Все эти обладательницы выдающихся женских прелестей, включая стервозную красавицу Вику, возбуждали во мне только страсть, но не любовь. А вот самая обычная на вид Полина вызвала чувство столь сильное, что оно заставляет меня переживать её отказ как трагедию. Потому, что Полина только на первый взгляд кажется обычной. А на самом деле она не такая, как остальные два миллиарда женщин, она особенная!

К несчастью, у самой Полины встречных светлых чувств я не вызываю. Да и чему тут удивляться? Надо только честно ответить себе на вопрос: каким она меня видит? Лощёным москвичом, хозяином завода и, фактически, всего Безымянного. В этом своём качестве я у островитян никаких других эмоций, кроме явного или скрытого опасения, вызвать не могу. И что я могу ей предложить? Стать женой миллионера средней руки? Убеждён, она не «купится» на мои миллионы. Если бы думал иначе, сейчас не думал бы о ней вообще.

Однако Полина не знает, что я могу предложить ей гораздо больше, чем материальное благополучие ― себя, свою любовь, уважение и верность. Моя проблема в том, что я не успел сделать ничего, или почти ничего, чтобы завоевать её внимание и вызвать к себе интерес. Много повидавший на своём веку Аскольд Иванович утверждал, что любовь ― это общение. Любящие люди общаются и когда молчат, и когда они далеко друг от друга. Но я не смог занять в сознании Полины такое место, чтобы она стала думать обо мне, мысленно общаться. Она ведь действительно ничего обо мне не знает, ни биографии, ни убеждений, ни увлечений. Мне так и не удалось сказать ничего умного в её присутствии. Хотя, помнится, ведь ставил перед собой такую задачу!

Во всяком случае, Полина поступила честно ― она не оставила мне надежды. Потому что надежда ― это самая коварная вещь на свете. Она делает человека слабым. Пока вдали не светит обманный маячок надежды, человек силён, независим, уверен в себе. Он привычно переносит удары судьбы, поражения и неудачи не лишают его способности к сопротивлению.

Но вот появляется проблеск надежды на то, что он может изменить свою жизнь к лучшему. Не важно, надежды обоснованной или не очень, реальной или призрачной. И этот до тех пор уверенный в своих силах человек вмиг перестаёт быть единственным хозяином своей судьбы, он становится зависимым, а потому слабым. Зависимым от обстоятельств, которые могут сложиться не в его пользу и не позволить ему достичь желаемой цели. Зависимым от других людей, ведь теперь они своими действиями или решениями могут лишить его объекта вожделений. И человек начинает бояться любых неожиданностей и заискивать перед людьми, которых он, возможно, презирает. Он становится мнительным и подверженным страхам и фобиям.

Пока ни на что не надеешься, любое поражение не лишает тебя крепости духа, ведь в случае неудачи ничего не меняется ― просто остаёшься «при своих». Казалось бы, что может изменить вдруг замаячивший впереди заманчивый мираж надежды? Однако теперь неудача в достижении цели воспринимается как потеря чего-то очень ценного и важного, что у тебя было (на самом деле не было!), а теперь его не стало. Кажется, что с крахом надежды ты теряешь очень много, хотя на самом деле не теряешь ничего, кроме несбывшихся ожиданий.

Эта призрачная потеря, потеря надежды, ничтожная сама по себе, может парализовать волю, вызвать апатию и вогнать в депрессию. Она обезоруживает и деморализует эффективнее целой своры врагов. Не сами поражения и неудачи делают нас слабыми и неспособными противостоять ударам судьбы, а несбывшиеся надежды. Так что это хорошо, что Полина не оставила мне надежды.

…Вот так я уговаривал себя, понуро бредя по улице посёлка. Однако уговоры не помогали — перед глазами стояла Полина в тот момент, когда она улыбнулась мне на прощание ласковой и чуть виноватой улыбкой.

Глава 13

Сквозь сон я услышал стук в окно и звонкий голос, прокричавший что-то с улицы. За стеной, где спала Клавдия с детьми, зашевелились. Я оделся и вышел из комнаты. Оказалось, пришло давно обещанное судно с грузом для завода и посёлка, и Найдёнов с Акимычем созывали народ на разгрузку.

Клавдия выглядела бодрой, как будто её не подняли среди ночи. Увидев мою заспанную физиономию с набрякшими веками, она пожалела меня:

― Чего Вы поднялись? Спите пока. Вам скажут, когда мы закончим.

― Да я хотел бы помочь, ― не слишком твёрдым голосом промямлил я, ещё не уверенный в этом своём желании.

― Ну что Вы, ― искренне удивилась Клавдия, ― мы без Вас справимся. Мы привычные к такой работе, а Вы…

Она осеклась, вовремя сообразив, что упоминание о трудовых мозолях, полученных в столичных офисах, может меня обидеть.

Я вернулся в свою комнату, сел на кровать и задумался: «Неужели вот так и уеду с Острова? Ни с кем толком не попрощавшись, не оставив о себе доброй памяти? Не увидев напоследок Полину?!». На душе стало до того тоскливо, что я вскочил с кровати, подошёл к окну и стал всматриваться в ночную тьму, стараясь увидеть хоть какое-то движение, свидетельствующее о присутствии людей. Но улица посёлка не освещалась, и мне не удалось рассмотреть ничего, за исключением неясных силуэтов ближайших к дому деревьев.

Внутреннее напряжение не спадало. Я принялся расхаживать по комнате, но и это не помогло. Клавдия, конечно, дала хороший совет, да только было не до сна. Вот лягу досыпать, а когда проснусь, прибежит какой-нибудь мальчишка и крикнет, чтобы скорее собирался, а то судно отходит. И я навсегда покину Безымянный. Я и сам не понимал, какого прощания с Островом и его обитателями я желал, но свести всё к простому взмаху рукой с борта отчалившего судна мне точно не хотелось.

В результате всех этих мыслей меня до такой степени потянуло на улицу, к людям, с которыми за прошедшие дни успел сродниться, проникнуться их интересами, что я испытал настоящее облегчение, когда решил, наконец, пожертвовать сном и присоединиться к остальным.

На улице ещё царила ночь. Небо было черным-черно, лишь в нескольких местах в просветах между тучами мигали несколько звёздочек. Моросящий дождь то прекращался, то снова начинал наполнять влагой лужи и разбухшую почву. Никогда не спящий местный ветер задувал порывами, бросая в лицо капли дождя. При особо сильных дуновениях он издавал пронзительный свист, как заправский Соловей-раз­бой­ник.

К тому времени, когда я подошёл к месту сбора на краю посёлка, все уже собрались, и народ тронулся вниз, к пристани. Я как раз успел пристроиться в хвост. Серые, еле различимые фигуры людей в бесформенных брезентовых плащах с капюшонами безмолвно двигались почти в кромешной темноте, сквозь пелену дождя, наперекор ветру. Но теперь я даже со спины узнавал островитян по очертаниям фигур и по походке.

Шли семьями, мужья вместе с жёнами и взрослыми детьми. Далеко впереди по плотной приземистой конституции и уверенному шагу я распознал Найдёнова. Он шёл, не оборачиваясь, уверенный в том, что остальные идут за ним. Директор твёрдо держал направление, казалось, он единственный видит в темноте очертания далёкой пристани.

Над всеми возвышался Валеев. Я сразу узнал его по прямой осанке. Плащ не мог скрыть сильную фигуру, вызывающую почтительное уважение у любого мужчины. При ходьбе старшина слегка загребал ладонями, как будто шёл по раскачивающейся палубе и постоянно искал, за что бы ухватиться.

Отец Андрюха шёл размеренным шагом, враскачку, твёрдо впечатывая подошвы своих сапог во влажную почву. Его большой живот не способствует резвости передвижения, однако он старался не отставать от остальных.

Меж людей туда-сюда рыскал Тузик. Его хозяин, ради такого случая выпущенный Валеевым из своего временного заточения, бухал сапогами, разбрызгивая грязь. Откинутый, несмотря на дождик, капюшон, раздуваемый ветром, придавал Валеркиному виду некоторую лихость. Рядом с ним семенила Клавдия, уцепившись обеими руками за локоть мужа. Ей было нелегко успевать за его размашистым шагом. Чуть позади шёл Коля, засунув руки в карманы и стараясь подражать отцу.

Рядом с крупной женщиной по подпрыгивающей походке легко узнавался Фима. Женщина была рослой, с массивным «центром тяжести». Если бы она жила в палеолите, микеланджелы того времени ваяли бы с неё своих Венер. Невысокий, чернявый и носатый Фима, размахивая руками, прыгал возле жены галчонком.

Большинство людей были мне незнакомы, но я всё-таки распознал и невозмутимого гармониста, и идущих рядышком, взявшись за руки, Наталью с Василием, и тех мужчин, с которыми работал в котельной. Акимыч по своему обыкновению был незаметен, но можно не сомневаться, что он тоже где-то здесь, как и положено ему по должности, с народом.

Я догнал Маргариту Ивановну, мы поздоровались и она, как знакомому, приветливо мне улыбнулась. Вообще-то жители Безымянного редко улыбаются, хотя женщины делают это всё-таки почаще мужчин. Мне их неулыбчивость понятна и близка ― я сам такой же. Она является следствием их естественности. Русская улыбка отражает состояние души, западная преследует другие цели ― скрыть собственные мысли, произвести впечатление на собеседника, понравиться в расчёте использовать его когда-нибудь в своих интересах. Улыбку во весь рот в Америке называют «улыбкой на миллион долларов», там даже проявление человеческих чувств умудрились оценить в денежном эквиваленте.

Я терпеть не могу людей, перенявших западную манеру притворной, неискренней улыбки. Такой человек иной раз при встрече радуется так, словно вся его предшествующая жизнь была лишь жалкой прелюдией к этому эпохальному событию ― встрече с Вами! На самом деле его цель ― приобрести влияние на Вас, чтобы использовать потом это влияние в своих целях, если не сейчас, то при случае. Да это особо и не скрывается. А кому же хочется, чтобы его использовали? Поэтому на фальшивую радость от встречи и ненатуральную, как бифштекс из сои, улыбку я отвечаю молчанием, каменным лицом и немигающим взглядом в упор.

Лица местных жителей, мужиков и дам Острова, только кажутся угрюмыми, на самом деле они не мрачные, а серьёзные. Зато, если уж они улыбаются, то улыбка у них искренняя, естественная, идущая от души, а не от расчётливого разума. Вот такой улыбкой и сопроводила своё приветствие Маргарита Ивановна.

Удаляясь от посёлка с его тёмными окнами, люди растворялись в предрассветной мгле, и я растворялся вместе со всеми, неотличимый от них, в таком же брезентовом плаще поверх ватника и резиновых сапогах-вездеходах. Пока мы дошли до пристани, дождик кончился ― на этот раз, окончательно. Люди откинули капюшоны, и только теперь я заметил Полину. Она распустила свой «конский хвостик», и весёлый ветер развевал её русые волосы. Волосы вспархивали, но никак не могли улететь. Обнадёживающий знак ― неужели она решила кому-то понравиться? Уж не мне ли?!

Всё-таки слаб человек, не может он жить без надежды… Вот потому и слаб! Ну и пусть. Ради Полины я готов променять всю свою силу воли и ещё независимость впридачу на то, чтобы она выделила мне хотя бы маленький, совсем маленький уголок в своём сердечке.

…Судно носило название «Крайняя точка». Капитан спешил, поэтому разгрузку необходимо было закончить до рассвета. Мы успели.

Утро обещало хороший день. Тучи постепенно скатывались за горизонт, а на востоке, где должно было появиться солнце, светилась яркая полоска, небо над которой было чистого голубого цвета. Шептун возвышался серой тенью на полнеба, но вершина его уже блестела, как лысина на солнце у мужчин. Даже жёлтые листья, изредка мелькающие в кронах деревьев, не вызывали уныния и осенней грусти. Наоборот, подзолоченный ими пейзаж способствовал, скорее, подъёму духа.

Ближе к концу работы люди потянулись в посёлок, и тут на пристани появился Вадим. Первый раз с того времени, как мы оказались на Острове, в нём пробудилась жажда деятельности. Он обегал всё судно, заглянул во все его закоулки, переговорил с капитаном, задал ему тучу вопросов. Весь его вид выражал крайнее возбуждение. Глаза Вадима горели огнём нетерпения, ноздри раздувались ― в таком состоянии его организму не хватало кислорода. Он не мог устоять на месте и потому ходил быстрым шагом, почти бегал вдоль берега, сцепив руки за спиной. При этом он не сводил глаз с судна, лицо его было постоянно обращено в сторону «Крайней точки». Казалось, он боится, что если ненароком моргнёт лишний раз, столь долгожданная возможность вернуться в привычный мир растает, как мираж.

Я спустился на пристань одним из последних. Возбуждённый Вадим бросился ко мне:

— Мы едем! — Он сказал это таким громким голосом, словно я находился на соседнем острове, а он хотел до меня докричаться. — Капитан берёт нас, я договорился.

— Но я должен вернуть сапоги…

Удивительно, что в такой момент я подумал только о старых, с заклеенной дыркой, валеркиных сапогах. Наверное, это потому, что мой мозг отказывался признать очевидное.

— Да причём тут сапоги?! — Вадим продолжал говорить почти криком: бушевавшая внутри него энергия требовала выхода. Он буквально искрил, как трансформатор во время грозы. — Капитан не может ждать, корабль отходит прямо сейчас.

Только тут до меня дошло, что всё закончилось. Я уезжаю с Острова и никогда уже больше сюда не вернусь. Возвращаюсь в мир айфонов, айпадов и прочих гаджетов. Ребрендингов и мерчендайзингов. К вай-фаю и фэнь-шую. В ненавистный офисный «крысятник». К работе, которой я вынужден заниматься, хотя ещё в субботу начинаю плеваться по поводу тех опостылевших дел, которые ждут меня в понедельник. В царство нового бога, всемогущего, но немилостивого — денег.

— Я не могу уехать прямо сейчас. Мне надо закончить свои дела на Острове.

Эти фразы я пробурчал чуть слышно, себе под нос. Я имел в виду, что мне ещё надо рассчитаться с Клавдией и выпросить у Акимыча собственный портрет, но Вадим понял мои слова по-своему. Мой неуверенный тон заставил его только усилить натиск.

— Какие дела?! Что тебя может связывать с этими людьми?

Вопрос, по мнению Вадима, был риторическим, поскольку предполагал только один ответ ― ничего. Действительно, а что? Да разве только то, что мы говорим на одном языке, причём понимаем друг друга даже тогда, когда высказываем свои мысли бестолково и косноязычно. А зачастую вообще обходимся несколькими словами или даже совсем без слов. Почему же при этом всё-таки понимаем друг друга? Да потому, что одним миром мазаны и мыслим одинаково.

Ещё то, что родились мы в одной стране, в детстве играли в одни и те же игры и читали одни и те же книги. Нас, таких вроде бы разных и непохожих, сплачивает в народ великая история нашей Родины, трагическая, но и славная; имена наших героев; деяния далёких предков и недавних предшественников, которым мы обязаны всем, что имеем; заложенный в генетическом коде патриотизм, который может дремать до поры, но всегда просыпается в трудный момент и помогает преодолеть неимоверные препятствия, пусть при этом хоть весь «цивилизованный» мир будет против нас.

В общем, ощущаемая на сознательном и подсознательном уровнях принадлежность к одному народу, одной исторической судьбе, одной духовной культуре.

Однажды меня поразила своей совершенной красотой одна древнеримская мозаика. Каково же было мое удивление, когда, присмотревшись, я обнаружил, что вблизи многие камешки, составлявшие мозаику, оказались блёклыми, тусклыми, имели неправильную форму да и вообще выглядели неказисто. Но все вместе они создавали цельное и гармоничное изображение, которое трудно было предположить, рассматривая их по отдельности. Вот и мы — такие же камешки в мозаике. И каждый камешек в ней важен. Его выпадение чуть-чуть, на микроскопическую капельку, но всё-таки изменяет общую картину, и она становится немного другой.

Понимает ли Вадим всё это? Вот этот вопрос, в самом деле, риторический. Поэтому я просто стоял, смотрел в одну точку перед собой и молчал. А что я должен был ответить?

Вадим тоже замолчал. Должно быть, на него так подействовало моё лицо. Он только сейчас, наконец, осознал значимость момента: крутой вираж закладывала не только моя колесница судьбы, но, в значительной мере, и его. Внутреннее напряжение, ещё минуту назад побуждавшее его к кипучей деятельности, как-то враз, в один миг спало. Полноватое тело Вадима обмякло, осело, плечи опустились, руки повисли вдоль тела. Он неотрывно смотрел на меня. Взгляд его был полон тоски… Не знаю, что он читал в моих глазах, но в этот момент я прощался с прежней жизнью. Прощался без сожаления.

— Тебя Вика заждалась. Только представь, как она истомилась…

Вадим произнёс эти слова почти равнодушным тоном: он понял, что уже ничего не способен изменить. Он продолжал смотреть на меня с грустью и сожалением, так смотрят вслед близкому человеку, который уходит навсегда.

Я ещё ничего не понял и не принял никакого решения, а ноги уже сами понесли меня в гору, к посёлку. Похоже, мой мозг не контролировал их в этот момент. Я даже усмехнулся про себя: никогда бы не подумал, что мои ноги живут отдельной от всего остального тела жизнью.

Вадим некоторое время шёл за мной и что-то говорил, говорил, говорил… Но я не разбирал слов. В его словах для меня было столь же мало информации, как и в несмолкаемом шуме прибоя.

Когда я поднялся на пригорок, на котором стоял посёлок, то увидел солнце, которое уже успело своей макушкой выглянуть из-за горизонта. На фоне голубого неба Шептун красовался, как на японской рекламной картинке. Только это был наш вулкан, а не их. Даже неугомонный бузотёр — Ветер Острова хотел, чтобы я остался: впервые за всё время он унял свои порывы и просто тихо ласкал моё лицо. Внизу барахтался в Океане маленький кораблик, на котором уплывал Вадим, унося с собой свою Правду. Остров ее не принял. И не примет, по крайней мере, пока живы его нынешние обитатели.

На душе у меня было спокойно, чего не было уже очень давно. Я, рационалист до мозга костей, первый раз в жизни совершил нерациональный поступок. И не могу сказать, что против своей воли. Отец Андрюха сказал бы, что это во мне просыпается вера. Не стану с ним спорить ― смотря что называть верой.

Я не жалел о том, что оставлял в прежней жизни. В новой будут люди, которые, надеюсь, примут меня в свой круг и станут близкими друзьями. В ней будет Полина. Поля. Поленька… Моя Поленька. Впрочем, мне ещё предстоит доказать, что я не такой придурковатый, каким, наверно, ей кажусь.

Я зашагал в посёлок. Приходилось жмуриться от солнца, которое било прямо в глаза. Меня и в самом деле ждали дела. Прежде всего, нужно сделать так, чтобы завод работал, тогда Безымянный будет жить. Я обязан помочь Коле, наделённому великим даром любознательности, ― это мой долг перед наукой, раз уж сам ей изменил. Когда-нибудь обязательно найду Кузю. Расскажу ему про Остров — не сомневаюсь, он поймёт. Да и вообще, как я могу уехать, если на завтра Дамир назначил проверку боеготовности?!

Далеко-далеко, за морем-океаном, остаются фирма, Вадим и Вика. Не видать ей теперь золотых плинтусов…