Отчуждение

Время как патока

Зимний вечер прилип к окну семиэтажки в тихом российском городе с темным озером. Насиба смотрит на мужа, не отводя глаз. Юсуф, высокий, в серой рубашке навыпуск, говорит размеренно:

– Я хочу быть честным с тобой. Все зашло слишком далеко, я не знаю, как жить дальше. Может быть, это кризис среднего возраста, о котором все говорят. Но это неважно. Дети уже не совсем маленькие, лучше сейчас, чем потом. Думаю, нам нужно развестись.

И Насиба не может даже представить, что живет без Юсуфа. Все, что он говорит, лишено логики, здравого смысла и милосердия. Он соглашается дать ей время свыкнуться с этой мыслью, он подождет. Ее привычная жизнь идет как прежде, но лишается сердцевины, как подгнивший ананас, который надо быстро подать в десертах. Раз, два, и желтый цилиндр кидают под раковину к картофельным очисткам. Вот и всё.

Время, как патока, заполняет улицы, реки, дома. Пятнадцатого января 1919 года патока затопила Бостон. Давление разорвало емкости, когда фабрики хотели произвести больше рома, пока сухой закон не вступил в силу. Темная волна сдвинула грузовой состав, обрушила несколько зданий. Время было как патока. Насиба ждет развода, который просто невозможно представить.

Представить невозможно, но теперь очень возможно наблюдать, как в последние десять лет ее жизни вкручивается консервный нож, сейчас мы вынем все, что там внутри. Вот институт, она сидит под каменной лестницей в холле и повторяет лекции по чужим конспектам, ксерокс в библиотеке не работает, а вернуть надо через час; Насиба встает, чтобы пойти купить себе сок, и ударяется головой о лестницу. Вот Юсуф приносит конверт для роддома, он пахнет магазинным лавандовым парфюмом, а цвет у него – мятного мороженого. Вот Малик идет в первый класс, синие шарики, почему-то купленные циркуль и транспортир (рано же!) лежат на полочке над его новеньким письменным столом, сейчас Малику уже двенадцать. Вот край платья плюхается в лужу, слякоть облепляет подол, как черничная манная каша. Все это перекатывается в воспоминаниях, ухает, распаивается, маракасы времени знай себе гремят о переменах.

Насиба прокусывает себе руку до крови. Не то что она хочет навредить себе, просто плачет, плачет, а потом вспоминает, как в романах герои прикусывают себе кисть руки или нежное место рядом с локтем (локоток не укусишь, а вот рядом с ним – вполне). Она зажимает костяшку указательного пальца зубами и давит, потом заваривает травяной чай и долго мнет мокрый желтый пакетик в руках, пока труха, некогда бывшая венценосной ромашкой и сладостной липой, не растирается неприятной пастой по ладоням. Идет месяц джумада ас-сани 1442 года по хиджре [18], кровь смешивается со слезами, Насиба ждет развода, который просто невозможно остановить.

Муж никогда не составлял главную часть ее жизни. Подхватив струившиеся в воздухе баллады о гармоничном развитии и личностном росте, Насиба мало размышляла об отношениях с супругом, зато рисовала, встречалась с подругами, придумывала для детей сенсорные коробки с крашеным рисом, ракушками и корабликами из скорлупы грецкого ореха.

Пару лет назад, в сиреневом платке и длинной юбке, она пошла в магазин, на кассе пробили шесть йогуртов, молоко, рис, халяльную говядину в упаковке с зеленым значком и водку. Насиба готовилась объяснять, что водку не пьет, ей лишь нужен растворитель для пищевых красок, но никого не смутило, что мусульманка в платке покупает алкоголь. Стыд и волнение оказались напрасны: да кому ты нужна со своими сенсорными коробками, пробормотала ее внутренняя бабка и быстро умолкла. Дети возились, откапывая в радужных зернышках камешки и ракушки, и никто не засунул рисинку в нос, и все ели шарлотку с корицей и складывали пазл с Голубой мечетью [19]. Вот что занимало Насибу.

Муж не составлял главную часть ее жизни, но развода она не ждала. «Все станет как прежде, все станет как прежде», – только эта нехитрая аффирмация дарит ей смерзшиеся лучи поддержки.

Говорит правду как дышит

«Я вся состою из слез», – думает Насиба. Квартира пахнет залежавшейся едой. Шестилетний Ибрахим, младший сын, помыл себе яблоко и ест, Насиба отмечает это и проходит мимо.

Насиба смотрится в зеркало и кажется себе уродливой: жидкие рыжие волосы, длинный нос, толстые руки, поправляться было глупо. Бодипозитив – развлечение счастливых людей, он предает в беде.

Главный художественный прием женского мира – сравнение. Рядом с женщинами всегда идет тень, она не исчезает даже в краткий зенит. Эта тень совершенна, как совершенны иней и кленовый лист. Насиба смотрит на мир через тень, она сравнивает себя с тенью, ловя ее воплощения в случайно найденных фотографиях. Тень побеждает всегда.

Юсуф возвращается домой поздно. Она подает ужин, который с каждым днем становится скучнее и скучнее: вот она не порезала хлеб, вот забыла солонку и соусы, вот не перелила сок в кувшин, вот не приготовила салат. Перед разводом все это лишается значения. Каждый вечер они успевают повторить друг другу примерно одни и те же слова. От постоянных разговоров Насибу тошнит, но она не может прекратить обсуждать.

Они молча едят вместе с детьми, Малик облизывает пальцы и уходит к себе рисовать. Насиба говорит младшему сыну:

– Ну все, мелкий, иди поиграй немножко, мы поговорим с твоим папой.

Они ведут один и тот же диалог, неизменно беспощадный к Насибе. Патока времени затапливает все отнорочки надежды. А потом наступает новый день.

Ибрахим поет песни из мультфильмов на весь дом, раньше Насиба бы подпела. Малик выбирает новый скин в игре, раньше Насиба бы спросила, что за персонаж. Но Насиба видит только тень. Ей кажется, будто она крадет яркость у всего вокруг: занавески сереют, тускнеют обложки книг, выцветают капоры и накидки. Словно делюминатор Дамблдора, она тушит все огоньки и лампочки, набрасывая на мир покрывало отчаяния и бессилия.

«Быть одной – это не так плохо, появляется куча времени на себя», – улыбается в интервью разведенная мусульманка. Стиль интервью напоминает газетные статьи из «Заповедника» Довлатова. Не верится ни единому слову. Но все же Насиба решает потратить хотя бы часть липкого и одинокого «времени на себя» и пойти в гости к давней подруге Мансуре.

Они виделись раз в полгода. Мансура живет в зеркальном небоскребе, томной пародии на нью-йоркские высотки. В холле охранник подозрительно смотрит на платок, но пропускает. В лифте стоит глянцевая монстера – радость акварелиста.

У сына Мансуры аутизм в легкой форме: если не знать и не наблюдать, то не заметишь, как неловко он перебирает в руках тактильные шарики, как смотрит на тебя в упор, как тяжело ему протыкать пленку отчуждения. Насиба пьет чай с лукумом, сахар отзывается горечью где-то на корне языка.

– Какие у вас прямые волосы. А тут лысина, – ровным голосом сообщает Джамиль.

И Насиба плачет. Вокруг нее вздымаются невидимые спины ящеров, бессилие въедается в морщинки у ее глаз. Джамиль смотрит на нее и раскачивается, он взволнован. Насиба знает, что он всегда говорит правду, точнее, то, что считает правдой. А может ли она быть честной, не умалчивая из вежливости детали? Может ли она говорить, что думает?

И говорит ли всю правду Юсуф? Возможно, его раздражает в ней каждая молекула, и он не смотрит ей в глаза, чтобы не разозлиться. Или так было всегда? Может быть, каждый раз, когда он говорил, что на зеркалах разводы, надо было слышать: «Я тебя ненавижу»?

Не притворяться и говорить правду – это сверхспособность, одна из самых невероятных. Джамиль – супермен этого лживого мира.

Когда Насиба с Ибрахимом возвращаются домой, Малик что-то рисует в планшете. Насиба заглядывает в ванную: белья в барабане стиральной машины нет, значит, Малик его повесил сушиться, пусть рисует тогда.

В десяти километрах от нее, на четырнадцатом этаже Мансура расчесывает волосы, скоро муж вернется с работы, надо заплести косу. Джамиль расставляет на полке маленькие игрушки из коллекции про рыбку Немо: вишневый рак в хоккейном шлеме встает первым, за ним – розовая осьминожка.

– Ты не знаешь, где моя заколка? – спрашивает Мансура.

Заколку Джамиль сломал еще утром, случайно наступив. Треснула хрупкая пластмассовая часть, и он затолкал ее под диван.

– Нет, не знаю.

Как хрусталь

Насиба стала поздно вставать, она чувствует себя простуженной и уставшей. Усталость не проходит, она даже сдала тест на ковид – отрицательно. Ибрахим просыпается раньше, ждет, пока мама встанет, чтобы позавтракать. Она открывает глаза в одиннадцать утра и насыпает им обоим сладкие хлопья в глубокие миски. Малик в школе: приходя, он почти сразу убегает к себе в комнату. Насиба становится жестче, слова тратит экономно.

Насиба постится все чаще: если не есть и не пить весь день, все чувства притуплены. Когда мусульманин завершает день поста [20] на закате, его мольбы чаще принимаются. Насиба надеется, что ее просьба встретит скорый ответ. Просит она об одном: «Облегчи мне это испытание». С ифтаром – ужином после поста – чувства возвращаются: прямоугольнички отчаяния и беспомощности, как в тетрисе у плохого игрока, падают друг на друга. После заката все обретает вкус и цвет – удержать спокойствие не удается. Азан на вечерний намаз означает, что через полчаса она будет пить кофе вприкуску с болью.

Она покупает курс по психологии отношений и смотрит, как худой мужчина с большими глазами и острыми скулами говорит о кризисах, путях, доверии и серьезности. Он очень похож на дядю Насибы, и ей мерещится, что это дядя Али учит ее, как вытачивать близость из закроватной пыли. На сайте еще много всего: запись лекции про флирт за семьсот рублей, аудиокнига за тысячу с чем-то «Как правильно ссориться», десятки курсов любых оттенков. Насиба хочет их все, каждый день оплачивая новое видео, и смотрит, не отводя глаз, иногда конспектирует, оставляет комментарии в закрытой группе участниц курса. Она пытается следовать советам, но Юсуф не очень хочет ни флиртовать, ни вспоминать, ни обсуждать ценности семьи и смыслы. Насиба прозрачна, как горный хрусталь, ее граней не видно на свету.

Она пишет Мансуре:

он все еще хочет развод

Подруга отвечает:

передумает, заедешь?

сил нет совсем, уже поздно

у меня тирамису

Насиба набирает:

вая, оставь мне, завтра приеду

какая хитрая

как Джамиль?

рисует

слушай, я хочу отменить этот месяц, чтобы все было как раньше

может, все еще отменится

Днем Насиба обычно гуляет с Ибрахимом по центру города, потом они идут домой, забредая в магазинчик около их многоэтажки. Сегодня на кассе стоит высокий, широкоплечий, улыбчивый мужчина в тюбетейке. Как и Насиба, он соблюдает по мере сил религиозные правила, старается не задевать руки женщин [21], которые передают ему пробить сыр, мясо, молоко, орехи. «Ассаляму алейкум», – обращается он к ней, когда она кладет на ленту три мороженых в вафельном стаканчике, шесть творожных сырков, нарезной, молоко в синей упаковке и лук. «Ва алейкум ассалям ва рахматуллах», – тихо отзывается она, опустив глаза.

Вечером кассир садится за руль, чтобы заскочить в торговый центр до закрытия: жена составила список покупок, мигнувший в мессенджере сообщением диковинной длины. Вообще он гений ориентирования на местности: не путался ни в каких маршрутах, никогда не терялся в походах, все детство провел за атласом и любил даже синие контурные карты, задания по которым ненавидели, кажется, все дети. Он знает дороги родного города без навигатора, умеет проехать дворами так, как не пришло бы в голову и бывалому таксисту, друзья называют его штурманом. Этим вечером он впервые блуждает в переулках. Приходится выезжать на трассу и сворачивать на обычную дорогу, как же так, откуда там тупик, неужели он забыл. Фонарики над входом в сияющий молл мерцают лунными осколками. Мужчина хмурится и входит внутрь.

Дни темноты

Мансура сочувствует, Мансура гладит Насибу по голове и угощает самыми вкусными пирогами: семена черного тмина чернеют поверх самсы, фиолетовые кристаллики осыпаются с глазури на пончике. Сама она недели две как не ест сладости, у нее в стакане свекольный смузи с чиа.

Джамиль с Ибрахимом вроде бы подружились, если можно назвать дружбой совместный просмотр распаковок: вот сотня киндер-сюрпризов, вот слаймы в форме лимонов. Насиба заехала в гости, и дети сразу помчались смотреть видео про машинки хотвиллс. «Хотвиллсы!» – визжит алчный мальчик на экране айфона. Насиба понимает, что надо бы преобразиться в хорошую мать и пойти сделать с детьми тесто для лепки из крахмала и пены для бритья, например. Но тогда она не сможет орошать вишневые слойки слезами и повторять: «Неужели это моя жизнь?» Насиба выбирает отчаяние. Джамиль завороженно смотрит, как мальчик на экране разворачивает восемьдесят первое шоколадное яйцо.

Стройная татарка Мансура зачитывается книгами о женственности и восторгается результатами инстаграм-марафона «Прокачай свое обаяние». Ее муж в ней души не чает: она носит роскошные платья в стиле степфордских жен, никогда не возмущается, печет невероятные десерты, о, она нежна, как пух одуванчика, и чарующа, как сон девственниц.

– Тебе надо быть гибче, милая, ты должна кокетничать, рассказывать ему о своих чувствах, не будь сильной, будь слабой.

Слова стучат как град, темные подсказки, невыполнимые и неясные. Насиба злится:

– Ничего я не должна! Я уже обслушалась вебинаров про девочек и мальчиков. И ты же не знаешь, я сейчас все время говорю о своих чувствах: мне больно, мне плохо, я не хочу разводиться.

Мансура смотрит на нее с недоверием.

– И что? Он как реагирует?

Насиба отряхивает крошки с подола розового платья.

– Да никак. Говорит, что все решил.

– Нашел чем утешить. В «Очаровании женственности» написано, что когда ты жалуешься, то должна быть похожа на обиженного ребенка, надуть губки и топнуть ножкой, чтобы ему захотелось тебя пожалеть.

Насиба поднимает брови:

– Это даже звучит кошмарно, прекрати. Можно я не буду топать ножкой?

– Вот, съешь еще финик. Тебе все можно. Но лучше б ты была позаковыристей. Белье купи какое-нибудь, платье. Или поедем в магазин.

– Давай онлайн выберем, не хочу никуда ехать.

За два часа Мансура отвергла и серую абаю в пол (у тебя таких еще три), и восточные шаровары (какое странное чувство цвета), и кэжуал футболку (пожалуйста, нет, это совсем не сексуально), и халатик (если халат, то шелковый, а это полотенце какое-то). Под конец они выбирают изящную белую маечку с кружевом, желтую юбку и зеленый сарафан с нашитыми камешками. Насиба вводит номер карточки и думает, что во всем этом должно быть невероятно неудобно и холодно, но очень хочется, чтобы Юсуф удивился, вспомнил, какая Насиба привлекательная.

На следующий день заказ доставляют. Вечером Насиба встречает мужа с работы, дыша духами и туманами. Зеленый сарафан струится по бедрам, волосы завиты в крупные локоны. Юсуф говорит: «Очень красиво». И больше ничего не говорит.

Пока муж ужинает, она рисует карандашом для глаз черный крестик на коже немного ниже шеи и садится напротив Юсуфа.

– Ты мне выстрелил прямо сюда, а я тебе верила.

Это выглядит так театрально и глупо, что даже странно, что муж ее не высмеивает в ответ. Больше Насиба этот сарафан никогда не наденет. Некоторое время спустя она отнесет его в ящик для благотворительности у квартальной мечети: яркий, из тонкой ткани, он будет смотреться странно между скромными платьями для намаза и узорчатыми шароварами-аладдинками.

Насиба неторопливо идет к выходу со двора мечети, когда дверь раскрывается: мужчины покидают дом земных поклонов после молитвы. Во время пандемии сперва запретили читать намаз в мечети, а когда разрешили возобновить, то ряды уже не смыкались: молящиеся стоят на расстоянии полутора метров друг от друга, тела вторят сердцам и делят зал на одинокие квадраты с живыми точками посредине. Имам мечети, который славился злободневными пятничными проповедями о коррупции, многоженстве и необразованности, тоже выходит во двор вместе со всеми. Летящей походкой он сверкает мимо Насибы. Это удивительное свойство его шага, словно в детстве он примерил сапоги-скороходы да так и остался в них. Никто не может обогнать его, хотя он никогда не спешит. Когда спутник идет рядом с ним, имам всегда его чуть обгоняет. Если он выходит последним из здания, то спустя минуту обнаруживает себя впереди всех, кто вышел прежде него.

И сегодня то же самое – вот он уже у выхода со двора, Насиба уступает ему путь. Имам проходит почти рядом с ней, и она слышит едва различимый хлопок, будто лопается бечевка. Она последнее время часто слышит этот звук, наверное, от стресса. Хлопок повторится еще пару раз, имам повернет направо, скроется от взгляда Насибы. Завтра он с удивлением заметит, что опоздал на встречу, а его друзья наконец смогут не ускорять шаги, разговаривая с ним на ходу. Насиба даже не заметит, как ее отчаяние выходит на охоту и чем питается, ведь вокруг нее всегда темно.

Шаги по кругу

Насиба помнит, как дедушка возился с немецкой овчаркой Найдой, помнит, как мама в шапке, похожей на коричневый одуванчик, водила ее гулять, и снег покрывал мокрые иголочки меха, и Насиба раскидывала снег красной пластиковой лопатой. Или это все было не с ней? Может, и не было никакого снега, никаких фонарей, никакого детства. Ее жизнь стремительно становится чужой.

Все вращается, все идет по кругу, все зависло в устрашающей комбинации, которая отнимает все силы. Она прогоняет детей, поворачивает ключ в замке комнаты и плачет.

Кругом экзоскелеты и костыли, они помогают не упасть изо дня в день: залить травы оливковым маслом, поставить в морозильник, взбить три яйца, собрать квадратноголового робота для Ибрахима, погладить рубашку Малику. «Легкость – это выбор», – говорит блондин в детективном сериале и за полчаса раскрывает убийство. Насиба соглашается, и это самый сложный выбор – продолжать смеяться, несмотря ни на что. Ей этот выбор не дается.

Насиба понимает, что она для Юсуфа ничего не значит, ничего прекрасного, волнующего, лазурного и лунного между ним и Насибой быть не может. И Насиба уже не знает, что держит ее рядом с Юсуфом.

Путешествовать можно с мужем или с любым махрамом – родственником, за которого нельзя выйти замуж: с сыном, братом, отцом. В большой семье есть из кого выбирать. Одну приятельницу Насибы каждый год по очереди возят в хадж ее сыновья, их четверо, младшему двадцать три. Старшему сыну Насибы – Малику – двенадцать, но в роль сопровождающего он уже годится, значит, можно ехать без мужа, если он разрешит. И он точно разрешит, даже чемоданы поможет собрать, он устал от нее.

Она уже проглядывает маршруты: Каир, Фес, Стамбул. Или просто уехать в Дагестан смотреть на туман в горах? Или махнуть в Москву? Говорят, столица теперь другая, там сейчас столько знакомых сестер. Когда Юсуф звонит, она уже смотрит рейсы в Шереметьево.

Когда Юсуф недоволен, Насиба ничего не спрашивает. Это как объяснять лавине, почему ей стоит поменять курс. И еще она вроде как копит баллы за примерное поведение, это зачтется, это наверняка ей зачтется, если не здесь, то там. А самое главное – Насиба боится, что Юсуф начнет презирать ее за несдержанность. Юсуф прежде рассказывал, что жены его друзей ругают их постоянно, а ему повезло, ведь худшее, что может быть, – это ссоры в семье и мелочные придирки. Морошка моего сердца, зачем же нам разводиться?

Сказка для Ибрахима

– По пластилиновой речке плывут оранжевые корабли. За штурвалами стоят солдатики: солдатик номер два, солдатик номер четыре, солдатик номер девять и миниатюрный динозавр.

– А где другие солдатики?

– Ты же их потерял.

– Нет. Солдатик номер пять рядом с солонкой, солдатик номер семь под подушкой.

– Ладно, тогда они тоже плывут на кораблях.

– Сейчас, подожди, я их принесу.

Насиба поправляет треснувшего солдатика: он отклеился от пластилиновой палубки. Ибрахим приносит двух пехотинцев и лепит с мамой еще два кораблика: судно как яичная скорлупка, тоненький руль-зубочистка, парус из фольги. Насиба рассказывает:

– По пластилиновой речке плывут оранжевые корабли. За штурвалами солдатики: солдатик номер два, солдатик номер четыре, солдатик номер пять, солдатик номер семь, солдатик номер девять и миниатюрный динозавр. Все они едут помогать бабе с дедом вытягивать репку.

Ибрахим спрашивает:

– Репку из сказки?

– Именно. Дед с бабой вырастили репку, а больше никто к ним не пришел ее вытягивать: внучка в школе, Жучка гоняет кошку, мышка сидит в отнорочке и прячется от лисы.

– И тогда – пш-ш-ш-ш-ш-ш – приплыла армия!

Насиба продолжает:

– Точно. Они сейчас все вместе потянут – и вытянут репку большую-пребольшую.

– И приготовят… Мам, а что из репы готовят?

– Ее тушат. Наверное. И суп варят.

Ибрахим кривится и высовывает язык:

– Фу! Не хочу суп из репы!

Насиба улыбается:

– Погоди, я гляну. Вот, смотри, можно сделать чипсы из нее. – Она показывает Ибрахиму экран телефона с надписью «Все русское, все наше» и нарисованной девочкой в кокошнике с репой размером с ее голову.

– Ура! Чипсы из репы! – Полководец высвобождает солдатиков из пластилина и ставит их в очередь у игрушечной редиски.

Насиба помогает ему ставить в ряд фигурки без черт лица и проверяет сторис Юсуфа. Ничего нового. Она постоянно изучает его соцсети, пытаясь уловить тайный смысл. Почему он хочет развестись?

– Мам, перестань смотреть в телефон!

Насиба откладывает свой портативный палантир и подталкивает последнего солдатика в очередь за репой по талонам.

– Вот, готово! У тебя репа розовая, такой сорт?

Ибрахим хихикает:

– Да, это репа, выведенная специально для чипсов, серии Р-0234. Тянут-потянут, тянут-потянут…

Насиба корчит рожицу Ибрахиму:

– Но тут внезапно репа оживает! Она сама вытягивает себя из-под земли и идет атаковать врагов, которые хотели ее съесть!

Ибрахим взвизгивает, солдатики перегруппировываются полукругом.

– Батальон, новое задание – взять репу живой!

Масштаб побоища все увеличивается. К семи вечера Ибрахим планирует гигантское сражение между людьми и корнеплодами, задействуя всевозможных человечков из разнообразных наборов и собрав из лего взвод морковок. Даже Малик отрывается от «Фортнайта» и собирает для армии морковок длинное заграждение из магнитного конструктора с катапультами из чайных ложечек.

Юсуф открывает дверь, входит и ставит пакеты из магазина на пол. Насиба встает, чтобы разобрать продукты, а Ибрахим подбегает к отцу.

– Пап, мы тут играем!

Когда дети ложатся спать, Насиба говорит мужу:

– Знаешь, я тут с мальчишками хочу в Москву съездить. Отпустишь нас?

Юсуф удивляется:

– Зачем это ты? Ты же не любишь никуда ездить.

Насиба откидывает волосы назад.

– Не любила раньше, а сейчас самое оно. Купишь нам билеты на вторник?