Отечественная война и русское общество, 1812-1912. Том V

Le Pavillion des Lions. (Спб. 1826 г.).

I. Война и правительство В. Н. Бочкарева

период Отечественной войны почти вся правительственная деятельность сосредоточена была в комитете министров, который облекался чрезвычайными полномочиями и в более ранние годы. Так, еще 31 августа 1808 г. ему в руководство даны были правила, в силу которых комитету поручалось иметь в особенном своем попечении дела той части высшей полиции, по которой «цель есть сохранение всеобщего спокойствия и тишины граждан и обеспечение народного продовольствия». Через министра внутренних дел в комитет должны были доставляться самые точные сведения обо всех, как проживающих, так и приезжающих в столицу подозрительных лицах; о ходящих в город слухах и источнике их; обо всех подозрительных собраниях, скопищах и вообще о всяком чрезвычайном происшествии и о подозрительной переписке. При этом комитет мог немедленно принимать меры, если находил, что общественное спокойствие может быть нарушено. Но что представляет наибольший интерес, так это получение комитетом права «разрешать по зрелому рассуждению под собственной ответственностью всех членов и такие дела, которые зависят единственно от высочайшего разрешения». Таким образом, в комитете министров сосредоточена была высшая правительственная власть, что фактически отдавала в его руки все нити государственного управления. Эта власть, не облеченная собственно в постоянные юридические нормы, отличалась громадным объемом по своему содержанию. Вполне понятно, что обстоятельства чрезвычайного характера выдвигали на первое место комитет министров среди прочих высших правительственных учреждений. Надо было развивать широкую административную деятельность, нередко выходящую из обычных рамок, предустановленных законами и регламентами. Ни Государственный Совет, ни Сенат по своей громоздкой организации к такой деятельности не подходили, так как являлись учреждениями, рассчитанными на обычную, иногда очень продолжительную, государственную работу. К тому же комитет министров пользовался почти безграничным доверием со стороны государя, и это еще более усиливало его правительственное значение.

В связи с Отечественной войной еще значительней расширяется фактическая власть комитета министров. Этому способствует, главным образом, отъезд государя из столицы еще в марте 1812 г. Организация комитета приобретает большую устойчивость: в лице гр. Салтыкова он получает особого председателя; в его состав включены были в качестве членов: главнокомандующий столицы, государственный секретарь и председатели департаментов Государственного Совета. 31 марта 1812 г. в помощь комитету министров был образован комитет финансов под председательством гр. Салтыкова, из министра финансов и 2 членов Государственного Совета для рассмотрения таких финансовых дел, «которые потребуют величайшей тайны». В ноябре 1813 г. повелено было при комитете министров образовать комитеты из нескольких его членов «для рассмотрения дел, требующих особого времени». Таким образом предварительная работа сосредоточивалась в этих небольших собраниях, но компетенция самого учреждения значительно расширилась.

В связи с событиями военного времени, особенно в последние семь месяцев 1812 г., комитет развил самую широкую деятельность. Он получил новое «Учреждение», которым определялись его права и обязанности, в общем почти буквально повторявшее то, что входило в компетенцию комитета по инструкции 1808 г. Дела о высшей полиции снова составили один из самых важных предметов его занятий. В течение всей войны государь оказывал полное доверие комитету и его председателю гр. Салтыкову. Вполне естественно, что дела чрезвычайной важности, вносимые министрами военным, финансов и полиции заслонили собой все остальное, что входило в круг его обычной деятельности. События текли так быстро, нужды войск были так велики, что комитету, на ответственности которого лежало все управление, нельзя было терять времени, и потому комитет не только часто делал то, что должен был бы делать Сенат или Государственный Совет, но и изменял своими постановлениями решения этих правительственных учреждений. В тревожной атмосфере переживаемого Россией политического момента комитету приходилось утверждать торги на подряды без рассмотрения их в Сенате, иногда отдавать подряды без торгов; урезывать сметы министерств, утвержденные уже Государственным Советом; разрешать секретнейшим образом новые выпуски ассигнаций, назначать новые налоги; сквозь пальцы смотреть, как губернаторы обращают чуть не в наряды то, что приказано было приобрести вольной покупкой, а пожертвования взыскивают, как налоги.

Герц. Александр Вюртембергский.

В 1812 г. комитет не руководил военными действиями, как то было во время шведской кампании, однако в чрезвычайных обстоятельствах ему приходилось принимать важные решения чисто военного характера. Так, напр., 12 июля созвано было чрезвычайное заседание для выслушания полученных от рижского военного губернатора донесений о взятии французами Митавы и об отступлении нашей армии. Комитет, соображая, что движения неприятеля могут быть прямо на Петербург через Псков или Нарву, обсуждал экстренные меры на случай необходимости защиты столицы. Постановлено было возложить именем его императорского величества на генерала-от-инфантерии гр. М. И. Голенищева-Кутузова, приглашенного в заседание комитета, «чтобы он в случае настояния нужды в защите столицы, вне оной, принял в свое распоряжение войска, какие для того здесь соберутся». После этого комитету почти в каждом заседании докладывались сведения, поступавшие от разных должностных лиц, о движении неприятельских войск и корпуса гр. Витгенштейна. С назначением Кутузова главнокомандующим комитету сообщались его председателем копии с важнейших всеподданнейших донесений фельдмаршала и других начальников. При чем по поводу некоторых из них комитет высказывал свои суждения. Так, 10 сентября, когда на его рассмотрение поступили донесения Кутузова о Бородинском сражении и о допущении неприятеля в Москву, комитет нашел, что они «не представляют той определительности и полного изображения причин, кои в делах столь величайшей важности необходимы, и что сие поставляет правительство в невозможность основать свои заключения». В виду всего этого комитет сделал следующее журнальное постановление, утвержденное потом государем: «Предписать главнокомандующему армиями, дабы, во-первых, доставил он сюда протокол совета, в коем положено было оставить Москву неприятелю без всякой защиты, и, во-вторых, чтобы на будущее время всегда присылал он полные о всех мерах и действиях своих сведения». В заключение комитет, желая несколько смягчить резкий тон своего требования, оговаривается, что мнение его состоит в том, чтобы «предписание главнокомандующему сделано было не в виде какого-либо неприятного замечания, но единственно по совершенной в помянутых сведениях от него необходимости».

Но если в самый ход военных операций комитет вмешивался только в исключительных случаях, то во всем том, что касалось укомплектования армии и снабжения ее всем необходимым, ему приходилось проявлять много энергии. В 1812 г. назначены были три рекрутских набора; число рекрут определялось высочайшими манифестами, но комитету приходилось наблюдать за равномерным распределением этой повинности на все местности. Дело это было далеко не легким при возбужденном настроении умов населения в период войны. В 1813 г. киевским помещикам комитет разрешил «представить всех рекрут сразу, а не в четыре срока, вследствие особенной наклонности крестьян тамошнего края к побегам, так как они во время наборов спешат укрыться в Новороссийский край и в Молдавию и Валахию». В Курляндской губернии, где из партии рекрут бежало 20 человек за раз, крестьяне образовывали скопища; военный губернатор объяснял это тем, что распоряжения о предстоящем наборе делались гласно, а местный гражданский губернатор, в виду побегов рекрут, предлагал связать их круговой порукой и в случае покушения привязывать всех к канату. В Старорусском уезде во время наборов 1812 г. обнаружены были случаи массового искалечения; так, из 252 представленных рекрут 41 человек оказались «с отрезанными пальцами, с растравленными ранами на руках и ногах». Составление ополчения поручено было особому комитету при государе, так что комитету министров по устройству ополчений приходилось заниматься сравнительно менее важными делами. 13 июля им было поручено петербургскому главнокомандующему: предложить С.-Петербургской городской думе сделать распоряжение «об избрании мещанами и цеховыми из среды себя людей, по манифесту 6 июля, на защиту отечества с тем, чтобы до востребования их оставались они в домах у себя при обыкновенных своих упражнениях, чтобы бород им, кто сам не пожелает, не брить, чтобы одежду иметь им обыкновенно ими употребляемую, только не долгополую». На обязанность городской думы возложено было при этом: 1) озаботиться об образе продовольствия выбранных и 2) приобрести у купцов, торгующих оружием, необходимое вооружение «покупкою ли или образом пожертвования с их стороны». В конце 1812 г. комитету повелено было обсудить меру общего характера, а именно: изыскать средство для содержания ополченцев, обеспеченных при сборе только на 3-месячный срок. С этой целью комитет решил накинуть на все состояния, платящие подушную подать, по 23 к. с 1 руб. подати, а с купцов 1 и 2 гильдий по 1½% с 3 гильдии по 1 % с капитала. В июле, августе и сентябре 1812 г. комитету в целом ряде заседаний приходилось рассматривать представления военного министерства о выписке из-за границы пороха и ружей. Выписку сих предметов комитет постановил произвести через посредство английского правительства. Комитет нередко должен был заниматься и военными вопросами, чисто специального характера. Так, например, в октябре 1812 г. он обсуждал записку по делу о построении укреплений в г. Риге. Одновременно он уделил много внимания вопросу о мерах к обеспечению правильной обороны г. Кронштадта, при чем на морского министра возложено было в заседании 8 октября «на случай опасности Кронштадту вывезти из него все то, что спасено быть должно».

Так как доставка провианта в действующую армию являлась для населения крайне обременительной, то государь возложил рассмотрение вопроса о точном распределении этой повинности на комитет министров. Он обязан был «вникать в возможность исполнения, стараться сделать наряд подвод сколь возможно облегчительным для обывателей». Изыскание средств для ведения войны входило также в круг деятельности комитета в 1812 г. Это доставляло ему тем более затруднений, что, как видно из представленной в заседании 10 апреля министром финансов записки, «никогда продовольствие войск не было столь затруднительно и не требовало такой попечительности, как теперь». Чтобы выйти из создавшегося финансового кризиса, комитет в апреле 1812 г. постановил выпустить 6 %-ные облигации государственного казначейства сроком на один год на сумму от 6 до 10 миллионов рублей «для безостановочного удовлетворения чрезвычайных военных расходов». Финансовые затруднения усиливались еще и оттого, что война наносила глубокий ущерб русской внешней торговле. В июле и августе обсуждал в течение нескольких заседаний комитет вопрос, как поступить с судами союзных с Францией держав, которые застигнуты были в русских портах открытием военных действий. После продолжительных прений комитет высказался за допущение в русские гавани судов всех национальностей и отверг предложение о конфискации находившихся в России кораблей враждебных государств в виду того, что эта мера «нанесет существенный ущерб русской торговле». Под влиянием тревожных вестей с театра военных действий в тот же день — 12 июля, когда обсуждался вопрос об обороне Петербурга, комитет имел суждение о том, чтобы, «в случае опасности здешней столицы, вывезены были из оной все те предметы, которые неприятелю в руки достаться никак не должны». Вывоз найден был пока преждевременным, и было постановлено только заготовить по Тихвинской дороге вплоть до самого Ярославля перевозочные средства так, «чтобы по первому востребованию по 1000 подвод на каждой станции было». В начале августа из морского ведомства был даже откомандирован по требованию комитета чиновник «для найма судов, могущих быть приспособленными к отправлению из столицы всех тех предметов, которые вывезти потребуется»; при чем на задатки судовладельцам ассигновано было 25 тыс. руб. Однако дело осложнялось тем, что, как выяснилось из доставленных в комитет сведений, общий вес предметов, подлежащих вывозу, достигал 500 тыс. пудов и под перевозку их требовалось 2.314 подвод; сверх того, под церковные сокровища, по представлению Св. Синода, надо было приготовить 13 больших судов. Со стороны министра народного просвещения 10 сентября было сделано указание, что, кроме дел и вещей, назначенных к отправлению, находится «в Академиях: Наук, Художеств и Медико-Хирургической много редких и драгоценных вещей, а при Императорской Публичной библиотеке депо манускриптов, о вывозе коих не сделано постановления, равно как и об отправлении казенных студентов Медико-Хирургической Академии и Педагогического Института, воспитанников Академии Художеств, Царскосельского лицея и здешней гимназии, коих сохранение считает он, министр просвещения, необходимым, дабы они, в случае несчастия, не могли быть взяты неприятелем в военную службу и против нас же действовать». Обсудив и взвесив все это, комитет постановил, что, «ежели бы надлежало по крайней необходимости оставить здешний город, то нет никакой возможности всего вывезти, а тем паче, что заблаговременно вывозить нельзя, а, в случае настояния в том надобности, недостаточно будет ни времени ни способов». Государю же комитет отправил донесение в том смысле, что «в случае необходимости в возможности будет только спасти одни самонужшейшие вещи и бумаги». Но чтобы несколько успокоить встревоженное столичное население, комитет в середине сентября одобрил составленное государственным секретарем объявление, в котором предполагалось довести до всеобщего сведения, что «отправление из С.-Петербурга нужных вещей делается из одной предосторожности». После выступления Наполеона из Москвы опасность неприятельского нашествия на Петербург миновала, и в заседании 25 октября комитет постановил заготовленные на станциях подводы отпустить по домам. Однако комитет не мог сосредоточить свое внимание исключительно на спасении столицы и на предполагаемой ее эвакуации. В него то и дело поступали донесения из Москвы и из губерний, угрожаемых неприятелем, о переводе во Владимир, Ярославль, Вологду и города среднего Поволжья правительственных учреждений, учебных, воспитательных и благотворительных заведений и об отправлении туда казенного имущества, делопроизводства присутственных мест, архивов и церковных драгоценностей. Слишком большой и неосновательной поспешности в этом отношении комитет не одобрял. Так, 15 октября им было сделано замечание тульскому губернатору за то, что «без предписания начальства и уведомления главнокомандующего армиями об опасности от неприятеля», он закрыл присутственные места и остановил производство дел.

Вследствие расстройства административного механизма в целом ряде губерний, комитету пришлось приложить много усилий к поддержанию правильных почтовых сношений между Петербургом и внутренними губерниями. В июле 1812 г. министр полиции Балашев вошел в комитет с предложением учредить по губерниям должности временных генерал-губернаторов с целью водворить «единоначалие» в местном управлении. «Ибо, — говорил он, — раздробительность властей всегда производит бессилие, а в обстоятельствах критических и самую опасность». Комитет, разделяя вполне точку зрения Балашева, постановил: «В тех губерниях, в которых нет генерал-губернаторов и военных губернаторов, вверить начальство особам по избранию его величества», предоставив этим главным начальникам «полную власть над всеми частями в губернии, к какому бы ведомству, военному или гражданскому, они ни принадлежали». Вскоре после этого постановления сенатор Миклашевский был отправлен с самыми широкими полномочиями в Тверь, а сенатору Каверину на правах гражданского губернатора поручено было управление Калужской и Смоленской губерниями. Когда в южных губерниях появилась чума как раз в разгар войны и стало известно, что эпидемией захвачен весьма большой район, то комитет отправил для борьбы с нею сенатора кн. Куракина, уполномочив его действовать «полною властью», останавливать даже рекрутский набор, если он признает это нужным, предписав «всем начальствам в крае» исполнять исходящие от него приказания.

Елагинский дворец. (Спб. 1826 г.).

Как только выяснилась неизбежность войны, комитету для водворения спокойствия среди населения пришлось предпринять ряд чрезвычайных полицейских мероприятий. В распоряжение начальников пограничных западных губерний ассигновано было по 10 тыс. руб. каждому «в видах предоставления им более способов действовать при исключительных обстоятельствах»; земские же суды пограничных местностей были пополнены двумя лишними заседателями по назначению от правительства. Усиливая штат местной полиции, комитет вырабатывал меры предосторожности и цензурного характера. 12 апреля он имел суждение о «политических статьях, помещаемых в российских газетах». По предложению министра народного просвещения комитет, во избежание распространения ложных слухов, особенно среди людей «самых низких состояний», счел полезным постановить, чтобы «издатели всех газет в государстве, в коих помещаются политические статьи, почерпали из иностранных газет только такие известия, которые до России вовсе не касаются, а имеющие некоторую связь с нынешним нашим политическим положением заимствовали единственно из „С.-Петербургских Ведомостей“, которые издаются под ближайшим присмотром». С конца апреля в виду предстоящих военных действий решено было лицам, отправляющимся за границу, паспортов в Петербурге не выдавать, но «снабжать их только, по исполнении ими обыкновенных обрядов, видами до границы, где и обязаны они относиться к военным начальникам». Затем 28 мая заслушан был доклад министра полиции, утвержденный государем, чтобы «российским подданным без особого высочайшего повеления паспортов за границу не выдавать». Что касается лиц, приезжавших в Россию, то комитет 26 апреля постановил: «На въезд в Россию паспортов не посылать, так как оный совершенно воспрещен». Иностранцам, находящимся в пределах империи, согласно постановлению от 28 мая разрешен был беспрепятственный выезд через Ригу и Ревель, при чем паспорты выдавались только тем из них, «кои желают ехать за границу без возврата». По вступлении неприятеля в Россию последовало 9 июля высочайшее повеление комитету «произвести подробный разбор иностранцев, находившихся в России», при чем петербургскому главнокомандующему дано было право высылать за границу тех из них, «кои окажутся неблагонадежными или сомнительными», или же удалять их из столицы в другие города в пределах империи. В виду того, что иностранцы, несмотря на запрещение, продолжали приезжать в Россию, 9 июля было сделано постановление: «Приезжающих в Кронштадт иностранцев неприязненных наций вовсе не пропускать, объявив им, чтобы они возвратились, и предварив их, что, если они не отправятся обратно, то будут посланы в дальние города». 30 сентября в комитете обсуждался вопрос о мерах, которые должны быть приняты «по случаю учреждения неприятелем в Москве особого городского управления и участия в оном некоторых местных жителей». 27 октября над ними решено было нарядить следствие «для определения виновным строжайшего по законам наказания». И по выступлении неприятеля из России комитету приходилось уделять довольно много внимания чрезвычайным полицейским делам. Население, особенно пограничных местностей, было взволновано приходом французов и долго не могло успокоиться. Так, напр., в 13 верстах от Митавы местные жители, вооруженные косами, топорами и дубинами, отбили нескольких рекрут. У смоленского помещика увезли ночью крестьян со всеми их семьями и имуществом на семи тройках. Один виленский еврей доносил об образовании среди поляков обширного заговора в пользу французов и о том, будто бы ими решено сразу перерезать всех русских евреев и немцев. От гродненского почтмейстера приходили тревожные слухи о том, что 1 апреля будут перерезаны все русские и евреи в городе. Виленский губернатор сообщал, что среди населения упорно говорят о скором возвращении французов. Подобного рода известиями переполнены журналы комитета за 1813 г., что указывает, в какой лихорадочной атмосфере ему приходилось действовать.

Бородино. (Совр. грав.).

В последние месяцы 1812 г. комитету, главным образом, пришлось заняться выработкой мер по борьбе с последствиями неприятельского нашествия. Жителям местностей, особенно пострадавших от войны, приходилось оказывать самую широкую помощь; дороги и реки были заполнены трупами людей и лошадей — необходимо было их как можно скорее убрать, чтобы предупредить распространение эпидемических болезней. В заседании 20 сентября комитет постановил в каждой из разоренных войною губерний учредить комиссию из вице-губернатора, губернского предводителя и губернского прокурора под главным надзором гражданского губернатора. Каждой такой комиссии был открыт в казенных палатах кредит до 10 тыс. руб.; кроме того, решено было учредить при церквах кружки «для добровольного на сей предмет подаяния». Обращаясь к частной благотворительности, комитет вместе с тем предполагал «часть несчастных жителей приютить по монастырям». В своих заботах по изысканию средств для оказания помощи населению комитет поверг на высочайшее благоусмотрение следующие свои соображения: «Ежели бы распустить французскую труппу, то великие суммы, которых она стоит, могли бы обращены быть на сие полезное и богоугодное употребление, а вместе с тем произвело бы то в народе выгодное впечатление». Патриотические побуждения, которыми руководствовался комитет в данном случае, были приняты государем во внимание, и французскую труппу повелено было распустить. По возвращении в Москву гражданских властей, комитет, согласно предложению гр. Ростопчина, постановил: «Дома и имущества тех, которые, предавшись неприятелю, отправились из Москвы с ним, конфисковать и продать с публичного торга; вырученные же деньги употребить на вспоможение разоренным московским жителям». Но раны, нанесенные народному хозяйству Отечественной войной, долго еще давали себя чувствовать. 7 января 1813 г. в комитете рассмотрены были составленные петербургским главнокомандующим Вязмитиновым «правила для пособия в продовольствии обывателям от войны разоренным». В них указывалось, что, «кроме пособия хлебом, необходимо нужно обратить внимание и на устроение хозяйства лиц, разоренных войною, — крестьянам отпуском некоторого числа денег на покупку скота и земледельческих орудий, а ремесленникам и мещанам на возобновление прежних ремесел и промыслов, и сверх того, отпуском леса на обстроение». С этой целью Вязмитинов предлагал «отпускать сверх пособия хлебом до ста рублей на семейство, смотря по тому, как оно многочисленно. При сих пособиях хлебом и деньгами, и сверх того, при освобождении крестьян и мещан от взыскания прежних недоимок и от платежа податей за вторую половину 1812 г. и во весь 1813 г. они не должны быть освобождены от исправления земских повинностей». Одобрив в общем предложение петербургского главнокомандующего, комитет решил «удовлетворять жителей деньгами только в самой необходимости». Несмотря на тяжелое финансовое положение, переживаемое государством, 24 июня 1813 г. последовало высочайше утвержденное положение комитета министров о даровании льготы от платежа податей и недоимок помещичьим крестьянам, разоренным от неприятеля.

Бородинское поле. (А. Адам).

Среди забот о мерах по восстановлению народного хозяйства, комитет 7 декабря 1812 г. обсуждал внесенный в него государственным секретарем проект манифеста о всеобщем прощении жителей, присоединенных от Польши губерний, которые во время войны с французами «преклонились на сторону неприятеля по вступлении его в пределы России». Большинство членов комитета, признавая пользу подобного акта «монаршего милосердия», высказалось, однако за то, чтобы «различены были те, которые во время нашествия неприятеля, пребывая в домах своих, принуждены были по обстоятельствам преклониться на его сторону, от тех, которые не последствием вторжения неприятеля, но до начатия еще войны ему предались и вместе с ним вооруженные в пределы наши вступили». Первым комитет предлагал дать безусловное прощение, последним же объявить, что если они не вернутся в Россию в двухмесячный срок, то имения их будут конфискованы. Это мнение большинства членов комитета и было утверждено государем.

Кн. А. И. Горчаков. (Пис. Доу).

Таким образом в период войны комитету пришлось развернуть чрезвычайно разнообразную деятельность и в этом отношении, можно сказать, он является как бы маховым колесом всего государственного механизма. Он давал всему движение и разрешал своею властью такие вопросы, которые выдвигались ходом военных обстоятельств. По возвращении из заграничных походов 1814 г. император Александр повелел комитету «оставаться впредь до указа на том основании, на каком он во время отсутствия его находился». Согласно ходатайству гр. Салтыкова, государь разрешил комитету «приводить в исполнение не только такие положения, которые отлагательства не терпят», но и уполномочил его, «представляя положения свои государю, приводить в исполнение таковые до воспоследования высочайшего утверждения». В противном случае, по словам гр. Салтыкова, «могли бы произойти великие затруднения».

Однако в деятельности комитета, особенно в связи с продовольствием армии, обнаружились довольно скоро крупные недостатки, которые, возбудив сильный гнев государя, заставили его обратиться к гр. Салтыкову из Варшавы с резким письмом от 15 ноября 1815 г. «Уполномочив вас действовать, не приемля от министерства отговорок, — писал, между прочим, государь, — мне оставалось быть только уверенным, что никакая жалоба на недостаток денег или на недостаток продовольствия не дойдет более до меня; но к крайнему удивлению вижу ныне из копии с донесения к вам управляющего военным министерством, что по 21 октября ничего решительно еще не сделано. Нельзя оставить без внимания, что министерство наше, теряя лишь время, входит с докладами ко мне об отпуске сумм, невзирая на полное разрешение, данное мною вам действовать решительно по сему предмету и не уважая занятий моих за границей, которые редко позволяют иметь свободные часы для дел текущих, особливо, когда я, полагаясь на уполномочие, данное вам, остаюсь в твердом ожидании исправных исполнений моих предписаний». «В заключение обязываюсь сказать, — читаем в этом любопытном документе, — что ежели и после сего подтверждения будет какая неисправность в содержании армии, то по всей строгости взыщу я с виновных, невзирая ни на какое лицо». Управляющий военным министерством кн. Горчаков и управляющий делами комитета министров статс-секретарь Молчанов были отданы под суд за обнаружившиеся злоупотребления по снабжению продовольствием армии в военное время. Все это вынудило императора Александра прибегнуть к чрезвычайным мерам в отношении учреждения, в руках которого было сосредоточено управление государством. В декабре 1815 г. назначен был для доклада государю и надзора по делам комитета «всякий раз, когда здоровье князя Н. И. Салтыкова не позволит ему явиться лично в комитет и к нему, государю, генерал-от-артиллерии гр. Аракчеев». Таким образом, с наступлением «аракчеевщины» и комитет министров не избег общей участи и был подчинен бесконтрольной власти «без лести преданного» временщика.

В. Бочкарев

«Храм верности» в саду кн. А. Б. Куракина в его селе Надеждине.

Галерея, нареченная вместилище «чувствию вечных». В саду кн. А. Б. Куракина в его селе Надеждине.

(Рис. В. Причетников).

II. 12-й год и великосветское общество И. Н. Игнатова «Война и мир» Толстого

начала прошлого столетия народы Европы обнаруживают тенденцию двигаться с Запада на Восток. Эта тенденция длится в течение нескольких лет, поддерживается, распространяется, осуществляется, несмотря на попытки помешать ей, потом внезапно меняет направление и переходит в стремление, обратное прежнему. Уже не с Запада на Восток, а с Востока на Запад движутся народы, и в этом стремлении так же, как в предыдущем, осуществляют не волю отдельных личностей, не каприз какого-нибудь Наполеона или желание других властителей, а нечто гораздо более сильное и общее — «печальный закон необходимости». Исторические события производятся не волею отдельных людей, как бы ни бросались в глаза эти люди при изучении событий. В механизме общественной машины главное значение имеет не та щепка, которая первая бросается в глаза и которая в действительности тормозит движение, а незаметная шестерня, без которой отправление машины сделалось бы невозможным. Сколько бы ни говорили историки, что Бородинское сражение не окончилось совершенным разгромом русской армии из-за насморка Наполеона, какие бы прекрасные диспозиции ни писали генералы перед боем, — ни состояние, физическое или душевное, Наполеона, ни распоряжения генералов не играли и не играют никакой роли в исходе сражений, и отдельный незаметный солдат значит не меньше, чем всеми прославляемый Наполеон или другие известные своей научной военной подготовкой генералы. Есть «печальный закон необходимости», и сколько бы ни говорили о свободной воле власть имеющего лица, которое правит событиями по своему произволению, на самом деле все совершается на основании этого закона необходимости. В чем он? Можем ли мы понять его? «Для человеческого ума недоступна совокупность причин явлений». Не будучи в состоянии постигнуть ее, люди для объяснения исторических событий подставляют слова «случай», «гений». И, употребляя эти слова и оперируя с ними, они уподобляются стаду баранов, которые должны думать, что отгоняемый каждый вечер в особый денник для откармливания и становящийся толще других баран — гений. «Но баранам стоит только перестать думать, что все, что делается с ними, происходит только для достижения их бараньих целей» и «ежели они и не будут знать, для какой цели их откармливали, то, по крайней мере, они будут знать, что все случившееся с бараном случилось не нечаянно, и им уже не будет нужды ни в понятии случая, ни в понятии гения».

Таковы, как известно, воззрения Толстого на историю и на события 1812 года. Движения, имевшие такое огромное влияние на судьбу целых стран, совершались по закону необходимости, охватить и понять который мы не можем, но можем, отрешаясь от мысли, что все происходит для достижения «бараньих целей», постигнуть единство и последовательность явлений. Во всяком случае, роль отдельных людей, поставленных на вид историей, тут ни при чем, ибо «мысли и слова, служащие их выражением, не суть двигатели людей».

Кн. В. В. Голицына.

Каким бы странным ни казался читателю отрицательный взгляд на значение «мысли и слов», — взгляд писателя, всю жизнь пытавшегося «двигать» людей словом, но для наблюдения над общественным движением, изображенным в «Войне и мире», нам нет необходимости долго останавливаться над ним. Пусть в великом столкновении народов в начале XIX столетия Наполеон значил не больше, чем ничтожная щепка, попавшая в большую машину, — не подтверждение, и иллюстрацию этой мысли ищем мы в знаменитом романе: «единство и последовательность» событий 12 года кажутся нам яснее и понятнее при знакомстве с той общественной жизнью, которая представлена в «Войне и мире». Каковы бы ни были исторические взгляды Толстого, согласен или не согласен с ними читатель, но, кроме великолепных картин индивидуальной и общественной психологии, он находит в романе богатейший материал для знакомства с ходом событий 12 года, — материал, главным образом, заключающийся в характеристике общества, его отдельных членов и их отношений. Недостаток места позволяет нам воспользоваться только небольшой частью этого обширного материала, только напомнить в коротких словах читателю, какою, в изображении Толстого, представилась нам Россия в годы, предшествовавшие 12 году, и в течение Отечественной войны.

Кн. Ф. С. Голицын.

Перед нами небольшая общественная группа. Небольшая, но сложная, вмещающая в себе элементы, которые позднее войдут в состав нескольких самостоятельных групп, поклоняющихся различным богам, враждующих и пытающихся вытеснить одна другую. То, что позднее найдет свое выражение только в интеллигенции или только в чиновничестве, что сделается характеристикой только разночинцев или только дворянства, — здесь объединено в одном слое, в одной небольшой, но сложной и занимающей высшее положение группе. Все, что характеризует население со стороны ума, знаний, так же, как знатности и почестей, совмещается в ней. Здесь и западные влияния, и русский опыт, и ученость, и развитие, и барская спесь, и чиновничье почитание, и помыслы о человеческом достоинстве, и презрительное отношение к подчиненному. Все те острые углы, на которые впоследствии натолкнется общество и которые разъединят отдельные общественные группы, создав конфликты по поводу каждого вопроса, здесь пока не существуют. Нет глухого брожения каких-то таинственных сил, нет заранее подсказанного принципиального разъединения. Члены этой группы не имеют конкурентов в другой среде ни по знатности, ни по чинам, ни по государственным заслугам, — это само собой разумеется. Но и в области ума, знаний, талантов они не имеют соперников; еще не произошло отделения таланта, ума и знания от знатности и величия. И самые привилегии кажутся законными не только потому, что они освящены временем и привычкой, но и потому, что люди, пользующиеся ими, в духовном отношении стоят бесконечно выше других групп населения. Конечно, не все они одинаково умны, образованны и талантливы: и между ними есть Ипполиты Курагины, Анатоли и Берги. Больше того. Не подлежит ни малейшему сомнению, что большинство, громадное большинство этого общества не имеет даже смутного беспокойства о тех вопросах, которыми полна духовная жизнь князя Андрея или Пьера Безухова. Но если в России этого времени есть известное накопление знаний, ума, дарования, то оно хранится здесь, в этой группе князей Болконских, графов Безухих, — здесь и, лишь в виде исключения, в отдельных представителях других групп. Но и Ипполиты Курагины, и Анатоли, и Берги, не имеющие ни ума, ни знаний, ни талантов, не относятся со злобой и раздражением к князьям Андреям и Пьерам Безухим за то, что область мышления последних превышает обычную сферу мышления Ипполита и других на неизмеримую высоту. Не имеют злобы и раздражения, во-первых, потому, что это — люди своего круга, знатные, богатые, занимающие высокое положение. Во-вторых, еще не успели Курагины постигнуть горечь плодов познания добра и зла и не имеют надобности кричать: ученье — вот беда, ученость — вот причина. Конечно, и в этом кругу посреди блестящих князей Васильевых, Болконских, Курагиных, графов Безухих и Ростовых, могущих вывесить в парадных комнатах своих дворцов, длиннейшие генеалогические таблицы, может появиться богатый дарованиями и умом homo novus, Сперанский, «кутейник», не имеющий ни титулов, ни предков, ни богатства. Какое встретит он к себе отношение? И зависть и злоба будут, конечно, но не столько, как к человеку другой враждебной среды, сколько как к сопернику, грозящему занять соблазнительное место, сочиняющему страшные правила об экзаменах для почтенных чиновных людей. Но рядом с завистью homo novus встретит восторженное отношение к себе со стороны наиболее талантливых представителей великосветской среды. «Князь Андрей питал к нему (к Сперанскому) страстное чувство восхищения, похожее на то, которое он когда-то испытывал к Бонапарте. То обстоятельство, что Сперанский был сын священника, которого можно было глупым людям, как это делали многие, пошло презирать в качестве кутейника и поповича, заставляло князя Андрея особенно бережно обходиться со своим чувством к Сперанскому и бессознательно усиливать его в самом себе». Но и князь Андрей относится так к Сперанскому не потому, что идеи равенства и вреда привилегий уже пустили корни в обществе, а, наоборот, именно потому, что они еще не волнуют этого общества, и острый вопрос о «правах человека» как бы не существует для него. Почти девственная почва еще не захвачена теми возбуждающими вражду вопросами, которые возникнут, окрепнут и обострятся позднее.

Графиня В. С. Строганова. (Пис. Виже-Лебрен).

Привилегии поддерживаются в равной степени нелицемерным признанием непривилегированных и безмятежным сознанием тех, кто вознесен на пьедестал. Тот небольшой по численности, но огромный по значению мирок, который описан Толстым, конечно, испытывает волнения; конечно, шевелятся и беспокойные мысли и чувство недовольства, но все эти волнения и беспокойства ютятся не около тех, позднее жгучих вопросов, в которых затрагивается самая идея о первенствующем значении сословия. Волнения относятся к внутрисословной, семейной или индивидуальной душевной жизни. Недовольство направляется против людей, а не против учреждений, не против порядков. Князь Андрей, — недовольный, критический ум, «желчевик» по складу характера, скептик по направлению ума, — смотрит на окружающее его общество с презрением. Но не мысль о негодности этого слоя его волнует, не чувство несправедливости привилегированного положения беспокоит, — нет: только люди кажутся ему мелки, только отдельные лица возбуждают его презрение. Да и несправедливо было бы это презрение ко всему слою; ни на чем не основано было бы негодование, направленное против исключительной роли, играемой «сливками» общества. Ибо в данный момент это действительно — сливки, и ничто и никто не может сравниться с ними не только по тем привилегиям, которые даются знатностью, но и по дарованиям и образованности. Отдельные люди могут возбуждать негодование, но в целом это все-таки — цвет нации.

Кн. Е. Ф. Долгорукая. (Пис. Виже-Лебрен).

И потому в остальном обществе нет критического отношения к учреждениям, — по крайней мере, о них не доносятся слухи в то блестящее общество, которое собирается у Анны Павловны, которое кутит с Анатолем Курагиным, в которое входят и ищущий правды Пьер Безухой, и обладающий ясным аналитическим умом кн. Андрей. Это в полном смысле слова — «органический» период общественной жизни, где возникающие разрушительные течения еще ничтожны и незаметны даже для тех, кто скоро воспримет их в себя. Пройдет немного времени, они проявятся и потекут сильнее и придадут яркую окраску существованию как отдельных людей, так и жизни всего общества. Пройдет немного времени, и Пьер будет искать выхода из своего невыносимого душевного состояния в масонстве, а потом в политических тайных обществах. Но сейчас, в период, предшествующий Отечественной войне, в начале XIX столетия, в те годы, которыми открывается роман, ничего подобного нет. Руководящий класс населения не знает сомнений и критики. Самые сильные и критически настроенные умы, мечтая о деятельности, «славе», пользе государственной и своей, видят перед собой одно поприще, одну ясную, блестящую и полезную дорогу — военную. Пьер, выбирая род деятельности, колеблется между дипломатией и военной службой. «Кавалергард ты будешь или дипломат?» спрашивает князь Андрей. И Пьер, чувствуя инстинктивное отвращение к той и другой службе, понимает, что выбрать необходимо, что иного пути нет и выбор должен остановиться действительно только между этими двумя карьерами. И никто не предполагает ничего другого; колебания Пьера понятны и кн. Андрею, и кн. Василию, и Ипполиту; но понятны лишь до тех пор, пока он признает для себя необходимым сделаться или дипломатом, или кавалергардом; ни умный, самостоятельный князь Андрей, ни глупый, банальный Ипполит, ни дипломатический князь Василий одинаково не понимают и не допускают, чтобы человек их круга не признал подходящей для себя ни ту ни другую карьеру. Деятельность человека высшего общества, единственного общества, о котором, по их мнению, стоит говорить, может быть осуществлена только на дипломатическом или военном поприще. И на военном, конечно, больше, чем на каком-нибудь другом.

Чем живет это согласное, нетревожимое сомнениями, состоящее из самых разнообразных, но еще не расчленившихся элементов общество? Конечно, как и позднее, в этом кругу большая, очень большая часть его живет «ловлей рублей, крестов, чинов». Князь Василий употребляет все усилия, готов дойти даже до преступления, чтобы получить в свою пользу громадное наследство графа Безухого. Преступление, понятно, не должно быть открытое, — рисковать он не будет, — но уничтожить потихоньку готовое завещание, не исполнить волю умершего можно и даже нужно, раз интересы его, князя Василия, задеты. Борис Друбецкой стремится перейти из армии в гвардию, потому что там, в кругу блестящих гвардейских офицеров, при возможности постоянного знакомства с власть имущими, он быстрее составит карьеру, получит богатую невесту, нахватает много чинов и орденов. К тому же стремятся и другие; и недовольство, даже вражду их возбуждают не те, которые видят жизненную цель в другом, не те, пред кем назначение человека рисуется в других красках (о существовании таковых они не предполагают, а если встретятся подобные Пьеру, так это просто — смешные чудаки, не понимающие собственной пользы), — они чувствуют неприязнь к тем, кто становится на их пути, мешает их карьере, перебивает счастливую возможность успеха. Их противники — не люди других убеждений, а носители тех же принципов. Князь Василий ненавидит Пьера не за поиски правды, которых он не понимает, а за то, что Пьер может перебить у него громадное состояние графа Безухого. Понятно, что как только яблоко раздора исчезло, прежние противники могут сделаться друзьями; когда наследство графа Безухого делается окончательно достоянием Пьера, князь Василий ищет в родстве с Пьером осуществления хотя небольшой части своих прежних надежд.

Старая гвардия перед портретом римского короля накануне Бородинской битвы.

Их внешняя жизнь — игра. В салоне Анны Павловны они играют увлекательно и красиво. Нет естественности, ни искренних порывов, ни продуманных убеждений. Когда Пьер и аббат затевают разговор о политическом равновесии и оба «слишком оживленно и естественно слушают и говорят», это нарушает порядок игры в салоне Анны Павловны, и она торопится свести естественный и горячий разговор к привлекательному, остроумному, но банальному перекидыванию словами, которые никого не затрагивают.

Кн. Е. В. Вяземская.

Все это, — и внешняя красивая и банальная игра, и действительные стремления к «ловле рублей, крестов, чинов», — конечно, свойственны этому обществу, как и позднее будут они свойственны людям того же круга. Но среди карьеристов, провиденциальных младенцев, искусных игроков и салонных болтунов есть в этом кругу те, которые недолго в нем останутся: есть князья Андреи, есть Пьеры, — и в салоне Анны Павловны «собрана интеллигенция Петербурга». И от участия Андрея и Пьера меняется вся физиономия этой группы. Пускай она искусственна, банальна, проникнута ложью, прикрытой внешним блеском, пускай «рубли, кресты и чины» составляют ее главную сущность, как это и будет позднее, но искания Пьера, но критический ум князя Андрея создают для этой группы ореол интеллигентности, значение наиболее богатой духовно и наиболее образованной группы. И они не случайно вошли в группу, князья Андреи, Пьеры, — они плоть от плоти ее, кость от кости. И не только происхождение их соединяет, но и многие привычки, многие взгляды, общее поприще деятельности. Если Пьер колеблется между военной и дипломатической карьерой, инстинктивно чувствуя отвращение к той и другой, то этот инстинкт еще не перешел в сознание, причина отвращения еще не успела принять определенные формы. Он не говорит: «служить бы рад, прислуживаться тошно»; — просто его более интересует решение любопытных жизненных вопросов, чем какой бы то ни было род службы. Но князь Андрей, умный, самостоятельный, способный идти не по проторенным дорогам, не может представить для себя иной деятельности, кроме военной. Он знает, что он неизмеримо выше того общества, которое собирается в гостиной у Анны Павловны, что князь Василий и его блестящие сыновья, гвардейцы и дипломаты, титулованные и звездоносные, — мелочь, для которой недоступны волнующие его мысли. «Все бывшие в гостиной не только были ему знакомы, но уж надоели ему так, что и смотреть на них и слушать их ему было очень скучно». Ему, как большому кораблю, нужно было гораздо большее, чем им, плаванье. Где же он ищет этого большого плаванья? Конечно, в военной службе, рядом с Анатолем Курагиным, с Борисом Друбецким, с Бергом. И не только потому, что «Буонапарте всем вскружил голову», как утверждают некоторые действующие лица романа, а потому, что, кажется ему, нет другого поприща, где большие силы отдельного человека могли бы найти более достойное применение, нет общественной службы, которая в данный момент так захватывала бы человека и так полезна и нужна была бы государству.

Кн. В. М. Кочубей.

Так думают (и не только думают, — знают) все представители группы; так думает князь Андрей. И когда его волнуют мечты об известности, о славе, — они неотделимо сплетаются с помыслами о войне, битвах, военных великих планах, о том поприще деятельности, на котором работают и Николай Ростов, и Борис, и Анатоль Курагин. «Как выразится мой Тулон»? — спрашивает себя кн. Андрей в минуты наибольшего душевного подъема, и перед его глазами проносятся картины его военной славы: «налево, внизу, в тумане, слышалась перестрелка между невидимыми войсками. Там, казалось князю Андрею, — сосредоточится сражение, там встретится препятствие, и туда-то я буду послан, — думал он, — с бригадой или дивизией, и там-то, со знаменем в руках, я пойду вперед и сломлю все, что будет предо мной». Князь Андрей не мог равнодушно смотреть на знамена проходивших батальонов. Глядя на знамя, ему все думалось: «может быть, это то самое знамя, с которым мне придется идти впереди войск».

Н. К. Загряжская. (Пис. Васильевский).

Мечты и желания князя Андрея, результаты «ума холодных наблюдений» сходятся с чувствами пылкого и недалекого юноши, Николая Ростова, мечтающего о том, как он будет «рубить» неприятеля и с азартом повторяющего: «ну, попадись теперь кто бы ни был». Время, когда холодный ум, анализирующий и самостоятельный, сходится со стремлением, с чувствами пылкого мальчика, видя в сражении, в войне, в военной службе высшее дело, — не время широких индивидуалистских стремлений, не время критики общественных отношений: служба государству ставится на первый план без рассуждений, без желания доказать кому-то, что так нужно, что люди, поступающие иначе, — люди «не государственные», или «противо государственные». Если князь Андрей мечтает о военных подвигах, если его скептический ум не пытается еще анализировать и подвергать критике самое существование войны, то в каких красках должна рисоваться военная служба какому-нибудь Николаю Ростову, Пете, Ваське Денисову, всем искренним, не рассуждающим, а чувствующим и воспринимающим детям своего времени? Нужны тяжелые удары судьбы, наглядные уроки опыта, чтобы озлобленный и все более склоняющийся к пессимистическим воззрениям князь Андрей говорил Пьеру о необходимости ограничить право войны, и о казни пленных, как средстве для этого ограничения: «ежели бы не было великодушничанья на войне, то мы шли бы только тогда, когда стоит того идти на верную смерть, как теперь. Тогда не было бы войны за то, что Павел Иваныч обидел Михаила Иваныча. А ежели война как теперь, так война. И тогда интенсивность войск была бы не та, как теперь. Тогда бы все эти вестфальцы и гессенцы, которых ведет Наполеон, не пошли бы за ним в Россию, и мы бы не ходили драться в Австрию и в Пруссию, сами не зная зачем. Война не любезность, а самое гадкое дело в жизни, и надо понимать это, а не играть в войну. Надо принимать строго и серьезно эту страшную необходимость. Все в этом: откинуть ложь, и война так война, а не игрушка. А то войны — это любимая забава праздных и легкомысленных людей. Военное сословие самое почетное. А что такое война, что нужно для успеха в военном деле, какие нравы военного общества. Цель войны — убийство, орудия войны — шпионство, измена и поощрение ее, разорение жителей, ограбление их или воровство для продовольствия армии, обман и ложь, называемые военными хитростями; нравы военного сословия — отсутствие свободы, т. е. дисциплина, праздность, невежество, жестокость, разврат, пьянство. И, несмотря на это, это — высшее сословие, почитаемое всеми»…

Но все это — позднее, не только после Аустерлица и других уроков, но и после Смоленска и ударов, нанесенных проникновением неприятеля в страну. Да и позднее уроки действительности учат лишь небольшую часть властной общественной группы; они влияют лишь на таких, как Пьер или князь Андрей. Все остальное, искреннее и нерассуждающее, только связанное со всей исходящей от верований, обычаев, вековых взглядов, атмосферой долго остается в тех чувствах и стремлениях, как Болконский в начале романа. Да и сам князь Андрей, несмотря на пробудившееся отрицательное отношение к войне, идет в армию, потому что, действительно, военная служба представляет в этот момент наиболее широкое поле для энергичной деятельности и даже высоких стремлений. И понятно, почему общество, собирающееся у Ростовых, встречает одобрением известие о поступлении студента Николая в военную службу.

В этом обществе, любящем и уважающем военную службу, понимающем и одобряющем ее дисциплину, жива и собственная дисциплина, основанная не на одном страхе перед старшими, но и на любви и почтении к их взглядам. Здесь нет «отцов и детей», т. е. того разногласия между поколениями, которое мешает им спеться и создает постоянные поводы для конфликта. Если между князем Андреем и его отцом, старым князем Болконским, нет согласия во взглядах, если княжна Марья окружает себя богомолками и нищенствующими, веры которых не разделяет ее отец, то не в глубокой розни поколений здесь дело, не в новых умственных течениях, которыми вытесняются прежние. Князь Андрей и его отец — слишком резко определенные, самостоятельные и неуживчивые натуры, чтобы безмятежно жить друг около друга. И хотя один считается человеком «старого века», а другой принадлежит к молодому поколению, но на почве принципов и воззрений конфликтов не происходит. Старый князь, беседуя с Ростопчиным, Лопухиным и другими «своими» людьми по поводу захвата владений герцога Ольденбургского Бонапартом, сравнивает отношение Наполеона к герцогам со своим обращением с мужиками. «Предложили другие владения заместо Ольденбургского герцогства… Точно я мужиков из Лысых гор переселял в Богучарово, и в Рязанские, так и он герцогов». И то, что старому князю кажется верхом несправедливости по отношению к герцогам, не возбуждает никаких сомнений по отношению к мужикам. Его право выселять крестьян по своему произволу из насиженных гнезд, из Лысых Гор в Богучарово или обратно, представляется до такой степени естественным и бесспорным, что для доказательства беззаконных действий Наполеона по отношению к герцогам он не может подобрать лучшего примера. Он говорит о праве произвольного обращения с мужиками, как теперь говорят о животных, как для доказательства дурного отношения к людям, прибегают к обычному сравнению: «обращение с людьми, как со скотами». А рядом сын старого князя, Андрей, свободно принимает относительно своих крестьян ту меру, которая рекомендовалась государственными новаторами, — и это распоряжение его не встречает резкого отпора со стороны отца, принадлежавшего к «старому веку». Да если бы так и было, — это не могло бы называться жизнью «поколений», потому что поколение князя Андрея этих идей не ставило во главу угла своего мировоззрения. Но не одним отсутствием резких принципиальных разделений поддерживается семейное согласие Ростовых, и сравнительно легко переносится иго тяжелого характера старого князя Болконского. Все это — свидетельства огромного запаса почтения к старшим, той искренней внутренней дисциплины, которая предполагает в подчиненных и младших членах семьи или общества полное признание прав старшинства, которое не допускает сомнений в возможности пользоваться этими правами. Княжна Марья под тиранией отца чувствует не его несправедливость, а свою постоянную вину, и стремится в новых проявлениях почтительности доказать свою любовь и уважение. Богатый запас любви и душевной мягкости, накопленный ею, направляется весь в сторону поддержания того уклада жизни, который сводит ее роль на степень бессловесного, безвольного и не имеющего самостоятельного значения существа.

Гр. Эделинг.

Любовь и почтение к старшим в семье сопровождается любовью и почтением к наиболее старшим в государстве. Это даже — не просто любовь, не просто почтение; это — обожание, восторженное и умиленное коленопреклонение перед тем, кто олицетворяет собой государство. Николай Ростов переживает минуты влюбления в Александра I, — минуты восторга и самоотверженного обожания, доходящего до паралича воли, до неспособности действовать согласно собственному желанию. «Он весь поглощен был чувством счастья, происходящего от близости государя… Он был счастлив, как любовник, дождавшийся ожидаемого свидания… По мере приближения (государя) все светлее, радостнее и значительнее и праздничнее делалось вокруг него. Все ближе и ближе подвигалось это солнце для Ростова, распространяя вокруг себя лучи кроткого и величественного света, и вот он уже чувствует себя захваченным этими лучами, он слышит его голос — этот ласковый, спокойный, величественный и вместе с тем столь простой голос». Командир эскадрона Денисов «и разделяет и одобряет» чувства Ростова; «и старый ротмистр Кирстен кричал воодушевленно и не менее искренно, чем двадцатилетний Ростов».

Это — не насильственно внедряемое, искусственное чувство, в котором участвует не столько любовь к кумиру, сколько ненависть к его предполагаемым врагам. Здесь все естественно, все лишено преднамеренности, все связано неразрывными узами с окружающей атмосферой, где нет и не может быть и не предполагается отрицательного отношения к кумиру. Не нужно ненависти, не надо этою любовью к Александру доказывать каким-то врагам внутренним их неправоту и черноту: не допускается и мысли, чтобы к этому общему любимцу могло быть какое-нибудь другое чувство, кроме уважения, признания и восторженного преклонения. Это — выражение всего общественного уклада, когда без подозрения, без критики принимается право старших, и существующее признается неизменным до тех пор, пока перемены не будут признаны необходимыми сверху. Можно сказать, что даже в «органическую» эпоху это — момент исключительного общего согласия, когда существующее поддерживается не только привычкой, обычаем, отсутствием критического духа, но и особым расположением к данному лицу, стоящему во главе государства.

Отсутствие критики, некоторая ленность мысли (не существующая, однако, у таких представителей этого круга, как Пьер или князь Андрей) поддерживается необыкновенной медленностью в передаче сообщений. Позднее (даже много позднее) и склонная к лени мысль выводится из своего ленивого состояния постоянным общением с тем, что делается кругом. Пока же известия доставляются медленно и неопределенно, проходят целые недели, пока пришедшее известие подтверждается, или опровергается, или дополняется другими более верными и подробными. 12 июня французские войска переходят русскую границу, направляются к Москве, в свое время занимают Витебск, а находящийся на самом пути неприятеля, отделяемый от него несколькими переходами, 1-го августа старый князь Болконский утверждает, что «театр войны есть Польша, и дальше Немана никогда не проникнет неприятель». Через месяц после вступления французов в Россию, «в начале июля, в Москве распространялись все более и более тревожные слухи о ходе войны; говорили о воззвании государя к народу, о приезде самого государя из армии в Москву. И так как до 11 июля манифест и воззвание не были получены, то о них и о поражении России ходили преувеличенные слухи. Говорили, что государь уезжает потому, что армия в опасности, говорили, что Смоленск сдан, что у Наполеона миллион войска и что только чудо может спасти Россию». Способная волновать и поселять нелепые слухи в тревожное время медленность передачи сведений служит в мирное время препятствием для зарождения и распространения критического духа. Этой медленности в передаче сведений отвечает медленность в ходе критической мысли.

Граф Ю. П. Литта. [Пис. Лампи(?)]

Такова эта общественная группа, крепко сшитая традициями и внутренней дисциплиной, не раздираемая сомнениями, спокойная, согласная и отражающая мир других слоев населения. Нет врагов внутренних, действительных или подозреваемых. Только внешний неприятель, только война — посторонняя, чуждая этому обществу сила — может нарушить мир и вызвать чувства, обычно мало свойственные этому обществу. Но и война не нарушает общего согласия. Князь Андрей может не смотреть на Бонапарта глазами великосветских посетителей салона Анны Павловны; для него это — выдающийся ум, достойный уважения и возбуждающий зависть; для других Бонапарт — авантюрист, к которому можно относиться только как к врагу отечества, обычаев и установленной морали, как к существу презренному и ничтожному. Но и князь Андрей, как другие великосветские посетители салона Анны Павловны, признает необходимость войны с Наполеоном, раз война кем-то начата. Пьер, по наивности своей, думает, что без войны можно обойтись. «Ежели б это была война за свободу, я бы понял, я бы первый поступил в военную службу; но помогать Англии и Австрии против величайшего человека в мире — это нехорошо». Князь Андрей только пожал плечами на детские речи Пьера… «Ежели бы все воевали только по своим убеждениям, войны бы не было», сказал он. «Это-то и было бы прекрасно», сказал Пьер. Князь Андрей усмехнулся. «Очень может быть, что это было бы прекрасно, но этого никогда не будет». — «Ну, для чего вы идете на войну?» спросил Пьер. «Для чего? — Я не знаю. Так надо. Кроме того, я иду… — Он остановился. — Я иду потому, что эта жизнь, которую я веду здесь, эта жизнь — не по мне!»

Наполеон на Бородинских высотах. (Верещагина).

Князь Андрей идет на войну против Наполеона, признавая величие последнего почти в той же мере, как Пьер, и не пытаясь критически отнестись к распоряжениям тех, кто вмешался в войны с «величайшим человеком мира». Это отношение заранее обеспечивает если не победу, то стойкость в поражениях. Распоряжения начальства могут быть неумелы, разные диспозиции ненужны и нелепы, мы можем проявить невежество или неспособность, — но в обществе несомневающемся, неколеблющемся, согласном и объединенном отсутствием критического отношения к существующему, есть одна черта, служащая залогом победы, это — уверенность в необходимости предпринятой войны. Возможно поражение, не исключен и совершенный разгром армии, неизбежны в будущем «уроки» войны для наиболее чутких и подготовленных к критике натур, но большинство общества еще долго будет жить уверенностью, что раз война начата тем, кто так высоко стоит в общественном уважении и любви, значит она неизбежна.

Гр. Е. В. Литта. (Пис. Виже-Лебрен).

В этом общественном согласии залог длительной силы для борьбы с противником, залог бодрого отношения к большим поражениям и постоянного обновления сил в маленьких победах. Вы знакомитесь у Толстого со многими сражениями, оканчивавшимися печально для нас, но, как-то странно, рассматриваемые в общественном отражении они производят впечатление не поражения, а победы. Моральное значение для общества даже знаменитой Аустерлицкой битвы далеко не так ужасно, как можно было бы предполагать. Князь Андрей может говорить: после Аустерлицы «я дал себе слово, что служить в действующей русской армии я не буду… Ежели бы Бонапарте стоял тут, у Смоленска, угрожая Лысым Горам, и тогда бы я не стал служить в русской армии». Но князь Андрей видит то, чего не замечают другие; да и слова его — только слова: раньше, чем Бонапарт стоял у Смоленска и угрожал Лысым Горам, он опять вступил в армию, не смотря на вполне определившееся уже отрицательное отношение к войне. Для остальных членов общества даже кампания с Аустерлицкой битвой кажется спустя некоторое время не поражением, а победой. «Были найдены причины тому неимоверному, неслыханному и невозможному событию, что русские были побиты, и все стало ясно, и во всех углах Москвы заговорили одно и то же. Причины эти были: измены австрийцев, дурное продовольствие войска, измена поляка Пржебышевского и француза Ланжерона, неспособность Кутузова, и (потихоньку говорили) молодость и неопытность государя, вверившегося дурным и ничтожным людям. Но войска, русские войска, говорили все, были необыкновенны и делали чудеса храбрости… Со всех сторон слышны были новые и новые рассказы об отдельных примерах мужества, оказанных нашими солдатами и офицерами при Аустерлице. Тот спас знамя, тот убил пять французов, тот один заряжал пять пушек». «Повторялись слова Ростопчина про то, что французских солдат надо возбуждать к сражениям высокопарными фразами, что с немцами надо логически рассуждать, убеждая их, что опаснее бежать, чем идти вперед, но что русских солдат надо только удерживать и просить потише!..» И Москва, забывшая о поражении, чествует обедом Багратиона, поднося ему стихи, в которых утверждает: «Да счастливый Наполеон, познав чрез опыты, каков Багратион, не смеет утруждать Алкидов русских боле»… И певчие поют кантату: «Тщетны Россам все препоны, храбрость есть побед залог; есть у нас Багратионы, будут все враги у ног».

Кн. Б. Н. Юсупов.

В этом наивном прославлении русской мощи, следующим сейчас же за поражением, нет и следа того напускного и намеренного шовинизма, который употребляется, как орудие борьбы с внутренними врагами для доказательства неправоты последних. В первые годы третьей французской республики, Седан объяснялся бонапартистами тоже, как демонстрация французской мощи; но длинной речи краткий смысл заключался не в действительном признании заслуг французского оружия, а в стремлении обезоружить политических противников, имевших все основания для того, чтобы пользоваться седанским поражением, как доказательством негодности режима Второй империи. Здесь нет ничего подобного. И граф Илья Андреевич Ростов, распоряжавшийся обедом в честь Багратиона, не думает о поражениях, забыл о неуспехе и искренно волнуется торжеством во славу русского героизма, — до такой степени волнуется, что, когда провозглашают тост «за здоровье учредителя обеда графа Ильи Андреевича», он «вынул платок и, закрыв им лицо, совершенно расплакался».

Вечер Бородина. Генерала Коленкура, убитого при взятии Большого редута, переносят его солдаты. (А. Ля-Роз).

Искренность и отсутствие подозрительности к соседу (подозрительности политической) характеризуют отношения этих людей. Когда Николай Ростов в пылу спора, чем-то огорченный и взволнованный, кричит: «Не нам судить… А то коль бы мы стали обо всем судить да рассуждать, так этак ничего святого не останется», — он не упрекает противников в том, что они «рассуждают» и тем обнаруживают свое свободомыслие; он знает, что и без того никто не рассуждает и свободомыслием не занимается. И близкие ему, Борис Друбецкой и Берг, думающие только о выгодах, повышениях, карьере, не находят необходимости при выборе средств для повышения указывать на разрушительный образ действий или мышления соседа. Берг бегает со шпагой в левой руке и каждому встречному заявляет, что он, раненый, остался во строю и только переложил оружие из поврежденной руки в другую. Он правильно рассчитывает, что этого утверждения достаточно для некоторого, нужного ему успеха. В другое время он прибавлял бы к этому средству указание на свой патриотизм и, может быть, даже уверение, что кое-кто из его соседей говорит разрушительные речи. Борис Друбецкой, выдержанный и внешне — корректный молодой человек, умно и тактично делает свою карьеру, сторонясь от прежних друзей, когда своими армейскими манерами они могут компрометировать его в глазах вылощенных и чопорных представителей круга, в котором он может успеть. Но в нем нет и помина того Бориса Друбецкого, который в другое время с серьезно-грустным видом говорил бы о безнравственности и политической неблагонадежности современного поколения и необходимости строгих мер. Лишь эта грустная серьезность озабоченного государственными соображениями человека создала бы ему в другое время репутацию истинно-полезного чиновника и подняла бы его высоко на иерархической лестнице. И князь Василий в другие времена имел бы таинственную физиономию государственного мужа, вся мудрость которого заключается в умении говорить о тревожном времени и о необходимости успокоения; на этом постоянном упоминании о тревожном моменте и беспокойстве в умах он строил бы свое благополучие и удерживал бы свое положение. Все это будет, все это явится, но пока нет поводов для заподозревания кого бы то ни было в разрушительных умыслах. Даже наиболее склонные к самостоятельной работе и критике умы, будущие декабристы, Пьер и подобные ему, не испытывают неудобств от своих исканий и хождения около «идей».

Гр. М. Д. Гурьева.

И это так очевидно, так неизбежно вытекает из всего общественного настроения и внутреннего мира, что когда обстоятельства принуждают, во что бы то ни стало найти внутреннего врага, — его найти необычайно трудно. Во всех печальных обстоятельствах общественной, семейной и личной жизни, несчастие становится легче переносимо, когда есть возможность указать его виновника. Кого винить в несчастиях войны, в тех тяжелых испытаниях, которые связаны с вторжением неприятеля в страну? Правительство? Об этом говорят вскользь, как после Аустерлицкого поражения. Тайную «смуту», врагов внутренних, «крамолу», изменников? Где они? Мысль о необходимости экскурсий в эту область является порывом вдохновения у Ростопчина, побуждаемого настоятельной необходимостью как-нибудь снять с себя тяжелую ответственность и отвлечь от себя внимание взбудораженной толпы. Только вызванный такими исключительными обстоятельствами порыв вдохновения мог создать внутреннего врага из беспомощной фигуры молодого Верещагина.

В чем вина несчастного купчика, тщетно взывающего к Ростопчину: «граф, один Бог над нами?» В каком отношении к общему настроению находится она?.. Тщедушная фигура Верещагина проходит перед нами случайным эпизодом, еще более демонстрируя отсутствие в обществе элементов протеста и критики. И когда толпа, подстрекаемая Ростопчиным, кончает расправой над Верещагиным, в ней, в этой толпе, нет того озлобления и чувства справедливой мести, которые непременно должны сопровождать всякое проявление народного самосуда над тем, кого толпа считает своими действительными врагами. Расправа над Верещагиным — исключение и, как это в большинстве случаев бывает, исключение подтверждает правило об отсутствии у того общества стремления к поискам внутренних врагов и заподозреваниям соседа…

Гр. И. С. Лаваль.

Если бы то настроение, которое преобладало в момент, изображенный в начале «Войны и мира», могло благополучно сохраниться до вторжения французов в Россию, то принятый ходом событий характер «Отечественной войны» был бы легко объясним. Но уроки времени, войн, напрасных ожиданий меняют настроение общества. И эта перемена отмечена Толстым. До 1812 года не остается во всей силе ни довольство распоряжениями правительства, ни восторженное преклонение перед личностью Александра I. Личные удары, наблюдения, опыт заставляют видеть то, на что до того времени не открывались глаза. По получении (оказавшегося потом неверным) известия о смерти сына, старый князь Болконский уже не может удержаться от общих выводов о бессмысленности распоряжений, «губящих армию, лучших русских людей и русскую славу». «Мерзавцы, подлецы! — закричал старик, отстраняя от нее (от княжны Марьи) лицо. — Губить армию, губить людей! За что?..» — «Батюшка, скажите мне, как это было?» спросила она сквозь слезы. «Иди, иди, убит в сражении, в котором повели убивать русских лучших людей и русскую славу…»

Личные несчастия, впечатления действительности, все те наблюдения, которые пришлось сделать князю Андрею во время его постоянных сношений с военным начальством, во время свиданий с Аракчеевым, со Сперанским, перевертывают его прежние мнения о войне, и война, о которой в разговоре с Пьером после вечера у Анны Павловны он отзывается, как о чем-то неизбежном, необходимом, как о деле, в котором он сам может найти исход из неприятностей петербургской жизни, оказывается, накануне Бородинского сражения, уже «самым гадким делом в жизни». И еще до Бородинского сражения, до нашествия французов, но после вынесенных впечатлений от войн и наблюдений над русскими порядками он говорит тому же Пьеру, что после Аустерлица ни за что не пойдет служить в армию…

«В начале зимы (1811 года), князь Николай Андреевич Болконский с дочерью приехал в Москву. По своему прошедшему, по своему уму и оригинальности, в особенности по ослаблению на ту пору восторга к царствованию императора Александра и потому антифранцузскому и патриотическому направлению, которое царствовало в то время в Москве, князь Николай Андреевич сделался тотчас же предметом особенной почтительности москвичей и центром московской оппозиции правительству».

Графиня Лаваль.

Появилась «оппозиция», пока еще не вполне определившаяся и охотно выбирающая своим центром отживающего князя «старого века». Это — детство и наивность, конечно, но нет уже прежней безмятежности и доверчивости, хотя нет еще и тех вполне определившихся упреков и требований правительству, тех организованных протестующих сил, которые явятся позднее.

Люди с более развитым критическим умом, с деятельной мыслью видят настоятельную необходимость и неизбежность коренных общественных переустройств, — одни во имя справедливости, другие во имя духовных интересов того сословия, которое, по их мнению, является единственным носителем человеческого достоинства. «Ну, вот ты хочешь освободить крестьян, — говорит князь Андрей Пьеру. — Это очень хорошо; но не для тебя (ты, я думаю, никого не засекал и не посылал в Сибирь) и еще меньше для крестьян. Ежели их бьют, секут, посылают в Сибирь, то я думаю, что им от этого нисколько не хуже.

В Сибири ведет он ту же свою скотскую жизнь, а рубцы на теле заживут, и он так же счастлив, как и был прежде. А нужно это для тех людей, которые гибнут нравственно, наживают себе раскаяние, подавляют это раскаяние и грубеют от того, что у них есть возможность казнить право и неправо. Вот кого мне жалко и для кого я желал бы освободить крестьян… Так вот чего мне жалко — человеческого достоинства, спокойствия совести, чистоты, а не их спин и лбов, которых сколько ни секи, сколько ни брей, все останутся такими же спинами и лбами».

Но ни эти желания, ни наивная «оппозиция», выбирающая своим центром старого князя Болконского, не вырастают до размеров требований и, конечно, далеки от какой-нибудь организованности. Неопределенное недовольство может быстро исчезнуть под влиянием общего несчастия и прежнее согласие чувств и действий может вновь проявиться с прежней силой, как только обстоятельства покажут его необходимость.

Кн. Х. А. Ливен.

В июне 1812 года наступает этот момент, начинается период последнего движения народов с запада на восток, которое по «закону необходимости» должно завершиться обратным движением с востока на запад. Неприятель, бывший то нашим врагом, то союзником, то победителем, наносившим нам поражения, которые мы праздновали, как победы, то бивший нас наравне с австрийцами, нашими союзниками, то бивший австрийцев при нашей помощи, наконец, вторгается в Россию. Как ни медленно идут известия, как ни недовольны направлением правительственной деятельности «оппозиционеры», но настроение общее по согласности напоминает то, что было в начале войн с Наполеоном. Князь Андрей, который заявлял, что после Аустерлица он ни за что не вступит в ряды армии, опять служит и опять военным. Пьер, который когда-то находил нелепою войну против «величайшего человека в мире», переживает целый ряд настроений, из которых постепенно вырастает уверенность в необходимости подвига для спасения России, убийства Наполеона. Это — наиболее думающие, наиболее склонные к «оппозиции» люди. Все остальное чувствует, не рассуждая, и сливается в едином стремлении, сходном с тем, которое переживал Николай в былые времена. Что Петя Ростов, шестнадцатилетний мальчуган, переживает минуты восторга при виде Александра I, в этом нет ничего удивительного; но в одних чувствах с ним сливается толпа молодых и старых чиновников и купцов, кучеров и неизвестных старух. Когда государь после службы в Успенском соборе, пройдя во дворец и пообедав, вышел на балкон, толпа, уже пережившая за этот день не мало волнений, вновь хлынула ко дворцу. «Ангел, батюшка! Ура! Отец!» кричали народ и с ним Петя, и опять бабы и некоторые мужики послабее, в том числе и Петя, заплакали от счастья. Довольно большой обломок бисквита, который держал в руке государь, отломившись, упал на перила балкона, с перил на землю. Ближе всех стоявший кучер в поддевке бросился к этому кусочку бисквита и схватил его. Некоторые из толпы бросились к кучеру. Заметив это, государь велел подать себе тарелку с бисквитами и стал кидать бисквиты с балкона. Глаза Пети налились кровью, опасность быть задавленным еще более возбуждала его, он бросился на бисквиты. Он не знал зачем, но нужно было взять один бисквит из рук царя и нужно было не поддаться. Он бросился и сбил с ног старушку, ловившую бисквит. Но старушка не считала себя побежденною, хотя и лежала на земле (старушка ловила бисквиты и не попадала руками). Петя коленкой отбил ее руку, схватил бисквит и, как-будто боясь опоздать, опять закричал «ура!» уже охриплым голосом. Государь ушел, и после этого большая часть народа стала расходиться. «Вот я говорил, что еще подождать, так и вышло», с разных сторон радостно говорили в народе.

Чтобы испытывать такую «радость», в восторге ловить бросаемые с балкона бисквиты, надо было видеть в Александре I существо, деяния которого сливаются с желаниями и требованиями этой толпы, — видеть, конечно, не сознательно, а постигать тем неуловимым чувством, которое заставляло проливать слезы при криках «ура!» и проявлять потом «народную волю» в действиях, согласных с действиями русской армии.

Кн. Д. Х. Ливен. (Пис. Лоренс).

В то время, как толпа переживала своеобразную радость около Успенского собора и над балконом кремлевского дворца, высшее сословие тоже с подъемом чувств готовилось к войне с врагом. Сначала в дворянском собрании, собравшемся по поводу воззвания государя, «как скоро дело касалось войны и того, для чего было собрано дворянство, толки были нерешительны и неопределенны». Но скоро все переменилось: и платонические любители западных теорий о contract social, и ярые и нерассуждающие сторонники «нерассуждения», все стремились доказать свою готовность «положить живот на алтарь отечества». В изображении Толстого сцена заседания дворян при обсуждении их участия в войне комична в высокой степени: здесь и вполне ясное понимание того, «где стоять предводителям в то время, как войдет государь», и совершенное непонимание того, что нужно сейчас для страны, и желание краснобайства, и тоскливые помыслы немногих, если не о конституции, то хотя бы о том, чтобы «почтительнейше просить его величество комюникировать нам, сколько у нас войска, в каком положении находятся наши войска и армия».

Здесь, как всегда и везде, пламенно-патриотические, наиболее «благородные» и более всего поражающие шумихой громких слов речи шулеров и темных личностей. Наиболее потряс присутствующих и заслужил одобрительные возгласы человек «среднего роста, лет сорока, которого Пьер в прежние времена видал у цыган и знал за нехорошего игрока в карты». «Не время рассуждать, — говорил голос этого дворянина, — а нужно действовать: война в России. Враг наш идет, чтобы погубить Россию, чтобы поругать могилы наших отцов, чтобы увести жен, детей. — Дворянин ударил себя в грудь. — Мы все встанем, все поголовно пойдем за царя-батюшку! — кричал он, выкатывая кровью налившиеся глаза. Несколько одобряющих голосов послышались из толпы. — Мы русские и не пожалеем крови своей для защиты веры, престола и отечества. Мы покажем Европе, как Россия встает за Россию!» кричал дворянин.

Эта подходящая и для позднейших времен сцена, когда говорило не столько воодушевление общим делом, сколько желание показать преданность и ненависть к инакомыслящим, кончается, однако, общей растроганностью и слезами. После принятого дворянством решения о пожертвовании 10 человек с 1000 с полным обмундированием, растроганный Александр говорит дворянам короткую речь «дрогнувшим голосом». Речь купцам, собравшимся в том же здании, в другой зале, сопровождалась еще большей растроганностью. «Государь только что начал речь купцам, как слезы брызнули из его глаз, и он дрожащим голосом договорил ее. Когда Пьер увидал государя, он выходил сопутствуемый двумя купцами. Один был знаком Пьеру: толстый откупщик, другой — голова с худым, узкобородым желтым лицом. Оба они плакали. У худого стояли слезы, но толстый откупщик рыдал, как ребенок, и все твердил: „И жизнь, и имущество возьми, ваше величество!“»

Гр. Н. А. Толстой.

И в полной гармонии с этим общим умилением безразличных, честных, шулеров и откупщиков было настроение «конституционалистов», подобных Пьеру. «Пьер не чувствовал в эту минуту уже ничего, кроме желания показать, что все ему ни по чем и что он всем готов жертвовать (ранее волновавшиеся и ораторствовавшие дворяне также стремились „показать, что нам все ни по чем“). Как упрек ему представилась его речь с конституционным направлением; он искал случая загладить это». И конституционалист, человек, искренно стремившийся к освобождению крестьян, «узнав, что граф Мамонов жертвует полк, Безухов тут же объявил Ростопчину, что он отдает 1000 человек и их содержание».

Долго ли держалось общее оживление? «На другой день государь уехал. Все собранные дворяне сняли мундиры, опять разместились по домам и клубам и, покряхтывая, отдавали приказания управляющим об ополчении и удивлялись тому, что они сделали». Так изображает Толстой вспышки воодушевления со следовавшим за ними обычным, далеким от всей жизни государства, будничным существованием. Так было в барских усадьбах, так было и в Петербурге. «В Петербурге в это время в высших кругах с большим жаром, чем когда-нибудь, шла сложная борьба партий Румянцева, французов, Марии Федоровны, цесаревича и других, заглушаемая, как всегда, трубением придворных трутней. Но спокойная, роскошная, озабоченная только призраками, отражениями жизни, петербургская жизнь шла по-старому; из-за хода этой жизни надо было делать большие усилия, чтобы сознавать опасность и то трудное положение, в котором находился русский народ. Те же были выходы, балы, тот же французский театр, те же интересы дворов, те же интересы службы и интриги». Конечно, жизнь общества идет своей непрерывной чредой, часто вне видимого общения ни с политической жизнью страны, ни даже с потрясающими ее внутренними или внешними катастрофами. В сильный разгар французского нашествия, когда неприятель был в немногих десятках часов перехода от усадьбы Лысые Горы, князь Андрей видел, как «две девочки со сливами в подолах, которые они нарвали с оранжерейных деревьев, бежали оттуда и наткнулись на князя Андрея. Увидав молодого барина, старшая девочка, с выразившимся на лице испугом, схватила за руку свою меньшую товарку и с ней вместе спряталась за березу, не успев подобрать рассыпавшиеся зеленые сливы… Новое, отрадное и успокоительное чувство охватило его, когда он, глядя на этих девочек, понял существование других, совершенно чуждых ему и столь же законных человеческих интересов, как и те, которые занимали его…» Конечно, другие интересы и другая жизнь, чуждые общегосударственным интересам, существуют и в минуты наиболее потрясающих национальных катастроф, конечно, для многих эти чуждые общей жизни интересы имеют большее значение, чем то, что переживает в данный момент родина, но оторваться от общей жизни нельзя, и эти, удивлявшиеся собственным жертвам, дворяне вскоре приняли участие в подготовлении того пути к поражению французов, который был выбран, по определению Толстого, «волею народа».

Неприятель приближался. Если не воодушевление, то беспокойство должно было вносить его движение. Общество, не раздираемое внутренними конфликтами, согласное до такой степени, что даже противники крепостного права отдавали силой тысячи своих мужиков в солдаты, на свой счет обмундировывая их, не могло, конечно, разделяться в своих воззрениях на значение неприятельских побед. В торжестве французов было бедствие для всех, — бедствие, признаваемое и Пьером, и князем Андреем, и произносившим патриотическую речь шулером, и все время рыдавшим на дворянском собрании графом Ильей Андреевичем Ростовым. Никаких очевидных доказательств нашего дурного управления, черпаемых в успехах неприятельских войск, никто не хотел видеть. То, что мы не раз замечали потом в нашей истории (так же, как в истории других народов), — рост критического отношения к порядкам управления, идущий вместе с поражениями наших войск и становящийся тем очевиднее, чем громче неприятельские победы и чем ближе подходит неприятель, здесь совершенно не наблюдается. Князь Николай Андреевич Болконский, который мог после Аустерлица говорить: «мерзавцы, подлецы, погубили армию, погубили лучшие русские силы», протестовал против распоряжений, а не против порядков дарования. В 12-м году он, вопреки очевидности, отказывается верить успехам неприятеля и повторяет: «дальше Немана никогда не проникнет неприятель». Дух не падает от неудач. Уверенность в успехе растет вместе с победоносным шествием врага. Накануне Бородинского сражения, много выстрадавший, скептически настроенный, желчный и озлобленный князь Андрей, готовый признать необходимым расстрел пленных для того, чтобы поразить жестокое дело войны еще большей жестокостью, говорит Пьеру о своих разочарованиях и все-таки выражает уверенность в победе. «Хочешь, я тебе скажу, что, что бы там ни было, что бы ни путали там вверху, — говорит он Пьеру, — мы выиграем сражение завтра. Завтра, что бы там ни было, мы выиграем сражение!» — «Вот, ваше сиятельство, правда, правда истинная, — проговорил Тимохин, — что себя жалеть теперь! Солдаты в моем батальоне, поверите ли, не стали водку пить: не такой день, говорят…»

Н. В. Нарышкин. (Рис. Кауфман).

Эта уверенность в победе остается после победоносного шествия неприятеля, перед кровопролитнейшим сражением и даже после него несмотря на отступление. И, — в противоположность тому, что было много позднее, — чем больше успехи неприятеля, тем сильнее уверенность, что его необходимо и можно победить, тем более сознание всеобщего страшного бедствия в случае окончательной победы французов. И если есть какой-нибудь слой населения, возлагающий какие-то смутные надежды на благие последствия французского нашествия, то это — слой не интеллигентный, тот самый простой народ, которому обыкновенно приписываются в высокой степени патриотические и ненавидящие неприятеля чувства. Да и в этом слое лишь небольшая часть соединяет с французским нашествием какую-то смутную мысль о лучшей участи. Крестьяне князей Болконских поражены приходом неприятеля, но для них неизвестно, что сулит большую беду, неприятельское ли нашествие или русские казаки. «Противно тому, что происходило в полосе Лысых гор на шестидесятиверстном расстоянии, где все крестьяне уходили (предоставляя казакам разорять свои деревни), в полосе степной, в Богучаровской, крестьяне, как слышно было, имели сношение с французами, получали какие-то бумаги, ходившие между ними, и оставались на местах… Ездивший на днях с казенною подводою мужик Карп, имевший большое влияние на мир, возвратился с известием, что казаки разоряют деревни, из которых выходят жители, но что французы их не трогают… Другой мужик вчера привез даже из села Вислоухова, где стояли французы, бумагу от генерала французского, в которой жителям объявлялось, что и им не будет сделано никакого вреда, и за все, что у них возьмут, заплатят, если они останутся. В доказательство того мужик привез из Вислоухова сто рублей ассигнациями (он не знал, что они были фальшивые), выданные ему вперед за сено». Под влиянием этих слухов Богучаровские крестьяне решают не выезжать из деревни и даже не выпускать помещицу княжну Марью. «Когда княжна велела закладывать, чтобы ехать, мужики вышли большой толпою к амбару и выслали сказать, что они не выпустят княжны из деревни, что есть приказ, чтобы не вывозиться, и они выпрягут лошадей. Алпатычу отвечали, что княжну нельзя выпустить, что на то приказ есть, а что пускай княжна остается, и они по-старому будут служить ей и во всем повиноваться»… Нескольких ругательств внезапно наехавшего Николая Ростова, однако, достаточно, чтобы мужики покорились и помогли вязать «зачинщиков».

Перед Москвой. Ожидание депутации бояр. (Верещагина).

Неопределенному настроению некоторых крестьян отвечало вполне определенное стремление других, поднявших «дубину», так же как и помещиков. Бежать из деревень, уходить от неприятеля заставлял не один страх, а желание сохранить свое достоинство. Княжна Марья решила уехать во что бы то ни стало. Ее решимость увеличилась после того, как она узнала об уверении французского генерала Рамо, что оставшимся жителям ничто не угрожает и что им будет оказано должное покровительство. «Чтобы князь Андрей знал, что она во власти французов! Чтоб она, дочь князя Николая Андреевича Болконского, просила господина генерала Рамо оказать ей покровительство и пользовалась его благодеяниями! Эта мысль приводила ее в ужас, заставляла ее содрогаться, краснеть и чувствовать еще не испытанные ею припадки злобы и гордости… Для нее лично было все равно, где бы ни оставаться и что бы с ней ни было, но она чувствовала себя вместе с тем представительницей своего покойного отца и князя Андрея»…

Д. Л. Нарышкин. (Пис. Гуттенбрунн).

Итак, слагаемое из разнообразных побуждений продолжается движение мирных жителей от французов. Совершается нечто называемое Толстым то «законом необходимости», то «волей народа».

Война 12 года в пределах России представляется Толстым в виде чего-то среднего между сознательным стремлением всего народа и бессознательным исполнением какой-то вне человека находящейся воли или судьбы. Когда Кутузов отступает и противится столкновению с наступающим неприятелем, когда позднее он препятствует задержке уходящего неприятеля, — он способствует в первом случае растягиванию неприятельской линии и ослаблению врагов, во втором — очищению России от французов. И то и другое он совершает, как-будто заранее имея в виду определенную цель и как-будто осуществляя какую-то волю народа. «Трудно себе представить историческое лицо, деятельность которого так неизменно, постоянно была бы направлена к одной и той же цели. Трудно вообразить себе цель более достойную и более совпадающую с волей всего народа. Еще труднее найти и другой пример в истории, где бы цель, которую поставило себе историческое лицо, была бы так совершенно достигнута». Это, с одной стороны: была цель у Кутузова, которая осуществлялась и осуществилась, была воля народа, с которою эта цель отдельного человека вполне сходилась. Но, с другой стороны, было ли что-нибудь волевое, сознательное во всей этой кампании? Нет! Потому что все кажущиеся нам преднамеренными действия народа на самом деле были естественным развитием событий без всякого «заранее обдуманного намерения». Что такое пожар Москвы? Осуществление воли народа? Приводимый в исполнение сознательный план войны, который должен был сделать невозможным пребывание французов в столице? Ничуть не бывало. Толстой объясняет: «Причин пожара Москвы в том смысле, чтоб отнести пожар этот на ответственность одного или нескольких лиц, таких причин не было и не могло быть. Москва сгорела вследствие того, что она была поставлена в такие условия, при которых всякий деревянный город должен сгореть, независимо от того, имеются или не имеются в городе 130 плохих пожарных труб. Москва должна была сгореть вследствие того, что из нее выехали жители, и так же неизбежно, как должна загораться куча стружек, на которую в продолжение нескольких дней будут сыпаться искры огня. Деревянный город, в котором при жителях — владельцах домов и при полиции бывают почти каждый день пожары, не может не сгореть, когда в нем нет жителей, а живут войска, курящие трубки, раскладывающие костры на Сенатской площади из сенатских стульев и варящие себе есть два раза в день»… Пожар Москвы — не последствие обдуманного плана, не самопожертвование геройского народа, готового сжечь свои домы, погубить имущество, переносить лишения, лишь бы уничтожить общего врага. Это — и не случайность. Пожар неизбежно должен был возникнуть на основании закона необходимости, независимого от человеческого обдумывания и человеческой воли. Все, что делал народ, все, что совершалось войсками, отступавшими и воздерживавшимися от нападения, совершалось согласно тому же закону.

Гр. Д. П. Бутурлин.

Не оставить Москву было нельзя, а оставив Москву и впустив в нее неприятеля, уничтожали французскую армию. «Хотя и оборванные, голодные, измученные и уменьшенные до ½ части своей прежней численности, французские солдаты вступили в Москву еще в стройном порядке. Это было измученное, истощенное, но еще боевое и грозное войско. Но это было войско только до той минуты, пока солдаты этого войска не разошлись по квартирам. Как только люди полков стали расходиться по пустым и богатым домам, так навсегда уничтожилось войско и образовались не жители и не солдаты, а что-то среднее, называемое мародерами». Справиться с чужеземными «мародерами» для русских войск и жителей, воевавших с французами в своей стране, уже не представило большого труда.

Так, по Толстому, ни героизм отдельных личностей, ни какая-нибудь особая, объединяющая всех, ненависть к неприятелю или особое захватывающее патриотическое чувство не были той силой, которая подсказала план действий для целесообразного изгнания неприятеля. Действовала сила вещей, руководил закон необходимости.

Гр. А. М. Мусин-Пушкин.

Героизм отдельных личностей. Он был, конечно. Но служил ли он для той цели, которой так хорошо, по мнению Толстого, достиг Кутузов? Несомненно геройски вел себя князь Андрей и под Аустерлицем и под Бородиным. Героем в глазах начальства и товарищей был Николай Ростов, атаковавший французских улан. Наконец, — историческая личность, — Багговут умер «геройской смертью. Но зачем этот героизм?» Как изображает Толстой хотя бы смерть Багговута?

«Толь… старательно скакал из места в место и везде находил все навыворот. Так он наскакал на корпус Багговута в лесу, когда уже было совсем светло, а корпус этот давно уже должен быть там с Орловым-Денисовым. Взволнованный и огорченный неудачей и полагая, что кто-нибудь должен быть виноват в этом, Толь подскакал к корпусному командиру и строго стал упрекать его, говоря, что за это расстрелять следует. Багговут, старый, боевой, спокойный генерал, тоже измученный всеми остановками, путаницею, противоречиями, к удивлению всех, совершенно противно своему характеру, пришел в бешенство и наговорил неприятных вещей Толю. „Я уроков принимать ни от кого не хочу, а умирать со своими солдатами умею не хуже другого“, сказал он и с одной дивизией пошел вперед. Выйдя на поле под французские выстрелы, взволнованный и храбрый Багговут, не соображая того, полезно или бесполезно его выступление в дело, теперь, и с одною дивизией, пошел прямо и повел свои войска под выстрелы. Опасность, ядра, пули были то самое, что ему было нужно в его гневном настроении. Одна из первых пуль убила его, следующие пули убили многих солдат. И дивизия его постояла несколько время без пользы под огнем».

А вот распоряжения Милорадовича и грозные атаки русских на отступающих французов. «Дарю вам, ребята, эту колонну», говорил он (Милорадович), подъезжая к войскам и указывая кавалеристам на французов. И кавалеристы на еле двигающихся лошадях, подгоняя их шпорами и саблями, рысцой, после сильных напряжений, подъезжали к подаренной колонне, т. е. к толпе обмороженных, закоченевших и голодных французов, и подаренная колонна кидала оружие и сдавалась, чего ей уже давно хотелось.

Кн. С. И. Гагарин.

А ненависть к неприятелю? Вот русские, — между ними Каратаев и Пьер, — в плену у французов, — и нет следа ненависти между обоими неприятелями. Французы ласково называют Каратаева «Платош», обмениваются услугами и даже понимают тончайшие движения души один другого, совершенно не понимая языка. К русским попадает в плен французский капитан Рамбаль со своим денщиком Морелем, и опять-таки, кроме забот и предупредительности, нет ничего в этих отношениях. Но иные чувства, иные отношения проявлялись сразу, как только какая-то внечеловеческая сила воодушевляла и толкала их, и тогда, не считаясь с распоряжениями начальников и остроумными планами генералов, все делалось само собою. «Дубина народной войны поднялась со всею своею грозною и величественною силой и, не спрашивая ничьих вкусов и правил, с глупою простотой, но с целесообразностью, не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло все нашествие».

С. С. Апраксин. (Пис. Лампи).

Так сила вещей и закон необходимости подняли «дубину», которая сокрушила все. Но, сколько бы Толстой ни настаивал на невозможности постигнуть «совокупность причин», для историка сила вещей может быть прочитана в расположении общественных сил, в отношениях различных общественных категорий, в составе общества. Толстой дает замечательную картину жизни одной группы общества, и, смотря на эту картину, мы заранее видим, что окончательного поражения это согласное, не раздираемое сомнениями, включающее в себя действительную elite по уму и образованности так же, как по знатности, богатству, чопорности и легкомыслию общество не может быть побеждено. Кроме легкомыслия, которое при известных условиях огромная слабость, при других — большая сила, здесь — сила стойкости, сила веры в невозможность других общественных отношений и в собственные силы. Если легкомыслие побуждает праздновать поражения, как победы, и таким образом препятствует критическому отношению к действительности, то оно же поддерживает веру в силы и несокрушимость, а отсутствие сомнений создает условия благоприятные для согласного единения в общем деле. В «Debacle» Золя мы на нескольких стах страницах знакомимся с передвижениями отряда, который начал кампанию криками «a Berlin». Отряд идет в одно место, передвигается в другое, питается слухами, начинает жить сомнениями, понемногу дезорганизуется, теряет дисциплину, теряет стойкость. Он еще не встретился с неприятелем, но уже разбит, уже раздавлен силою вещей, «печальным законом необходимости». В «Войне и мире» — обратное. Слышно о поражениях, известно о победах неприятеля, нельзя и представить себе всех бедствий, связанных с проникновением неприятеля в страну, но, знакомясь с этим обществом, вы с трудом верите в возможность окончательных поражений, вы видите в его спокойствии и стойкой вере в свою правоту и силу — залог окончательной победы. Вы знаете, что, действительно, объединятся в общем деле и те передовые, сильные не только богатством и знатностью, но умом, пытливостью, сознанием действительного достоинства, элементы, которые позднее почти совсем покинут «первенствующее сословие», и другие, чванные, ищущие «рублей, крестов и чинов». В Бородинском сражении князь Андрей лежит смертельно раненый рядом с глупым, пошлым, гаденьким и животно-красивым Анатолем Курагиным. В партизанской войне принимают участие, рядом с честным гулякой и рубакой Васькой Денисовым, чистый увлекающийся, славный мальчик, Петя Ростов и органически-испорченный, наглый, храбрый до дерзости дуэлянт и шулер Долохов. И даже Пьер, который никак не мог найти себе места в обществе, который колебался между дипломатией и военной службой, который искал правды при помощи масонов и признавал когда-то Наполеона величайшим человеком в мире, — даже Пьер чувствует необходимость возложить на себя бремена тяжкие для работы в общем деле. Перед ним раскрывается неизбежность самопожертвования, необходимость убийства Наполеона и орудием убийства, мстителем за бедствия родины, за несчастия человечества должен быть не кто иной, как он сам, Пьер Безухов или, как переиначивал он в своих вычислениях и стремлениях подогнать свое имя к числу 666, l'Russe Besuhof. Угрожавшая ему смертная казнь, плен, лишения были последствием этой его решимости пожертвовать собой ради спасения России от французов. А рядом с этой готовностью Пьера, князя Андрея, Пети Ростова, Долохова и даже Анатоля Курагина жертвовать жизнью, — готовность других бросить имущество ради общего дела. Наташа Ростова предлагает бросить все имущество, собранное и связанное на десятках подвод, и отдать подводы под раненых, которых вместе с здоровыми надо отправить из Москвы; с наставлениями увлекающейся девочки соглашается старый граф, ее отец, и даже графиня-мать, ранее утверждавшая, что здесь «на 100 тысяч добра» и что «на раненых есть правительство», даже она соглашается, что общее дело должно вытеснить частные интересы, и отдает под раненых подводы, предназначенные для «добра».

Так и народ, поднявший «дубину», и различные элементы избранного общества, будущие «декабристы» так же, как граф Милорадович, павший позднее жертвой декабристов, — все сходились в одном чувстве, все работали в одном общем деле. Было нечто, находившееся вне воли отдельных лиц, был «закон необходимости», сделавший неминуемым разгром французской армии, но так, как изображает дело Толстой, самое построение, самый дух всего общества способствовали осуществлению этого закона. «Люди, имеющие наибольшее желание драться, всегда поставят себя и в наивыгоднейшие условия для драки», говорит Толстой, объясняя успех финала войны для русских. Но чтобы иметь желание драться и проявлять его рядом с другими, которых, несмотря на различие мнений, вкусов, духовной организации, признаешь сотоварищами, — для того, чтобы иметь такое страстное не сдерживаемое сомнениями желание, надо не волноваться разъединяющими вопросами, которые позднее будут захватывать значительную часть русского общества. Тогда этих вопросов не было или, во всяком случае, они не имели той остроты, которую получили много позднее.

Е. П. Ростопчина.

Война, как и ночь, porte conseil. То общество, которое пережило войну 12-го и следующих лет, которое отправило многих своих сочленов в Париж и потом, встретив в России их возвращение, стало отдыхать от всего пережитого, — это общество было уже не тем, каким в 1805 году входило в салон Анны Павловны. Был другой строй мысли, другие разговоры, иной род отношений. Появились вопросы, которые прежде и не снились мудрецам салона, стали рассуждать в ином направлении, стали искать сближений не на основании личных симпатий, а руководствуясь соображениями политическими, теми или иными воззрениями на государственные учреждения. Понятие об этом было, конечно, и прежде, но тогда оно не принимало вид недовольства, недовольство не имело степени остроты. Тогда Пьер и князь Андрей, люди близкие по желанию найти истину, рассуждали по возвращении из салона Анны Павловны о личной судьбе, о теоретических вопросах, не касающихся перемен строя в России и неудовлетворительности ее государственных порядков. Их волновал Бонапарт, участие или неучастие России в войне с ним; их занимал вопрос, сделается ли Пьер военным или дипломатом, уедет ли князь Андрей на войну и почему уедет, возможно ли существование народов без войны или нет. Теперь вопросы — иные и иная острота разговоров.

Между 12 и особенно 1805 и 1820 годами — пропасть, которая в романе Толстого ничем не заполнена. Мы не знаем, чем и как в восьмилетний период между изгнанием французов и полным миром 1820 года жило великосветское общество, какие впечатления получало оно из походной жизни, из других слоев населения. Роман оставляет «войну» и дает несколько сценок «мира». Но в этих сценках мы видим приближение новой надвигающейся войны, уже не с внешним неприятелем, а войны внутренней. Мы видим, что страшные испытания, пережитые русским обществом, не могли пройти бесследно: мысль направилась на критику общественных отношений, появились признаки общественного расчленения и новой группировки общественных стремлений и намерений.

Московский предводитель дворянства П. Х. Обольянинов. (С портрета Боровиковского).

То мирное согласие, с которым жило общество, посещавшее салон Анны Павловны в 1805 году, тот странный симбиоз князя Андрея и Ипполита Курагина, Пьера Безухова и князя Василия, — симбиоз, который изображен в начале романа, мог продолжаться лишь до тяжелых потрясений, испытанных русским обществом за время Отечественной войны. Только полное спокойствие, полный мир, внутренний и внешний, могут удержать князя Андрея на одной дороге с Анатолем, могут сделать из Пьера послушного исполнителя желаний князя Василия. «Органический» период кончается с пробуждением сильной критической мысли, а это пробуждение неизбежно после того, что видели князья Андреи и Пьеры за время войны в России, что видели русские войска за границей.

До войны наиболее самостоятельные умы общества шли позади правительства. Князь Андрей исполнял не собственный самостоятельно выработанный план, когда принимал меры, делавшие из крепостных крестьян «вольных хлебопашцев». Он шел за правительством, за теми членами его, которые совмещали в себе maximum тогдашней прогрессивной мысли. Он делал над собой усилие, чтобы сохранить свою самостоятельность, но не мог, видя в некоторых членах правительства людей, которые далеко обогнали его в помыслах о том, что нужно для государства. Князь Андрей видел в Сперанском, например, «разумного, строго мыслящего, огромного ума человека, энергией и упорством достигшего власти, употребляющего ее только для блага России. Сперанский в глазах князя Андрея был именно тот человек, разумно объясняющий все явления жизни, признающий значительным только то, что разумно, и ко всему умеющий прилагать мерило разумности, которым он сам так хотел быть. Все представлялось так просто, ясно в положении Сперанского, что князь Андрей невольно согласился с ним во всем. Ежели он возражал и спорил, то только потому, что хотел нарочно быть самостоятельным и не совсем подчиняться мнениям Сперанского». Если за этим увлечением последовало разочарование, то оно касалось некоторых сторон характера Сперанского, а не существа того несомненного положения, что правительство шло не только впереди общества, но и впереди наиболее передовых членов этого общества.

Толстой — отец.

Теперь, в 1820 году, отношения иные. Правительство не удовлетворяет; оно идет позади общественных требований, оно не может объединять около себя наиболее прогрессивные и мыслящие элементы. Оно возбуждает против себя одних, находит мало думающих защитников в других; его деятельность способствует расчленению великосветского общества по политическим убеждениям и социальным взглядам. Теперь Пьер, возвратясь из Петербурга, говорит, что внутренние дела идут «скверно» и не только это — его собственное замечание, но мнение «всех». «Все видят, что дела идут так скверно, что это нельзя так оставить, и что обязанность всех честных людей противодействовать по мере сил». Он поясняет далее свою мысль: «В судах воровство, в армии одна палка: шагистика, поселение, — мучат народ; просвещение душат. Что молодо, честно, то губят! Все видят, что это не может так идти. Все слишком натянуто и непременно лопнет», говорил Пьер (как с тех пор, как существует правительство, вглядевшись в действия какого бы то ни было правительства, всегда говорят люди). И хотя такие разговоры ведутся «с тех пор, как существует правительство», но не ими характеризовались беседы друзей в 1805 году. Ни Пьеру, ни князю Андрею, ни Николаю, или подобным им не приходилось со второго слова натыкаться на вопросы об отношении к правительству и к несовершенствам русской государственной машины. Тогда в семье Ростовых недовольство между сочленами могло возникать только из-за больших денежных трат или из-за желания сына, в минуту предстоящего денежного краха, жениться на бесприданнице. Теперь по ничтожному поводу без желания спорить и высказываться возникают недоразумения. Денисов за обедом расспрашивает возвратившегося Пьера «то о только что случившейся истории в Семеновском полку, то об Аракчееве, то о библейском обществе». «Библейское общество, это теперь — все правительство», отвечал Пьер. «Это что же, mon cher ami? — спросила графиня, отпившая чай и, видимо, желая найти предлог для того, чтобы посердиться после пищи. — Как это говоришь: правительство? Я это не пойму». — «Да знаете, maman, — вмешался Николай, знавший, как надо было переводить на язык матери, — это князь А. Н. Голицын устроил общество, так он в большой силе, говорят». — «Аракчеев и Голицын, — неосторожно сказал Пьер, — это теперь все правительство. И какое! Во всем видят заговоры, всего боятся». — «Что ж, князь Александр Николаевич-то чем же виноват? Он очень почтенный человек. Я встречала его тогда у Марьи Антоновны, — обиженно сказала графиня и, еще больше обиженная тем, что все замолчали, продолжала: — Нынче всех судить стали. Евангелическое общество, — ну, что ж дурного?» и она встала (все встали тоже) и с строгим видом поплыла в диванную к своему столу.

Расстрел французских поджигателей. (Шебуева).

Это, конечно, не принципиальный раздор, но это — указание на то направление, в котором возможны раздоры. Если семейный обед не обходится без разногласий по вопросу о «правительстве», хотя бы в той наивной форме, как понимает это графиня, то как надеяться, что в обществе не возникнет распадения мнений не по поводу вопроса о назначении министром того-то, генерал-губернатором того-то, а по поводу самой формы правления и средств к ее перемене? И действительно, малейшее продолжение разговора уже приводит к столкновению между Пьером, будущим декабристом, и Николаем Ростовым, недалеким, но по-своему честным, бывшим гусарским офицером, который, по натуре своей, склонен к тому, чтобы «не рассуждать», а или повиноваться приказаниям или самому бить в зубы. «Я тебе скажу, — говорит Николай Ростов Пьеру, — ты лучший друг мой, ты это знаешь, но составь вы тайное общество, начни вы противодействовать правительству, какое бы оно ни было, я знаю, что мой долг повиноваться ему. И вели мне сейчас Аракчеев идти на вас с эскадроном и рубить, — ни на секунду не задумаюсь и пойду. А там суди, как хочешь».

Л. Н. Толстой. (Крамского).

Возможны ли теперь те согласные отношения, которые так ярко выступают в период первых войн с Наполеоном так же, как в эпоху Отечественной войны? Эти люди, идя вместе, уже не будут одним телом и одной душой. И не потому только, что они различных убеждений, а потому, что критическая способность одних значительно переросла те формы политической жизни, в которых этим людям приходится законно действовать, потому что прямой вывод из всех рассуждений Пьера — внезаконное действие и противодействие правительству. «Mot d'ordre пусть будет не одна добродетель, но независимость и деятельность… Мы только для того, чтобы Пугачев не пришел зарезать и моих и твоих детей и чтоб Аракчеев не послал меня в военное поселение, — мы только для этого беремся рука с рукой, с одною целью общего блага и общей безопасности». А Денисов, один из героев партизанской войны, носящий мундир отставного генерала, прибавляет к словам Пьера о том, что творится у нас, о тайных обществах, немецком тугенбунде. «Все скверно и мерзко, я согласен; только тугенбунд я не понимаю; а не нравится — так бунт, вот это так. Je suis votre homme».

Как-будто перед нами два разные общества… Одно — дремлющее и спокойное, плачущее от радости при виде Александра I, способное просыпаться только под гром барабанов и крики: «гром победы раздавайся»; другое — возбужденное, недовольное, восклицающее: «если бунт, je suis votre homme». Уже нет прежнего единения в действиях, выборе карьеры, в направлении деятельности, как бы различно ни было духовное содержание этих отдающих себя одной деятельности людей. Теперь разъединение полное: для одних представляется невозможной законная деятельность, другие видят себя в необходимости выступить против «бунта». Идиллия внутреннего мира кончилась, началась внутренняя борьба. Война 12-го года, соединившая всех по закону необходимости, для осуществления «народной воли», привела на основании того же закона к разъединению общественных элементов, к той войне, которая после того длилась, затихала, возобновлялась, принимала различные формы и различные степени остроты, и которая не кончилась до сих пор.

Так изображает Толстой изменения общественной физиономии в начале XIX-го века. Исторические взгляды великого писателя, его объяснения различных моментов войны, действий военачальников, влияния личностей и масс не раз оспаривались и подвергались критике. Но, каковы бы ни были эти взгляды, картина общественной жизни, эволюции отношений в том слое общества, который интересует Толстого, — картина яркая и цельная поражает своей жизненностью и близостью к действительности.

И. Игнатов

Торжественное возвращение с.-петербургского ополчения на Исакиевскую площадь, где было воздано Богу благодарственное моление. Июня 12 дня 1814 г. (И. Иванов).

III. Ополчения 1812 года[2] А. К. Кабанова

дея ополчения или милиции не была новостью для эпохи Отечественной войны. Еще раньше, в 1806–1807 гг., правительство нашло нужным встать на путь усиленного вооружения. Манифестом 30 ноября 1806 г. объявлено было составление милиции — всего предполагалось собрать 612 тысяч.

Вопрос о милиции вызвал к жизни ряд письменных суждений — мы видим в них доводы и pro и contra. Естественным, так сказать, насущным мотивом при составлении милиции являлась опасность от возраставшего могущества Наполеона; этот мотив, конечно, прежде всего выдвигался сторонниками милиции; но был и другой мотив, если не столь бьющий в глаза своей безусловностью, но все-таки очень солидный в глазах авторов проектов. Один из них сенатор Тутолмин, охарактеризовав «время рекрутских наборов, как периодический кризис народной скорби», видит выход из этого положения в милиции, которая «споспешествует в войне успехам оружия, а в мирное время порядку и тишине, не обременяя народа». Одним словом, этот проект в мотивах своих напоминает аракчеевские начинания по насаждению военных поселений — и там и здесь авторы задаются трудно исполнимой целью, создав солдата, сохранить земледельца.

Милиция 1806 г. покончила свое существование с большой выгодой для дворян — эти менее годные в военном отношении элементы, чем рекруты, по разрешению правительства «без разбору» переводились в состав рекрутов, так что в 1807 г. не пришлось прибегать к набору последних. Но это распоряжение резко противоречило словам манифеста, призывавшего милиционеров на временное служение. «Когда благословением Всевышнего усилия Наши и верноподданных Наших, на защищение отечества… увенчаны будут вожделенными успехами… тогда… сии ополчения Наши положат оружие, возвратятся в свои домы и семейства, собственным их мужеством защищенные, где вкусят плоды мира, столь славно приобретенного». Крепостная масса, откуда, главным образом, и составлялась милиция, была обманута; по данным официального историка, из 200 с небольшим тысяч милиции 177 тысяч остались служить в сухопутном войске и во флоте.

Подобный факт не мог, конечно, пройти бесследно в памяти народной — тяжелый осадок недоверия остался у народа, и правительство, через 6 лет, в памятный 1812 год, вызванное к формированию новых чрезвычайных сил, не могло не считаться с этим настроением. В своих разъяснениях оно подходит к этому вопросу, но весьма поверхностно, как бы внешне, играя словами. «Вся составляемая ныне внутренняя сила не есть милиция или рекрутский набор, но временное верных сынов России ополчение, устрояемое из предосторожности в подкрепление войска и для надлежащего охранения отечества». Противореча себе, правительство заявляло, что ополчение не есть милиция, и сравнивало теперь последнюю с рекрутским набором, но не так говорило оно в манифесте 1806 г.

6 июля 1812 г. издан был манифест о сборе ополчения; манифест очень общий, почти не дающий указаний о способах сбора: «полагаем мы за необходимо нужное, — говорилось там, — собрать внутри государства новые силы, которые нанося новый ужас врагу, составляли бы вторую ограду в подкрепление первой и в защиту домов, жен и детей каждого и всех». Далее указывалось, что ополчения должны собираться по всем губерниям, что дворянство само выбирает начальника ополчения и о количестве собранной силы дает знать в Москву. Подобная общность манифеста, конечно, нуждалась в толковании, и правительство 18 июля выпускает новый манифест, которым ограничивает сбор ратников 16 губерниями.

Ополчения этих губерний были разбиты на три округа; первые два для защиты столиц, третий — как бы резервный по отношению к первым двум[3].

Правительство сознавало всю громоздкость подобного ополчения, если его провести во всех губерниях, сознавало и те неудобства, которые повлечет оно за собой; еще в 1806 г. указывалось, что эта масса вооруженного люда опасна «в отношении политическом». «Если прежде, — рассуждал автор, одного из проектов о милиции, — безграмотный донской казак… возмутил народ и потрясал основание государства», то «ныне мятежный, предприимчивый, а может быть, и более просвещенный ум не встречает ли 600 тысяч человек для себя уже готовых». Далее, рассуждает тот же автор — эта мера подействует на государственное хозяйство, она «потрясает земледелие и промышленность; следовательно, истощает силы государства». Известный генерал Федор Уваров поддерживает это мнение: «всякого рода ремесло, торговля, фабрики и прочие заведения должны непременно приостановиться».

Нельзя сомневаться в том, что эти соображения были налицо и в начинаниях правительства 1812 г., они заставляли его отказаться от громоздкого, может быть, миллионного ополчения, которое собралось бы у него при безусловном проведении в жизнь начал манифеста 6 июля.

Ополченцы 1812 г. Калужской губ. (Из колл. Булычева).

Ограничивая сбор ополчения определенными губерниями, правительство руководствовалось, конечно, прежде всего целями стратегическими — оградить обе столицы и держать наготове солидный резерв. У нас есть указания, что правительство пыталось сорганизовать такие же ополчения на обоих флангах нашей армии — на севере таким флангом являлась армия Витгенштейна, к ней были присоединены большая часть ополчений второго округа (меньшая часть тех же ополчений вместе с ополчениями тверским и ярославским усиливала собою отряд генерала Винцингероде, охранявший дорогу из Москвы в Петербург). Но кроме этого были попытки сорганизовать ополчение в Псковской губернии из белорусских беглецов; дворянству Лифляндской губернии предложено было: или устроить ополчение с 10 душ по одному воину (норма, принятая московским дворянством), или же подчиниться рекрутскому набору с 50 душ одного. Ополчение лифляндское создавалось и раньше, но очень неудачно — дворянство не показало никакого рвения, да и при этом запросе оно остановилось на рекрутском наборе. На юге ополчение сорганизовалось в Черниговской и Полтавской губерниях в количестве очень солидном (до 50 т.); оно действовало с успехом против неприятеля во время его отступления. На крайнем юго-западе ополчения организовать не удалось; дворянство не только не сочувствовало ему, но, по сообщению волынского губернатора, «готово было на большие пособия противной стороне». К югу же позднее были двинуты силы 3 округа.

Из дальнейшего изложения будет ясно, что правительство, принимая эту благоразумную меру, учитывало целый ряд других условий, неблагоприятствующих организации ополчения.

«Отрадно приступить к изображению, как восстала Россия при обнародовании манифеста 6 июля», говорит один из наших историков войны 12 года. Да, это была сильная эпоха, пожалуй, эпоха кризиса, когда ярче проявились настроения масс, отдельные характеры, но, именно, эта особенность эпохи не дает права освещать ее черезчур однотонно; нужно в том патриотическом подъеме, который проявился в то время, показать своего рода градацию. Были люди, которые жертвовали всем, были, наоборот, такие, которые пользовались моментом для удовлетворения своих личных выгод.

Известный богач граф Дмитриев-Мамонов всецело отдался делу ополчения; молодой, неуравновешенный, он не знал вначале, на чем остановиться — то хочет сделать миллионное пожертвование, то говорит о снаряжении пехотного полка, то приступает уже к снаряжению конного. Он торопит крестьян к пожертвованиям, благодарит их за щедрость, закупает лошадей, ищет себе в полк ремесленников. Он в самой горячей переписке со своими приказчиками: понуждает их, разъясняет, что им непонятно. Для обмундирования полка наличных денег не хватало даже у такого богача, не даром современник пишет о нем: «полк Мамонова был замечательно щегольски обмундирован, имел все смены одежды для солдат и неимоверное количество белья, часть которого была оставлена на месте, так как невозможно было взять его с собою». Не хватает денег, граф просит в долг у своих крестьян, посылает приказчика в Петербург, где живут, должно быть, некоторые из его разбогатевших крестьян, просит в долг под расписку, под залог брильянтов.

Рядом с ним мы можем поставить херсонского помещика Скаржинского. Хотя сбор ополчения здесь был отменен, Скаржинский снарядил и выставил батальон в 100 человек и повел его в армию Чичагова, где сам не раз участвовал в боях.

Ополченцы 1812 г. Калужской губ. (Из колл. Булычева).

Но этим примерам патриотизма, в лучшем смысле этого слова, мы можем противопоставить другие. Вот свидетельства гр. Ростопчина, которого никто, конечно, не обвинит в желании развенчивать дворян. Он пишет в своих записках: «В минуту, когда губернский (московский) предводитель закончил свою речь, несколько голосов воскликнуло: „Нет, не по 4 со ста, а по сту с тысячи, вооруженных и с продовольствием на три месяца“»… Предположение губернского предводителя было справедливо и благоразумно; но два голоса, первые захотевшие дать больше, чем предложено было главою дворянства, принадлежали двум весьма различным лицам. Один был умный и предлагал меру, которая ему ничего не стоила. Другой человек «с здоровыми легкими был подл, глуп и дурно принят при дворе». В письме к императору гр. Ростопчин открывает нам образчик другого вида патриотизма, когда люди обещают, но не думают о своих обещаниях.

«Тайный советник Демидов и камергер князь Гагарин просили дозволить каждому из них обмундировать полк; однако они об этом и не позаботились. Первый из них пробыл некоторое время в армии, где его поведение было весьма подозрительно. Второй отправился из Можайска в Нижний Новгород, откуда он воротился сюда. Демидов имеет 300 тысяч годового дохода, Гагарин столько же, но они и не думают выполнить обязательство, принятое ими на себя добровольно…»

Ту картину разномыслия, что наблюдали мы среди дворян, можно подметить и среди духовенства и купечества. На ряду с высокими образцами патриотизма среди священников и монахов, мы находим письма из монастыря, где читаем: «мимо нас прошла оная злая буря… доходило и до обители не мало оскорбления и хлопот, как-то: денег вытребовано много, из братии нашей некоторых хотели ухватить и отдать, однако с Божией помощью никого не выдали». То же разнообразие речей, взглядов, чувствований мы наблюдаем и среди купечества. С одной стороны, умилительные картины пожертвований под красноречивым пером гр. Ростопчина, производящие тем более сильное впечатление, что автор оттеняет их осудительной характеристикой дворянства, а с другой — интересное свидетельство очевидца А. Бестужева-Рюмина, которое говорит нам о корыстолюбии московских торговцев.

«До воззвания к первопрестольной столице — Москве государем императором, в лавках купеческих сабля и шпага продавались по 6 р. и дешевле; пара пистолетов тульского мастерства 8 и 7 р.; ружье и карабин того же мастерства 11, 12 и 15 р., дороже не продавали; но когда прочтено было воззвание императора и учреждено ополчение противу врага, то та же самая сабля или шпага стоила уже 30 и 40 р.; пара пистолетов 35 и даже 50 р.; ружье, карабин не продавали ниже 80 р. и проч. Купцы видели, что с голыми руками отразить неприятеля нельзя и бессовестно воспользовались этим случаем для своего обогащения. Мастеровые, как-то: портные, сапожники и другие утроили или учетверили цену своей работы, — словом, все необходимо нужное, даже съестные припасы, высоко вздорожали».

Правительство ждало от русского общества жертв и личных и имущественных. Дворянам предстояла двоякая жертва: они должны были и лично поступать в ополчение и жертвовать своим капиталом — крестьянами. Люди других свободных состояний тоже могли нести двойную жертву: поступали лично на службу и несли возможную долю пожертвований. Крестьяне государственные не привлекались непосредственно к ополчению, эта обязанность ложилась всецело на плечи помещичьих крестьян и тем резче подчеркивалось их бесправие.

Сквозь пожар. (Верещагина).

Ростопчин, в силу своей должности генерал-губернатора, хорошо осведомленный в настроении отдельных общественных классов, пишет: «Увольнение казенных крестьян от ополчения наравне с помещичьими произвело дурные следствия». Действительно, в данном случае лишний раз и особенно резко подчеркивалось, что крестьянин, «подданный» помещика, и ничем, даже жизнию своею, хотя бы для такой высокой цели, как польза отечества, не может он располагать. Может быть, в сознании крестьянина эта служба, эта тяжелая жертва государству соединялась с волей от крепостной зависимости. Мы не можем ответить на этот вопрос, но такие добровольцы были. Один из них дворовый человек помещика Павла Бельского Евтих Михеев явился в Дорогобужское отделенное для записи ратников присутствие с просьбой зачислить его в число ополченцев, но его патриотический поступок крепостническая Россия могла оценить только «за побег», и он был отослан к городничему «для поступления с ним по закону».

Ген.-лейт. бар. Меллер-Закомельский. (Муз. 1812 г.).

Дворянство, собираясь в губернских городах, определяло уравнительный размер пожертвований людьми; это одно уже, конечно, лишало пожертвование характера добровольности. Но этого мало — правительство вмешивалось в эти постановления дворян само. Пропорция пожертвования воинами в разных губерниях была весьма различна; в то время, как московские дворяне постановили доставить со 100 душ 10 воинов в полном вооружении и с провиантом на три месяца, Лифляндский ландтаг, по донесению курляндского губернатора Сиверса, согласился выставить с того же числа душ лишь 1 воина.

В таких случаях правительство выступало на путь принуждений, оно, так сказать, уравнивало все пропорции и склонно было повышать их, доводя до того числа, которое было предложено московским дворянством. Эту пропорцию (10:1) оно предложило лифляндским дворянам, до той же цифры оно старалось довести ополчение 3 округа, которое первоначально выставляло по 4 воина со 100 душ (25:1). Позднее эта цифра была сбавлена, был объявлен только дополнительный набор по два воина с сотни душ. Но даже так, сравнительно в смягченном виде, проведенный в жизнь дополнительный набор вызвал целый ряд недоразумений; один из помещиков Нижегородской губернии сомневался даже в законности этого набора в виду того, что он не читал приказания приступить к его осуществлению: «а все именные высочайшие государя императора повеления, относящиеся до повинностей, есть не секрет, а публикуются во всей империи». Здесь очень резко подчеркнуто, что этот набор рассматривается самими помещиками не как добровольное пожертвование, а как «повинность».

Посмотрим, как исполняют этот общественный долг («усердие отечеству») по мнению одних, эту повинность по мнению других?

Помещики-бедняки пишут слезные прошения начальникам ополчений, указывая на тяжелые условия своей жизни. За помещиком Тайдаковым Нижегородской губернии числится 13 душ, а берут воина. «В числе этих 13 душ, — объясняет он в своем прошении, — состоит не более как 4 тягла, составляющие единственное с женою и двоими детьми пропитание, и кроме сего нет уже другого средства к моему проживанию; напротиву большепоместный, у коего 12 душ в остатке» — он просит бросить между ними жребий. Другой помещик указывает, что за взятыми ополченцами у него остается всего двое взрослых крепостных.

Перейдем в богатые поместья, как там совершается этот набор?

Перед нами гр. Дмитриев-Мамонов, кн. А. Голицын и гр. Орлов-Давыдов, — все богачи, владельцы огромных поместий. Попробуем сопоставить их отношение к этому набору.

Мы видели, как относился к нему гр. Дмитриев-Мамонов, он видел в нем дело своей чести, свое личное дело.

Кн. Голицын — человек набожный, но и расчетливый. С самого начала он рекомендует мягкое, хотя и настойчивое отношение к крестьянам, он советует «с тихостью и вразумительным образом» растолковать разницу между рекрутским набором и ополчением, в котором чувствуется лишь «временная надобность»; далее он обещает освободить тех, кто пойдет в ополчение, на несколько лет от рекрутчины и на текущий год от оброка и, уже под конец, он переходит к угрозе: «те, кто отказываются, повинны будут ответствовать перед Богом и судом, установленным монаршией властью». Далее, в том же отеческом тоне, он рекомендует: «дав жребий семьянистым и богатым домам, выбрать из них и представить натурою или покупкою, предоставя сию последнюю произвесть на их волю[4]. Семьи, где много малолеток, совсем не подлежат жребию».

Выбрав должных воинов со своих поместий, кн. Голицын так же детально и, если хотите, добродушно входит в рассмотрение вопроса об их снаряжении: недоволен приказчиком, слегка журит его, требует отчетности, почему истрачено так много — на каждого ратника по 60, 70 руб., когда в силу хорошее обмундирование обходится в 40, 45 руб. В ответ на это заявление хозяина приказчик отвечает оригинальным оправданием, из которого мы узнаем, что даже у этого безусловно понимающего свой долг и не плохо относящегося по тем временам к крестьянам помещика в ополчение сбывалось самое худшее из крепостной деревни.

М. А. Мамонов.

«По отдаче ратников употреблено 874 р. 88 к. более потому, что на хлеб и харчевые припасы в то время была цена необыкновенная. К тому же ратники, кроме годных 8 человек, поступили старые и увечные; к тому же многие были таковые, что жили в вотчине по старости лет, неспособности к домоводству и по малоумию без тягол, питались от подаяния милостыни, которых сбыть, кроме сего случая, было невозможно. Дабы не объявили к принятию их пороков, я велел старость их содержать и кормить лучше. Платья на них, кроме шляп, сапогов и данного награждения куплено не было, а всякий поступил в своем».

Если мы прибавим к этому запрос помещика, «за то» взяты в ополчение, то мы поймем, что здесь, в этом имении, далеко не все обстоит благополучно.

Вот это «за что» — основной мотив действий гр. Орлова-Давыдова. В своем предписании приказчику он пишет: «наблюдать очередь между крестьян в рекрутстве поставленную, пьяниц, мотов, непрочных для вотчины отнюдь не беречь, хотя бы за некоторыми и очереди не было». Таким образом, он склонен спустить с рук все нравственно негодное из своей деревни, пользуясь тем, что при определении годности ополченца допускались более широкие льготные рамки, принимались люди с значительными недостатками, иногда с уродством даже — гр. Орлов-Давыдов старается и здесь расстаться со всем старым, болезненным, негодным. Но оказывается, эта деятельность помещика и его приказчиков («домовая его сиятельства контора») находит соответствующий отклик среди сельского мира. «Бургомистр и выборные от мира разбиратели» прямо безжалостны в этом отношении и идут, пожалуй, впереди предписаний графской домовой конторы. Крестьянин Иван Филиппов подал заявление о желании своем идти добровольно в рекруты, прося у общества за это 100 рублей. Но одновременно с этим отец этого Ивана, попавший в ополчение, обращается также с просьбою: «переменить себя из воинов означенным сыном». Нужно иметь в виду, что из этой семьи выправляли рекрута еще в 1811 г. Но общество, перерешая этот вопрос, останавливается на своем прежнем решении, так мотивируя его: Филиппов еще в 1808 г. вызвал своими «продерзностными» поступками решение домовой конторы, «чтобы его отдалить от вотчины, где бы пропасть мог задаром»; теперь же общество утверждает, что он, Филиппов, «не исправится, поелику он не только не прочен господину и обществу во крестьянех, но и себе вреден».

Крепостническая атмосфера деревни не разрешалась от переживаемого момента, может быть, потому, что само нашествие Наполеона мало чувствовалось здесь, в Нижегородской губернии, и старые интересы наживы и сведение личных счетов оставались налицо.

Однако почти ту же картину мы видим и в Петербурге, где «благоснисходительный» прием ратников и амуниции вызывал удовольствие среди дворян. «Прием здесь в ополчение идет самый благоснисходительный и скорый, без всякой остановки, как в платье, так и в провианте, пишут из Петербурга в Ярославль. Все несказанно довольны приемщиками, т. е. начальниками окружными, которые обращаются благородно во всем и со всеми, а потому уже и набрали более четырех тысяч. Ни амуниции, ни людей не бракуют, а принимают, положась на владельцев, каких они представляют. Дай Бог, чтоб таким образом было и по Ярославлю».

Понятно, что при таком отношении к делу части дворянства — нужно было ожидать, что ополчение не будет вполне на высоте своего положения.

В ополчение принимались даже с меньшим разбором, чем в рекруты в этот год. 12 сентября 1812 года государь утвердил облегченные для приема рекрут правила. Эти правила были еще облегчены для ополченцев, но при приеме их не всегда выдерживались даже эти правила; приведенная таблица показывает, насколько понижены были требования от ополченца в сравнении с рекрутом; показывает далее на примерах, взятых из данных Нижегородской губернии, каких зачастую физических уродцев представляли к приему, как производился этот прием, как вначале при первом медицинском осмотре склонны были браковать поступающих, а потом главный врач, иногда после исследования в лазарете, выносил более суровое для ополченца решение. Решение врачей санкционировал начальник ополчения, иногда расходясь с их авторитетом.

Гр. К. К. Сиверс. (Пис. Боровиковский).

Состав ополчения в отношении их здоровья был мало надежен, в возрасте наиболее крепком была приблизительно ¹/₃ ополчения. Это, конечно, резко отразилось на смертности, на болезнях ополченцев. Нижегородское ополчение не выдержало боевой школы, как петербургское и новгородское; оно кочевало на Глухов, на Курск, на Киев, далее на биваки в Волынскую губернию, отсюда за границу, где участвовало под Дрезденом, и, наконец, через Гродно возвращается домой. Приходилось совершать длинные переходы с небольшими суточными отдыхами, идти целыми месяцами. Ополченцы шли в лаптях, сзади плелись обывательская подводы с больными, и везде, по крупным городам, каждый полк сдавал по десяткам, а иногда и по сотням, своих больных. Вот цифры по третьему Нижегородскому полку — по списку 2260 человек вместе с офицерами, при выступлении полк был пополнен до 2365. В рапорте, поданном полковым командиром при возвращении, указана общая цифра в 2.320 без офицеров:

Обратилось в первобытное состояние 1327

Осталось в госпиталях:

Русских 211

Заграничных 218

Умерло 408

Убито в сражениях 28

Пропало без вести 38

Бежало 24

Выбыло в конный полк 24

В командировке 56

Всего: 2320

Но нужно заметить, что в черновике рапорта насчитано умерших 452 и еще прибавлено «не все». Прежде всего и бросаются в глаза эти цифры больных и умерших, в сравнении с убитыми. «Жестокая зима, непривычка к трудностям солдатской жизни, большие переходы и другие причины произвели множество болезней», говорит участник костромского ополчения. К этим «другим причинам» нужно прежде всего отнести физическую слабость ополченцев.

Но и та ¹/₃ ополченцев, которая по своим физическим качествам была вполне приспособлена к солдатской жизни, далеко не во всем составе годилась для настоящей армии. Сюда попало много нравственно негодных элементов. Вот почему случаи побегов в ополчении на добрую половину падают на пьяниц; на этой почве также случались самоубийства, чаще нечаянные; упадет в реку, замерзнет в бесчувственном состоянии.

И все же физически слабые, малонравственные ополченцы заслуживали общее одобрение в бою, таково свойство русского солдата. Когда прислали в армию московских и смоленских ополченцев, главнокомандующий расставил их в третью шеренгу войска, и они, начиная с Бородина, показали себя стойкими и храбрыми. Роберт Вильсон, генерал английский, прикомандированный к русской армии, хорошо отзывается о них.

«Я видел милицию, которая со своими пиками выходит на сражение с такою же уверенностью, как и регулярно вооруженные войска, и возвращается с добычей, взятой у убитых, раненых и захваченных ими неприятелей. До сих пор не было ни одного случая, чтобы они уходили с постов своих, и многие действуют в третьих рядах линейной пехоты». Гр. Витгенштейн при штурме Полоцка, занятого войсками маршала Сен-Сира, дожидался ополченцев Петербурга и Новгорода и сразу поставил их на соответственные посты. Они смело выдержали свое боевое крещение, все офицеры были ранены.

Это было самое славное дело, где участвовали ополченцы. Но и здесь оказались некоторые отрицательные черты в организации ополчения — ополченцы были недисциплинированны, они не слушались начальства; передавали, что как раз под Полоцком их не могли сдержать никакие приказания их начальников; они дурно обращались с пленными, на что есть указания во французских мемуарах.

Подобную неподготовленность ополчения нужно объяснить неподготовленностью офицерского состава.

Офицерство пополнялось из дворян. Порядок пополнения был следующий: на дворянском собрании постановляли общее положение — дворянин не может отказываться от службы. Затем по уездам предводители дворянства составляли списки «дворянам, пребывающим в поместьях своих и находящимся при должностях по выборам». В этих списках указывались года дворянина, положение здоровья его в текущий момент и желание или нежелание его служить. На этом списке начальник ополчения делал свои пометки, выбирая, таким образом, будущих офицеров и назначая им определенные должности. Ополчения первых двух округов, по-видимому, были укомплектованы должным составом офицеров, но на третий ополченский округ дворян уже не хватало. Перед нами подобный список дворян, живущих по поместьям и служащим по выборам, составленный васильским предводителем дворянства — здесь всего лишь 23 фамилии, возраст распределен в таком порядке:

60 и более лет — 2

50 — 5

45 — 2

40 — 3

35 — 4

30 — 4

25 — 3 из них 15 лиц показали себя больными, 11 признаны таковыми и только 7 выбраны в ополчение.

Ю. Н. Голицын. В форме ополченца.

Но вот уже формируются полки, а полковые командиры рапортуют своему начальнику, что половины офицеров нет налицо. Начальники же ополчений заваливаются прошениями. Вот подпоручик Пирожков. Ему 52 года. Он пишет, что согласился на службу и назначен «по провиантской части», но болезнь его усилилась, он просит освободить его. «Я одержим, — пишет он князю Грузинскому, начальнику нижегородского ополчения, — болезнью, глухим почечуем, который весьма редко открывается, отчего ежечасно имею величайшую боль в пояснице, то же самое в голове, которая приводит в немалую слабость и частое затмение памяти, притом наводит глазам тупость зрения». Поручик Гобушев избран дворянами и назначен в третий полк, а между тем еще в 1807 г. он «получил жестокий параличный удар, от коего имеет ослабевшую руку и ногу», сверх того, у него падучая. Он нигде не служит — из милиции 6 года его уволили, уволили также и от должности арзамасского уездного судьи — он полный инвалид и просит освободить его. По-видимому, и Гобушев и Пирожков были освобождены от службы. Но вот один из тех васильских дворян, которых одобрили и предводитель дворянства Травин и кн. Грузинский, капитан Низкопоклонников. В шведскую войну он получил ушибы, появились на ногах цинготные язвы. Дважды обращался он к кн. Грузинскому, но тот не удовлетворил его прошения. Начальники полков, вызывая на службу манкирующих офицеров ополчения, требовали, чтобы они являлись немедленно, «не делая никаких отговорок по нынешним обстоятельствам и большому недостатку в полках военной силы чиновников». И несмотря на это они не являлись. Вот что пишет другой начальник ополчения (полтавского) Трощинский, человек искренне преданный своему делу: «Всякий час получаю отзыв, что избранные чиновники, под предлогом болезней и других причин, бесстыдно уклоняются от службы».

Примечание: Сокращения: О.-Д. — предписания гр. Орлова-Давыдова; к. А. Г. — кн. Алек. Голицына; г. Д.-М. — гр. Дмитриева-Мамонова; «добр. дух.» — доброволец из духовных. Курсивом напечатаны резолюции главного врача, разгонистым шрифтом — резолюции начальника ополчения.

Как объяснить это явление? У нас есть объяснение современника. Посмотрим, можно ли принять его. А. Шаховской, известный в свое время драматический писатель, служил в тверском ополчении, где, по-видимому, замечалось то же явление. Он так пытается объяснить его. Природные дворяне «в старинном смысле этого слова» все пошли служить, а помещики, схватившие кое-как офицерские чины или добравшиеся по приказам даже до 9 класса и купившие на промышленные деньги «деревни», «старались отлынять под разными предлогами от дальнейших беспокойств и на зиму убраться в теплые хоромы свои». Это мнение, очевидно, пристрастно; в авторе чувствуется гонор старого дворянства, протестовавшего при императрицах Анне и Екатерине против «уподления породы», против «выскочек по выслуге».

Русское дворянство со времени манифеста о вольности дворянской и реформ Екатерины II по губернскому управлению стало оседать по своим имениям и сродняться с ними. При таких условиях трудно уходить с насиженных мест, привычка дает себя знать и диктует указанные прошения. Но, может быть, действительно, в тех местах, где требовалось ополчение, уже мало оставалось свободных дворян, не больных и не дряхлых. Часть офицеров в отставке поступила вновь в действующую армию, и на ополчение не хватало желательных для правительства лиц. Правительство, правда, рекомендовало дворянам тех губерний, где ополчений не созывали, поступать все же в милицию, но эта рекомендация едва ли имела успех. Вдали от театра военных действий жизнь шла обычным темпом, и патриотические переживания едва ли были там сильны. Известный цензор Никитенко, автор интереснейших записок, еще мальчиком пережил этот исторический момент русской жизни, как раз вдали от боевых сцен, его свидетельство значит нам является особенно ценно. «Странно, что в этот момент сильных потрясений, которые переживала Россия, не только наш тесный кружок, но и все окрестное общество равнодушно относилось к судьбам отечества… никогда не слышал я в их разговорах ноты теплого участия к событиям времени. Все, по-видимому, интересовались только своими личными делами. Имя Наполеона вызывало скорее удивление, чем ненависть Это отчасти могло происходить от отдаленности театра войны: до нас, дескать, враг еще не скоро доберется. Но главная причина тому, я полагаю, скрывалась в апатии, свойственной людям, отчужденным, как были тогда русские, от участия в общественных делах и привыкшим не рассуждать о том, что вокруг делается, а лишь беспрекословно повиноваться приказаниям начальства».

В Успенском соборе. (Верещагина).

Нам кажется, эти две причины и вызвали к жизни подобный недохват в офицерстве.

Кроме дворян, живущих по поместьям и служащих по выборам, правительство привлекало на службу в ополчение всех чиновников и людей, как говорили тогда, свободных состояний с тем, однако, непременным условием, чтобы на поступление таких лиц в ополчение было согласие их начальства или общества, к которому они принадлежали.

Производит впечатление, что некоторые из этих чиновников и некоторые из этих людей свободных состояний особо охотно выпускались в ополчение, а некоторых, наоборот, задерживали; причем, конечно, поощрение и задержка переходили зачастую в принуждение и пресечение.

Н. Н. Демидов.

В конце 1812 г. государь пишет гр. Н. Салтыкову, что «в нынешнее время молодые люди наиболее нужны для армии», а «в канцеляриях и департаментах министерских находятся излишние чиновники». «Вследствие сего поручаю вам, — продолжает государь, — изъявить волю мою министрам, дабы они сократили число людей в канцеляриях и местах им подчиненных до возможности, что самое только нужное количество чиновников оставлено было; а прочих всех или уволили от службы или бы согласили на определение в полки».

Правда, здесь говорится не об ополчении, а об определении в полки, но это не меняет дела.

Канцеляристами мало дорожат. И переходя из министерских канцелярий в губернские и уездные, мы наблюдаем то же явление: редко, редко задерживают канцеляриста; бывает, его задержат не надолго, на две недели, на месяц, чтобы заставить его сдать дела, но и только; обычно же его тотчас же и охотно отпускают. Вот перед нами целый ряд таких канцеляристов, копиистов, архивариусов, некоторые «находятся в подозрении по суду», но это не является препятствием для поступления их в ополчение. Князь Мустафин занимает две ответственные должности — приходчика и надсмотрщика крепостной конторы — заменить его трудно и все-таки начальство отпускает его. И только один случай встретился нам, где желанию поступить в ополчение не удалось исполниться. Канцелярский служитель Кандыбин, из солдатских детей, высказал также желание поступить в ополчение, но его тянут прямо в солдаты.

Наоборот, учителей, университетских деятелей, слушателей высших учебных заведений почти совсем не пускают. Студенты горного института выказали желание идти на службу, их прошению не дали ходу, учителя гимназии и уездного училища, Которов и Назанский, казанский адъютант Кондырев не получили этого права. Мотивом для неразрешения поступать в ополчение министр народного просвещения выставляет то положение, что подобные места не могут быть оставлены без оплаты, двойное же жалованье гимназия платить не может, а Назанский сверх того является казенным стипендиатом на 6 лет, каковые годы он еще не отслужил. Учитель Макарьевского училища Ягодинский без разрешения директора училищ ушел в ополчение, где и принят в 5-й полк. По-видимому, дирекция училищ примирилась с этим фактом, хотя официально разрешения не дала. Но после его ухода назначается ревизия для определения «могущих оказаться на нем казенных недоимок».

Данных для определения отношения начальства других ведомств к вопросу об определении в ополчение у нас нет под руками, но и этого достаточно, чтобы подчеркнуть совсем различное отношение к лицам, на разных видах службы находящимся.

Кн. П. Г. Гагарин.

«Объявить причетникам, детям священно- и церковнослужителей при отцах находящимся и семинаристам не выше риторического класса, что ежели кто из них пожелает, защищая отечество, идти в новое ополчение, на которое призываются все состояния, таковых увольнять беспрепятственно, и для одежды их и на продовольствие дозволить церквам делать из кошельковой суммы, остающейся за содержанием церквей, в знатном количестве, а для того склонять и прихожан на оное пожертвование». — Вот нужное нам место из указа Св. Синода от 25 июля 1812 г. Этот указ нашел должный отголосок в сердцах архиереев и подвинул их к энергичной деятельности. Епископ нижегородский и арзамасский Моисей искусно формирует ратников ополчения. Вскоре потянулись эти «добровольцы» на пункты приема ополченцев с препроводительными письмами от преосвященного, где ясно указывалось, что они все идут «по желанию». Но на деле оказывалось, что эти «добровольцы», согласно указу Синода, принятому как определенное приказание, прямо пересылались, не с меньшим принуждением, чем помещичьи крестьяне. Взгляните на таблицу, там словами «добр. дух.» обозначены эти добровольцы — здесь малолетние в 12, 13 лет, (чего мы не видим даже среди крестьян); и что особенно замечательно, этих отроков-добровольцев не всегда бракуют, здесь косые на оба глаза, слепые на один, с переломленной рукой. Это, так сказать, недостатки очевидные, которые ясны были и самим добровольцам и тем, кто создавал их добрую волю. Но вот, что говорят нам сами эти злосчастные дьячки, семинаристы, праздно живущие поповичи — «объявил падучую болезнь», «объявил внутреннюю скорбь и ломоту в ногах». А вот другие типы из тех же добровольцев. «Праздноживущий сын священника Леонтия из больницы скрылся», пономарь Парфенов из ополчения «отлучился», был доставлен на место и вновь ушел; побывал у преосвященного, сказываясь дьячком села Арбузова Никанором Петровым, и выпросил отчислить его из духовного звания. Мы видим, не приходится придавать цены этим заявлениям «по желанию» и т. д.; здесь налицо самое грубое насилие, полнейшее принуждение. Чтобы окончательно убедиться в этом, я приведу один пример: служитель семинарии Яковлев, 18 лет. Прежде обучался в семинарии, «после нижних классов риторики и сверх латинского языка арифметике, географии, истории и немецкому языку с не худыми успехами», теперь просит об увольнении его из духовного звания в светское. Губернское правление решает по трафарету: «по нынешним обстоятельствам нужнейший и лучший есть вид в военной службе» и требует от указанного Яковлева поступления в ополчение. Он исполняет это «по собственному желанию». Нужно иметь в виду: все это изложено в одной и той же бумаге.

Совсем не столь податливо на увольнение в ополчение мещанское общество — оно прямо требует от уходящего, чтобы он или поставил себе заместителя, или дал бы обязательство несколько лет выплачивать налоги и подати. Мещанин ушел без воли отца — возвращают, мещанин особо предназначен в числе «двойниковых семейств» для отправления рекрутской повинности и общество не отпускает его.

Государственные крестьяне едва ли могли принимать деятельное участие в этом ополчении: они были задавлены рекрутскими наборами.

Таков был сословный состав ополчения. Милиция явилась более гибким орудием в руках правительства, чем рекрутчина. Правительство требовало именно тех, кто ему был желателен, создавая искусственно «добрую волю», или, наоборот, задерживая, пресекая искренне явившееся желание послужить отечеству. Может быть, здесь имели место и личные мотивы власть имущих. Так, был не допущен в ополчение кн. Яшвиль, один из участников переворота 1801 года. Кутузов, принимая во внимание заслуги кн. Яшвиля при формировании калужского ополчения, поручил ему отряд. Государь возмущен: «какое канальство» приписывает он к донесению главнокомандующего: «Вы сами себе приписали право, которое я один имею», пишет он Кутузову. Яшвиль был устранен. Может быть, в это время он пишет свое резкое письмо императору, где призывает его «быть на престоле, если возможно, честным человеком и русским гражданином». Другой пример, нам уже знакомый: гр. Дмитриев-Мамонов очень гордый, искренний, горячий. Отстранить его от ополчения нельзя, он лично передал государю свое желание формировать полк, но чинить ему всякие беспокойства, на каждом шагу мешать ему вполне возможно, и таким путем можно совершенно охладить его к делу ополчения. Сначала ярославский губернатор, кн. М. Голицын, всячески мешал его деятельности, и граф «воевал с ним официальными бумагами». «Мы все, однополчане, — пишет кн. Вяземский, — стояли за начальника своего». Затем он переходит в Московскую губернию, полк его нужно расквартировать в Москве, но этому препятствует Ростопчин, «личный враг графу Дмитриеву-Мамонову», пишет о нем А. Бестужев-Рюмин в своих записках. Ростопчин писал, кому следует, что от этого «возникнут снова беспорядки, жалобы, вербованье и воровство, чему уже много было примеров». Полк послали в Серпухов. Но Ростопчин недоволен и этим. «Не весьма я рад пришествию в Серпухов полка гр. Мамонова: кроме неприятности иметь дело и с ним самим, от умничества и самолюбия вербованные его могут причинить вред жителям, и я на сей случай принял все меры предосторожности». Интриги преследовали гр. Дмитриева-Мамонова и за границей, где полк его был раскассирован без его на то желания.

А. А. Жеребцов.

Но такие случаи были редки; задерживали на местах людей, действительно по службе нужных. Подобных задержек было гораздо меньше на деле, чем принуждения. Все общественные классы были вынуждены идти на войну — крестьяне помещичьи, как подданные своих хозяев, крестьяне государственные в силу того, что на них всею тяжестью ложились рекрутские наборы, чиновники и дворяне «по выбору и назначению».

Принудительный элемент в деле сформирования ополчения заставляет нас в значительной степени разжижить ту картину общего патриотизма, которую оставили нам официальные историки-генералы. В ополчении могли выразиться, конечно, и действительные патриотические стремления отдельных личностей и национальный порыв масс, затронутых войною областей. Этот порыв, однако, находил себе более реальный выход в партизанстве, но правительство не было настолько близоруким, чтобы рассчитывать только на этот патриотизм, оно оставило за собою право широкого произвола и обильно пользовалось этим правом.

Понятно далее, почему правительство ограничилось 16 губерниями — район сбора ополчения. Чем ближе к врагу, тем реальней была опасность от него, тем сильнее было чувство самообороны, рассчитывать же на удачный результат ополчения в дальних губерниях не приходилось.

Ополчения, собираемые по губерниям, находились под начальством лиц, выбранных дворянами. Все ополченцы были подведомственны этим лицам; мы видим даже, что во всех случаях правонарушений ополченцы отвечают перед своим начальником.

Мы знаем, как создавался офицерский состав ополчения. Получившие назначение офицеры вместе с лекарями принимали в особо назначенных пунктах от отдатчиков доставляемых ополченцев, определяли их пригодность, посылали для испытания в лазарет. Вместе с ополченцами нужно было поставить определенное количество провианта, определенную одежду для ратника. Вот как снаряжал своего ратника кн. Ал. Голицын:

«Полукафтан казацкий — 1

Шаровары из серого сукна — 1

Сапоги — 2 пары

Рубашек — 2 пары

Портки — 2 пары

Портянки — 2

Теплая суконка в 4 аршина — 1

Шапка — 1

Рукавицы с варежками — 1

Кожаный ранец — 1

Провианта на 3 месяца:

Муки ржаной на месяц — 1 п. 35 ф.

Круп — 1½ гарнца

Денег на 1 месяц — 1 руб.

Общий счет имения Мурилова был таков:

При отдаче в ополчение людей для 41 человека куплено обуви, шляп, рукавиц, сум, топоров и проч. на 3.138 руб.

На провиант и жалованье — 750 руб.

Для них же награждение, покудова они содержались, и проч. мелочные расходы — 800 руб.»

т. е. подсчитываем мы 4.688 р., а на отдельного воина по 114 р. 34 к., при чем одна обмундировка обходится по 78 руб. 50 коп. на брата.

Эта цифра считалась большой. Кн. Голицын журит приказчика за дорогие цены, указанные им по имению Шумовки, и указывает, что обмундировка повсюду обходится по 40 руб. и несколько более.

Гр. И. И. Марков. (Рис. Лампи).

Таким образом, создавался по ополчению капитал как денежный, так и натуральный, находившийся в ведении особого комитета. Этому комитету рапортовали и провиантские чиновники по ополчению и начальники полков, отчитываясь перед ним. Капитал этот пополнялся всевозможными пожертвованиями; жертвования были обильные, особенно много вносили, конечно, купцы. Иногда жертвователь чувствовал затруднение для уплаты, но с него продолжали требовать. Нижегородскому ополчению были пожертвованы крупные суммы по 20 и 25 тысяч двумя купцами; они обещались еще по столько же, но позднее отговаривались расстройством дел, однако постепенно с них, по-видимому, было взято, если не все обещанное, то, по крайней мере, большая часть его. Пожертвования собирались по всем уголкам губернии, все казенные учреждения получали поощрительные циркуляры, которые при дальнейшем следовании по инстанциям принимали все более и более настойчивый характер. «Не благоугодно ли будет членам такого-то училища, — писал директор народных училищ смотрителям их, — принести какую-либо ныне жертву отечеству и оную при списке доставить». — «Чиновники сего училища, — в ответ доносит смотритель, — постараются, сколько возможно будет, доказать готовность свою к пользам Государю и отечеству».

В результате получается список пожертвований, из которого видно, что пожертвования, если и не доходили до знаменитой Мининской «пятой и третьей деньги с животов и промыслов», все же были весьма солидны:

«В Балахнинском училище

Соколовский (жалованья получает 300 в год) пожертвовал 25 руб. — 8 ¹/₈%

Второклассный учитель Охотин (жалованье — 200 руб.) жертвовал 10 руб. — 5%

Первоклассный учитель Назанский сам выразил желание идти в ополчение.

Иерей Глеб Кондорский (жалованье по училищу 75 руб.) пожертвовал 7 руб. 50 к. — 10%

Рисовальный учитель Савельев (из вольноотпущенных; жалованье в год, без квартиры и побочных занятий 75 руб.) пожертвовал 7 руб. 50 коп. — 10 %»

На собранные таким образом пожертвования ополчения содержались до того времени, как им объявляли поход, тогда правительство их брало на свое содержание.

Ополчения делились обычно на полки — во втором округе, в губерниях Петербургской и Новгородской — на дружины. Полки были и конные, и пешие. Полки и дружины часто расформировывались, в виду той убыли, которая в них замечалась. Так, например, в Нижнем Новгороде из первого ополченского набора по 4 воина со 100 душ образовалось 5 пеших полков и один конный. Пешие полки были четырех-батальонные, позднее перед самым выходом в г. Глухов, где был назначен сборный пункт для всего ополчения 3-го округа, было предписание сформировать из них трех-батальонные. Состав полка был следующий (наличность полка):[5]

Конный полк состоял из 1000–1200 человек. Дружина — 4 сотням — 800 воинов, сотня — 8 десяткам — 200 воинам, десяток — 25 воинам.

Ополчение 1812 года. (Картина Г. Д. Алексеева).

В дружине полагалось: 31 офицер, 60 урядников, 19 барабанщиков, лекарей, фельдшеров, писарей и 18 нестроевых. Всего в дружине было 928 человек.

Кн. Б. А. Голицын.

Как говорили в свое время критики милиции 1806–07 гг., вооружение было слабым местом нашего ополчения. Лорд Тэрконель в письме герцогу Йоркскому прямо пишет, что в образуемых ополчениях будет мало пользы, «пока не пришлется оружие из Англии». Есть ряд указаний французских источников, что ружья ополченцев были мало годные. Но и этими ружьями далеко не все были вооружены. В вышеприведенном отзыве генерала Вильсона нужно подчеркнуть его слова: «милиция со своими пиками». Действительно, целые отряды милиции совсем не имели ружей, что отражалось на войне. Московскому ополчению, двинутому еще до Бородина под Можайск, было выдано на полк по 500 ружей, т. е. приблизительно ¹/₅ воинов была вооружена ими. Кутузов требует выслать из Москвы все имеющиеся ружья. Целый ряд ополчений: тверское, владимирское — почти не имели ружей и выходили в бой с пиками, саблями, даже топорами. Очень знаменательною после этой картины является приписка гр. Ростопчина к Высочайшему воззванию, посылаемому в Калугу: «Теперь всего нужнее дворянство и стрелки» — это как раз то, в чем чувствовался недохват — офицеры и свободные ружья.

Одеждой ополченцев особенно не стесняли и это было понятно. Бедняки-помещики едва ли могли, как следует, обмундировать своих ополченцев. Бедняки-чиновники тоже не могли справить себя (им предписывалось носить обще-армейские мундиры или те, которые они имели при отставке), они получали «вспоможение» в размере до 180 рублей. Вот правила петербургского ополчения об одежде: Солдаты сохраняют свое крестьянское платье, но не длиннее вершка ниже колен. Фуражки суконные. Сапоги черные, настолько широкие, чтобы под ними можно было носить суконные онучи. Кафтаны тоже широкие, под ними овчинные полушубки. На фуражке выбитый из медной латуни крест с вензелем государя и с надписью: «за веру и царя». Ранец — на нем рубаха, портки, рукавицы, двое портянок, онучи и запасные сапоги. В ранце провиант на трое суток. В других ополчениях требовали, чтобы в походе ополченцы носили лапти. Бород у ополченцев не брили.

Кн. А. М. Голицын. (Сен).

Обучение ополченца было несложное — требовалось «вперить в воина знание своего места в шеренге и в ряду», «ружьем учить только на плече нести оное правильно, заряжать, стрелять и действовать штыком, на караул же делать не учить, маршировать учить слегка». Но наши начальники не вполне руководились этими правилами — одни из начальников льготу обращали в обязательство и выступали со столь обычным для того времени запрещением, так звучат напутственные распоряжения гр. Толстого: «Строго соблюдать чинопочитание и дисциплину, нижним чинам не позволять брить бороды». Если же ополченцы попадались под начало армейского генерала, тот не всегда считался с их особым положением в армии и требовал от них большего. Р. Зотов, известный в свое время писатель, служил в петербургском ополчении и оставил нам свои записки. В них он говорит, что лишь только дружины перешли на театр военных действий, как с них стали требовать строго военных знаний. Жалованье ополченцы получали оттуда, где прежде служили. Иногда некоторые из урядников и низших офицеров получали особые пособия. Начальники полков и дружин жалованья не получали, служба их считалась почетной.

Продовольствие в походе ополчениям частью шло из казны, из запасов, собранных в магазинах провиантских, частью ложилось всей тяжестью на плечи населения тех местностей, где имел следование данный полк или дружина. Офицеры и особые провиантские чиновники брали все у обществ под особые квитанции, потом эти квитанции, розданные по губернии, обменивались в губернском городе на одну, общую всему забранному. Эта повинность была очень тяжела для населения. Население русских областей и особенно близко лежащих к театру военных действий радо было бы принимать своих защитников, как это было, например, на базарах в Великих Луках, но переходы войск ополчения были так часты, что они совершенно разоряли местность. Ростопчин, как начальник Московской губернии, свидетельствует ее полное разорение. «Предписание интенданта Ланского всем проходящим через Московскую губернию войскам и командам довольствоваться от жителей на квитанции, что от Его Светлости предписано и Владимирскому ополчению, не довело бы людей до отчаяния, тем более, что им скоро и самим есть нечего будет».

Ополченец 1812 г. (Ист. муз.).

Также тяжелой обязанностью населения являлась постойная повинность. Возьмем хотя бы Дорогобуж в июле и начале августа 1812 г. С 15 июля начинают поступать к городничему Дорогобужа предписания: отвести квартиру для присутствия по набору временного ополчения (15 июля), 30 квартир для ратников (19 июля), приготовить сарай для приема провианта (21 июля), приготовить еще сарай, «дабы не было отдатчикам в приеме от них провианта задержания» (25 июля), нужно помещение для лазарета, отвести конюшни под людей, лошади будут пастись в поле (27 июля), а с этого времени в Дорогобуж, центр сходившихся смоленских ополчений, начинают подходить отдельные отряды. 27 числа подходит Сычевский отряд в 500 ратников, более 300 лошадей, 1 августа — гжатское ополчение в размере более 600 человек, требует себе помещения, 3 августа здесь же смоленское ополчение; оно, кроме помещения на 100 ратников (25 квартир), требует еще три квартиры для устройства сухарей. И это в то время, когда тут же проходили войска, когда проводили пленных, порою оставляли на пути. Спрашивается, где помещались сами жители?

Многие губернии организовывали отряды внутренней стражи, чтобы не допустить к себе как неприятеля, так прежде всего мародеров. Тамбовский губернатор остерегал жителей от мародеров: «я уведомляю вас, — объявлял он им, — что по всей Тульской границе расставлены из тамошних жителей ополчения в осторожность от злодеев. Конные разъезды множество ловят разбойников, называемых мародерами солдат и казаков». Среди этих мародеров были, конечно, и ополченцы, из приказов главнокомандующего узнаем, «что Юхновского ополчения прапорщик Ладницкий, отлучившийся от своей команды и приведенный в главную квартиру вместе с мародерами, предается военному суду». Весьма поучительна судьба этих мародеров: простых ратников прогнали сквозь строй, а резолюция по делу Ладницкого гласила следующее: «разжаловать на месяц в солдаты и, если в это время в дурном не будет замечен, сделать представление о возвращении прежнего чина». Едва ли подобная резолюция могла способствовать вкоренению начал законности и справедливости в сознание ополченцев.

Ратник московского ополчения. (Из книги Глинки «Русские в доблестях своих, в вере… к Отечеству», С.-П.-Б., 1842 г.).

Лицам, идущим в ополчение, гарантировали ряд материальных благ, своего рода компенсация их тяжелой службы. Дворяне, чиновники получали жалованье, как прежде, сверх того, что получали по службе (здесь офицерам жалованья не полагалось «но важности звания»). За службу по ополчению они получали ордена, чины, как в армии. Ряд свидетельств показывает, что дело награждения было поставлено не рационально, нередки были случаи злоупотреблений, несправедливостей. Вышеупомянутый Зотов рассказывает о майоре Антропове, временном начальнике одной из петербургских дружин, который «по секрету» объявил своим содружинникам, что «если мы хотим получить что-нибудь, то чтобы дали на это, что следует. Он запросил с нас по 200 рублей. Не знаю, на каком основании было это требование, но мы не согласились и получили за всю осаду благоволение, а Антропов — Анну 2 класса». «Это было очень грустно», добавляет автор. Тот же автор передает, что за бой под Полоцком награды были выданы «валовые»: «офицеры, не имевшие орденов, получили орден Анны 3-й степени; штаб-офицеры получили Владимирский крест, а дружинные начальники — Георгиевские». Если были исключения, награды назначались за определенную заслугу, то часто несправедливо. «Протекция везде существует», добавляет Зотов в своих записках. Такая несправедливость могла привести к печальным последствиям; в современном журнале рассказывают «истинное происшествие» с одним молодым офицером-ополченцем, который, увидав из поданного ему незапечатанным конверта, где находился список предполагаемых наград, что его в числе награждаемых нет, совершил подлог, вписав свою фамилию; он получил орден, но совесть не дала ему покоя, он покончил жизнь самоубийством.

Ополченец 1812 г. в крестьянской семье. (Лубочн. карт. в Публичн. Библ.).

Увечным офицерам обещали: состоятельным — чин или орден, несостоятельным — пенсию от дворян. «Петербургские сословия не отрекутся назначить и приличную по смерть пенсию», писал император, имея в виду, конечно, подобное же постановление московского дворянства. Урядники получали жалованье несколько большее, чем простые воины (по 1 руб. 25 коп. в месяц); за храбрость они, равно как и простые воины, получали медали; получившие раны — получали содержание по смерть. Но некоторые помещики находили возможным оказывать крестьянам, попадающим в ополчение, и семьям их другие льготы, которые для этих последних казались реальнее и надежнее, — льготы по рекрутчине, освобождение на год или более даже от податей.

Так создавалось ополчение — сложные приемы действия на националистические чувства, поощрения, понуждения со стороны правительства соответствовали сложным же мотивам, руководившим населением — одни шли из ненависти к врагу, из любви к родине, другие по личным мотивам честолюбия, славы, по бедности, третьи, наконец, по самому настойчивому, самому грубому принуждению.

Так разлагается на составные элементы, крайне разнообразные по своему содержанию, при свете сухих фактов действительности, тот патриотизм, который составлял единственную декорацию чувств, мыслей и поступков деятелей 12 года в изображении восторженных историков-современников. В действительности и здесь люди оставались людьми с их добродетелями и пороками, с их классовыми интересами и классовой враждой.

Хоругвь калужского дворянск. ополчения 1812 г. (Из Булычева).

Первыми были распущены ополчения московское и смоленское (30 марта 1813 г.), постепенно и другие ополчения, действовавшие за границей, получили приказ вернуться на родину (последний указ по этому поводу издан был 28 ноября 1814 г.). После объявления о роспуске назначался срок довольно значительный, в который ополченец должен был вернуться, а помещик принять его. И вот потянулись со всех сторон на родину ополченцы, успевшие к этому времени выработаться в настоящих боевых солдат. Ростопчин пишет, что было бы весьма трудно определить, кто из крестьян ополченцев умер, убит в бою, а кто отстал от своей партии, находится в услужении; таких, по его словам, в московском ополчении наберется с целую тысячу. Другое затруднение заключалось в том, что ополченцы были разбросаны по всем армиям, по всем городам, и мы видим, что отряды московского ополчения сходятся к Москве — они идут из Бобруйска, Борисова, Харькова, Риги. Подобный поход тянулся месяцами. Полки нижегородского, костромского (самых дальних) ополчений — указы о роспуске застают их за границей — идут чуть не полгода; перед нами маршрут 3 пехотного нижегородского полка, только из Гродно до Нижнего рассчитанный на 3½месяца. Прибывающие полки торжественно встречались по губернским городам — в честь офицеров устраивались балы, ополченцам и город и дворянство выставляли угощения.

В это же время правительство было озабочено ликвидацией ополчения. Когда ополченцы московской военной силы (т. е. первого округа) были разверстаны по полкам, офицеры были переведены в армию. Позднее перед роспуском офицерам было предложено перейти на тех же условиях на постоянную военную службу.

Аллегоричное изображение ополчения 1812 г.

Ратники-ополченцы имели все основания бояться, как бы правительство не устроило с ними как раз того, что проделало оно с милиционерами 1806–07 гг., т. е. вместо временной службы не перевело бы их на постоянную. И есть основание думать, что наиболее близорукие из дворян, которые учитывали лишь выгоду текущего момента, а над будущим совсем не задумывались или, может быть, даже не могли возвыситься до подобных дум, — такие дворяне считали исключительно выгодным это положение: на очереди были новые рекрутские наборы, которые должны были вырвать из их хозяйства новые единицы сил; куда было бы лучше, мог рассуждать подобный помещик, заместить этих рекрутов старыми ополченцами, худшими по качествам пахаря-работника, уже оторванными от родной земли, может быть, развратившимися с их точки зрения. И действительно, в армии начал распространяться слух о том, что дворянство в своих собраниях заговаривает об этом. Кто был в войсках при ополченцах, страшно всполошились: ополченцы-крестьяне были возбуждены против дворян и всякое недоразумение склонны были относить на их счет. Некто Шеллиот пишет из армии: «В Вилькомире слышал я преудивительную вещь, что в Петербурге дворянство назначило причислить людей, коими мы командуем, в 25-летнюю службу. Господи, буди милостив нам тогда. Впредь узнаем мы нашу ошибку; что касается до меня, я бы, на место сих, охотно бы выдал других». Это письмо стало известно императору и он приписал на нем: «заслуживает всякого примечания, нужно необходимо сие опровергнуть». Опровержение было написано; государь подчеркивал, что подобные начинания противоречили торжественному обещанию, данному в июльских манифестах. Но это объявление едва ли могло произвести особо сильное действие и на дворян, которые (не все, конечно) хотели такого зачета ополченцев в рекруты, и на крестьян, трепещущих за свою участь — ведь и в 1806 г. давались торжественные обещания. В одном из писем своих к императору гр. Ростопчин совершенно откровенно, без всяких прикрас, выясняет свою дворянскую точку зрения. «Я должен предупредить ваше императорское величество, что несколько тысяч этих ополченцев из Московской губернии находятся еще в армии, в качестве денщиков, было бы вполне справедливо взять их на действительную службу». Он находит «справедливым», что по отношению «нескольких тысяч ополченцев» допущено забвение основных обещаний манифеста.

Этого не произошло. Но ликвидация ополчения шла с большой выгодой для дворянства. Были допущены зачетные квитанции; так называли квитанции, выдаваемые вместо рекрутов, в зачет тех лиц, которых население могло бы сдать в рекруты, а вместо этого поставило государству натурой на какую-либо другую службу, как в данном случае в ополчение. Убитые и умершие в походах ополченцы рассматривались как рекруты следующего набора и на них выдавались зачетные квитанции. Чтобы яснее понять эту систему зачета, я приведу расчет кн. А. Голицына по его имению Гребнево.

«Расчет по рекрутскому № 83 набору.

В селе Гребневе по 6-й ревизии состоит 1.099 душ.

С оных в московское ополчение отдано 110 человек.

В то число явилось в вотчину при приказах Вогородского земского суда — 56 человек.

Следовательно, в неявке находится 54 человека.

А как в нынешний 83 набор, что с 500 душ по 20 рекрут, с 25 душ следует одного человека представить. То с 1.099 душ и причитается всех зачесть 44 рекрута.

На остальные и поныне в вотчину не возвращавшиеся 10 человек надобно получить для будущих наборов зачетные квитанции».

Мы видим из этого расчета, что для кн. Голицына по этому имению выставлять рекрутов не пришлось, да еще на следующий набор осталось 10 квитанций, т. е. и там ему придется поставить десятью рекрутами меньше, чем будет положено. Знаменитый актер Щепкин, вышедший из крепостной среды, рассказывает, что на этой почве разыгрывалась зависть к тем счастливцам, у кого побольше умерло ополченцев. «Одна дама очень образованная по времени и обществу (даже крепостные отзывались о ней, как о доброй женщине), у графини на именинах, за обедом, не краснея позволила себе сказать в разговоре о прошедшей кампании: „Вообразите, какое счастие Ивану Васильевичу: он отдавал в ополчение 9 человек, а возвратился всего один, так что он получил восемь рекрутских квитанций и все продал по три тысячи; а я отдала 26 человек, и на мою беду все возвратились — такое несчастье“. При этих словах ни на одном лице не показалось даже признака неудовольствия против говорившей. Все согласились, а некоторые даже прибавили: „Да, такое счастье, какое Бог дает Ивану Васильевичу, немногим дается“».

Отступление французов из Москвы. (Совр. грав.).

Ликвидация ополчения выразилась и в том, что был проведен в жизнь уравнительный рекрутский набор, в основу которого было положено сравнение помещичьих крестьян с казенными, которые все время поставляли рекрутов. Этим фактом ополчение окончательно было ликвидировано.

Попробуем определить значение ополчения; с военной точки зрения оно безусловно. Ополчения иногда сразу, как под Полоцком, иногда постепенно вводились в круг военных операций и под конец они выработались в грозную боевую силу. Но следует учесть значение ополчений, как факта общекультурной жизни России.

Роль ополчений в истории основного вопроса дореформенной России — крепостного права — без сомнения, велика, но трудно определима. Те приемы, которыми действовали помещики типа гр. Орлова-Давыдова, усиливали ненависть среди крестьянства, и был прав Ростопчин, говоря, что любое недоразумение вызовет у последних неудовольствие против дворянства. По мнению московского генерал-губернатора, у помещичьих крестьян «родится зависть» к казенным за то, что они освобождены от ополчения. «Важнее же всего, — продолжает гр. Ростопчин, — что неудовольствие в народе может обратиться на дворян, яко виновных в сем случае тем, что крестьяне, быв их собственностью, одни и несут тяжелый сей набор». Но выдвинуть, оттенить на общем фоне недовольства рекрутскими наборами, недовольство именно этим ополчением пока по недостатку материала невозможно.

Мед. гр. Ф. П. Толстого.

Ополчение дало свою крупицу в рост общественного самосознания, которым так богат был изучаемый момент. В сознании многих дворян, не говоря уже о передовых людях исследуемой эпохи, именно благодаря ополчению крепостное право определяется как явление недолговечное и опасное; все понимают, что рано ли, поздно ли нужно приступить к освобождению крестьян. Солдаты приходили к себе в деревню в том возрасте, когда человек уже трудно воспринимает окружающие его несправедливости и с трудом может отвечать на них; ополченцы приходили молодыми, с обильным багажом новых понятий, с наклонностью сравнивать жизнь своего захолустья с тою, что видели на Западе, думается даже более: с наклонностью агитировать среди населения родной деревни против того произвола, который окружал их. «Очень важно, что защита России от полчищ Наполеона, — говорит В. И. Семевский, — а затем еще более пребывание русских войск за границей имело благотворное влияние и на солдат». По словам Якушкина «война 1812 г. пробудила народ русский к жизни… Даже между солдатами не было уже бессмысленных орудий; каждый чувствовал, что он призван содействовать в великом деле». Н. Тургенев обращает внимание на то, что за границей побывали не только регулярные войска, но и большие массы милиции: «эти милиционеры всех рангов, возвратившись домой к своим очагам, рассказывали то, что они видели в Европе… Это была настоящая пропаганда».

Наследием данной эпохи было более сознательное отношение к действительности и в создании этого фактора нашего прогресса не малую роль сыграли и ополчения 1812 года.

А. Кабанов

Тип уездного города в конце XVIII ст.

IV. Волнения крестьян в 1812 г. и связанные с отечественной войной[6] В. И. Семевского

начале декабря 1806 г. объявлен был манифест 30 ноября о составлении в 31 губернии Европейской России временных ополчений или милиции, а 17 декабря гр. Ростопчин писал имп. Александру, что милиция помешает «врагу всемирному», Наполеону, войти в Россию, но все это вооружение обратится «в мгновение ока в ничто, когда толк о мнимой вольности подымет народ на приобретение оной истреблением дворянства, что есть во всех бунтах и возмущениях единая цель черни». Он уверял, что предписание об изгнании из России французов, не присягнувших на русское подданство, совершенно не достигло цели, так как присяга, принесенная под влиянием страха и корысти, не изменяет образа мыслей, и оставшиеся у нас французы делают внушения «сословию слуг, кои уже ждут Бонапарта, дабы быть вольными».

Если, как увидим, дворовые надеялись на получение воли от Наполеона, то, в свою очередь, и французский император, направляя в Россию свои войска, мог ожидать, что найдет поддержку со стороны крепостных, если дарует им свободу, как даровал ее крепостным в герцогстве Варшавском. Один из его соглядатаев доносил в 1808 г. из России, что Наполеон может рассчитывать на крестьян, «которые будут очень расположены встать на сторону победоносной французской армии, потому что они только и мечтают о свободе и слишком хорошо познали свое рабство, которое очень жестоко». Но он советовал действовать здесь с большей осторожностью, чем в герцогстве Варшавском, так как освобождение там крестьян и внезапное введение кодекса Наполеона «испугали дворянство» литовских губерний[7]. Доктор француз Миливье, лет двадцать живший в России, несколько раз ездивший во Францию, уверял Наполеона, что, как только французы появятся под Москвой, крестьяне восстанут против своих господ, и вся Россия будет покорена[8].

В Петербурге в начале 1807 г. дворовые возлагали надежду на то, что Наполеон освободит их. Крепостной помещика Тузова, Корнилов, рассказывал в лавочке: «Бонапарте писал к государю… чтоб, если он желает иметь мир», то освободил бы «всех крепостных людей и чтоб крепостных не было, в противном случае война будет всегда». Оказалось, что он слышал об этом от одного крепостного живописца, рассуждавшего с двумя товарищами по профессии о том, что «француз хочет взять Россию и сделать всех вольными»[9].

В январе 1807 г. в секретном комитете, учрежденном 13 января того же года, допрошен был дворовый Петра Григ. Демидова Спирин вследствие того, что в перехваченном письме его (им 15 дек. 1806 г.) к отцу, сосланному за участие в бунте заводских служителей против приказчиков, он писал: «в скором времени располагаю видеться с вами чрез посредство войны; кажется, у нас, в России, будет вся несправедливость опровергнута». На допросе Спирин объяснил, что написал это вследствие слухов, доходивших до него чрез других лакеев, о покорении Пруссии французами и о том, что, может быть, они таким же образом покорят Россию, и тогда будут все вольными: упоминание же о том, что вся несправедливость будет опровергнута, относится к несправедливому осуждению его отца[10].

В 1812 г. сильно опасались бунта крепостных. В Петербурге по поводу предполагаемого выезда из столицы министерств были высказаны такие соображения: «Всякому известно, кто только имеет крепостных служителей, что род людей сих обыкновенно недоволен господами». Если правительство вынуждено будет «оставить столицу, то прежде, нежели б могло последовать нашествие варваров, сии домашние люди, подстрекаемые буйными умами, без всякого состояния и родства здесь живущими, каковых найдется здесь весьма довольно, в соединении с чернью все разграбят, разорят, опустошат»[11].

Крестьянка. (Barbier. 1803 г.).

Что в Москве некоторые крепостные возлагали надежду на освобождение с пришествием французов, видно из следующего дела. Петр Иванов, дворовый человек комиссионера комиссариатского департамента Серебрякова, встретился 22 марта 1812 г. с дворовым помещика Степанова, Медведевым, и стал жаловаться ему на своих господ, говорил, что хотел бы бежать или как-нибудь от них избавиться. Медведев возразил: «Погоди немного, — и так будем все вольные: французы скоро возьмут Москву, а помещики будут на жаловании». Иванов, услышав это, сказал: «Дай Бог, нам тогда лучше будет». Он сообщил важную новость другим дворовым и начал оказывать некоторое неповиновение своему господину[12]. Когда об этом случае узнал секретный комитет, учрежденный 13 янв. 1807 г., которому велено было сообщать о всех делах «по важным преступлениям» и измене против «общего» спокойствия и безопасности, он предписал московскому главнокомандующему Гудовичу «усугубить при теперешних обстоятельствах полицейский надзор во всех тех местах, где народ собирается, в особенности ж по питейным домам, трактирам и на гуляньях, и иметь бдительное внимание к разговорам и суждениям черни, пресекая всякую дерзость и неприличное болтанье в самом начале и не давая отнюдь распространяться», а петербургскому главнокомандующему Вязмитинову, управлявшему тогда министерством полиции, поручил обратить особенное внимание на выходящие в свет «сочинения о предметах политических» и на журналы и другие «периодические листочки». Гудович отвечал, что деятельность полицейского надзора в Москве «доведена до совершенства…. Между благородными и иностранцами есть особливые секретные наблюдатели, почитаемые за их друзей, а равномерно по всем трактирам, шинкам и другим народным сборищам, где бдительнейшее они имеют внимание ко всяким разговорам и суждениям»[13].

Немедленно после ссылки Сперанского, люди, враждебно против него настроенные, говорили, что он «захотел возжечь бунт» во всей России и, «дав вольность крестьянам, вручить им оружие на истребление дворян». Ростопчин, в письме от 23 июля 1812 г., старался внушить государю мысль, что опасно оставлять Сперанского в Нижнем Новгороде: «Он снискал расположение жителей» этого города, сумел уверить их, что пострадал из-за своей любви к народу, «которому хотел доставить свободу», и что государь «принес его в жертву министрам и дворянам». Действительно, в Пензенской губ. ходили с 1812 г. слухи, что Сперанский «был оклеветан», и многие помещичьи крестьяне заказывали даже молебны за его здравие и ставили свечи[14].

Имп. Александр, видя, что война с французами неизбежна, и опасаясь волнений, заранее подготовлял меры для их подавления. С этой целью в каждой губернии должно было находиться по полубатальону в триста человек. «Предположите, — говорит государь в письме к сестре Екатерине Павловне, — что начнется серьезный бунт и что 300 человек будет недостаточно» (для его усмирения), — «тогда тотчас же могут быть употреблены в дело полубатальоны соседних губерний, а так как, например, Тверская губерния окружена шестью другими, то это составит уже 2100 человек» (вместе с тверским отрядом).

Генерал Н. Н. Раевский писал в конце июня 1812 г.: «Я боюсь прокламаций, чтобы не дал Наполеон вольности народу, боюсь в нашем краю внутренних беспокойств»[15]. Есть свидетельство, что Наполеон вел разговор с крестьянами о свободе. В Москве он приказал разыскивать с большим старанием в уцелевших архивах и частных библиотеках все, что касалось Пугачевского бунта: особенно желали французы добыть одно из последних воззваний Пугачева. Писались даже проекты подобных манифестов. В разговоре в Петровском дворце с г-жею Обер-Шальме, владетельницей очень большого магазина в Москве женских нарядов, дорогих материй, севрского фарфора и проч., Наполеон спросил ее: «Что вы думаете об освобождении русских крестьян?» Она отвечала, что, по ее мнению, «одна треть их, быть может, оценила бы это благодеяние, а две другие не поняли бы даже, что им хотят сказать». — «Но разговоры, по примеру первых увлекли бы за собою других», возразил Наполеон. — «В. В — во, откажитесь от этого заблуждения, — заметила его собеседница: — здесь не то, что в южной Европе. Русский недоверчив, его трудно побудить к восстанию. Дворяне не замедлили бы воспользоваться этою минутой колебания, эти новые идеи были бы представлены, как противные религии и нечестивые; увлечь ими было бы трудно, даже невозможно»[16]. В конце концов, Наполеон отказался от намерения попытаться возбудить бунт крестьян. В речи, произнесенной им пред сенаторами в Париже 20 декабря 1812 г., он сказал: «Я веду против России только политическую войну… Я мог бы вооружить против нее самой большую часть ее населения, провозгласив освобождение рабов; во множестве деревень меня просили об этом. Но когда я увидел огрубение (abrutissement) этого многочисленного класса русского народа, я отказался от этой меры, которая предала бы множество семейств на смерть и самые ужасные мучения»[17].

Итак, Наполеон отказался от мысли о провозглашении свободы крестьян, которой, как думает генерал Монтолон, они ожидали от французов[18]. Но Ростопчин сам содействовал распространению надежд на освобождение, объявив в послании к жителям Москвы до занятия ее французами, что Наполеон «солдатам сулит фельдмаршальство, нищим — золотые горы, народу — свободу», хотя и прибавлял тут же, что из этих обещаний ничего не выйдет[19].

Гравюра из изд. Буддеуса, 1820 г.

Один из наиболее влиятельных старых масонов, которых Ростопчин так ненавидел и преследовал, Поздеев, столь же ярый крепостник, как и сам Ростопчин, также бил тревогу о том, что нашествие Наполеона взволнует крепостное население России[20]. Через несколько дней он писал министру народного просвещения, гр. Разумовскому, что «мужики наши… ожидают какой-то вольности; это очаровательное слово кружит их». Ростопчин в письме к имп. Александру от 8 сентября, уже по занятии французами Москвы, сообщил ему, что в войске распространился опасный слух, будто бы наш государь для того дал возможность Бонапарту проникнуть в Россию, чтобы французский император именем его (Александра) провозгласил свободу.

Получив известие от своего губернатора в Вильне, что некоторые литовские татары изъявляют готовность служить в его войсках, Наполеон пожелал этим воспользоваться и разрешил составить из них полк, если найдется тысяча всадников. Позднее предлагали татарам отправиться в Казань подговаривать своих соотечественников к восстанию. Мюрат, как говорят, уверил также Наполеона в том, что казаки, находящиеся в русской армии, покинут ее и станут под его знамена[21].

Наполеон у Малого Ярославца. (Бакаловича).

Хотя сам Наполеон отказался от мысли поднять крестьян обещанием свободы, но некоторые из его сподвижников, как мы видели, считали это возможным. Офицер французской армии Шмидт, оставшийся потом в Москве, на вопрос Ростопчина, какое понятие французы составили себе о наших крестьянах, отвечал: «Хотя большинство и считало их тупоумными, но полагало, что их легко возбудить к восстанию и привлечь на свою сторону». Дело не обошлось без попыток в этом направлении. В сентябре 1812 г. в имении гр. Бобринских (Ефремовского у., Тульской губ.) какие-то люди в немецком платье проповедовали с телег собравшемуся народу, чтобы они не пугались Бонапарта, что он идет на Россию, чтобы освободить крестьян, дать им волю и уничтожить помещиков. По требованию одного проезжавшего в это время дворянина оратор был арестован и отправлен в Тулу к губернатору[22]. — В Нижегородской губ. был арестован, как шпион, крестьянин Витебской губ. Рачков; при допросе он показал, что помещик его, Сверчков, обмундировал и вооружил на счет французов всех своих крестьян, повел их в Ковно, и они шли с французской армией до Москвы (и обратно до Смоленска). На пути в Москву, в Смоленске, Рачков, 2 его однодеревенца и 2 француза, говорившие по-польски и по-русски, призваны были к Наполеону и получили приказ идти в низовые города для осмотра крепостей и склонения народа в подданство Наполеону. Рачкову был дан билет на русском языке до Перми, другим — до Казани. Им было обещано, что по возвращении в Польшу они получат 100 рублей. Товарищи ушли раньше, и Рачков не виделся с ними. Чрез Москву он пошел на Касимов, оттуда в Нижний Новгород и затем по нагорной стороне. На ночлегах он соблазнял крестьян обещанием свободы, если они перейдут на сторону Наполеона, себя же выдавал за разоренного неприятельским нашествием[23]. Пастух Тимофеев, крестьянин Витебской губ., был предан суду за «изменнические речи». В Симбирске почтальон Александров сказал дворовому одного чиновника, что в Петербурге и Москве есть уже повеление о даровании вольности всем помещичьим крестьянам и что скоро и в Симбирске оно будет получено и объявлено не чрез помещиков, а чрез почтальонов. Среди дворовых, принадлежавших помещикам, жившим в Нижнем Новгороде, распространились в 1812 г. слухи, что «господские крестьяне оброку платить не будут». В начале июля 1812 г. комитет министров получил от Ростопчина донесения священников двух сел княгини Голицыной, Гжатского у., Смоленской губ., о возникшей между тамошними крестьянами «старообрядческой секты», инициаторы которой (из числа самих крестьян), «делая с них разные поборы угрозами» и «обещанием свободы из владения помещика» и царствия небесного, «записали уже в раскол свой более полуторы тысячи душ».

Рисунок из книги Buddeus'а Volksgemalde, 1820 г.

Оставление Москвы на жертву французам вызвало сильное раздражение против имп. Александра. Великая княгиня Екатерина Павловна писала брату 6 сентября из Ярославля: «Недовольство достигло высшей степени, и вашу особу далеко не щадят. Судите об остальном по тому, что это доходит до моего сведения. Вас открыто обвиняют в несчастии, постигшем ваше государство, в разорении общем и частных лиц, наконец, в том, что обесчещены и Россия и лично вы. Не один какой-нибудь класс населения, а все единогласно кричат против вас… Не бойтесь катастрофы в революционном смысле, нет! но предоставляю вам судить о положении вещей в стране, главу которой презирают…. Жалуются, и громко, на вас». — «Вас обвиняют в бездарности» (ineptie), писала великая княгиня 23 сентября[24]. А вот выражение негодования (в сентябре 1812 г.) одного русского стародума, который видит в XVIII веке и во французских авторах начало нашего «морального развращения»: «Теперь мы пожинаем плоды сих наставников и учителей:… взведен на престол государь, не знающий ни духовных, ни гражданских законов и прилепленный к одному только барабанному бою и солдатской амуниции. Министры достойные — в отставке, а глупые — налицо». Из 50-ти губернаторов девять десятых — дураки, такое же количество и из архиереев «если не блудники, то корыстолюбцы… Царя Соломона одарил Бог премудростию свыше, а у нашего отнял и людей право-правящих и дальновидных… В железный год ополчение, рекрутчина, лошади, поборы с крестьян и помещиков»[25]. Негодование проникло и в низшие классы населения: один однодворец Обоянского у., Курской губ., в октябре 1812 г., в присутствии нескольких других однодворцев, сказал: «Наш государь проспал Москву и всю Россию»[26].

Некоторые из крестьянских волнений 1812 г. вовсе не связаны с отечественной войной и вызваны были совсем иными причинами. Таково было обширное волнение крестьян, приписанных к уральским заводам Яковлева (Верх-Исетским и Николая Демидова и к казенным Гороблагодатским заводам). Император Павел пришел к убеждению, что отрабатывание податей на заводах крестьянами, приписанными к ним и живущими в расстоянии от них иногда в несколько сот верст, обходится народу слишком дорого[27] и потому повелел заменить всех приписных крестьян крестьянами выбранными ими из своей среды, «непременными мастеровыми» по 58 человек с 1.000 душ. Мера эта была осуществлена при императоре Александре иначе, и только относительно приписанных к уральским заводам. На основании Высочайше утвержденного 15 марта 1807 г. доклада министра финансов в мастеровые и непременные работники должно было зачислить жителей всех ближайших селений, а затем недостающее количество набрать с Пермской и Вятской губернии посредством рекрутского набора также не с одних приписных, а со всего крестьянского населения, с тем, чтобы частные заводы были снабжены мастеровыми и непременными работниками в необходимом для них количестве к 1 мая 1813 г., а казенные — к 1 мая 1814 г. При раскладке заводских работ на 1812 г. от них отказались приписные к Верх-Исетским заводам корнета Яковлева Калиновской волости, Камышловского уезда, Пермской губернии, считая, что эти заводы уже наполнены непременными работниками и что самое расположение работ, сделанное по числу душ пятой ревизии, несоразмерно с количеством их по шестой ревизии, по которой в этой волости оказалось меньше населения, чем по пятой. Неповиновение приписных крестьян обнаружилось в Брусянской вол., Екатеринбургского уезда, куда отправлена была под начальством офицера команда в 40 человек, а также в Ирбитском уезде и еще в девяти волостях Камышловского уезда, куда был послан отряд в 160 человек при 4-х офицерах, а также часть команд, находящихся при заводах. Пермский губернатор стал объезжать места волнений, охвативших 500 верст. Но первоначально все усилия успокоить крестьян оставались безуспешными, и для усмирения их потребовалось сначала 250 солдат, а затем понадобился еще целый батальон и, кроме того, до 200 человек служилых башкир. Некоторые крестьяне ссылались на то, что при новой переписи о заводских работах ничего не было сказано, другие были уверены, что в одной волости на просьбу, поданную государю в 1811 г., получен уже именной указ, с золотой строкой, в котором все приписные освобождены от заводских работ, а если кто будет работать, то вечно останутся при заводах. Приписанные к заводам Яковлева из поданной им просьбы о даче ему непременных работников целыми селениями, а не из рекрут, выводили заключение, что он желает удержать приписных крестьян при заводах навсегда. В одной из волостей заседатель земского суда, уговаривая крестьян, пригласил в помощь себе священника, но тот в волостном правлении сказал собравшейся большой толпе, что заседатель обманывает их, чем усилил их волнение. Местами уговаривали отказываться от работ сами волостные начальники, за что их, а также некоторых зачинщиков, арестовывали и предавали суду.

При обсуждении вопроса об этом волнении в комитете министров, в его заседание (16 мая 1812 г.) был приглашен сенатор, бывший пермский и вятский генерал-губернатор Модерах, который заявил, что приписные крестьяне, ожесточаемые различными злоупотреблениями, не раз оказывали подобное неповиновение, но успокаивались, когда начальство объясняло им их обязанности, и выразил уверенность, что и теперешние волнения могут быть легко прекращены благоразумными, кроткими мерами. Хотя, действительно, две волости уже начали работать, но окончательное приведение крестьян в повиновение было возложено на командующего войсками, расположенными по сибирской линии, генерал-лейтенанта Глазенапа, который должен был отправиться к своему посту. 23 мая был опубликован именной указ сенату о том, что крестьяне обязаны продолжать работы до вышеуказанных сроков (1813 и 1814 гг.), но через несколько дней было получено донесение пермского губернатора, что волнующиеся крестьяне, число которых в 12 волостях трех уездов доходило до 20 тысяч, успокоены «одними кроткими увещаниями и убеждениями» и отправились на заводскую работу (рубку дров и возку угля), военным же командам велено возвратиться к своим местам[28].

Почти в то же время, как среди крестьян, приписанных к уральским заводам, началось волнение и в Вологодской губернии, в имениях надворного советника Яковлева (Вологодского, Кадниковского и Вельского уездов), купленных им в 1811 г. у Щербининой, дочери кн. Екатерины Роман. Дашковой. При вводе нового помещика во владение, крестьяне (319 душ) отказались ему повиноваться, утверждая, что Щербинина не имела права наследовать их после матери и брата, которые будто бы намеревались отдать их в род графов Воронцовых (Дашкова была урожденная Воронцова) или дать им свободу.

Виды в селе Мишенском (с акв. Клара).

Губернатор послал советника губернского правления Андреева уговаривать крестьян, но они встретили его и его команду с кольями и дубинами и грозили избить, если он не уедет, а два захваченные Андреевым старика заявили, что, по завещанию Дашковой, крестьяне принадлежат казне и проданы Щербининой неправильно, о чем послали ходоков принести жалобу государю. Губернатор отправил чиновника с большей командой, а комитет министров приказал выслать крестьянских челобитчиков на родину. Так как волнение продолжалось, то велено было принять строжайшие меры. Когда Яковлев в следующем году захотел купленных им крестьян посылать из Вологодской губернии на свой завод в Вятскую губернию, то они окончательно перестали повиноваться[29], заявили: «не хотим быть за господином, хотя и отпускает с заводов», выражали желание, чтобы их взяли в казну, и изъявляли готовность внести Яковлеву уплаченную за них сумму. Посылка архимандрита для увещания крестьян успеха не имела. Администрация решила усмирить волнение военной силой. Крестьяне, у которых было до ста ружей, вооружили и женщин и два часа отчаянно защищались, но затем разбежались по лесам. Флигель-адъютант Чуйкевич, посланный сюда в 1813 г., и советник губернского правления получили несколько ударов камнями в голову; из солдат башкир 12 человек было ранено легко, 2 — тяжело, 1 — убит; крестьян убито 20 человек, в том числе 4 женщины. Крестьяне рассчитывали, что их возьмут в казну, но когда прибыли новые военные отряды, пришлось смириться. Четверо признанных зачинщиками были наказаны кнутом при собрании крестьян (из них трем вырезали ноздри) и сосланы в Сибирь в каторжную работу.

Тот же Яковлев одновременно с вологодскими имениями купил у Щербининой 1.150 душ в Череповецком уезде, Новгородской губернии. В 1812 году он взял из них на свой железоделательный Холуницкий завод, Вятской губернии, 167 человек, на один год, а управитель его начал брать у разных крестьян (он уверял потом, что брал лишь взаем) по 100, 200 и даже по 500 рублей; они были обложены оброком на 1813 г. по 25 руб. с души (а по заявлению предводителя дворянства по 15–17 р., крестьяне же соседних помещиков платили 10–14 руб.), наконец прислано было с заводов большое количество железа для выделки гвоздей за плату, которая, однако, своевременно выдана им не была. Возвратившиеся с завода крестьяне сообщили, что некоторые из их товарищей там умерли[30]. Все это, а также влияние волнения крестьян того же господина в Вологодской губернии вызвали в 1813 г. волнение череповецких крестьян Яковлева. Они, как и вологодские его крестьяне, желали быть взятыми в казну и готовы были возвратить помещику то, что он за них уплатил. Крестьяне были вооружены рогатинами, косами, привязанными к длинным жердям; по уверению понятых, у них были и две пушки, которые крестьяне тщательно скрывали: здесь также в вооружении участвовали и женщины. Для усмирения волнения послан был из города Устюжны отряд башкирского казачьего полка. Крестьяне требовали именного указа государя, говорили, что, пока они кого-либо из команды или из членов земского суда не застрелят, дело не дойдет до сведения государя, и действительно, они тяжело избили управителя, исправника и стряпчего. Когда прибыл полковник Чуйкевич (тот же, что потом усмирял и вологодские имения Яковлева), произошло 1 июня настоящее сражение; крестьян было убито 24 человека, а некоторые, тяжело раненые, попрятались по мхам и лесам. Башкир было ранено 11 человек и 1 инвалидный солдат, советник новгородского губернского правления сильно избит, другой чиновник и сам полковник Чуйкевич подстрелены дробью в ноги. Башкирский полк был оставлен в селениях крестьян до наказания виновных. Дело закончилось, как обыкновенно, жестокими карами на месте преступления. Комитет министров запретил Яковлеву переселять крестьян на заводы, если он желал владеть этими крестьянами на крепостном праве, и взятых туда приказал немедленно возвратить[31].

12 марта 1812 года Высочайше утвержденным мнением Государственного Совета было разрешено дворянам представлять, сверх обыкновенных ревизских сказок, особые посемейные списки с обозначением в них крестьян обоего пола. Объявление этой правительственной меры вызвало недоразумение в селе Верхняя Добринка, имении помещицы Волковой, Камышинского уезда, Саратовской губ.: крестьяне подумали, что этим распоряжением им дается «вольность — быть барскими или нет», и единогласно решили (в августе месяце), что стали вольными. Бурмистр убеждал их, что они ошибаются, но принужден был ночью уехать вместе со старостой и старшиной, которых сход сменил.

Виды в селе Мишенском (раб. Клара).

В июле 1812 г. рижский военный губернатор Эссен донес сенату, по получении указа о рекрутском наборе, что после занятия неприятелем Курляндии набор может послужить поводом к возмущению крестьян[32]. В начале августа Эссен доносил о «превратных мыслях лифляндских крестьян о вольности», которые казались ему особенно опасными в виду близости к губернии неприятеля, и потому он распорядился, чтобы ландгерихты оканчивали дела о виновных в 24 часа и приговоры о телесных наказаниях представляли или губернатору, или отставному генералу, которому он предоставил начальство над внутренней стражей и земской полицией. Тем не менее, в Лифляндской губ. возникли беспорядки, неповиновение помещикам, работы прекращались, и крестьяне бежали в леса, но все это было скоро прекращено.

В Эстляндской губ. замечено было в августе месяце бегство помещичьих крестьян, большей частью способных к службе, из опасения рекрутского набора, в финляндские шхеры[33].

Рассмотрим теперь волнения крестьян в 1812 г. в губерниях, которые были затронуты нашествием французов.

Генеральный региментарий генеральной конфедерации польского королевства кн. Иосиф Понятовский в воззвании к полякам (в июне мес.), убеждал их не надеяться на то, что русские избавят их «от политического ига и гражданского рабства»[34].

Но от крепостного права не избавляли и власти, поставленные Наполеоном. Учрежденная по его повелению комиссия временного правительства Великого княжества Литовского, в напечатанном 5 июля воззвании к городским, уездным и сельским властям, объявляла им, что «до объявления во всеобщее сведение других распоряжений, все крестьяне и земледельцы обязаны повиноваться своим помещикам, владельцам и арендаторам имений или лицам, их заступающим, обязаны ничем не нарушать господской собственности, отбывать работы и повинности», которые указаны были в инвентарях[35] и какие исполнялись ими до сего времени. В противном случае они подлежат «увещеванию, наказанию и принуждению к выполнению своих повинностей при посредстве уездных властей и даже воинской силы, если того потребуют обстоятельства». Но вместе с тем уездные власти должны были разбирать жалобы об обидах, причиненных крестьянам требованием повинностей сверх положенного. Та же комиссия обратилась с воззванием и к духовенству Виленской епархии, в котором говорится: «Необходимо немедленно возобновить постоянное отправление обыкновенных дворовых повинностей (барщины), ибо в этом залог продовольствия и благосостояния самих же крестьян в будущем году», при чем указывалось на обильный урожай в 1812 году, как на «доказательство видимого покровительства Провидения намерениям Великого Наполеона»[36].

В Городне. «Пробиваться или отступать?» (Верещагина).

В Минской губ. среди уголовных дел этого времени «подавляющий процент составляют дела о возмущении крестьян против помещиков, поджоги их имений и убийстве своих панов». Так, за сентябрь 1812 г. из 28 уголовных дел 25 относятся к этой категории, приблизительно такой же процент приходился и за август месяц.

Крестьяне четырех деревень Борисовского повета, Минской губ., удалившись в леса, составили несколько отрядов и организовали нападения на хлебные амбары, овины и кладовые местных помещиков, стали грабить их дома и фольварки. Перепуганные помещики обратились за помощью к поставленному французами губернатору города Борисова, который в конце июля выслал в Есьмонскую волость экзекуционный отряд. Все обвиненные в возмущении крестьяне были арестованы и доставлены в Борисов, откуда военно-следственная комиссия передала дело в Минский главный суд. Подобное же восстание крестьян произошло в начале августа в имении кн. Радзивилла в д. Смолевичах, где, благодаря присутствию французских солдат, арендатору удалось арестовать виновных.

Крестьяне деревни Тростян (Игуменского повета) с приближением французов со всем имуществом и скотом скрылись в лес. Их жестокий помещик Гласко также бежал в лес, где укрывались его крестьяне, построил себе шалаш и поселился в нем со всей своей семьей. По-прежнему обременяя крестьян непосильной работой, он давал им возможность питаться лишь мякиной и подвергал их наказаниям еще более бесчеловечным, чем прежде. Наконец на сходке, собранной престарелым стариком-крестьянином Борисенком, решено было убить Гласко со всем его семейством. Борисенок брал грех на свою совесть и, не имея сил, вследствие своей дряхлости, лично принять участие в задуманном деле, дал в помощь своего единственного сына. 8 июля крестьяне подстерегли помещика, ехавшего с женой и братом, и убили всех троих, а затем, направившись толпой к шалашу, где находились остальные члены семьи Гласко в числе 9 человек, расправились и с ними. Трупы всех убитых были притащены во двор имения помещика и сожжены на костре; затем они разделили между собой зарытое в земле господское имущество. Барский дом и все хозяйственные постройки были сожжены. Трое зачинщиков, с Борисенком во главе, отправились в Игумен и заявили начальству, что все это было сделано французами и просили назначить кого-либо для управления имением. Однако, дело раскрылось, и виновные судились Минским главным судом[37].

В Витебской губ. в местечке Бешенковичах, Лепельского у., крестьяне и мещане, в начале июля, не слушались ни помещика, ни чиновника, посланного губернатором для перевоза провианта на правый берег Двины, при чем войт (старшина) возбуждал их к неповиновению. Рекрутский набор вызывал большой ропот, но, по словам одного чиновника, «кажется оный происходит более от самих помещиков, как будто для того, чтобы возбудить в крестьянах более ненависти». 19 июля произошло волнение в вотчине поручика Малышева (более 1000 душ), расположенной на границе Поречского у., Смоленской губ., и Велижского у., Витебской г. Бурмистр Малышева донес смоленскому губернатору Ашу, что поводом к волнению послужило предписание русского правительства поставить рекрут по Витебской губ. и произвести вооружение людей во временное ополчение в Поречье. Крестьяне разгромили дом господина, захватили денег до 5.000 р., разграбили вина 2.400 ведер, прибили бурмистра и ключника и, связав их, повезли к французам в г. Велиж, но на дороге их освободил помещик; поверенного Малышева и семейство бурмистра избили и держат в заточении и обо всем этом снеслись с отрядами французов. Крестьяне мелят господскую рожь, которой было до 5.000 четвертей, и муку поставляют французам; помещичий рогатый скот (1.400 голов), до ста заводских лошадей, коровье масло, до 2.000 пудов соли и другие припасы разграбляются крестьянами; в свою пользу они употребляют также ржаной и яровой хлеб[38].

Реквизиция 29 июня 1812 г. (рис. Фабер дю-Фора).

8 августа витебский вице-губернатор сообщил командиру корпуса гр. Витгенштейну, что особенно «в поветах» (уездах) Полоцком, Городецком и Невельском, по внушениям неприятельскими войсками необузданной вольности и независимости, не только многочисленные крестьяне вышли из повиновения своим помещикам, но, «ограбив и изгнав» их, «достигли высочайшей степени буйства и возмущения», так, что и земские полиции не в силах их усмирить. Вице-губернатор просил прислать «приличный отряд» для «приведения в спокойствие возмутившихся». По-видимому, требование это было оставлено без ответа, а затем волнение распространилось и на другие уезды, как видно из того, что в начале октября витебский губернатор донес комитету министров, что для очищения от неприятеля четырех поветов (Велижского, Суражского[39], Городецкого и Невельского) и для усмирения неповинующихся крестьян он требовал от гр. Витгенштейна эскадрон конницы и 200 казаков, но ответа не получил[40]. Есть также указание, что в августе месяце крестьяне Витебской губ. распускали собранных рекрут и принуждали к тому помещиков, а некоторых освобождали и вступившие в эту губернию французы[41]. В те фольварки имения гр. Зубовой, где крестьяне отказывались повиноваться, приехал для усмирения заседатель с 150 крестьянами; но его и 4-х дворовых избили так, что опасались за их жизнь, убили письмоводителя одной экономии, а из крестьян было ранено 30 человек и несколько пропало без вести. В половине сентября крестьяне бригадира Ракосовского, полковника Савельева и казенного ведомства, до 300 человек, напали, вооруженные пиками и кольями, на фольварок помещика Вышинского, но тот отбил их, при чем один человек был ранен, а другой убит. В названных выше четырех уездах Витебской губ., как потому, что из соседних уездов той же губ. (Витебского и Полоцкого) и из Поречского у., Смоленской губ., иногда появлялись неприятельские отряды, а также и вследствие внушения со стороны французских войск «о мнимой вольности», крестьяне оставались еще в октябре «вне повиновения». Губернатор настаивал на присылке военной команды, и управляющий военным министерством сделал о том распоряжение[42].

Село Мишенское (акв. Клара).

Француз маркиз Пасторэ, назначенный Наполеоном интендантом Витебской губ., в своих записках о 1812 г. описывает тяжелое положение помещичьих крестьян в Белоруссии: «Прикрепление к земле, обязанность отдавать господам часть своего рабочего времени, требование разрешения господина для вступления в брак, запрещение жениться на женщине из другого имения» (без дозволения помещика и уплаты выводных денег), «наказания по усмотрению господина, нещадные телесные наказания по его безапелляционному приказанию, возможность совершенного изменения судьбы человека, состарившегося в занятии каким-нибудь ремеслом и сдача его… в солдаты или матросы, все это мы находим в холодном климате Белоруссии»[43]. Пасторэ жалуется на то, что в деревнях Витебской губ. господствовал страшный беспорядок вследствие «восстания крестьян, которым тайные агенты революции (?) внушили, что свобода не что иное, как крайнее своеволие». Витебские дворяне-поляки обратились к императору Наполеону с просьбой о подавлении беспорядков, нарушающих их права. Он даже сам исправил воззвание от его имени по этому предмету, и велено было разослать по губернии летучие отряды, обязанные и подавлять волнения крестьян, и хватать мародеров. «Ужас, внушенный этими отрядами, строгость, выказанная некоторыми помещиками и которым она была почти предписана, скоро подавили это временное восстание, которым враги», т. е. русские, «не сумели воспользоваться, возбудив его». Таким образом представитель здешней французской администрации считал русских подстрекателями крестьянского восстания против помещиков-поляков, вероятно, со слов этих последних.

В Смоленской губ. французский интендант издал прокламацию, в которой предлагал крестьянам покровительство Наполеона и убеждал их спокойно заниматься своими работами и привозить хлеб и сельские продукты на продажу в Смоленск[44]. Русский смоленский губернатор Аш скрылся, помещики выехали в Тверскую г., и управление губернией было поручено новгородским, тверским и ярославским генерал-губернатором, принцем Георгием Ольденбургским, тверскому губернатору Кологривову, который отправил туда советника тверской гражданской палаты Денисова. В Вяземском у. некоторые управляющие вотчин и головы докладывали ему о волнении крестьян, ослушании и неповиновении властям. Помещик Дорогобужского у. Павел Лыкошин, спасавшийся от французов с дворовыми людьми в Бельском уезде, был извещен, что крестьяне его вотчины взбунтовались и не признают русских властей. Лыкошин со своими дворовыми и дорогобужским дворянином Бедряевым[45] отправился в свое бельское имение, но крестьяне убили и своего барина, и Бедряева, а дворовых отпустили, сильно избив. Полковник Дибич, стоявший со своей командой в г. Белом, послал ее на место волнения, оно было усмирено, некоторые из участников его приведены в город, и Дибич двух из них расстрелял, а остальных подверг телесному наказанию. Эти действия его вызвали официальное расследование, и командование отрядов было передано другому лицу. 4 ноября тверской губернатор Кологривов отправил в Сычевский, Вяземский, Гжатский и Бельский уезды чиновника Лукина и предписал ему в тех селениях, где крестьяне «возмечтали, что они принадлежать могут французам навсегда», делать им внушения о возвращении на путь истинный, а если они не будут повиноваться, то подвергать их строгому наказанию и отсылать под караул к соседним обывателям до изъявления раскаяния. В Поречском уезде, часть которого была занята французскими войсками, некоторые селения перестали подчиняться русским властям и считали себя подданными французов, но постепенно были усмирены, и главные виновные строго наказаны. Узнав об этом, соседние крестьяне Витебской губер. ополчились на границе в количестве 300 человек, чтобы не допустить к себе смоленских усмирителей.

Село Мишенское (акв. Клара).

8 ноября Кологривов получил извещение от калужского губернатора, сенатора Каверина, что, по приказанию главнокомандующего Голенищева-Кутузова, Смоленская губерния отдана в его временное заведывание[46]. В декабре месяце Каверин донес комитету министров, что некоторые крестьяне Смоленской губ. поддавались «внушениям неприятеля о неприкосновенности к ним власти помещиков и о непринадлежности занятых им мест России», помогали неприятелю и «пускались на грабительство». Из донесений приказчика смоленского помещика кн. Александра Мих. Голицына в ноябре и декабре 1812 г. видно, что в имении его господина, селе Грива[47], несмотря на уговоры, чтобы они «не думали о вольности», крестьяне «делали о неминуемом бытии под французским распоряжением разглашение и выходили из повиновения». Но все же ему удалось удержать их от такого бунта, какие «в то время происходили во многих вотчинах в Дорогобужском, Вяземском и Сычевском уездах»; дело доходило до того, что «помещичьи крестьяне делили между собою господское имение, даже дома разрывали, жгли и убивали помещиков и управляющих». В имении помещика Карабанова (в Вяземском у.), который уехал в ополчение, крестьяне грозились, когда он вернется, распороть ему брюхо. Но по возвращении он заставил выдать виновных и высек их так жестоко, что их уносили на рогожах[48]. По словам тверского помещика Вилькинса, некоторых дворян, желавших скрыться, их собственные крестьяне выдавали французам, «на других делали им же доносы, иных сами грабили, даже били»[49].

Сенатор Каверин в донесении государю от 15 февраля 1813 года говорит: «Внушение неприятеля в занятых им местах по большей части от польской нации» (т. е. поляков, перешедших на сторону Наполеона), «повсеместно между поселянами рассееваемое уверенностью в непринадлежности более России и в неприкосновенности к ним власти помещиков, могло поколебать их умы, отчего некоторые в Смоленской губернии способствовали неприятелю в отыскании фуража и сокрытых имуществ, а другие, сообщаясь с ним, попускались даже на грабительство господских домов. Приписывая сие наиболее простоте и неведению поселян, — продолжает Каверин, — а паче тому, что они оставались без всякого над ними начальства, не приступаю и после необыкновенного такового переворота к явным разысканиям, а паче к строгости в преследовании совратившихся от общего порядка, дабы тем не подать поводу к притязаниям, быв уверен, что кроткие внушения, благоразумные распоряжения начальства, коль скоро водворится оно по-прежнему, откроют собственное их заблуждение»[50]. В мае месяце того же года Аракчеев сообщил Каверину волю государя, «чтобы о крестьянах, которые в бытность неприятеля в Смоленской губернии выходили из повиновения» и совершили преступления, «оставить всякие розыски и дел о них не заводить» (Сенатский Архив). Мы видели, что некоторые помещики уже успели собственной властью жестоко расправиться со своими крестьянами, оказавшими неповиновение во время нашествия французов, но воля государя очевидно относилась к разысканиям, начатым правительственными властями.

Случалось, что высшая администрация получала совершенно ложные донесения о волнениях крестьян[51]. Однако бывали в Московской губернии и действительные волнения крестьян. Так, еще до прихода французов, в апреле 1812 года, получено было донесение московского губернатора, что крестьяне покойного капитана Бориса Шереметева, при выделе волоколамским земским судом указной части его жене, оказали буйство против членов суда: один ударил дворянского заседателя кулаком по голове, другой схватил исправника за ворот, а некоторые вооруженные кольями и рогатинами кричали, что вытаскают всех чиновник из комнаты[52]. Уже после взятия Москвы крестьяне имения Глебово (близ Воскресенска) хотели убить управляющего-француза, хотя он никому не делал зла, опасаясь, что он предаст их своим единоплеменникам; но тот успел убежать. Напротив, в одном имении в окрестностях Можайска крестьяне убили управляющего-шотландца, разграбили, сожгли дом помещика и разбежались по лесам и соседним деревням[53]. В имении гр. М. А. Дмитриева-Мамонова (приятеля М. Ф. Орлова) два крестьянина убеждали товарищей, что они не принадлежат уже графу, так как Бонапарт в Москве, и теперь он их государь[54].

Гр. Ростопчин доносил государю (в сентябре 1812 г.), что и многие другие крестьяне Московской губ., утверждали одни, что они свободны, другие, что они подданные Наполеона. Ростопчин приписывал это влиянию людей, служивших в милиции и возвратившихся домой. В подмосковном имении гр. Льва Кир. Разумовского, в селе Петровском, садовник стал упрекать крестьян в том, что они не стараются исправлять в имении то, что испорчено французами; после того они ночью подожгли огромные оранжереи, в которых, кроме многих других редких растений, было 50 лимонных и апельсинных деревьев, подобных которым не было ни у кого, кроме государя. Напротив, в Горенках, подмосковном имении гр. Алексея Разумовского, известному натуралисту Фишеру удалось, хотя и с большим трудом, спасти замечательный ботанический сад, а помещичий дом пострадал немного. В подмосковном имении гр. Д. Н. Шереметева, селе Кускове, много помещичьих вещей было расхищено дворовыми[55].

У Гжатска (рис. Фабер дю-Фора).

По свидетельству француза, жившего в это время в России и хорошо знакомого с положением крестьян, «до нашествия французов на Москву и после их ухода из этого города, крестьяне сожгли множество помещичьих домов и произвели весьма большие беспорядки с целью добыть себе свободу»[56]. Варадинов, историк Министерства Внутренних дел, отметил, что волнения усилились после 1812 г.[57] Попытку объяснить это явление находим у Н. И. Тургенева: «Когда неприятель ушел, крепостные крестьяне полагали, что своим героическим сопротивлением французам, мужественным и безропотным перенесением для общего освобождения стольких опасностей и лишений они заслужили свободу. Убежденные в этом, они во многих местностях не хотели признавать власть господ… В этом случае правительство, местные власти и даже сами помещики вели себя чрезвычайно благоразумно. Вместо того, чтобы прибегать к силе, этому единственному доказательству рабовладельцев, они пассивно отнеслись к действиям крестьян, отлагая до благоприятных обстоятельств восстановление того, что они считали своим правом. Быть может, и некоторые угрызения совести помешали им свирепствовать[58] против людей, принесших такие жертвы и обнаруживших такую любовь к отечеству. Прошло немало времени, пока первоначальное возбуждение крестьян само собою улеглось, восстановился правильный ход администрации, и все вошло в обычный порядок».

Разгром помещичьей усадьбы (Картина В. Н. Курдюмова).

Во время отступления наших войск и вступления французов в пределы России, помещичьи крестьяне нередко поднимались против своих господ, «делили господское имение, даже домы разрывали и жгли, убивали помещиков и управляющих» — одним словом, громили усадьбы. Проходившие войска присоединялись к крестьянам и, в свою очередь, производили грабеж.

Наша картина изображает эпизод из такого совместного грабежа мирного населения с военными. Действие происходит в одной из богатых помещичьих усадеб. Самого владельца уже нет, а оставшегося приказчика схватили, чтобы он не мешал. Мебель вынесена в сад и изломана. Статуи, украшавшие сад, разбиты; цветы помяты. Тут же валяется с выбитым дном бочка из под вина. Вино разлилось. Каждый берет себе, что попало. А ненужные вещи выброшены и уничтожаются. Кавалерист на лошади стоит и спокойно смотрит на эту картину разрушения.

В манифесте 30 августа 1814 г., даровавшем после окончания войны различные милости, относительно крестьян было сказано лишь следующее: «Крестьяне, верный наш народ, да получит мзду свою от Бога». Затем объявлялось, что не будет рекрутского набора не только на нынешний год, но «уповательно и на предбудущий или более останутся они без набора рекрут»[59], и выражена была надежда, что крестьяне, «пребывая верны долгу и званию своему, умножат прилежание свое к сельским трудам и ремесленным промыслам, и тем исправят нанесенные неприятелем разорения». Казенным крестьянам правительство обещало, что «приложит старания доставлять им всевозможные пособия», относительно же помещичьих государь выражал уверенность, «что забота наша о их благосостоянии предупредится попечением о них господ их. Существующая издавна между ими[60], русским нравам и добродетелям свойственная связь, прежде и ныне многими опытами взаимного их друг к другу усердия и общей к отечеству любви ознаменованная, не оставляет в нас ни малого сомнения, что с одной стороны помещики отеческою о них, яко о чадах своих, заботою, а с другой — они, яко усердные домочадцы, исполнением сыновних обязанностей и долга, приведут себя в то счастливое состояние, в каком процветают добронравные и благополучные семейства»[61].

На биваке после ухода французов. (Рис. Фабер дю-Фора).

В земле Войска Донского один чиновник, Николаев, понял этот манифест таким образом, что на основании его помещичьи крестьяне «должны воспользоваться свободою от подданства» помещикам «и поступить в казенное ведомство» и сообщил об этом сотским и другим жителям поселков, принадлежащих поручику Болдыреву и подполковнице Мануйловой. Крестьяне стали волноваться, и Николаев составлял им просьбы об их освобождении. Произведены были аресты, прокурор предложил войсковой канцелярии внушить всем помещичьим крестьянам, что на основании манифеста 30 августа 1814 г. они не могут получить свободы, на место волнения было послано 60 казаков с офицерами и урядниками, и спокойствие было восстановлено, а Николаев предан суду (Архив Сената).

В декабре 1812 г. в трех городах Пензенской губ. — Инсаре, Саранске и Чембаре — произошли волнения помещичьих крестьян, отданных помещиками в пензенское ополчение.

По официальному донесению местного губернского прокурора, поводом к восстанию в Инсаре послужило то, что один из «воинов» (так назывались нижние чины ополчения), Петров, посланный в Пензу, услышал от жены какого-то рекрута, что на базаре читали указ о роспуске ополчения, о чем, возвратясь в Инсар, он и сообщил двум товарищам; один из них, Федоров, подтвердил справедливость этого, так как два крестьянина Нижнеломовского уез. сказали ему, что давно ждут возвращения своих вследствие того, что в Тамбове милиция распущена. Федоров распространил это известие между товарищами, указывал на то, что их и к присяге приводить не велено, и старался убедить всех, ему встречавшихся, чтобы без присяги в поход не шли, а так как на это нет указа, то вынуждены будут распустить ополчение. Слова его подействовали, и, когда был дан приказ о выступлении в поход, первая сотня первого батальона потребовала приведения к присяге и предъявления им подлинного именного указа. Полковник Кушнерев вышел перед фронт, прочел манифест об ополчении и приказ о походе, указывал им на тяжелые последствия ослушания и велел арестовать 12 зачинщиков. Но ополченцы всего полка бросились по дворам сотенных начальников, где хранились пики, разобрали их, отбили арестованных и, по словам прокурора, «решились на дальнейшее буйство».

Но это объяснение причин восстания слишком недостаточно. К счастью, об этих событиях существуют живо написанные воспоминания полкового адъютанта Ивана Шишкина, отца известного писателя-историка Иоакинфа Ив. Шишкина, вполне раскрывающие причины волнений в Инсаре и сообщающие некоторые сведения о волнениях в двух других городах Пензенской губ., которые дополняются и иными изданными и неизданными источниками (в архивах Сената, Государственного Совета и собственной Е. В. Канцелярии).

Пензенское ополчение состояло из трех пехотных и одного конного полка, которые формировались в Пензе, Саранске, Инсаре и в двух других городах. В продолжение месяца были собраны, обмундированы и вооружены пиками все полки, их обучали всем нужным построениям, и на 10 декабря уже было назначено выступление в поход, как вдруг 9 декабря началось волнение. Не имея возможности входить в подробное его описание, так как о дворянских ополчениях в этом издании дана особая статья, я остановлюсь только на действительных причинах волнения.

В Москве (рис. Фабер дю-Фора).

В Инсаре[62] воины третьего полка потребовали приведения их к присяге и чтения манифеста, по которому было созвано ополчение. Он был прочитан, но они не поверили ему, так как на нем не было красной печати, а в ответе на объявление, что их поведут в поход, они сказали: «Вы обманываете нас: мы не присягали, а без того нельзя солдату быть и в походе, да и собирать нас государь не велел, а требовал одних дворян; но вы ведете нас вместо себя»[63]. Ратники проклинали дворян, кричали, что отведут их к казакам, которые приехали, чтобы их судить и виноватых повесить. Одна старуха из крепостных в Инсарском уезде сказала офицеру, желавшему спастись на мельнице, где она служила: «Это не Пугачево: тогда вас не всех перевешали, а нынче уж не вывернетесь! Нет, полно вам властвовать!» Пришедшим крестьянам она так объяснила причины «потехи» в Инсаре: «Государь велел одним дворянам идти под Франца»[64], а «наши дворяне вздумали послать за себя проливать кровь своих крестьян, а сами хотели остаться дома; государь узнал об этом, прогневался на них и велел их всех перевешать». Сын ее был накануне в городе и «своими глазами видел о том царский указ с золотою печатью» и слышал, что такие указы разосланы везде. Крестьяне с радостью слушали эти слова и «ругательства на весь дворянский род». Таким образом, движение это отличалось резким противодворянским характером. Комиссия военного суда в Инсаре открыла, что восставшие намеревались, истребив офицеров, отправиться всем ополчением к действующей армии, явиться прямо на поле сражения, напасть на неприятеля и разбить его, потом принести повинную государю и в награду за свою службу выпросить себе прощение и свободу из владения помещиков.

Была еще одна серьезная причина недовольства ратников: их худо кормили. Что эта жалоба имела полное основание, видно из свидетельства Вигеля, который сообщает: двое из полковников пензенского ополчения «нашли, что о прокормлении ратников много заботиться нечего», так как «при всеобщем усердии жителей они без пищи их не оставят», а между тем сами «исправно принимали и клали себе в карман суммы из (пензенского) комитета, отпускаемые для продовольствия воинов».

Полковника в Инсаре ратники жестоко избили и окровавленного тащили с проклятиями и ругательствами за его «неумеренную строгость», но так же избиты были и очень добрый майор, и многие офицеры (кроме десятка спасшихся бегством), и уездный судья, после чего их бросили в тюрьму и стали уже устраивать три виселицы. На место действительного полковника явился избранный «воинами» из их среды, который украсил себя его орденами на шее и груди. В городе был произведен погром: разбит ящик с полковыми деньгами, которые были расхищены, разграблено имущество дворян, купцов и разночинцев и полуразрушены дома, преимущественно дворян; волнение продолжалось и на следующий день. Ратникам помогали местные жители. Полковник, предводитель восставших, уже отдал приказание вешать офицеров, но арестованному инвалидному офицеру удалось уговорить толпу отказаться от исполнения своего намерения, а на другой день утром подошел отряд войска, спасший заключенных и арестовавший в несколько часов очень многих участников волнений. Позднее число арестованных в Инсаре дошло до четырехсот человек.

В Саранске волнение первого полка пензенского ополчения отличалось гораздо более мирным характером. Ратники и здесь (10 декабря) требовали именного указа за собственноручной подписью государя и не соглашались идти в поход без присяги, кричали, что их хотят морить в дороге холодом и голодом; окружив полковника, офицеров и архимандрита местного монастыря, они не допустили служить молебен, некоторых офицеров избили, полковник же и архимандрит едва могли вырваться, при чем у последнего, спасшегося вместе с офицерами за монастырскую ограду, оторвали часть одежды и пытались отворить ворота монастыря. Здесь арестовано было восемьдесят человек.

Неделей позже началось волнение второго полка пензенского ополчения на походе из Мокшана во время дневки в городе Чембаре и в уезде его в селе Кевде. Здесь волнение было вызвано убеждением ратников, что они отданы своими господами лишь на три месяца[65]. Подействовали на них также и слухи, будто бы в Тамбовской губернии ополчение уже распущено. Они ожидали, что также поступят и с ними, но когда предписано было (вследствие требования о том ратников в Инсаре и в Саранске) привести их к присяге, это вызвало среди них подозрение, что помещики и офицеры, вопреки воле государя, хотят навсегда удалить их из родных деревень и разлучить с семействами. Грамотные говорили, что указ о присяге не печатный и подписан не самим государем, а сочинили его офицеры. Если бы это делалось по воле государя, то их жены были бы освобождены из владения помещиков, как в том случае, когда берут в солдаты. Они ссылались и на то, что рекрут с места провожают полковые офицеры и нижние чины; между тем жены ратников остаются во владении помещиков, и их самих ведут в поход дворяне Пензенской губернии. Все эти соображения внушили ратникам сильное предубеждение против всех вообще чиновников гражданского и военного ведомства. Второй полк решил в Чембаре не присягать, не слушал увещаний (19–22 декабря) посланного для этого из Пензы губернского уголовных дел стряпчего и предполагал собрать с каждого человека по рублю для отправки нарочного в Петербург. Они никого не грабили и офицеров не избивали, а только решили не присягать. Но 22 декабря в Чембар прибыл отряд восьмой фузелерной артиллерийской бригады, и полковой командир 2-го полка Дмитриев привел его в повиновение выстрелом картечью из пушки и атакой в штыки, при чем было убито 5 и ранено 23 человека, на следующий день все были приведены к присяге, а затем и здесь учреждена была комиссия военного суда.

Эти военно-судные комиссии постановили жестокие приговоры. В Инсаре, по словам Шишкина, было присуждено к наказанию более 300 человек. «Три дня лилась кровь ратников, и многие из них лишились жизни под ударами палачей! Из уцелевших… после наказания… часть отправлена в каторжную работу, часть на поселение, а другие на вечную службу» в гарнизонах отдаленнейших сибирских городов. В Саранске были наказаны: 8 человек кнутом с вырезанием ноздрей и постановлением знаков и сосланы на каторгу в Нерчинск, 28 чел. — шпицрутенами и 91 — палками и отосланы в самые дальние гарнизоны. Поработала комиссия военного суда и в Чембаре[66]. Что сведения Волковой относительно числа наказанных кнутом преувеличены, видно из донесения пензенского губернского прокурора (11 февраля 1813 г.), по словам которого «всех воинов по суду определено сослать в каторжную работу 43 человека». Но все же очень много обвиненных было подвергнуто жестоким телесным наказаниям, как это видно из слов того же прокурора, что из числа наказанных умерло до отправления в Пензу — в Инсаре 34, в Чембаре — 2, да еще в Пензе до отсылки в назначенные места из инсарских — 4, из чембарских — 2, т. е. 42 человека, и еще оставалось больных 6 человек, а также и из слов г.-л. гр. Толстого в донесении государя, что «наказание виновных было примерное и без малейшей пощады», хотя он сам признает, что виновные полки совершили преступление только вследствие «заблуждения»[67]. Что касается жителей города Инсара, преданных за участие в бунте и грабеже гражданскому суду, то, хотя многие из них были обвинены и присуждены к наказанию кнутом или плетьми и к ссылке в Сибирь или в золотые рудники в Екатеринбург, но, на основании манифеста 30 августа 1814 г., они были освобождены от наказания[68].

Дальнейшее изучение неизданных документов может раскрыть еще отдельные случаи волнений крестьян в 1812 г., но все же нельзя не признать, что их было гораздо менее, чем ожидали пред нашествием Наполеона. «Многие из помещиков опасались, — говорит Вигель в своих воспоминаниях, — что приближение французской армии и тайно подосланные от нее люди прельщениями, подговорами возмутят против них крестьян и дворовых людей». Напротив, в это время казалось, что с дворянами и купцами слились они в одно тело… Простой народ… никогда (будто бы) «не показывал такого повиновения». Значительное спокойствие его повело даже к идеализации крепостного права. Француз Faber[69] писал из Петербурга какой-то даме 1 декабря 1812 г.:

Село Мишенское. (акв. Клара).

«Французы надеялись найти униженных рабов, мятежников, а увидели людей непоколебимо преданных своим господам, и Наполеон… встретил сопротивление, которое обмануло все его ожидания и разрушило его планы». Упомянув об его прокламациях, автор письма продолжает: «Русский народ не читает. Слово свобода для него лишено смысла; нужно было предложить ему дело, а не слово. Подчинение этого народа стало для него привычкою… Французы, придя в Россию, несколько раз предлагали крестьянам свободу». Но «эти честные люди… сохранили узы, объединившие их с правительством и их господами. Они даже сами скрепили их; они все поднялись вместе со своими помещиками на защиту общей родины. Там, где отсутствовали господа, управляющие по-прежнему заведывали имениями; крестьянские власти поддерживали установленный порядок среди своих товарищей, а оброки собирались как всегда»[70]…

«Восхваляя этих верных и преданных людей, — продолжает автор письма, — я как бы восхваляю рабство, и я не отрицаю этого вполне. В том виде, как оно существует теперь в России, можно, конечно, многое сказать в его пользу. Эти крестьяне — смышленые, ловкие, предприимчивые, веселые, храбрые, энергичные… рабы ли они? Разве помещики, их господа, пользуются своими правами, как тираны? Конечно, нет. Их отношения к крепостным крестьянам отличаются некоторою патриархальностью[71], далеко не похожею на то, что некогда поддерживала на Антильских островах нация, считающая себя наиболее чувствительною и гуманною, и что немного лет тому назад восстановил нынешний глава ее, хвалящийся либерализмом своих идей и принципов[72]. И тот же человек, восстановивший рабство и торг неграми, явился с предложением свободы русским крестьянам…

Я скажу даже, хотя это покажется парадоксом и вызовет громкий протест кабинетного философа: …рабство, как оно существует в настоящее время в России, спасло на этот раз государство[73]… При большей степени просвещения каждый сравнивает свое положение с положением других, свою родину — с другими странами»; тогда «знают или думают, что может быть лучше… Наполеону невозможно было предвидеть безуспешность своих покушений на верность русского народа». Даже русские помещики совершенно не знали «этот превосходный народ и теперь сами винят себя в этом».

То, чего не хватало русским крестьянам до 1812 г., — возможность сравнивать свое положение с жизнью народа на Западе, явилось, когда русские солдаты и ополченцы побывали в Западной Европе. Это хорошо понимали декабристы, и один из них, известный писатель, член северного тайного общества, А. А. Бестужев, так выразил это в письме из крепости к имп. Николаю: «Еще война длилась, когда ратники, возвратясь в дом, первые разнесли ропот в низшем классе народа. Мы проливали кровь, говорили они, а нас опять заставляют потеть на барщине! Мы избавили родину от тирана, а нас вновь тиранят господа. Войска, от генералов до солдат, пришедши назад, только и толковали, как хорошо в чужих землях. Сравнение со своим естественно произвело вопрос, почему же не так у нас… Злоупотребления исправников стали заметнее обедневшим крестьянам, а угнетения дворян — чувствительнее, потому что они стали понимать права людей». Неизданные документы, действительно, дают несколько примеров волнений, вызванных возвращением ратников на родину.

В манифесте 18 июля 1812 г. о созвании ополчения было сказано: «Вся составляемая ныне внутренняя сила не есть милиция или рекрутский набор, но временное верных сынов России ополчение… Каждый из… воинов при новом звании своем сохраняет прежнее, даже не принуждается к перемене одежды и, по прошествии надобности, т. е. по изгнании неприятеля из земли нашей, всяк возвратится с честью и славою в первобытное свое состояние и к прежним своим обязанностям»[74]. Именным указом 30 марта 1813 г. было распущено смоленское и московское ополчения; указ оканчивался следующими словами: «да обратится каждый из храброго воина паки в трудолюбивого земледельца и да наслаждается посреди родины и семейства своего приобретенною им честью, спокойствием и славою». В указе 22 января 1814 г., которым были распущены ополчения петербургское, новгородское, ярославское, тульское и калужское, было упомянуто о том, что ополчение многократно отличилось при осаде Данцига, взятого после годичного упорного сопротивления[75].

Бой Перновского полка в Вязьме 22 октября 1812 г. (Гессе).

Гавр. Ром. Державин, известный поэт, уведомил в 1814 году главнокомандующего в Петербурге Вязмитинова, управлявшего министерством полиции, что ратники, возвратившиеся из новгородского ополчения в его имение, объявили ему, что они «отпущены на время» (так, вероятно, поняли они слова манифеста о временном ополчении) и, будучи казенными, помещикам служить не могут. Им старались внушить, что они «обращены совершенно в первобытное состояние», но они не слушаются и ни на какую работу идти не хотят. Очевидно, ратники никак не могли себе представить, что наслаждение «среди своих семейств спокойствием», обещанное им именным указом 22 января 1814 года, означает не что иное, как пребывание по-прежнему под гнетом почти неограниченного помещичьего произвола. Вязмитинов (23 июля 1814 г.) предписал и. д. новгородского губернатора Муравьеву внушить ратникам Державина, чтобы они, согласно прямой воле государя, выраженной в манифесте и двух указах, исполняли беспрекословно все возложенные на них обязанности и «помещику своему были бы совершенно послушны». Державину же Вязмитинов предложил того из ратников, который «возбуждает смуту между людьми» и грубит господину, сдать в рекруты, но без зачета, так как он, избегая рекрутчины, отрубил себе один сустав пальца[76].

Получив предписание Вязмитинова, Муравьев сообщил ему, что «со времени роспуска главного ополчения редкий день не являются к нему» воины или не доходят… просьбы помещиков или их приказчиков: одни с жалобами на… помещиков, другие о неповиновении «людей, бывших в ополчении». В случаях «маловажных и немноголюдных… все без дальних хлопот прекращается, усмиряется и приходит в должный порядок», но в одном деле он счел нужным предать виновных суду.

Село Мишенское. (акв. Клара).

14 июля к Муравьеву явились три крестьянина помещика старорусского уезда, Аничкова, бывшие на службе в ополчении и просили «себе пощады от господского принуждения работать наравне с прочими крестьянами». Муравьев, «уразумев, по его словам, сих людей блуждающее, но буйное суждение», приказал отдать их под стражу. На допросе они заявили, что 15 человек, бывших ратников, были водворены в село Кремно, имение Аничкова, который приказал им исполнять всякие повинности наравне с прочими крестьянами и потребовал, чтобы они сдали ему казенную одежду. За неповиновение он избил одного из них, но бывшие ратники для выяснения, справедливы ли требования помещика, послали трех своих товарищей в Новгород. Губернское правление нашло, что «заблуждение крестьян произошло, по-видимому, не столько» от непонимания воли государя, «сколько от их буйности», и потому за неповиновение господину, грубости и самовольную отлучку без паспортов отослало их с товарищами в старорусский земский суд для решения дела по закону.

С.-петербургский гражданский губернатор М. Бакунин сообщил всем уездным предводителям Петербургской губ. о жалобах некоторых возвратившихся из ополчений, что они «нашли дома свои в худом положении, что земли их отданы другим, а скот взят в господский дом», помещики же, тем не менее, заставляют их ходить на господскую работу. Бакунин просил предводителей дворянства вообще внушить помещикам, чтобы они позаботились о починке разрушившихся домов бывших ратников и дали бы этим людям «способы к пропитанию», чтобы у них не было «справедливой причины к жалобам, которые могут иметь весьма неприятное влияние и последствия»[77].

В имение придворного банкира Раля, в Ямбургском у., Петербургской губ., бывшие ополченцы явились в июле 1814 г. и были освобождены от господских работ до 1 января 1815 г. В январе управляющий деревнями Смольян объявил им, чтобы они начали ходить на барщину, но ни один из них не исполнил этого требования. Велено было собрать их, однако из 27 человек явилось только 9, и управляющий пригрозил им за неповиновение ссылкой на поселение. Один из бывших ратников, Архипов, заявил, что они все лучше пойдут в Сибирь, чем на господскую работу. Управляющий схватил его за ворот, но товарищи вступились. Однако с помощью дворовых Архипов был задержан и посажен под стражу. На другой день староста и выборный везли на мызу другого «главного ослушника», но пятеро бывших ратников отбили его. Получено было известие, что собирается и вся «дружина», чтобы освободить арестованного. Управляющий послал за капитаном полка, квартировавшего в одной из деревень имения Раля, и просил его о помощи. Как только он приехал, более 50-ти ратников вошли во двор, освободили Архипова и, потребовав к себе управляющего, заявили ему, что ранее будущего урожая на работу не пойдут. Тот просил ямбургский земский суд заставить их повиноваться. Земский исправник и уездный предводитель дворянства отправились в имение Раля и донесли, что бывшие в ополчении получили по возвращении домой «как в полях от засеянного хлеба, так и в сенных покосах должное удовлетворение и оставлены на прежних участках», до 1 января 1815 г. были освобождены от работ, а теперь не соглашаются идти на барщину ранее нового урожая. Из найденных наиболее виновными 7 человек были арестованы, а трое бежали (Арх. Мин. Вн. дел)[78].

В план нашего очерка входит описание лишь тех волнений крестьян после 1812 года, которые связаны с Отечественной войной. Поэтому я остановлюсь еще на волнении удельных крестьян Липецкого приказа, Смоленской губ., так как оно явилось следствием разорения этого края в 1812 году и вызванных им злоупотреблений удельного начальства.

Я не имею возможности подробно говорить о том, как отразилась война на положении крестьян в Смоленской губ. Приведу только письмо губернского предводителя дворянства Лыкошина 1816 г., хорошо рисующее то разорение, которому подверглись здесь крестьяне.

На вспоможение крестьянам Смоленской губ., по его словам, было отпущено 5.325.000 руб. «Казенным крестьянам даны пайки на 1813, 1814 и 1815 годы, и поля их засеяны все, отпущен на строение лес; дано по сту руб. на постройку; каждому работнику 50 руб. на покупку лошади и отпущены деньги на отдачу рекрут. Помещичьи крестьяне получили пайки на три месяца, и полей их засеяно двенадцатая часть. В мае месяце 1813 г. начали обыватели из рассеяния собираться… на место прежних жилищ своих и некоторое время жили на открытом воздухе, питаясь грибами и хлебом. Первое их дело было убрать мертвые тела людей и павших лошадей и скота[79], сделать новые на больших дорогах мосты и перевозы, строить для хлеба шалаши. Болезни сделались повсеместными, люди умирали человек за человеком, большей частью средних лет, поелику они убирали тела и заразились. Недоставало не только гробов, но и работников рыть ямы для погребения; священники не успевали по долгу христианскому делать каждому погребение. В это время смоленское ополчение возвратилось, а на место его велено было собрать рекрут с каждых пятисот душ по десяти человек[80]. Вслед за тем другой рекрутский набор из 500 душ по 8-ми человек[81] во время, когда болезни свирепствовали, люди умирали, все вещи, принадлежащие к отдаче рекрут, вздорожали, денег не было, да и приобрести их нечем. Сие обстоятельство привело обывателей в совершенное изнурение. К несчастию, падеж скота и лошадей… повторялся несколько раз.

По истечении льготного времени с окончанием 1813 года губерния, как будто не пострадавшая, поставлена во все прежние свои повинности наравне с прочими губерниями, разорения не потерпевшими, а по местному своему положению страдает более…

Первое, по изгнании неприятеля, обыватели должны были устроить большие дороги, мосты и перевозы…, принять на себя в натуре почтовую гоньбу по всей губернии и тем изнурить остатки тех лошадей, которые… от истребления неприятельского и всеобщего падежа уцелели; беспрестанно проводы военных, колодников, воинских команд, требующих подвод, забирали у них последних лошадей и отвлекали крестьян от полевых работ; а сие было в то время, когда в большом семействе едва один человек оставался не болен или только что начал оздоравливать, а прочие все лежали на смертном одре и сим лишались последней для себя помощи. В сем положении должно было помышлять о постройке для зимы убежищ… По неимению достаточного числа лошадей не на чем было возить материалы. Тут настало время платить подати с каждой души по три руб. и на содержание почтовых лошадей по 45 коп. с ревизской души. Бедный крестьянин все, кроме хлеба, служащее к его пропитанию, равно как и одеяние, должен приобресть покупкою, ибо по недостатку скота не имел с чем сварить свои щи, а по неимению овец не имел шубы ни кафтана… и в сем положении находятся и по сие время» (1816 г.).

«Тот, кто знал места сии прежде разорения, — продолжает Лыкошин, — увидит большую разницу: деревня, в которой было прежде дворов 23, теперь имеет только 7 или 8; крестьянин, у которого было по обыкновению две избы, три или четыре клети, скотный двор и гумно, теперь имеет только одну избу, а редкий успел сделать и другую, а вместе с ней плетень…; редкий из них успел построить скотный двор… Во дворе, где было прежде от 5 до 10-ти лошадей и до 12-ти коров, теперь едва 2 лошади и 1 корова, а овец почти нет совершенно… Проезжий, знавший прежде места сии… приметит многие нивы и даже целые поля запустевшими и заросшими кустарником… На лицах жителей заметно уныние»[82]. Хуже всего было положение тех крестьян, жилища которых находились на большой дороге, по которой проходили войска.

В истории волнения удельных крестьян Гжатского у., Смоленской губ., обнаруживается вся лживость местной администрации, все те наглые злоупотребления, которые доводили крестьян до сопротивления властям. Помощь удельным крестьянам Смоленской губернии велено было произвести из удельного капитала. Таких крестьян в этой губернии, разоренных войной, оказалось 42.384 души, а сожженных неприятелем крестьянских дворов — 648. Для пособия этим крестьянам смоленская удельная контора купила хлеба и лошадей на 184.400 руб. При оказании пособия хлебом крестьянам Липецкого приказа (на что было назначено 21.103 рубля, хлеба выдано было мало, пособия лошадьми не оказано вовсе. Сама смоленская удельная контора находила недостаточным данное крестьянам пособие, между тем как экономическим крестьянам (так назывались принадлежавшие до 1764 г. церковным учреждениям, преимущественно монастырям, а потом перешедшие в ведение коллегии экономии и включенные позднее в состав казенных) оказана была значительная помощь; но министр уделов Гурьев не внял представлению управляющего смоленской конторой. Положение многих удельных крестьян Липецкого приказа было, по выражению ген. Паскевича, «отчаянное». Из двух волостей, находившихся в ведении этого приказа, особенно разорена была Клушинская (1700 душ), так как она была ближе к большой дороге; им приходилось даже отдавать в заклад луга и поля, засеянные рожью. Крестьяне эти в прошении в удельную контору писали, что «если волости не дадут помощи, то более 1.500 душ должны пропасть, и без того уже по-миру ходят». После получения от министра уделов отказа в пособии, они попробовали обратиться к сенатору Каверину, но тот отвечал, что постановлениями по удельному ведомству им воспрещено обращаться к кому-либо другому, кроме своего начальства. Высочайше утвержденным положением комитета министров 10 декабря 1812 г. с казенных, удельных и помещичьих крестьян Смоленской губернии, потерпевших разорение, велено было не взыскивать недоимок прежних лет и недобора податей за вторую половину 1812 г., а также всего оклада за 1813 г. Но смоленская удельная контора продолжала взыскивать подати со своих крестьян[83], а когда они, узнав о данных правительством льготах, предположили, что «прощенные оклады государем, но с них уже взысканные, следует зачесть и на полтора года от податей освободить», то посланный с этой просьбой в Смоленск крестьянин был арестован, как бунтовщик и зачинщик беспорядков, и по приказанию управляющего удельной конторой «чувствительно наказан», а подати продолжали, без всяких разъяснений, по словам Паскевича, «вымучивать с поспешностью», и в уплате их не выдавали никаких квитанций. В своем донесении государю Паскевич прямо говорит, что удельная контора, действуя незаконно, «обманывала крестьян в видах корыстного лихоимства». Удельный голова Минай Иванов на уплату податей продавал на корню крестьянский хлеб и весь скот.

Виды в селе Мишенском. (с акв. Клара).

В апреле 1815 г. Липецкий приказ объявил, наконец, о сложении недобора податей за вторую половину 1812 и всего оклада 1813 г. Но деньги продолжали взыскивать по-прежнему, при чем Минай Иванов подвергал жестоким телесным наказаниям даже жен и детей неплательщиков. Крестьяне принесли жалобу губернатору, но она была оставлена без последствий, и им вновь подтвердили, чтобы они обращались с претензиями к своему начальству. Когда крестьяне просили разъяснения у губернского прокурора, тот отправил их просьбу министру юстиции, который препроводил ее лишь через год министру уделов.

По словам Паскевича, крестьяне «не могли понять», за какой год они уплачивают подати.

Наконец, крестьяне деревни Медведки, вследствие крайней бедности[84], стали обнаруживать неповиновение требованиям приказа. Управляющий удельной конторой отправил своего помощника Миллера для ареста главных зачинщиков и телесного наказания всех 12-ти домохозяев этой деревни, но взять их на этот раз не удалось, а ходоки крестьян отправились в Варшаву и Петербург и подали прошение великим князьям, императрице Марии Федоровне и министру уделов. Когда потребованы были к следствию двое поверенных и некоторые из медведковских крестьян, и они опять оказали непослушание, то заседатель земского суда с Миллером отправились 30 марта 1815 г. в деревню Медведки с понятыми (до 200 чел.), но крестьяне их к себе не пустили. После этого приехал исправник Кушников с 12 чел. инвалидной команды при их начальнике и с таким же, как прежде, числом понятых, но крестьяне будто бы прогнали и их несколькими выстрелами из ружей, заряженных пулями. По сведениям же, собранным Паскевичем, сделан был один холостой выстрел, как сигнал соседям, что приехало начальство. По предписанию губернатора, исправник вновь явился с полным составом земского суда и с тою же командой. Крестьяне дали знать Кушникову, что они расскажут все только ему одному и просили не брать с собой удельных властей, так как они их постоянно обманывают и пишут во время следствия то, чего допрошенные не говорили[85]. Кушников не только записал их показания, но и выдал им копии с составленных им протоколов. Так как он первый раскрыл, что с крестьянами при взыскании податей обходятся жестоко, и обнаружил большие злоупотребления, то вследствие старания смоленской удельной конторы был предан сенатором Кавериным уголовному суду, как «подстрекатель возмущения». Лишь по требованию Паскевича он был освобожден от суда, снова назначен капитан-исправником и награжден орденом. В июне 1815 г. приказный староста села Клушина Василий Яковлев, воспользовавшись отлучкой головы и казенного старосты, собрал сходку и составил приговор об отправке в Петербург поверенного с жалобами крестьян. Губернатор прибыл в Липецкий удельный приказ с батальоном Бородинского полка и, расквартировав его в удельных селениях, арестовал старосту Яковлева и еще сорок «главнейших возмутителей» (а по словам Паскевича, «ни в чем не виновных»). Крестьяне, собравшиеся в числе около 700 человек, просили сменить приказного голову Миная Иванова и освободить Яковлева, но просьба их исполнена не была. Они требовали, чтобы арестовали всех их, так как схваченные товарищи не более их виновны. В своем донесении министру финансов и управляющему министерством полиции Вязмитинову губернатор предложил (в виде исправительного наказания) высечь каждого десятого человека плетьми и сдать в рекруты одного из 50-ти; но комитет министров согласился с мнением Каверина, что наказание должно быть назначено по приговору суда.

«Бегство фанцузов из Москвы 1812 г. октября 12 дня». (Скотти).

Дело дошло уже до сената, когда государь, 18 февраля 1816 г., приказал командующему гренадерским корпусом генерал-лейтенанту Паскевичу расследовать это дело. Паскевич с величайшим вниманием отнесся к нему, переспросил крестьян поодиночке и целыми деревнями, но все же из 60-ти заключенных оставил под стражей 14-т. «Наиболее наклонных к неповиновению» он предлагал переселить в другую губернию[86], но в то же время считал необходимым наказать за «великие злоупотребления» чиновников смоленской удельной конторы, так как их «бессовестные деяния» — истинная причина всех беспорядков. Паскевич выхлопотал также пособие неимущим крестьянам (21.280 рубл. на 532 души) и рассрочку оброчной недоимки бедным семьям на 4 года. Перед новым 1818 годом он донес, что после выдачи пособия, рассрочки оброчной недоимки и увольнения от службы управляющего смоленской удельной конторой среди крестьян водворилась тишина и спокойствие[87].

По окончании заграничной кампании крепостные, как мы уже видели, ожидали воли[88]. Нижегородский губернский прокурор донес в 1815 г. министру юстиции, что в Нижнем появились «разглашатели пустых новостей насчет освобождения всех крестьян от владения помещиков с присовокуплением слов оскорбительных» для государя. 12 марта этого года (в годовщину восшествия имп. Александра I на престол) канцелярский чиновник Снежницкий рассказал, что, как он слышал на базаре, государь приказал отобрать крестьян у дворян (в казенное ведомство). Господа де собрались в ночное время в сенате и позвали государя. Он обещал явиться, но дал знать великому князю Константину Павловичу, чтобы тот принял меры предосторожности. Великий князь, взяв с собой воинов, нашел государя «в опасности жизни, стоящего перед собранием на коленях» в рубахе и просящего помилования. Изрубив собравшихся, Константин Павлович отвел государя во дворец и сказал: «видишь ли, брат, я тебя от них спасаю во второй раз»[89].

«Разбитие маршала Давуста при Красном». (Скотти).

В начале апреля 1815 г. нижегородский губернатор приказал арестовать приехавшего из Петербурга с капитаном Любанским его дворового человека, Дмитриева, за разглашение о даровании всем крестьянам вольности. Дмитриев рассказывал, что об этом уже читан был в Казанском соборе в Петербурге манифест. Сенат утвердил приговор уездного суда о наказании Дмитриева 30 ударами плетей и отдаче в военную службу с зачетом помещику за рекрута.

«Разбитие маршала Виктора при г. Старом Борисове 15 и 16 ноября 1812 г.». (Скотти).

Даже люди весьма консервативные понимали, что следует чем-нибудь вознаградить крепостных за их почти повсеместное спокойствие во время Отечественной войны. Так, А. Ф. Малиновский, начальник Архива Коллегии Иностранных дел в Москве, предложил (в 1817 г.), если уже решено будет дать свободу крестьянам не в одном Остзейском крае, то, в ознаменование 1812 года и в награду им за тогдашнюю «верность», объявить свободными детей обоего пола, рожденных после 1812 г., как включенных в седьмую ревизию 1816 г., так и после нее рождаемых. Это предложение (изложенное автором в особой записке, присланной гр. Аракчееву) крайне медленного и притом безземельного освобождения крепостных не имело никаких последствий[90].

Деревня. (рис. нач. XIX в.).

Были и такие прожектеры, которые хотели соединить ограничение крепостного права с восстановлением пожалования населенных имений в полную собственность, прекращенного Александром I. Кутузов-Смоленский носился с мыслью предложить государю наградить генералов и офицеров, отличившихся во время Отечественной войны, поместьями литовских и белорусских «мятежников»[91]. Манифест 12 декабря 1812 г., провозгласивший амнистию полякам западных губерний, которые приняли сторону Наполеона, казалось, должен был бы положить предел таким предположениям. А между тем вот что сказано было в письме к Н. М. Лонгинову из Бромберга 16 января 1813 г.: об «увольнении крестьян я, хотя не якобинец, признаюсь, что думаю, что непременно» (нужно) «мало-помалу это сделать. Теперь есть случай начать в Польше, конфисковав имения всех тех, что против нас служили, раздать эти имения генералам и офицерам нашим бедным и изувеченным и, раздав оным, постановить таксу, выше которой бы с крестьян не брать и чтобы они были вольны. Дареному коню в зубы не смотрят, новые помещики были бы довольны, и важная часть крестьян вышли бы из теперешнего постыдного и в Польше несчастнейшего положения». Тут, очевидно, дело шло о губерниях, отошедших по разделам от Польши к России, так как в герцогстве Варшавском еще в 1807 г. крестьяне получили личную свободу. «Вот здесь, в Пруссии, — продолжает автор письма[92], — в части, которая уже давно от Польши взята, мужики уже не крепостные и общее состояние гораздо лучше, нежели в нашей Польше. Говорили, что часть Польши, доставшаяся нам, счастливее тех, кои принадлежат Пруссии и Австрии». Это «совершенная ложь. Правда, что помещикам и шляхтичам лучше…, потому что они по-прежнему дерут с мужиков, но крестьянам гораздо хуже. В Австрии и в Пруссии власть дворянства удержана в пределах, и оттого они кричали и имения дешевле продавались, но крестьянам под защитой правления было гораздо лучше»[93]. Однако амнистия полякам и решительное нежелание государя возобновить пожалование населенных имений в полную собственность[94] помешали осуществлению предположений и кн. Кутузова, и автора письма, которым почти несомненно был кн. М. С. Воронцов[95].

В. Семевский.

В модной лавке.

V. Русское купечество и война 1812 года П. А. Берлина

течественная война застает русское купечество в положении «рассыпанной храмины». В то время, как дворянство выступает в этой войне, как более или менее организованное целое, сразу взявшее в свои руки направление и мирных и военных событий, рус¬ское купечество щедро жертвует, выражает патриотические чувства, глухо волнуется, но при этом «бредет розно» и стоит темной массой статистов на заднем плане исторических событий. А между тем вряд ли какая-либо другая война так глубоко задела и так широко взволновала наше «темное царство» купечества, как Отечественная война. Это и не удивительно.

Прежде всего, Отечественная война с самого начала приняла ясно выраженный экономический характер. Экономические мотивы проступали в ней явственно, почти обнаженно, едва прикрытые пестрой и прозрачной тканью идеологий.

С самого начала поэтому русскому купечеству пришлось смотреть на Отечественную войну как на источник возможных экономических обогащений или разорений.

Война, переброшенная в Россию, несла с собою очень крупное перемещение экономических центров, резкую перемену всей экономиче¬ской конъюнктуры, новое направление спроса и предложения. Но этого мало. На знаменах наполеоновской армии были аршинными буквами написаны новые принципы мирового хозяйства, осуществление которых должно было сильнейшим образом повлиять на положение всей русской торговли и промышленности. По мере развития военных действий, наконец, армия Наполеона надвигалась и проникла в самое сердце купеческой Руси — в Москву. В Москве бился пульс торгово-промышленной жизни всей России, и из нее по всей стране разливалась экономическая энергия.

В рамки нашей статьи не входит выяснение роли и позиции российского купечества в подготовлении войны, в борьбе за и против континентальной системы, в первых фазисах развития военных действий внутри России и т. д. — это выяснено в статьях других авторов.

Мы должны остановиться на том влиянии, какое оказала уже сложившаяся и развившаяся война 1812-го года на русское купечество.

Знаменитому гр. Ростопчину, в руках которого в интересующий нас период находилась вся Москва, да и вообще русскому правительству и дворянству купечество рисовалась в мало лестном виде толстосумов, которых горячим словом патриотического убеждения надо было подвинуть на дела щедрого благотворения.

Официальная власть тогда носила слишком сплошной и выдержанный дворянский характер, чтобы дворянские режиссеры патриотических и военных действий отвели купечеству какую-либо самостоятельную роль. Народ должен был поставлять солдат, дворяне — командиров, а купечеству отводилась роль как бы финансистов патриотической войны.

Когда французская армия уже вплотную надвинулась на Москву, когда она нетерпеливо стояла уже у ее ворот, гр. Ростопчин в своих патриотических речах возлагал на купечество обязанность щедрых пожертвований.

В своей известной речи, произнесенной в июле 1812 г., гр. Ростопчин обратился в дворянском собрании к дворянам, апеллируя к их патриотическому разуму и чувству и указывая широким жестом на соседнее купеческое собрание, уверенно воскликнул: «Оттуда польются к нам миллионы». Миллионы действительно полились «оттуда». Русское купечество внесло очень крупные капиталы в Отечественную войну.

Многие купцы жертвовали целые состояния; «дворяне, — пишет одна современница, — жертвовали, вооружая на свой счет ратников из своих крестьян от 25 человек одного, а купечество — деньгами, всякий по своему усердию. Весьма многие жертвовали по 20, 30 и 50 тыс. рублей».

Когда Александр І в купеческом собрании обратился с пламенным патриотическим призывом к купцам, то в ответ опять из среды купцов «полились миллионы».

Итак, упования гр. Ростопчина на щедрость купцов, несомненно, увенчались блестящим успехом.

Но как же исполнилась другая часть упований гр. Ростопчина, — упований на незыблемую и ничем ненарушимую верность купечества стародавним заветам русской жизни и их органическую неспособность к увлечению идеями Запада, которые проникали тогда в передовые умы русского общества?

Гр. Ростопчин был спокоен за «свое» купечество. Он был уверен, что русское купечество совершенно невосприимчиво к той «заразе», которая к его глубокому негодованию проникала с Запада в Россию.

В патриотически-обличительной повести «Ох, французы», написанной как раз в интересующую нас эпоху, гр. Ростопчин высмеивает подражание французам и увлечение «французскими» идеями.

Но при этом он выражает непоколебимую уверенность, что эта ядовитая чаша французских идей минет русское купечество; оно не прикоснется к этому заморскому зелью.

В предисловии к этому обвинительному памфлету гр. Ростопчин пишет:

«Купцы и крестьяне хотя и подвержены всем известным болезням, кроме нервов и меланхолии, но еще от иноземства кое-как отбиваются и сея летучая зараза к ним не пристает. Они и до сих пор французов называют немцами, вино их — церковным».

Эта злая характеристика нашего темного царства эпохи Отечественной войны в общем, в применении ко всему купечеству, была, несомненно, справедлива. Неорганизованное и невежественное, оно не находило по большей части иных знаков, кроме денежных, для выражения своей патриотической тревоги. В то время, как дворянство выступало на первых ролях и стремилось политически использовать движение, купечество выделило лишь небольшую горсть столичных купцов, которые пошли дальше патриотических междометий, денежных пожертвований и узкоклассовых вожделений и с напряженным интересом стали думать и читать о «французских идеях».

Среди петербургского и московского купечества начинают именно в эту пору появляться отдельные лица и небольшие кружки, которые сумели за патриотическим шумом услышать голос истории. Они начинают интересоваться французами не только как врагами русских, но и как носителями великих идей века, всколыхнувших всю Европу и навсегда отрезавших возможность отступления к старым политическим позициям, из которых государства были выбиты армией Наполеона.

В мемуарах русских дворянских современников Отечественной войны мы находим не то насмешливые, не то недоуменные заметки о некоторых русских купцах, интересовавшихся французскими идеями и достававших за дорогую цену «опасные» русские и иностранные книги.

Но таких купцов была горсть. И общая масса русского купечества не была захвачена тем могущественным идейным циклоном, который надвигался из Франции на все тогдашнее передовое общество Европы. Это не значит, однако, что русское купечество только жертвовало и пассивно ожидало развязки грандиозных исторических событий. Из этой пассивности оно было выбито прежде всего тем жгучим экономическим интересом, который представляла для него война.

Отечественная война, как мы уже отметили, задела русское купечество за самую сердцевину его интересов, и оно, конечно, не преминуло использовать исторические события частью, чтобы избежать разорения, а частью, чтобы обогатиться.

Чем больше развивались военные действия, тем больше в область экономической жизни России вносилась путаница и происходила резкая и коренная переоценка всех экономических ценностей и цен. Чрезвычайно сократившийся провоз всех товаров из-за границы сразу поднял цены на все товары внутри России.

Русское купечество сумело широко использовать этот общий подъем цен для своего классового обогащения. «Я вам скажу, — писал П. Чичагов гр. Воронцову, — что одним взмахом пера нас обеднили на две трети: мука в Петербурге от 18 до 25 руб. пуд; сукно от 35 до 50 руб. аршин». Сахар сделался недоступной роскошью — платили до 80 руб. за пуд. Городское население изнывало от необычайного вздорожания жизни и винило в этом купцов. В Петербурге пользовались популярностью стихи (приводимые у К. Военского), выражавшие царившее повсюду раздражение против купцов:

Это популярное стихотворение свидетельствует о большом раздражении, накопившемся у городского населения против купцов, которых прямо причисляют к «внутренним врагам».

Конечно, население не могло разбираться в том, где кончается ответственность русских купцов и начинается безответственность стихийных экономических факторов тогдашнего мирового рынка. Несомненно, что в значительной степени повышение цен было вызвано этими мировыми факторами, ни в каком отношении не находившимися в зависимости от русских купцов. Но и русские купцы, в свою очередь, к этому вызванному мировым рынком повышению всех товарных цен, набавили свои спекулятивные вожделения, воспользовавшись своим монопольным положением.

Как мы уже отметили выше, сильный патриотический подъем, вызванный в русском обществе Отечественной войной и в особенности занятием Москвы, был как нельзя более на руку российскому купечеству. Развитие русской торговли и промышленности было объявлено делом патриотическим. Рост и усиление русской национальной торговли и промышленности рассматривались как крупный козырь в борьбе с Наполеоном. И русский патриот эпохи Отечественной войны ставит своей обязанностью, своим долгом покупать только русские товары и только в русских лавках. Правительство осыпает русских купцов и промышленников знаками милости и внимания. Оно начинает с этой именно эпохи раздачу почетных наград и отличий за успехи на поприще торговли и промышленности. Учреждается особый стотысячный фонд для поощрения русской промышленности и выдачи ссуд купцам и фабрикантам. Журнал «Северная пчела» с восторгом оповещает, что московские купцы теперь не стыдятся своего «русского торга» и не только не выдают, как делали раньше, русские товары за заграничные, но, наоборот, выставляют и подчеркивают, что они торгуют только русскими товарами.

В высшем русском обществе становится признаком хорошего патриотического тона покупать только русские товары и только в русских лавках. Иноземным товарам и иноземным купцам объявляется патриотический бойкот.

Патриотический подъем вносит оживление в среду московских купцов и промышленников, лелеющих мечту об избавлении от иностранной конкуренции, об ограждении от нее высокой стеной запретительных пошлин.

В марте 1812 года три московских купца (Пантелеев, Александров и Герасимов) подают министру внутренних дел записку, в которой развивают теорию самодовлеющего национального хозяйства России, не нуждающейся в иностранных товарах.

«Россия есть такое государство в Европе, — читаем мы в этой записке, — которое богатством собственных произведений, нужнейших в жизни, далеко превосходит прочие державы и если бы не имела надобности в чужестранных изделиях по причине усовершенствования их мануфактур и по недостатку собственных, то самая необходимость заставила бы иностранные державы за российские коренные произведения платить наличные деньги в том количестве, за какое только россияне захотели бы им предоставить. Нет никакой нужды доказывать, что произведения российские весьма преимуществуют перед иностранными, потому что в первых заключается необходимость самонужнейшая в жизни, а в последних необходимость так названная роскошью и нужная для вкуса утонченного и изобычества. Следовательно, сия необходимость еще обходима.

Со времени усовершенствования в роскоши российского вкуса сколько Россия утратила драгоценных своих произведений, меняя на сущие безделки, служащие только к украшению и блеску. А по дороговизне сих необходимых безделок, недоставало даже российских изделий при мене товаров и весьма много доплачиваемо было чистым золотом».

Эти слова показывают, что русская буржуазия 1812 года отлично поняла сплетенность своих протекционисских интересов с финансовыми интересами казны. Тяжелое финансовое положение страны заставляло русское правительство подумать об улучшении нашего торгового баланса, повышении активности его, т. е. превышении ценности вывоза над ценностью ввоза. Ввозились же в Россию, главным образом, предметы роскоши. И русская буржуазия умело использовала это сплетение своих интересов с интересами казны. Патриотические цветы вырастали из экономических корней. Теория экономического национализма, освященная бенгальским огнем патриотического увлечения, питалась как финансовыми интересами казны, так и экономическими интересами буржуазии. Она угрожала лишь интересам дворянства, которое являлось главным потребителем тех предметов роскоши, которые ввозились из-за границы и против которых и были направлены громы патриотического красноречия московских промышленников. Но покупательные силы дворянства были настолько подорваны, что оно и само вынуждено было сильно сократить свой спрос на предметы роскоши.

Экономический национализм в связи с затруднительными сношениями с Западом помогли русской буржуазии проложит своим отечественным товарам путь к русскому широкому потребителю.

Несмотря на сильное экономическое и финансовое разорение, период Отечественной войны отмечен сильным ростом русской промышленности. Растут русские купеческие дома, фабрики, заводы. С 1804 по 1814 год число русских фабрик увеличивается на целую треть, с 2.423 до 3.731, а число рабочих поднимается с 95.202 до 169.530.

При этом характерно, что росли главным образом фабрики, рассчитанные на народный, а не правительственный спрос.

Фабрики, которые вырабатывали предметы роскоши, не обнаруживали роста, и это тем более характерно, что провоз именно предметов роскоши из-за границы сильно упал, и цены на них сильно поднялись. Для отечественных фабрикантов роскоши почти освобождалось от конкуренции обширное поле деятельности. Но несмотря на это, производство предметов роскоши не обнаруживало в период Отечественной войны стремления к росту, что объяснялось надорванностью покупательной силы городского населения, в частности служилого дворянства, которое главным образом являлось потребителем предметов роскоши и которое очень чувствительно пострадало от падения покупательной силы денег.

Купцы и промышленники постепенно начинают эмансипироваться от исключительной зависимости от казенного спроса.

Если исключить чисто военный спрос на амуницию и продовольствие для войск, — спрос, который в виду особенности Отечественной войны сравнительно не был велик, то ко второй половине 1812 года правительственный спрос на всяческие товары и продукты не только не вырос, но сократился. Стеснение в деньгах, финансовая неподготовленность к войне заставляют русское правительство до последней крайности ограничить все свои «штатские» затраты.

Указом 15 июля 1812 года повелено было: 1) остановить все гражданские строения, какого бы они ведомства ни были, «ниже работ, предположенных по ведомству путей сообщения»; 2) остановить все выдачи ссуд частным лицам; 3) «все капиталы и суммы городам принадлежавшие, как за удовлетворением одних токмо необходимых расходов, которые могут обратить на такое же основание в государственное казначейство, вследствие чего и по городам остановить времятерпящие расходы, как-то: строения и другие разные заведения».

Атака (Верещагина).

Этот указ, несомненно, сильно ударив по карману русского купечества, сразу сократил казенный спрос на пеструю массу самых различных товаров.

Но это сокращение казенного спроса было с лихвой покрыто ростом народного спроса. А параллельно с этим несколько ослабела экономическая зависимость купечества и фабрикантов от казны и усилилась их экономическая зависимость от широкой массы потребителей.

Этот процесс, в связи с общим сотрясением всех основ, вызванным наполеоновскими войнами, не мог не повлиять не только на экономическую плоть, но и на политический дух русского купечества. В период Отечественной войны русское купечество нагляднее и осязательнее, чем когда бы то ни было, почувствовало существование неразрывной связи между своим экономическим благополучием и направлением политического курса правительства.

Оно почувствовало и свою зависимость от мировых политических событий. Крайне нетвердый изменчивый курс правительственной политики вел к тому, что и экономический курс все время бросало из стороны в сторону, и русское купечество на наглядных и общепонятных уроках текущей истории научалось понимать связь своих классовых интересов с общеполитическим развитием страны.

Политика не только внутренняя, но и внешняя перестает казаться передовому русскому купечеству, задеваемому ею в своих кровных экономических интересах, чем-то посторонним, его не касающимся. Политика задевала купечество за его самые сокровенные экономические интересы. Обрывистый, капризный ход нашей внешней политики, быстрая смена экономической конъюнктуры, бешеная скачка цен на все товары, внезапное сжимание и столь же внезапное расширение внутреннего рынка, — все это выводило русское купечество из застывших форм быта и мысли, встряхивало его, заставляло прислушиваться к историческим событиям и вдумываться в них и обнажало связь между его коммерческими делами и общим ходом русской и мировой политической жизни.

Отечественная война содействовала политическому росту нашего купечества. Больших успехов в области политического сознания и классового сплочения купечество не сделало, но как показали годы, непосредственно следовавшие за Отечественной войной, громовые события освободительной войны разбудили у передового купечества Петербурга и Москвы и интерес к политической жизни Западной Европы, и недовольство политической жизнью России.

П. Берлин

Александр I в Осташкове.