Отель одиноких сердец

3. История невинности

Детский приют находился за северной границей города. Чтобы дойти до него от того места, где город кончался, понадобилось бы пройти еще около двух тысяч шагов. Теперь приюта там нет, а тогда он занимал обширное пространство. Вряд ли у вас возникло бы желание сделать эскиз этого здания пером и тушью, потому что рисовать многочисленные одинаковые квадратные окна невыразимо скучно. Да и мастерства особого это не потребовало бы, и потому, вероятно, вам бы захотелось потратить время более творчески, рисуя скачущего коня.

До того как приют построили, сирот принимал находившийся в центре города монастырь, служивший резиденцией конгрегации милосердных сестер. Такое расположение обители представляло собой изрядное искушение для сирот. Они не вполне осознавали, что были не такими, как другие. Им казалось, они тоже составляют часть городской жизни. А на деле им полагалось знать свое холопское место. Поэтому им лучше было бы не высовываться.

Здание кишело брошенными и осиротевшими детьми. Хоть на самом деле у многих родители здравствовали, таких питомцев приучали к мысли, что в их интересах и ради достижения их целей им тоже лучше считать себя сиротами. В противоположных концах здания располагались две раздельные спальни – одна для мальчиков, другая для девочек. Все кровати там были одинаковыми. Дети лежали в них, укрывшись одеялами, – как ряды пельменей на подносе. В ногах каждой кровати стоял деревянный сундучок, где ребенок хранил свои немудреные личные пожитки. Обычно туда складывали ночные рубашки или пижамы, зубные щетки и расчески. Иногда там прятали какой-нибудь особенный камушек. А в одном сундучке в коробочке из-под таблеток лежала бабочка со сломанным крылом.

За детским приютом раскинулся большой сад, за которым ухаживали дети. Там же находился курятник, где каждое утро, как по волшебству, появлялись небольшие округлые яички. Эти маленькие хрупкие подобия луны были необходимы для выживания обитателей приюта. Дети осторожно подходили к гнездам несушек, чтобы аккуратно забрать яйца, ни в коем случае не повредив скорлупы. Рукава свитеров были закатаны у них выше локтя, и детские ручонки казались хоботами слонов, лакомившихся земляными орехами.

Еще приют содержал двух коров, которых требовалось каждое утро доить. С этой задачей могли справиться только двое сирот вместе. Один нашептывал корове на ухо ласковые слова, чтобы та вела себя спокойно, а второй в это время ее доил.

Все дети были бледненькие. Они никогда не наедались досыта. Иногда они ловили себя на том, что не могут думать ни о чем, кроме еды. Когда все находились в классах, время от времени кто-нибудь бросал взгляд вниз и приказывал своему животу заткнуться – как будто под партой сидела собака и ждала, когда ей бросят объедки.

Зимой им всегда не хватало теплой одежды, сиротам было холодно месяцы напролет. Когда они расчищали от снега дорожку к курятнику, кончики пальцев у них немели. Они подносили руки к лицу и дышали на них, чтобы получилась хоть пригоршня тепла. А чтобы отогреть озябшие пальцы ног, они отбивали чечетку. По ночам под их тонкими одеялами им тоже никогда не удавалось согреться. Они натягивали одеяльца на голову, руками старались согреть ноги, пытались себя обнять, свернуться калачиком, силясь превратиться в маленькие теплые сплетения плоти.

Они никогда не знали, с какой стороны ждать очередного удара, потому что монахини били их за все без разбора. Сама природа такой системы наказаний совершенно не позволяла определить момент следующего избиения – дети были полностью лишены возможности его предугадать либо избежать. Мудрость милосердных сестер гласила, что дети порочны по факту самого своего существования. Отсюда следовал вывод, что порочны все их действия. А потому они заслуживают наказания за такие поступки, какие, будь они совершены другими детьми, полагались бы безобидными.

Вот краткий перечень некоторых нарушений, за которые в период с января по июль 1914 года приютские дети подвергались телесным наказаниям.

Из «Книги мелких нарушений»:

Мальчик поднял ноги в воздух и сделал такие движения, как будто катался на велосипеде.

Маленькая девочка посмотрела на бурундука и стала квохтать, пытаясь с ним пообщаться.

Мальчик стоял на одной ноге, держа свой поднос, в трапезной.

Маленький мальчик слишком озадаченно смотрел на свое отражение в ложке.

Маленькая девочка, не раскрывая рта, напевала мотив «Марсельезы».

Мальчик слишком агрессивно топал ногами, стряхивая снег с ботинок.

У девочки на коленке чулка была незаштопанная дырка.

В одном из математических примеров на месте ноля девочка нарисовала смеющуюся рожицу.

Семеро детей вытирали носы рукавами.

Девочка не смогла устоять перед искушением взять полную пригоршню снега и положить его себе в рот.

Мальчик умудрился прийти к завтраку в вывернутой наизнанку одежде.

Девочка заявила, что проснулась среди ночи и увидела мужчину на козлиных ногах, который украдкой обходил все кровати.

Трое детей не могли вспомнить название океана, расположенного между Канадой и Европой.

Девочка кончиком пальца писала в воздухе слова.

Маленькая девочка смотрела на солнце так, чтобы непременно чихнуть.

Мальчик притворялся, что отрывает большой палец от руки.

Девочка так обращалась с очищенной картофелиной, как будто это был ее ребенок, и спрятала ее в карман, чтобы спасти от кастрюли с кипятком.

По неизвестным ему причинам мальчик решил исповедоваться, крякая как утка.

Всем детям в приюте было грустно. Им постоянно недоставало любви. Побои угнетали их самолюбие. Поскольку их били каждый раз, когда им случалось о чем-то задуматься, они стали бояться отпускать мысль в полет по просторам разума. Их развивавшемуся сознанию не было дозволено тешить себя и баловать присущими детству счастливыми странствиями по магическому, мифическому Элизию рассудка. Но у Пьеро и Розы хватило сил пережить этот жестокий режим и не утратить чувство собственного достоинства.

Мать-настоятельница всегда уделяла особое внимание мальчикам и девочкам младшей группы – детям от двух до шести лет. Они располагались на втором этаже. Первым, что объединило Пьеро и Розу, стала черная кошка. Мать-настоятельница постоянно старалась избавиться от этого зверя, который, как ей казалось, навсегда прописался в детском приюте. Кошка обладала колючей шерстью и выглядела так, будто только что выбралась из цистерны с гудроном и очень печалилась о своей несчастной судьбе. Бывали дни, когда ее нигде нельзя было найти. Казалось, она просто исчезала, пройдя сквозь стены. Но однажды мать-настоятельница обнаружила кошку в постели Пьеро. Мальчик и животное спали, обняв друг друга руками и лапами, как любовники. Монахиня вышвырнула кошку в окно. При этом она была уверена, что видит ее в последний раз.

Но вскоре она снова увидела кошку: с ней разговаривала Роза. Девочка сидела перед ней на корточках и говорила с кошкой так, будто они обсуждали что-то очень важное. Правда, Роза была еще слишком маленькой, даже не могла выговорить нужные слова. Она просто что-то бормотала, издавая нечленораздельные звуки – нечто среднее между лепетом и бурчанием. Как бульканье воды, переливающейся через край маленькой кастрюльки. Кошка внимательно выслушала Розу, потом быстро выскользнула за дверь, как будто торопилась доставить сообщение повстанцам.

Когда Пьеро и Розе было по четыре года, мать-настоятельница заметила, что они оба делают вид, что черная кошка – их ребенок. Они целовали ее в мордочку и ласково гладили.

– Ты поганая котяра. Глупая, мерзкая тварь. Грязная оборванка. Ты отправишься прямо в ад, – говорила Роза.

– Да. Ты поганая и занудная. И молока ты не дождешься. Совсем не получишь молока. Ни капельки молока. Нет для тебя молока, – вторил ей Пьеро.

– А если заревешь, получишь кулаком по носу.

– Ой-ей-ей! Даже слышать ничего об этом не хочу.

– Какая же ты вонючка! Тебе надо лапы свои отмыть. Искупать тебя пора. Уродина вонючая.

– Гадкая грешница, гадкая, гадкая, гадкая. И лапы у тебя все грязные.

– Какая же ты бесстыжая! Посмотри на меня. Тварь ты бесстыжая.

Их никогда не учили словам любви. Хотя оба они знали только грубые выражения и слова принуждения, детям как-то удавалось придавать им оттенок душевной теплоты. Мать-настоятельница тут же сделала себе пометку о том, что этих двух детей надо держать порознь. Мальчики и девочки были разделены в спальнях и классах, но играли в общих помещениях, ели в одной большой столовой и сообща работали во дворе. В приюте требовалось пресекать любые проявления любви. Если существовало нечто, калечащее людям жизнь, то это была любовь. Именно это чувство, самое ненадежное из всех, загоняло людей в плачевные обстоятельства. Порой любовь возникала за несколько лет до того, как сами дети могли осознавать свою привязанность, и к тому времени, когда эти чувства становились очевидны, искоренить их уже было невозможно. Поэтому всем монахиням было строго-настрого наказано держать Розу и Пьеро подальше друг от друга.

«Только не у этих двух неслухов», – думала мать-настоятельница. Не у этих двух несчастных подкидышей, которым уже удалось избежать смерти. А им все неймется.