Овердрайв

Макдауэлл А. К. На обочине

Стоит он, короче, правой рукой подпирая левую щеку, и молчит. Я сразу понял, что сейчас что‑то будет. Он дергает меня за ворот, коротко бьет в лицо.

— Ты чего, родный?

Не очень больно, скорее, непонятно, зачем все это. Я и так пойду с ним, потому что достало бегать, скрываться, бухать меня, черт побери, достало, а к мусорам не пойду. Бить‑то зачем?

Под ребра уперся ствол.

Это очень неприятно.

— Ну? — говорю.

— Где пластик?

— Не при себе.

Не вру. Я не такой идиот, чтоб таскать пластик с собой.

— Не дури, — говорю, — ну выстрелишь ты, ну помру я. А пластик ты потом где возьмешь? Боженька ниспошлет? Или сам будешь сочинять?

Говорить, когда рукой сжимают куртку так, что трудно дышать, чертовски неудобно. Все сегодня как‑то по–дурацки складывается. Я знал, что за мной идут, и это был вопрос времени, когда мне начнут задавать неудобные вопросы, но я и представить не мог, как это будет просто. Буднично.

Страшно.

— Много говоришь.

Он ослабляет хватку. А потом, видя, что я готов сотрудничать, — а кто не готов‑то, когда ствол ребра царапает? — отпускает и делает шаг назад.

— Только дернись…

— Да–да, — киваю, — ты в меня пальнешь, и мне будет плохо. Я не дурак.

Вопрос спорный. Да, мне двадцать четыре года, я недурен собой и достаточно умен, чтобы сделать пластик, на котором я сдаю всех и каждого, но достаточно глуп, чтобы об этом растрендеть.

Умная голова дураку досталась.

Так. Он более–менее успокоился. Сейчас левой рукой сбиваю ствол, ногой под колено. Он падает, я добавлю с локтя по затылку или ребром ладони в висок. Забрать пистолет и бежать. Денег хватит свалить в другой конец страны.

Ничего этого я не делаю. Проходят секунды.

— Идем, — упустив все удачные возможности, я киваю на деревянные двери подъезда, за которыми чернеет ночь. — Забирай что нужно, и мы расстанемся спокойно. Окей? Пластик в камере хранения.

Я так устал бояться, что мне почти не страшно.

Он все равно меня замочит.

Интересно, а он, — и они, те, кто его послали, — вообще знают, что пластик легко и просто копируется, а информация может вполне успешно лежать в междусети? Или я один у них был такой умный?

Какая нахрен разница.

Он все равно меня замочит. Я его сначала не узнал, а теперь вижу, вспомнил — это Солдат. Отбитый ветеран с дыркой в голове. Мы с ним выпивали, хорей пороли вместе, но это его не остановит, потому что у него есть пистолет, а у меня нет. Он хищник, а я жертва. Травоядное. Он мурчит, а я мычу.

— Шагай.

Шагаю, чувствуя, что черная глазница ствола смотрит мне в спину.

***

Сочин и говорит ему:

— Подкинь до Павлика, не обидим.

— Ну пацаны, это будет копеечку стоить.

— Будет тебе и копеечка, и рубль и все что ты хочешь. Мы че, ханыги? Ты кого во мне увидел?

Ну ему бы и отказаться, но рубль поманил. Пять косых не каждый день предлагают. Народ непуганый был, нет бы подумать, — за что такие деньги‑то суют? Явно же что‑то не так. Хотя, я, например, об этом тогда не думал.

Сели. Я спереди, Сочин и Левчик сзади.

Из города не выехали, погнали к нам на микрорайон, — Левчик, оказывается, забыл барсетку. Голова эбонитовая.

Водитель, спросивший полчаса назад, куда, собственно, надо, теперь всем своим видом изображал великомученника. Было видно, что он задумался, — не придется ли всю ночь кататься за эти пять тысяч.

— Всё. Нахер Павлик. К Вадику поедем, — Левчик упал на сидение, засунул трубу в карман. — Ждет он нас.

— Да хоть куда. Сколько можно тут торчать…

Судя по голосу, Левчик совершенно искренне полагал, что людей, которых знает он, знают все, кто был в машине. Я, между прочим, Вадика не знал. А водитель обрадовался. Может, знал Вадика, а может не хотел больше знать всех, кто сейчас сидел у него в салоне. Но рад был сильно.

Поехали.

И тут Сочин и говорит.

— Слышь, командир, останови. Мутит че‑то.

Ховер остановился. Сочин вышел. Я тоже дверь открыл, закурил.

— Ого. Командир, ты глянь, что с задним колесом.

Наверное, я все понял чуть раньше. Или так и не понял до конца, но сигарета у меня в руке почему‑то задрожала. Я нервно выпустил дым, глядя в непролазную темноту, обложившую ховер. И не удивился, услышав удар и сдавленный крик сквозь стук включенной "аварийки", метрономом отсчитывающей секунды. Но вот честно, так до конца и не понял, что случилось.

Зато навсегда запомнил звук, когда человека бьют ножом.

Ни с чем не спутать.

— Левчик, Философ, помогите, — я не видел лица Сочина, но был уверен, что он ухмыляется. — Тут человеку плохо.

Левчик добивал водителя монтировкой. Я курил.

Курил, когда перепрошивал номера, и когда рыли яму.

Курил, когда гнали ховер на дачу Сочина.

И только там, после ста грамм, меня наконец‑то бурно вырвало.

А потом прошло.

***

— Код.

А он большой шутник, оказывается.

— Ты уж прости, но код не скажу, — я говорю это твердо. Стараюсь объяснить, — я тебе его скажу, ты меня кладешь, а код не подходит. Не потому, что я совру, а ты что‑то не так запомнишь. И что тогда, будешь вокзал подрывать ради пластика?

Тоскливо — вокруг ходят люди, которые понятия не имеют, что происходит. Заорать благим матом, броситься бежать в толпу на переходе, между ховеров проскочить и поминай как звали. Но он начнет стрелять и попадет еще в кого‑то. Вон там девчонка с коляской. Не дай Бог.

Вру, конечно. Я просто боюсь.

Но девчонка с коляской тоже есть. Я, может быть, ей жизнь спасаю.

Солдат за мной откровенно мается, но виду не подает. Все эти сложности ему явно неприятны, хотя я делаю все, чтобы сложностей был минимум. Покорно иду, не убегаю между ховерами, колясками прикрываясь. Но все равно Солдат выглядит недовольным.

Его тоже понять можно. Вокзал недалеко, но все равно это напрягает, — вести меня под стволом, спрятанным в кармане кожаной куртки, четыре квартала. А руки чешутся пристрелить. У таких людей всегда чешутся руки.

Но на вокзале слишком людно. Он не будет меня там убивать, — слишком людно, он не уйдет и он это понимает. Это единственное, на что я надеюсь.

***

Сидели на даче Сочина. Пили.

Сквозь туман в голове и сигаретный дым слышу:

— Пацаны, это все вахуй поганый. Надо дальнобой брать, потому что затрахало эти тачки толкать за копейки.

Все и так работало. Мы садились в ховер, — не дорогую иномарку, такие редко бомбят, но и не в "шестьсот шестую", конечно, — доезжали куда‑то, потом водитель выходил из тачки, где его эффективно прибивали. Не всегда чисто, но зато с гарантией. И салон чистый. Потом роешь ямку два на четыре, — я настаивал, хотя Сочин и Левчик давно бы забили, одурев от безнаказанности. Идиоты. Только я за них и думал о мелочах.

В последний раз едва номера прошить не забыли.

Но показалось мало.

Оно и правда, сколько там выручишь за "скай–фокус" или еще какой‑нибудь "ДиЛориан", тем более, что толкали их каким‑то ублюдкам за четверть цены, не больше. Фермерам или на запчасти. И все равно, их еще продать надо было, а это время. Вот Сочин и решил брать дальнобой. Мое мнение утонуло в тумане, который обволакивал голову, и выдохнул я только дым и слова:

— Хорошо. Давай детали.

Надо было все продумать.

А это была моя работа.

Деталей, разумеется, нет. Есть только желание грабить скоростные фуры.

Слушай, — говорю, пьяно усмехаясь, — так не пойдет. Мы берем дальнобой, там плазма и все такое, — Сочин кивает, — а девать ее куда? Опять на дачу? Разгружать, все такое, а потом куда? В "Эльдорадо", — магазин у нас такой есть, — примите, мол, моники размером в полстены, все такое.

— Ты запарил, "все такое", — Сочин злится, наливает себе. — Давай грузчиков наймем, так, что ли?

— Философ дело говорит, — подает голос Левчик. — Пусть сами водилы и таскают свои плазмы… все такое.

Сочин и Левчик ржут. Левчик угорает со своей собственной шутки, Сочин от нарисовавшейся в его голове картины, как дальнобойщики разгружают для нас фуру. Я имел в виду совсем не это, я хотел их отговорить, но сказал:

— Ага. О том и толкую.

***

Сочин за какие‑то два года из пацана, воровавшего магнитолы и стекла с ховеров, превратился в уважаемого пахана. Я этой фразой, — пошлой и тупорылой, как будто я это не я, а репортер, над делом причитающий, — начинаю исповедь на пластике. В принципе, так и было. Ему даже серьезные авторитеты боялись перечить. Боялись — значит, уважали.

Да, еще. Я слукавил.

Я и сейчас помню все ховеры, которые мы брали.

Белая "сто девятая". Серый "ниссан прайд", — водилу Левчик задушил струной, музыкант херов, а тот перед смертью возьми да обделайся. Хрен его знает, каким таджикам Сочин тогда поручил салон отмывать, но больше водил в салоне убивать зареклись. Красная "ноль девяносто девятая"; рулевой побежал. Я тогда схватил ствол и хотел в ногу выстрелить, а выстрелил почему‑то между лопаток, водитель упал как‑то так… своеобразно, что ли. Как будто после выстрела сразу умер. Но Левчик потом долго над ним куражился. Черт его, я не смотрел, живой он был или так, ради веселья пацаны ураганили.

Все оно как во сне, как будто не со мной было. Я ж нормальный человек, правда. Никто не поверит, я знаю, и этот вот, кто со мной впритирку, у которого ТТ9 в кармане, он тоже меня за человека не считает. Наверное, когда сидят в зале суда такие, как я, и говорят, — люди, я нормальный, серьезно, просто запутался, — каждый думает: охренеть запутался. Восемь трупов, — он запутался. Но это действительно так.

Вообще, это бред, — ведет меня Солдат под прицелом, как будто это в детективе. Да убил бы он меня без разговоров, если бы это было в реальности, а пластик лежал бы в камере хранения до второго пришествия, или открыли бы как‑то, подобрали бы код. Я здесь не единственный, кто с электроникой дружит. Нашли бы кого‑то.

Так что это все сон.

И тогда, когда вязали одному деду руки, арматурой пробили череп и горло перерезали, — это тоже сон. Я двадцатичетырехлетний специалист компьютерных технологий и разработчик консольных интерфейсов. На мне не может быть восьми трупов.

Но почему‑то я помню. "Мицубиси тайфун". "Финли ноль девять". Еще один "тайфун", его так и не удалось продать, кроме некоторых запчастей, и его скелет гнил на даче Левчика, как гнил в лесах скелет его хозяина пятью километрами дальше.

Зря мы это.

Нет, я правда раскаиваюсь.

Точнее, я сожалею. Я жертва обстоятельств. Сочин иначе убил бы меня, а я и сейчас не хочу быть убитым.

И последний ховер. "Нива". Отечественный ховер, поеденный ржавчиной и побитый временем. Зачем мы его брали, я не знаю. Понятия не имею, куда Сочин собирался его пристроить.

Именно бессмысленность последнего дела и сломала меня. Перебил ИД, надвинул шапку — и ночью ушел. Через время сделал пластик, — не знаю, наверное, как какой‑то спасательный круг, который все равно нихера не поможет тому, кого топят. Я снимал и писал, — то ли для анализа работы, чтобы впредь работать чище, то ли готовился к таким случаям, зная, что конец наших преступлений неминуем. Помимо этого скинул содержимое пластика в междусеть на дроплинк, и по первой команде информация станет общим достоянием. Когда я был студентом, я искренне, считал, что информация должна быть общим достоянием.

И, конечно же, подтвердил свои убеждения делом. По пьянке растрендел незнакомым харям, наверное, даже показывал кому‑то. А утром, поняв, что сотворил, закрыл пластик на вокзале и залег на дно. Бородень отрастил, волосы перекрасил.

Чтобы через пару дней меня нашел Солдат.

Я очень не хочу умирать.

Мне даже не страшно. Это усталая обреченность теленка, которого ведут на убой. Я устал бояться, устал, понимаете? — хочется крикнуть мне и завыть, упасть на асфальт и закрыть ладонями лицо, как будто мне пять лет.

Да пошло оно все. Засовываю руку в карман.

— Руки, — тихо, с явной угрозой выплевывает Солдат.

— Я за сигаретами, — объясняю, лихорадочно нажимая заученную комбинацию кнопок на КПУ. Всегда много думаю перед дракой, всегда мучительно оттягиваю момент бегства, но в обращении с электроникой нет ни мыслей, ни сомнений. Вот где я герой.

Я много раз репетировал этот момент.

Жму кнопки совершенно автоматически и быстро.

Достаю сигареты, показываю Солдату пустые руки.

Он даже представить себе не может, что за пять секунд можно дать сигнал в междусеть и инициировать рассылку. Адреса отборные: СБУ, милиция, знакомые и незнакомые юристы. Я хорошо подготовился

Черт, все как в плохом кино. Кому рассказать — не поверят.

— Как там Сочин?

Могу себе позволить. Заслужил.

— Взяли Сочина, — неожиданно покладисто отвечает Солдат. — Левчика взяли. Они на допросах друг друга топили–топили, а на очной ставке о тебе вспомнили. И мусора копытами землю роют, тебя ищут. Организатора, координатора. Меня ищут. Так что отдавай пластик, мы его посмотрим, если мне там все понравится, — фотографии, видео, аудио, нахер, — то вали отсюда на все четыре стороны.

Он впервые за время нашего знакомства улыбается.

— Ты мне и нахер не нужен. Я не хочу, чтоб на мне висяк из восьми баранов был.

— По телевизору молчали об этом, — я, наверное, побледнел очень сильно. Настолько сильно, что в глазах Солдата даже появился какой‑то намек на сочувствие.

— Кипиш поднимать не хотят. Мусора указание дали молчать. Или хер его знает, кто.

Это самый глупый и несуразный из всех снов, что мне снились.

— Харе беседовать, — он снова собран и конкретен. — Идем.

В информации, что содержится на пластике, нет ни слова о Солдате. Бухал с нами, расстреливал водил пару раз, но я о нем не сказал ни слова. Сочина и Левчика я боялся и ненавидел, потому выложил о них все. А о Солдате промолчал.

Ему бы все понравилось, я уверен.

Да только сейчас на вокзале уже должны быть "беркута". Как только мы подойдем к камере хранения, нас умело отработают, мы упадем мордой в пол, и все это, наконец, закончится. Пусть Солдат сам отмазывается, какого он шел за мной к камере, да еще и со стволом в кармане. А что будет дальше с ним и со мной — меня уже не волнует.

Хуже не будет точно.

Я надеюсь, что "Беркут" уже на месте.

У нас мораторий на смертную казнь, так что я проживу еще долго.

Отвечу на все вопросы. Честно и без утайки.

Там есть книги. Кормят. Одиночная камера.

Там я перестану бояться.