Грозная фигура сталкера скрылась в одной из многочисленных подсобок, заполнявших
практически все пространство узенького хода, где он очутился. В подвале было сыро. По стенам
переплетались в узлы многочисленные трещины. В нескольких местах зияли глубокие разломы, запечатанные до лучших времен гнилыми досками, картонной бумагой или же потускневшими от
времени рваными тряпками.
– Где мы? – проснулся в старике дар речи.
– В безопасности.
Тихон обернулся. До этого молчавший сталкер, что замыкал цепочку, оказался... девушкой! Кое-
как обкорнанные волосы, светло-белое лицо, испачканное копотью. Почему-то Тихон был
уверен, что она знала лучи совсем иного солнца. Солнца, греющего в несколько раз слабее, чем
ясное светило Алтая. Он было хотел что-то сказать, но слова сразу же таяли, только появившись
на языке. Старик не знал, что ему ответить, с чего начать. Девушка, заметившая волнение
Тихона, улыбнулась ему. Улыбнулась так ясно, что тот на время вернулся в прошлое, чтобы
найти там нечто похожее, светлое. Такой беззаботной и по-детски доброй улыбки он не видел
давно. Ровно столько, сколько не видел самих людей.
– Сейчас откроют, – пробурчал сталкер, так и не сняв свой противогаз.
Рядом что-то щелкнуло, фыркнуло, зашипело. Стена вдруг стала преображаться прямо на глазах.
То, что старик поначалу принял за часть комнатки, оказалось не чем иным, как вратами. Вратами
в Рай. Да, да... Именно туда. Гермоворота, натужно пыхтя и надрываясь, со скрипом
приоткрывались, излучая тусклый свет. Старик стоял, открыв рот, не смея пошевелиться.
Теперь Тихон мог быть спокоен. Он дошел.
– Добро пожаловать, – девушка взяла мозолистую руку старика и вновь улыбнулась ему. – Пора
открывать для себя новый мир...
СИГНАЛЬНЫЕ ФОНАРИ
Скольких проблем можно было бы избежать, если б люди научились договариваться...
От земли шел пар. Душный, травянистый – как всегда бывает перед жарой. Мокрый березняк
обсыхал на солнце после ливня, накрывшего его рано утром. С тех пор как человечество загнало
себя под землю, природа, наконец, смогла отдохнуть и встряхнуться. Никто уже не разгонял
дожди, не расстреливал тучи, не дымил в небо. Черные, серые, красные в полоску трубы
молчали. Некогда направленные в небо словно дула пистолетов – они год за годом одиноко
чернели и ветшали. Трубы, сбрасывавшие отходы в реки, так же безмолвствовали.
Первые годы на земле шли ливни. С грязной, пенистой и мутной водой уносились прочь все
напоминания о человеке и его бесконечной глупости. Тайфуны обрушились на прекрасные
города Европы, Азии, Америки, сметая на своем пути все, что было плохо закреплено. Вода
подтачивала фундаменты, а ограды в парках ржавели и клонились все ниже.
Именно эти дожди пережидали на заброшенной станции радиомаяков трое случайных путников.
В первые дни после катастрофы, пока живо было еще государство, пока оно продолжало
создавать видимость заботы о своих гражданах – все, кто остались на поверхности, пытались
добраться до лагерей беженцев, плотным кольцом охвативших Москву. В тот момент никто еще
не задумывался – как они будут выживать там, однако сразу было объявлено, что в лагеря
попадут не все, только коренные москвичи. Область пускай спасается как знает. Жители
маленького южного эксклвава Москвы даже и не знали, какой счастливый билет им выпал, потому просто спустились в подвалы.
В таком же неведении пребывали и работники Внуковской станции радиомаяков, которая
представлялась соседским подросткам неприступной цитаделью, и будоражила их умы с раннего
детства. За сплошным бетонным забором в зарослях молодых берез, ветки которых свешивались
на улицу, стояли высокие металлические треножники, на вершинах которых день и ночь
светились красные лампы, а вдалеке, сквозь деревья, можно было различить небольшую
двухэтажную постройку. Все знали, что это маяки, и территория принадлежит ближайшему
аэропорту, но и только.
На маленькой улочке со странным названием «Тупиковая» (над этим названием не потешался
только ленивый), где в мирное время звонко и лихо завывали собаки, теперь лишь уныло
скрипели ворота: через два месяца после катастрофы станцию бросили оба дежурных техника и
сторож. Ждать им все равно было уже нечего: никаких самолетов, никаких сигналов, никакого
эфира. Тишина. Цитадель пала.
***
Трое подростков на каникулах – закадычные друзья, хотя зимой они могут и не вспомнить друг о
друге. Паша, Иван и Олег каждое лето гуляли вместе допоздна, плавали в поросшем тиной
пруду, тайком пили пиво в беседке. В тот будний день родители были в городе, и они остались
одни. Навсегда одни. Поначалу страшно – как без мамы? А что с семьей? А в школу надо или
нет… Отсиживаться решили в подвале пашкиного дома: там его заботливая бабушка хранила
консервированные груши и картошку. Через два месяца они уже смотреть друг на друга не могли
– жить в замкнутом пространстве, видеть каждый день одни и те же лица, одинаковые шутки – от
былой дружбы не осталось и следа. Они и внешне были совсем разными, но раньше это так не
бросалось в глаза, а теперь… Долговязый белобрысый Паша все время наступал всем на ноги; вертлявый Олег, и без того не отличавшийся особым здоровьем, очень скоро простудился и
беспрерывно чихал и сморкался; а Иван день и ночь беспрерывно храпел и присвистывал во сне, мешая своим друзьям. Начались придирки, подколы, нарастало раздражение, может, дело дошло
бы и до драки, если б не дождь. Подвал начало подтапливать, и друзья решили попытать счастья
на станции радиомаяков – наверняка, он укреплен серьезнее.
Им повезло трижды – они без потерь добрались теперь уже до заброшенной станции, нашли там
оставленный техниками сухпай, который те не могли унести на себе, и генератор, который еще
можно было запустить. А еще – крепкие стены и глубокий подвал. Тогда, дождливой осенью 2013
года, они закрыли за собой ворота. Закрыли на долгие пятнадцать лет и не открывали на стук и
крики о помощи. Наверняка в поселке были еще люди, но это был их мирок, их убежище.
Делиться ребята не собирались.
Когда дожди закончились, молчаливая троица попробовала ненадолго вечерами выходить на
поверхность из подвала. Они давно уже не говорили, старались не замечать присутствия друг
друга и торопливо отводили взгляды, если сталкивались. Когда сухпай закончился – стали
собирать и сушить на зиму грибы, благо маяки стояли в молодом березовом лесу, и можно было
минут за пятнадцать насобирать на несколько дней.
Годы шли похожие один на другой, как голубоватая кафельная плитка, которой было облицовано
все здание. Три человека оказались совершенно чужими друг другу, но были обречены каждый
день видеться и монотонно повторять одни и те же действия. Только летом они по старой
привычке как-то оживлялись и ненадолго выходили на поверхность просто так, подышать.
С опаской шагая по скрипучей винтовой лестнице, все трое поднимались на крышу и смотрели
вдаль. Там, за лесом, серели высотки, а еще чуть дальше стоял забытый и никому не нужный
аэропорт Внуково. В старые времена они легко могли дойти пешком до него часа за два. Однако
теперь раздававшийся ночами вой напрочь лишал их желания выходить куда-либо за пределы
маяков. И все же, глядя на такой близкий аэропорт, они не могли не мечтать. Вдруг во Внуково
уцелели люди? Наверняка там было бомбоубежище? Наверняка там можно жить нормально, а не
питаться круглогодично одними лисичками и сыроежками?.. Все эти вопросы роились в головах, но поход во Внуково был такой же несбыточной мечтой, как эвакуация в Новую Зеландию, где, наверняка, никаких взрывов не было.
На станции Паша нашел целый шкаф, набитый специальной литературой. Половины терминов не
понял, да особо и не старался. Самым важным было то, что в книгах было подробно описано –
как запустить генератор на полную мощность и подключить красные фонари на верхушках
маяков.
Конечно, ни о каком радиосигнале речь уже не шла, но Паша загорелся идеей – подключить
маяки и подать сигнал в аэропорт, а может, и в саму Москву! Ведь они здесь, они уцелели!
Красные огоньки ночью далеко должны быть видны. Впервые за пятнадцать лет было нарушено
молчание, и Иван и Олег сразу же одобрили идею Паши. За прошедшие годы они перестали быть
подростками. Теперь это были просто трое усталых молодых мужчин, у которых вдруг появилась
надежда, мечта.
Несколько месяцев они на свой страх и риск залезали без страховки на высоченные треножники
маяков, проверяли сохранность ламп, меняли провода, неумело пытались паять, обжигали
пальцы и набивали шишки. Оказалось, маяки пострадали намного серьезнее, чем полагал Паша.
Потому времени на восстановление они потратили гораздо больше, чем предполагалось вначале.
Но с каким волнением, с какой радостью они предвкушали первый запуск! Решили не рисковать
– сигнальные лампы зажечь сначала только на пятнадцать минут.
Когда Паша опустил ручку рубильника, все трое молча рванули на улицу: смотреть. Высоко-
высоко в небе ярче звезд светили красные сигнальные фонари. Они не давали особого света, их
было всего девять штук, но трое обитателей станции стояли, задрав головы, боясь лишний раз
вздохнуть или моргнуть: вдруг это им лишь чудится. Прошло десять минут. Фонари светили
ровным светом. Не моргали, не потрескивали, и в какой-то момент новоиспеченных работников
маяка словно отпустило. Они захохотали как безумные, повалились на траву и стали кричать в
небо:
- Э-ге-гей! Мы лучшие! Мы сделали это!
Все трое будто вернулись в счастливое, беззаботное детство, в котором когда-то подружились на
даче. Но теперь их объединяло нечто большее. Они жили одним делом: маяк должен работать и
подавать свой красный сигнал каждую ночь, ведь однажды их обязательно заметят и придут на
помощь.
***
Но однажды утром после сильного дождя по станции пошел странный треск. Маяки начали
искрить, а лампочки хаотично вспыхивали и снова гасли.
- Рубильник, - закричал Иван, - вырубайте рубильник!
- Да выключен он, - заметался Паша, - блин, чего творится!
Треножники маяков гудели и вибрировали, друзья выбежали на улицу и задрали головы.
- Ой, ой, ой, мама! Назад!
Все трое заметались по территории радиомаяков. Треножники качались все угрожающей, гудение
все нарастало. В какой-то момент один из них накренился и стал заваливаться на бок. С лязгом
маяк упал на бетонные плиты и переломился пополам. Следом за ним так же начали валиться
оставшиеся два.
- … мать,… мать, …мать! – Кричал Олег.
Все трое выбежали за территорию и отбежали в самый конец Тупиковой улицы. С искрами, грохотом, грязью рушился их привычный мир. Олег, Иван и Паша стояли и оцепенело смотрели
на то, как практически складывалась станция. Они уже пережили это когда-то, двадцать пять лет
назад. Но тогда это был крах всего мира, тогда у них еще не было ничего своего. Когда тебе
пятнадцать лет – ты проще воспринимаешь перемены, ты легче на подъем и свободнее. С годами
человек «прикипает» к месту, да и не только к месту – к вещам. Простейшие предметы, привычно лежащие на своих местах, уже составляют целую жизнь. В пятнадцать они пережили
потерю этого мира очень ярко, но быстро. В сорок лет, глядя на развалины любимой станции, каждый из них ощущал в груди пустоту и тянущую боль, которая не собиралась уходить.
Отчаяние вкрадчиво, как настойчивый червячок, вгрызалось в их сердца, лишая воли, надежды, стремления жить.
Встревоженные птицы кружились над сломанными треножниками. Белели поломанные стволы
берез. Маленький оазис исчез – он стал подобен окружающему его миру.
- Ну, станция-то цела, - после молчания робко заметил Паша.
- Цела. А делать что ты собрался? В потолок плевать? Пеньки пинать? – огрызнулся Иван.
- Нет, ну должен же быть какой-то выход… - Ответил Паша.
- Какой? Пригнать подъемный кран и поставить треноги на место? Как ты это себе
представляешь?
- Я не знаю… Я просто думаю, что не надо отчаиваться… Можно попробовать дойти до
аэропорта…
- Ага, словить дозу и скопытиться у Иззварино, - буркнул Иван. – Олег, да скажи ему!
Олег стоял и сжимал кулаки, по щекам его текли слезы.
- Э-э, ты чего? – Схватил его за плечо Паша. – Ну, ты взрослый мужик! Да мы выберемся! Да ну, смешно даже – стоит здоровый бородатый лось такой и слезы льет… Эй! Ну, куда ты прешь! Да
пошел ты!
Олег отмахнулся от него и, опустив плечи, пошел к станции. Паша и Иван понуро побрели за
ним. Поперек ворот лежал сломанный треножник, поэтому всем троим пришлось перелезать
через него.
- Уй-я, - Паша потер голову, - вот зараза неудобная.
Ужинали в полной тишине, не глядя друг на друга Так же молча торопливо легли на топчаны и
отвернулись к стенам. Ночью, казалось, никто не спал, все трое вздыхали и откашливались. Под
утро Паша услышал шаги: кто-то поднялся наверх.
Встали они в тот день особенно рано: не было ночного дежурства на маяке. В той же абсолютной
тишине Паша и Иван вышли из подвала, но Олега нигде не было, и, не сговариваясь, они пошли
искать его.
- На втором нет, - сказал через несколько минут Паша
- Да тут тоже, - ответил Иван, - куда его черти носят-то. Что он, в поселок пошел?
- Ты на улицу выходил?
- Я что, на смертника похож – белым днем по поселку шастать…
- Пойдем посмотрим… На минутку.
- Вот ты дурак. Сиди тут и не рыпайся. Сам вернется.
Паша покачал головой, что-то пробурчал под нос и пошел к двери.
С перекладины сломанного треножника свисало безжизненное тело Олега. Старая неумело
скрученная веревка кольцом охватила его шею. Паша уставился на толстый узел под ухом Олега, потом, словно не понимая, встряхнул головой. Нет, всё тоже. Олег болтался на веревке с
посиневшим страшным лицом, вокруг него роились черные маслянисто поблескивающие мухи.
Паша метнулся назад к дому.
- Повесился, - выдавил он из себя в ответ на немой вопрос Ивана.
- Твою ж мать. Да ну что ж такое.
- А чего теперь делать?
- Чего делать. Снимать пошли. Или нет, пусть лучше как флаг болтается? Где он там?
- На треноге… У ворот…
- Придурок.
В тишине друзья сняли тело Олега. Копать могилу было нечем, так что, недолго думая, они
сбросили его тело в заброшенную шахту. Мухи послушно последовали за телом.
- Я тут точно не смогу жить, – сказал вечером Паша, – я буду все время думать, что он там
лежит.
- А думал как будет? Прилетят америкосы и всех спасут? Все мы там будем. Ну, конечно, кроме
последнего.
- Но что делать?
- А ничего не делать. Сидеть и подыхать. Думаешь, маяк мог что-то изменить? Да ничерта он не
мог. Так, видимость деятельности. Так все сейчас выживают. Да так всегда было – разве кто-то
что-то делал? Фикция все. Не знаю, как ты, а я буду жить, как жил раньше. Ну, разве что, спать
больше буду наконец-то.
Паша сидел и думал. Можно выживать на станции, среди обрушившихся треножников, но тогда
все будет как в первые годы: тишина, пустота… Можно, как Олег. Тоже тишина. И тут Паша
поймал себя на мысли, что он не хочет ни успокоения, ни отдыха. Если не вышло на маяке, надо
попытаться в другом месте. Последние годы он жил ожиданием. Сейчас впереди снова была
пустота.
- Точно останешься здесь? – уточнил Паша.
- А то, – зевнул Иван, - спать буду… А ты чего?
- Ничего. На том свете отосплюсь.
- Ну, как знаешь…
В этот момент Иван страшно раздражал Пашу. Тюфяк. Старый тюфяк: раздраженно думал он.
- Ну, я пойду…
- Куда собрался? Сиди, говорю.
- Да нет, я все обдумал. Я к аэропорту не пойду – там через лес надо. А мне страшно. Я лучше к
железной дороге. Тут до нее полчаса ходу…
- И восемнадцать километров до Москвы. Долго думал? Да ты через пару часов свалишься и
подохнешь.
- Все равно лучше, чем тут сидеть. Упаду, отсижусь, опять пойду. Может, вокруг дороги люди
уцелели…
- У тебя даже костюма защитного нет.
- Да пошел ты!
- Сам пошел.
Иван спустился в подвал, хлопнув дверью. Паша поежился, Потом брезгливо поджал губы и
пошел собираться. Брать с собой было, по сути, и нечего: немного сушеных грибов в мешочке, фляжку с водой, да нож. Низ лица он замотал себе обрывком какой-то старой рубашки, наивно
понадеявшись, что он послужит своеобразным фильтром. Все. Больше на потухшей станции его
ничто не интересовало.
***
Сначала идти было легко, и Паша жадно всматривался в знакомые улицы. Все они, конечно, изменились, но он прекрасно помнил, что вместо растрескавшегося асфальта была когда-то
прекрасная гладкая дорога, по которой они гоняли на велосипедах; что лес начинался гораздо
дальше, это теперь он занял все поле; что раньше у болта прыгали лягушки и рос камыш. Ворота
дач были распахнуты, стекла почти все выбиты.
Паша знал, что ему нельзя останавливаться: сил могло действительно не хватить. И вот она –
насыпь! Тяжело дыша, он вскарабкался на нее. Голова кружилась, Паша закашлялся и, сжав
зубы, пошел вперед. Все, кто хоть раз ходил по шпалам – знают как это неудобно. Если ступать
на каждую – семенишь, если перепрыгивать через одну – шаг слишком широкий. Паша шел, не
глядя ни вперед, по сторонам. Дорога кружила в лесу, ржавые рельсы тянулись далеко-далеко…
Он все шел и шел, просто вперед. Ноги болели с непривычки, в глазах все больше темнело.
Если б у него хватило сил поднять голову, он увидел бы практически неизменившийся пейзаж
вдоль дороги: все те же раскидистые деревья, которые разрослись еще больше, все те же
зеленеющие склоны, как и раньше покосившиеся прогнившие фанерные дачи-времянки...
Он шел и шел, уже на полном автомате, запинаясь и спотыкаясь о шпалы. Паша силился не
упасть, потому что боялся тогда уже не подняться.
Надо дойти до следующей станции. Боковым зрением он заметил поблескивающий на солнце, выкрашенный серебряной краской, которая уже порядком облупилась, памятник Ленину. Значит
переезд и станция. Паша поднял голову и обомлел: впереди стоял железнодорожный светофор, и
одна из лампочек его светилась красным огоньком.
- Блин… Здесь же есть люди… И они сигналят, а мы не видим за лесом.
Паша глубоко вздохнул, закашлялся и ничком упал на рельсы.
А сколько еще горело таких одиноких сигнальных фонарей? Кто знает? Как и прежде люди не
смогли договориться…
***
Он очнулся в бункере, о которых в середине семидесятых годов рассказывали на уроках
начальной военной подготовки. Наскоро выкопанная траншея, бетонные трубы, сверху залитые
гудроном, куча земли: вот, пожалуй, и все. Конечно, наивно было думать, что кто-то долго
протянет в таком убежище, однако, только такие и строили по Подмосковью. Вообще, на
строительство такого бомбоубежища отводилось всего тридцать часов, так что особой
вместительностью и комфортом похвастаться оно не могло, но Паше после обшарпанных стен
станции полукруглый потолок и затхлый запах стен, гул голосов и отблески свечей показались
чем-то необыкновенно домашним и уютным… Люди!
- Здорово, леший! – Хохотнул кто-то.
Леший? Паша машинально поднес руку к подбородку, потрогал себя за бороду и улыбнулся.
Голоса. Люди…
- Издалека идешь?
- Из Лесного, - ответил Паша и закашлялся.
- Ну, отдыхай. Потом говорить будем.
Паша откинулся на кровать и замер. Кровать? Да, это была настоящая кровать. Грубо
сколоченная из досок, но кровать. Где-то за занавеской смеялись люди, женщины спорили, словно это и не бункер вовсе, а они годами не выходили со станции и сходили с ума, ненавидя
друг дуга все больше и больше. Иван! Надо же за ним вернуться! Паша дернулся с кровати, но
схватился за грудь, снова закашлялся и упал на спину. У него уже не было сил идти назад, а
потом снова бункер…
- Эй! – Позвал он проходящего мимо бородача.
- Чего тебе? – Не слишком-то дружелюбно отозвался тот.
- У меня друг… один… На соседней станции. Там идти всего ничего.
- Ну и чего?
- Можно за ним послать кого?
- А сам, не дойдет что ли? Ты же вот дошел.
- Да это близко совсем. За лесом, - пытался объяснить Паша. – Там где маяки…
- А. огни красные? Ну, знаю.
- Так вы видели?
- А то. Там слепой только не увидит. Каждую ночь…
- ВЫ ВИДЕЛИ И НЕ ПРИШЛИ К НАМ???
- А зачем. Ты знаешь, сколько таких огней горит повсюду, Москва – так вообще... Значит, город
жив, а что еще надо. Люди вокруг есть, все тихо и спокойно.
- Но, как же так… Нам же была нужна помощь! Может, кому-то тоже, потому они и зажигают
огни!
Бородач внимательно посмотрел на него:
- А ты сам всегда шел на помощь, когда тебя звали? Ты рисковал собой? С соседями дружил?
Нет? Вот и сейчас не жди помощи…
- Но ведь была война. Теперь-то все по-другому!
- Именно поэтому она и была. Потому что никто никому не нужен.
Бородач повел плечами и пошел дальше, а Паша устало опустился на кровать. Когда-нибудь он
вернется за Иваном.
НАДЕЖДА В ПОДАРОК
Надежда на лучшее никогда не умирает. Она всегда будет жить в сердцах людей, освещая их путь. Но кто из нас по-
настоящему её достоин?
Порывы ветра, налетавшие сквозь ощерившиеся помутневшими от времени осколками стёкол
глазницы разбитых окон, теребили волосы на макушке. Было свежо и прохладно. По небу низко
плыли тяжёлые свинцовые тучи. Дождь, который по всем признакам должен был бы уже
начаться, не спешил оросить иссушенную землю хоть каким-нибудь количеством живительной
влаги.
Стоило поторопиться, так как гроза в мои планы не входила. Поставив рюкзак на пол, я подошёл
к пролому в стене и окинул взглядом раскинувшийся внизу город.
***
Полог палатки приподнялся, пропуская внутрь человека. Не убирая газету, я скосил на
вошедшего глаза. Зелёная камуфляжная форма, пышные усы и суровый, но в то же время
неуловимо виноватый взгляд говорили сами за себя: Петрович. Один из руководителей
ганзейской регулярной армии. Прежде всего, он, конечно, был мне старым товарищем, не раз
вытаскивал из разного рода передряг.
Немного потоптавшись у входа, гость прошёл к стоявшему недалеко от моего топчана
рассохшемуся стулу и, усевшись, выжидающе уставился на меня.
- Ну что, согласен? – вместо приветствия спросил Петрович.
Отложив в сторону так и не дочитанную газету, я приподнялся на локтях и посмотрел на
товарища.
- Ты хоть понимаешь, что это большой риск? – Опустив ноги на пол, я принялся обуваться. – Ещё
не так много прошло времени с прошлой вылазки, а ты мне тут…
- Постой, - перебил меня Петрович. – Мы же уже говорили на эту тему. Ну пойми же меня, Художник, войди в моё положение. Через три дня ты отправишься дальше…
- Через два, - поправил я.
- Тем более, - взгляд Петровича сделался больше виноватым, нежели суровым. – И куда ты
направишься? В Полис? Или в Рейх? А может, дальше по кольцу Ганзы? Как долго тебя ждать до
следующей встречи?! – в голосе товарища проскользнули нотки отчаяния.
- Илья, скажи прямо – зачем тебе так нужен этот рисунок? – усталым голосом спросил я, сидя на
топчане и подперев рукой щёку. Было непривычно видеть и слышать, как человек, привыкший к
беспрекословному выполнению своих приказов, вынужден с виновато-заискивающим
выражением на лице просить у кого-либо помощи.
Илья помялся, словно боролся с нежеланием раскрывать что-то лично-сокровенное, но, устало
махнув рукой, проговорил:
- Не мне он нужен, а сыну, Мише. Подарок на день рождения…
Я удивлённо посмотрел на него. А ведь действительно лично-сокровенное…
- Тут такое дело, Слава, - обратился он ко мне по имени, чего не делал довольно давно, ещё с
прошлой жизни. – У меня у сына скоро день рождения, а я ему обещал подарить рисунок города.
Ну знаешь, когда город с высоты показан, как на открытках или коробках с шоколадными
конфетами раньше делали. Только тогда это фотографии были, а сейчас где фотоаппарат взять?
– Петрович даже опустил глаза, как будто стыдился своей минутной слабости.
Он некоторое время молчал, а потом поднял на меня взгляд:
- Пойми, Слава, для меня это очень важно. Я не был дома больше месяца. – Голос Ильи сделался
скрипучим. – Жена звонит периодически, спрашивает, когда приеду навестить сына. А я не могу
сейчас всё бросить, ты же знаешь. Я и жену очень люблю, и сына. И на день рождения
обязательно приеду. Но я не хочу, чтобы Миша думал, будто я не могу исполнять обещания. – Он
тяжело вздохнул. – Я же всё-таки его отец.
Я смотрел на Илью, вперившего застывший взгляд в брезентовую стену палатки, и пытался
вспомнить, как давно я его знаю. Лет тридцать мы были знакомы точно, и за всё это время
Петрович, не задумываясь, приходил мне на помощь, если таковая требовалась. Кто бы мог
подумать, что и ему когда-нибудь понадобится помощь, ведь Илья принадлежал к такой
категории людей, для которых решение проблем заключалось лишь в формулировке приказа.
А тут вон оно что… Я ведь даже и не знал, что у него сын есть…
- Ладно, хорошо, - я поднялся с топчана и принялся разминать затёкшие конечности. – Но только
ради тебя и твоего сына.
Илья улыбнулся, что тоже было редкостью в последнее время, и, жалобно скрипнув напоследок
стулом, поднялся.
- Пошли, расскажу тебе свои соображения.
Отогнув брезентовый полог, мы друг за другом вышли из палатки.
Мы медленно шли по платформе. По левую руку от нас находились пути, на входах в туннели
оканчивавшиеся блокпостами с пограничными дозорами, дополнительно укомплектованными
армейскими отрядами. Путевая стена, отделанная светлым мрамором, была увешана
многочисленными полотнищами с изображением герба Содружества Станций Кольцевой Линии, или попросту Ганзы, - коричневым кругом. Под одним из стягов красовалась рельефная надпись
«Краснопресненская». С другой стороны, за пилонами, облицованными тёмно-красным гранитом, прямо в центре зала находилась длинная палатка с намалёванной белой краской на брезентовом
боку надписью «Казарма». Вокруг совали солдаты в такой же, как у Петровича, камуфляжной
форме. Проходящие периодически мимо нас бойцы отдавали Илье честь и затем снова спешили
по своим неотложным делам. Гражданских на станции было не так уж и много, и основную их
часть составляли челноки, постоянно снующие по Кольцу с одной станции на другую с
различными торговыми поручениями. Вообще, станция больше напоминала эдакую военную базу, чем разительно отличалась от своих сестёр на Кольцевой линии.
- Самый лучший да и, скорее всего, единственный вариант – сталинская высотка на Кудринской
площади. Её ещё раньше «Домом авиаторов» называли. И недалеко, всего-то Конюшковскую
улицу да большой Конюшковский же переулок пересечь, и будешь на месте. Да и чего я тебе
рассказываю, ты ведь был там один раз, - рассуждал Илья, пока мы шли по платформе.
- Было дело. Но я не поднимался на такую высоту, чтобы можно было окинуть взглядом чуть ли
не весь город, - скептически взглянул я на друга.
- Да не беспокойся ты так, - поспешил успокоить меня Петрович. – На крыше есть специальный
смотровой периметр. Да он, собственно, и есть крыша здания.
На участке путей, который мы проходили, стояла гружёная длинными ящиками дрезина, на
бортике которой спиной к платформе сидел человек в гражданской одежде. Челнок, не иначе. К
транспорту как раз подошли двое бойцов, принёсших один из ящиков, и вскочивший, как будто у
него над ухом из ружья выстрелили, челнок принялся суетливо руководить погрузкой.
- Ну, хорошо. А как там с тварями дело обстоит? – я бросил взгляд на Илью. – Когда я был в доме
в прошлый раз, то особо высоко не залезал, так что не знаю, что там может обитать.
- Я посылал сталкеров проверить… Они там несколько часов провели, говорят, чисто всё. В
общем, с тобой пойдут трое. Ты их знаешь, кстати, не один же раз на поверхность ходил.
Экипировку тебе стандартную выдадут. Вот, в принципе, и всё, - Илья развёл руками.
Я остановился у одного из пилонов. Барельеф на нём изображал какую-то историческую сцену.
Барельефы и художественная лепнина были тщательно сохранены и ухожены, даже несмотря на
то, что станция находилась под прямым управлением армейского руководства. Собственно, не
только Ганза тщательнейшим образом сохраняла художественное оформление станций в его
первозданном виде. Коммунисты с Красной линии с не меньшим прилежанием и упорством, без
устали защищали от разрушения и ветшания, реставрировали по необходимости и охраняли от
возможных посягательств все предметы исторической памяти, что находились в их владениях.
Чего, в то же время, нельзя было сказать о гораздо менее зажиточных или вовсе бедных
станциях, на которых о каком бы то ни было оформлении не было и речи: все элементы декора
постепенно ветшали, покрывались копотью от чадящих костров, исписывались непечатными
выражениями или попросту скалывались.
Отвернувшись от барельефа, я посмотрел на Илью и, взвесив в голове всё услышанное, проговорил:
- В таком случае, я пойду туда днём. Причём, мне нужна облачная или, на крайний случай, пасмурная погода. Всё лучше, чем ночью шастать, да и видно тогда ничего не будет.
- А если придётся ждать больше двух дней? – озадаченно изрёк Петрович. – Как тогда быть с
твоим отъездом?
- Не беспокойся на этот счёт. В случае чего, отправлюсь попозже.
Удобный момент представился на следующий день после нашего с Петровичем разговора.
Пробудившись после беспокойной ночи, полной неясных и почти кошмарных сновидений, я
лежал на топчане, погружённый в раздумья о предстоящем деле. Было у меня какое-то неясно-
тревожное ощущение по поводу грядущего рейда. Прислушавшись к себе, я так и не смог
выявить конкретную причину такой тревожности. Списав всё на недосып из-за беспокойного сна, я опустил ноги на пол и принялся обуваться, когда брезентовый полог привычно уже
приподнялся, и в проёме входа появилась знакомая фигура в камуфляжной форме.
- Полчаса назад с поверхности вернулись отряд сталкеров Полиса, - с ходу начал Илья. – В
общем, погода не самая подходящая, небо тучами затянуло, и вроде как дождь должен ливануть, но уж солнца-то точно нет, Слава Богу. Так что собирайся, другого момента может не
представиться.
Собирая в рюкзак необходимые вещи и облачаясь в сталкерский комбинезон, я размышлял.
Размышлял о том, есть ли у нас, жалких остатков когда-то могучего человечества, шанс. Шанс
когда0нибудь вернуться на поверхность, выйти из своих нор, не одевая для этого специальные
комбинезоны, не натягивая поверх лица противогазы или респираторы.
Как там сказал Илья? Слава Богу? А где этот Бог сейчас? Где был, когда весь мир, треща по
швам, разваливался на куски? Если он есть, почему не поможет своим творениям в критический
для них момент?
А с другой стороны, с какой стати?! Разве не люди виноваты в своей теперешней участи? Разве
не они собственными руками привели себя к такому печальному концу? Сказал же кто-то, что
апокалипсис – это зло, обернувшееся против себя самого. Так достойны ли мы помощи, заслужили ли шанс после всего, что натворили?
Но все ведь были такие… Большинство из нас хотели просто жить, радоваться каждому новому
дню, проведённому рядом с любимыми. И лишь единицы, возомнившие, что могут вершить
судьбы миллионов, были по-настоящему виновны в случившемся. Это из-за них наша жизнь
стала больше похожа на существование, из-за них мы вынуждены были забиться в свои
крысиные норы, спрятавшись от солнца, теперь вселявшего в нас ужас.
Никто из нас этого не заслужил… Ни матери с детьми, не успевшие вовремя добежать до убежищ, ни старики, навеки оставшиеся прикованными к своим постелям. Ни загнанные под землю отцы, матери, сыновья и дочери, потерявшие в одночасье родных и вынужденные жить с этим всю
оставшуюся жизнь. Ни Миша, мечтающий в подарок получить рисунок города, в который он вряд
ли когда-нибудь поднимется…
Так есть ли шанс?
- Ну что, готов? – Илья, увидев, что я почти собрался, двинулся к выходу из брезентового
жилища.
Кивнув, я закинул собранный рюкзак на плечо и вышел из палатки.
Пройдя по платформе в конец зала, мы подошли к гермозатвору, у которого нас ждали трое
сталкеров, смутно знакомых мне по предыдущим вылазкам. В последний раз проверив
снаряжение, мы приготовились к выходу. Скрипя на разные лады, открылся гермозатвор, и я
первым ступил на ступеньки ведущего вверх крайнего левого эскалатора.
- Удачи… - донёсся сзади голос Петровича.
Выход из наземного вестибюля станции смотрел в сторону Московского зоопарка, вход в который
находился через дорогу. Собственно, зоопарком его можно было назвать с большой натяжкой.
Теперь он больше напоминал непролазную лесную чащу. Когда0то там находился Большой
Пресненский пруд, превратившийся сейчас в болото или вовсе пересохший.
Но самой пугающей чертой этой жуткой территории была неестественная для таких мест
абсолютная тишина. Из чащи не доносилось ни единого звука. Лучше уж самое
душераздирающее рычание, чем эта замогильная тишина. Но это впечатление было обманчивым.
Не один раз от знакомых сталкеров я слышал истории о пропавших рядом с зоопарком людях.
Причём пару раз нашлись свидетели, видевшие, как утаскивали товарищей, но вразумительно
объяснить, что это были за твари, они не могли. С тех пор территорию зоопарка старались
обходить за несколько сотен метров, а сталкеры с окрестных станций не выходили на
поверхность меньше, чем по четверо. Гиблое это было место.
Стараясь не задерживаться, мы повернули направо, на восток. Представшая взгляду картина
завораживала: впереди, возвышаясь над превратившимся в безликие развалины городом, словно
маяк над крутыми скалами, в небо вздымалось неимоверных размеров здание. Оно имело тем
более мрачный вид, что всем своим обликом напоминало средневековый замок. Плывущие
вверху тучи, словно касавшиеся своими свинцовыми туловищами шпиля здания, только
усиливали общее гнетущее впечатление.
Здание, строившееся на века, добросовестно выполняло возложенные на него некогда
обязанности. Раньше я уже видел некоторые из таких высоток, каменными исполинами
застывшие в разных частях города, и каждый раз, разглядывая их величественные очертания, я
испытывал настоящий благоговейный трепет.
Смотровой периметр я разглядел сразу: огромные, выполненные в виде арок, окна говорили
сами за себя. Что-то в них мне не понравилось, но чтобы выяснить все нюансы, необходимо было
подняться наверх. Ближний к нам угол периметра был частично разрушен одной из четырёх
обрамлявших его башенок, которая под воздействием какого-то неизвестного фактора как бы
провалилась внутрь. Конечно же, не все из сталинских гигантов сохранили свой первоначальный
архитектурный облик. Время неумолимо, и насколько бы долговечными ни были эти памятники
прошлой жизни, когда-нибудь и они канут в вечность. Махнув рукой, указывая направление
движения, я первым двинулся вперёд.
До здания добрались без особых приключений, соблюдая все возможные меры предосторожности
и не встретив на пути ни единой живой души. Лишь далеко на севере мелькнула на фоне
сгущающихся туч огромная крылатая тень и тут же пропала из виду. Да из-за домов на западе
донёсся леденящий душу жалобный рёв какого-то огромного, судя по звуку, существа.
Подъём наверх занял некоторое время, но особых препятствий мы не встретили, благо внутри
здание было таким же целым, как и снаружи. Видимо, сказывалась близость зоопарка с его
таинственными обитателями, лучше всяких запоров отпугивающих отряды сталкеров.
На одном из последних этажей я сменил противогаз на респиратор, чтобы удобнее было
заниматься делом. Вскоре мы добрались до смотровой площадки, представлявшей собой
галерею, идущую по периметру здания. Здесь было немного прохладно, но не настолько, чтобы
можно было замёрзнуть, благо комбинезон справлялся со своими обязанностями. Пол, покрытый
остатками рубероида, был усеян обломками той самой башенки, которая, как я и предполагал, провалилась сквозь крышу площадки. Образовавшийся завал достигал крыши галереи.
Присмотревшись, я понял, что мне не понравилось в арках оконных проёмов: они имели слишком
большую толщину, из-за чего осмотр города можно было осуществлять, лишь подходя по очереди
к каждому из окон. Мне же для выбора нужного ракурса не помешала бы полная панорама
открывающегося отсюда вида. Сняв с плеча рюкзак, я поставил его на пол и подошёл к пролому
в стене.
Оглядевшись и некоторое время поколебавшись, я решил попробовать залезть на крышу
галереи, чтобы улучшить обзор. Пробубнив сталкерам о своих намерениях, я с превеликой
осторожностью принялся взбираться вверх по завалу, благо он оказался не особо крутым.
Немного повозившись, я всё же смог кое-как забраться наверх.
Увидено в первые минуты мне не совсем понравилось. Я, кажется, начал догадываться о
причинах разрушения четвёртой башенки.
По поверхности крыши шли длинные неровные борозды. Нужно было быть совсем дураком, чтобы не понять, что это были следы от когтей. Но что за тварь оставила их? Что здесь
произошло, что стало причиной разрушения башенки? Я подумал, что не хочу знать ответ. Ведь
если некая тварь приложила к этому лапы, то каких же размеров она должна быть?
Поёжившись, я решил, что лучше побыстрее закончить начатое. Оглядевшись, я окинул взглядом
раскинувшийся внизу на многие километры вокруг город.
Открывавшийся отсюда вид поистине захватывал дух. Я смотрел вниз, на останки былого
человеческого величия, и думал о том, как много человек потерял. В своём стремлении достичь
во всём совершенства люди возводили гигантские сооружения, как будто желая достать до
небес, возвыситься над остальным миром. Но по иронии судьбы, чем выше поднимаешься, тем
больнее падать вниз. И однажды упав, человек остался лежать, поверженный собственной
гордостью. И вряд ли он когда0нибуль поднимется…
Или всё-таки поднимется? Есть ли у нас шанс на это? Ведь дети не отвечают за грехи отцов, зато
зачастую ощущают на себе их последствия… Так сколько ещё нам терпеть эти последствия?
Сможем ли мы когда-нибудь вновь подняться на поверхность, у которой нынче иные хозяева, и
без опасения за свою жизнь остаться здесь навсегда?
Особенно сильный порыв ветра выловил меня из пучины размышлений. Я одёрнул себя, призывая к сосредоточенности, и, не забывая глядеть под ноги, принялся обходить башню с
венчающим её шпилем и смотреть по сторонам в поисках подходящего ракурса.
На западе, откуда мы пришли, не было ничего заслуживающего внимания, лишь огромное
количество оплавленных развалин домов.
Далеко на севере, слегка накренившись, лишённая шпиля, в небо возвышалась Останкинская
башня. Бывшая когда-то предметом гордости жителей города, сейчас она больше напоминала
почерневший от времени, покосившийся телеграфный столб, готовый рухнуть от малейшего
толчка. Чуть в стороне пролегал отрезок Садового Кольца. Сотни автомобилей навеки застыли на
месте, так и не достигнув своих пунктов назначения. Часть машин представляла собой
обгоревшие каркасы, часть была просто покорёжена. И всё равно создавалось впечатление, что
люди лишь отошли ненадолго и, вернувшись, снова рассядутся по машинам и поедут по своим
делам.
Но люди не возвращались уже двадцать с лишним лет. Лишь приходили иногда сталкеры и
потрошили автомобили, растаскивая по частям под различные нужды.
А внизу расположился уже виденный ранее зоопарк. Сейчас он на некоторое время вышел из
своего обычного безмолвного состояния и шелестел на ветру ветвями своих могучих деревьев.
Даже несмотря на такую высоту, мне не удалось ничего разглядеть среди этого зелёного ковра.
Мне лишь показалось, что снизу доносятся какие-то загадочные пощёлкивания, хотя у меня и не
было твёрдой уверенности в их реальности.
Я перешёл на восточную сторону здания, заранее опустив взгляд – где-то там впереди находился
Кремль. По всему метро о нём рассказывали много чего: и про звёзды на башнях, гипнотическим
светом заманивающих сталкеров в ловушку, и про биологическое оружие, якобы сброшенной на
Кремль и скрывающееся где-то за его стенами. Впрочем, находились и те, кто говорил, будто
Кремля на самом деле уже давно нет, а все остальные этого не понимают и не хотят понять. Мол, всем хочется верить в нерушимость самого дорогого, любимого, вечного. Как бы то ни было, но
проверять правдивость этих историй на своём опыте я не хотел, поэтому от греха подальше
«миновал» взглядом это таинственное место.
Дальше располагался Новый Арбат. С одной стороны его обступали дома-«книжки», непонятным
образом избежавшие разрушения, с другой – обычные высотки, которым, однако же, не так
повезло, как своим собратьям через улицу. Дальше за домами виднелся храм Христа Спасителя.
Я слышал от сталкеров, что крылатые демоны, бороздящие теперь небо Москвы вместо птиц, свили себе гнездо прямо на куполе храма, рядом с крестом.
Вот и думай после этого, есть ли Бог на свете…
А что я, собственно, удивляюсь? В теперешнем мире, заключённом между границами станций и
протянувшихся между ними туннелей, не осталось места для религии, для веры в какие-то
высшие светлые силы. Всё это отошло на второй, третий план. Оставались ещё эти сумасшедшие
Иеговы, бороздящие просторы метро в поисках последователей, но их бредни о скором
пришествии Христа и избавлении всех от страданий давно уже никто не воспринимал всерьез. В
остальном религия изменилась. Теперь, следуя всеобщему настрою, пророками новой эры стали
сектанты всех сортов, от сатанистов с их воплями об адовых вратах и до, кришнаитов, по слухам, поселившихся на Октябрьском поле. Или вовсе дикароподобные идолопоклонники с отдалённых
глухих станций.
Но там, где не осталось веры, должна продолжать жить надежда. Надежда на лучшее, на
возвращение прежних времён. На светлое будущее, в конце концов.
Вздохнув своим невесёлым мыслям, я перешёл на южную сторону. Впереди возвышались другие
сталинские гиганты – здание МИДа и гостиница «Украина». Точно так же, как бывший «Дом
авиаторов», они хмуро взирали своими незрячими глазницами на мир вокруг. Между ними я
увидел Новоарбатский мост, переломленный под воздействием непонятной силы ровно
посередине. А вдалеке виднелся ещё один великан – МГУ. Где-то там, в его подвалах, имеющих, по слухам, выходы в метро, должен был находиться мифический Изумрудный город. Я не знал, было ли это правдой или очередной беспочвенной байкой, какие можно вдоволь послушать в
дозоре у костра. И всё же хотелось верить и надеяться, что сохранилась ещё где-то в нашем
бренном мире цивилизация в том виде, в каком она существовала до катастрофы.
Немного поразмыслив, я сделал выбор. Запад и восток отпали сами собой, а из южной и
северной сторон я выбрал последнюю. Да и рисовать северный вид было удобнее прямо из
смотровой галереи, благо пролом в стене давал довольно широкий обзор.
Кое-как спустившись вниз, я принялся доставать из рюкзака карандаши и другие необходимые
для рисования принадлежности. Следом я извлёк свёрнутый в трубочку, слегка пожелтевший
лист ватмана. Расстелив его на расчищенном участке пола, я уселся на основание завала и вновь
оглядел северную панораму города.
А что я, собственно, собрался рисовать? Крошащиеся развалины домов? Покорёженную
Останкинскую башню? Заросший зоопарк? Неужели таким Миша хотел увидеть город на этом
заветном рисунке? Какие чувства может вызвать этот разрушенный пейзаж, кроме отчаяния и
безнадёжной тоски? Нет, не таким мы мечтаем видеть некогда прекрасный город…
Решение пришло само собой. Я наклонился к листу и принялся за работу. Я рисовал
раскинувшийся передо мной пейзаж и чувствовал, как сердце начинает биться чаще.
Город оживал. Выровнялись бывшие когда-то развалинами дома, в небо несгибаемой стрелой
устремилась Останкинская башня. Пришли в движение автомобили на Садовом кольце. Из
зоопарка исчезли огромные корявые деревья. Их заменили обычные зелёные насаждения, радовавшие взгляд ещё двадцать лет назад. В вольерах появились фигурки до боли знакомых
животных. Подёрнувшийся рябью пруд пускал солнечные блики.
И люди… По улицам, спеша по своим делам, ходили люди. Они не боялись радиации и мутантов.
Не боялись солнца. Они жили и радовались, что им не нужно каждодневно бороться за свою
жизнь.
Я не знаю, есть ли у нас шанс вернуть всё обратно. Но надежда на это всегда будет жить в наших
сердцах.
Дождь так и не начался, но на лист с рисунком всё-таки упала одна-единственная капля.
Снаружи, разрушая наваждение, раздался протяжный, леденящий кровь вопль, и мимо пролома
пронеслась огромная тень. Сильный поток воздуха, возникший при этом, внезапно подхватил
лист ватмана и вынес его в пролом. С нечленораздельным криком я бросился на четвереньки и, едва не вывалившись наружу, протянул руку за листком. На миг пальцы коснулись поверхности
рисунка, но порывы ветра тут же понесли его прочь. Внутри меня как будто что-то оборвалось. Я
просто стоял на четвереньках и смотрел вслед своей памяти.
Вслед своей мечте.
Затем сзади раздался предупреждающий крик одного из сталкеров, почти слившийся с
повторным воплем, донёсшимся откуда-то сбоку и сверху. Последнее, что я почувствовал, был
сильнейший рывок вверх, после чего мои ноги потеряли точку опоры.
***
Ни Слава, ни сталкеры к вечеру так и не вернулись. Илья не знал, что могло произойти, но
понимал, что надеяться на что-то уже поздно, да и глупо. Сталкеров сейчас на станции ни одного
не осталось, все разъехались по делам. И всё же Илья несколько раз отправлял наверх, в
вестибюль, несколько простых бойцов в надежде, что те что-нибудь разглядят в сгущающихся
сумерках.
В конце концов, Илья Петрович решил сам сходить осмотреться. Облачившись в свой старый
защитный комбинезон, он в полном одиночестве поднялся в здание наземного вестибюля. Ветер
снаружи не стихал, усиливаясь с каждым часом. Видимо, гроза всё же будет.
Илья стоял у входных дверей и смотрел на творящуюся снаружи непогоду.
Внезапно под действием особенно сильного порыва ветра откуда-то сбоку вынесло большой лист
бумаги и прибило его к дверям. Илья, некоторое время в оцепенении глядевший на это, повинуясь неведомому порыву, рванулся вперёд и, открыв дверь, схватил готовый улететь прочь
лист.
Перед ним был невообразимой красоты рисунок города, как будто вернувшегося из прошлой
жизни. У Ильи защемило в груди, когда он перевернул лист. Там, узнаваемым почерком Славы, было написано: «Миша, помни: любая мечта сбудется, если только ты этого захочешь».
Надежда никогда не исчезает. Умирая для одних, она всегда, словно мифическая птица феникс
из пепла, будет рождаться для других.
ВМЕСТЕ НАВСЕГДА
Рассказ о братьях
Вместе навсегда
Дул легкий ветерок, увлекая за собой красивые пушистые снежинки, лениво падающие с неба.
Разрушенный город постепенно накрывало белым одеялом. Антон лежал на краю крыши
двенадцатиэтажного дома и смотрел на безмолвные улицы, по которым когда-то гуляли его
родители. Он представлял, как будет здорово, если люди снова смогут жить на поверхности; смогут гулять под теплыми лучами солнца, по уютной столице в выходной субботний день, без
костюмов химзащиты и страха сгореть от солнечного излучения; смогут ходить по магазинам и
покупать модную одежду; смогут просто веселиться и не боятся быть съеденным какой-нибудь
невообразимой тварью. «Эх… на мой век, такой возможности, точно не представится» - вздохнул
Антон, затем протер стекла противогаза и посмотрел на брата. Тот лежал в метре от него и
вырисовывал какой-то узор на снегу.
- Интересно, долго еще? – прошептал Антон.
- Да кто их знает, - ответил Семен, - Васильевич, может ну их в баню, а? Мне эта затея вообще
не нравится, Турист, скорее всего, понял, что тут его будут ждать, и давно сменил место. Надо
было их еще около Кропоткинской положить и на этом все закончить.
- Нельзя Сема. Ты чем слушал, когда я вам с Антоном все объяснял? Турист со своими
недомерками уже четыре группы наших челноков убил. Если бы мы в прошлый раз замочили его
людей, то так и не узнали бы, где их убежище. А так, мы инициировали побег пленника, который
нас сюда и привел. Теперь мы знаем про тайное местечко на восьмом этаже и про сборы на
крыше, и можем накрыть всю шайку сразу. Блин, ты ведь старший брат, должен соображать
лучше, а у вас все наоборот! - возмутился командир отряда.
- Виноват, - признался Семен.
Антон сделал вид, что не слышал разговора, но смех его выдал. Старший брат увидел легкую
тряску его тела и, собрав снега в кулак, кинул ему в противогаз.
- Ха-ха… Виноват, - передразнил Антон, - не волнуйся, если что, я тебя прикрою братишка. У
меня с соображаловкой все в порядке.
- Хочешь, чтобы у тебя полный рожок 5.45 калибра из задницы торчал? Скажи еще одно слово и
я осчастливлю тебя, - пригрозил Семен.
- Ладно, понял…
- Вот и отлично, - отвернулся боец и после этих слов получил снежком в затылок, - Хех… Вот
гавнюк мелкий!
- Упс… - прикрыв стекла противогаза, воскликнул Антон.
- Тоха хорош…
- Э! Может правда хватит?! – вскипел Васильевич, - Как дети, ей Богу!
- Этот еще в отключке? – указывая на связанного человека, - спросил командир.
- Да, и ближайшие четыре часа будет тихим, как старый телик у нас в кафе, - ответил Семен.
- Надеюсь, ты его не окончательно утихомирил… Хорошо, Петя у вас там что?
- Все чисто командир.
Васильевич посмотрел на часы - 14.20. «Хорошо что мы скрутили этого якобы сбежавшего
пленника, как только он приблизился к убежищу, значит эффект неожиданности не утерян. Так…
Он говорил, что Турист ровно в 14.30 проводит что-то типа сборов здесь на крыше. Значит, уже
почти…»
Командир посмотрел на братьев, которые следили за входом на крышу и подумал: - «Нет, ну
даже сидя в засаде, умудряются придуриваться! Сам виноват, надо быть по жестче с ними… Хотя
как быть жестче, когда они скотины одни из лучших у нас? Всегда вместе, как одно целое, в бою
цены им нет, действуют как единый механизм. Хм… такое чувство, что достаточно одного
взгляда, чтобы второй понял и поддержал, как будто, мысленно общаются».
- Командир, - прошептал Артур, - указывая на открывающуюся дверь.
- Приготовились, дадим им начать, а потом прихлопнем! И не высовываться! – скомандовал
Васильевич.
Ветер усиливался и начал насвистывать свою тревожную мелодию, заставляя снежинки
танцевать ей в такт. Видимость становилась хуже. Появились пятеро хорошо вооруженных людей
и прошли на середину крыши. Через несколько секунд из дверного проема появился лидер их
группы. Он был ростом почти два метра, за спиной мачете, в руках АК-47, а с пояса свисают
всевозможные сувениры.
- Турист… - довольно шепнул Геннадий Васильевич.
- Раритетная, жирная сволочь, - протянул шепотом Семен, - чур, калаш мой, когда мы его
накроем.
- По мне, так пафосный жиртрес, - предложил Антон.
Командир жестом приказал закрыть рот и обходить с левой стороны. Ветер и не очень хорошая
видимость сыграли на руку отряду Васильевича. Братья, командир и Артур с Петей, прячась за
нагромождениями камней и металла, бесшумно заняли позиции, окружив банду Туриста.
- Ну что? Гвардейцы вы мои! Мы потеряли двоих у Кропоткинской. Почему-то мне кажется, что
нас там ждали! А еще мне кажется, что среди нас завелся крот! Мой вам совет, лучше расскажите
мне все сразу, потому что, когда выясню кто он, ПРИДУШУ СОБСТВЕННЫМИ РУКАМИ!!! - заорал, словно в мегафон Турист и ударил в живот первого попавшегося под руку подопечного.
Момент был отличный.
Антон вытащил из наручного кармана пару метательных ножей и приготовился, Семен осторожно
снял с предохранителя автомат, и на счет три все началось.
Тревожная мелодия ветра была нарушена новыми звуками. Два тоненьких острых предмета, разгоняя частицы снега, один за другим преодолели четырехметровое расстояние и угодили двум
бандитам в область шеи. Турист резко обернулся и увидел, как один из его бойцов опустился на
колени и завалился на спину, а другой, изогнувшись, выпустил автоматную очередь в своего
соратника стоящего напротив. Семен, выпрыгивая из укрытия, срезал очередью еще одного
бойца. Турист, от испуга обрушился на пол, словно вместо выстрелов услышал крик «помеха
справа». Двое оставшихся бойцов, отстреливаясь от Семена и Антона, отходили назад, намереваясь укрыться за грудой металла, которую они натаскивали сюда во время
существования их банды. Появившийся за спинами бандитов Васильевич с ребятами не оставил
им не единого шанса.
- А ну бросили оружие сучата! – крикнул Геннадий Васильевич, выстрелив одному из бандитов в
ногу.
Задыхаясь и спотыкаясь, Турист успел спуститься на пару этажей вниз. «Вот суки! Надо… было
менять место… идиот… замочил… замочил бы нахрен всех этих кротов и набрал бы новую
команду!»
Антон вбежал на лестничную площадку. Посмотрел вниз, потом по сторонам, отцепил со своей
разгрузки веревку и привязал ее к погнутой арматуре, торчащей из стены.
- Тоха, ты че делаешь? Уйдет же! – крикнул вбежавший Семен.
- Не уйдет, ты давай за ним вниз по лестнице, а я по веревке, возьмем его в капкан.
- Ты погнал? Хорош глупить! Сорвешься нахрен, не надо! Давай за мной! Быстро! – крикнул
Семен, устремившись вниз, перепрыгивая через несколько ступенек.
«Это мы еще посмотрим». Парень скрестил ноги на веревке и, схватившись за нее одной рукой, будто по трубе начал съезжать вниз.
Постоянно озираясь, Турист продолжал спускаться, Семен уже догонял его. Но проблему стояло
ждать не от него, она появилась неожиданно. Между лестницами свисала веревка, которую
главарь банды не заметил. Дыхание давно сбилось, ноги ныли от усталости, но останавливаться
он не мог, оставалось уже меньше половины пути до долгожданного выхода. Семен быстро
сокращал расстояние до бегущей мишени и преодолевая, очередной лестничный пролет, перед
его лицом пронесся сверху вниз его младший брат, который быстро спустился на четыре этажа, и
свисая на веревке, ожидал беглеца, закрывая ему путь к отступлению.
- Далеко собрался? Бросай калаш падла! – застав врасплох Туриста, крикнул Антон.
- Вот дерьмо! Только не стреляй, все… все… сдаюсь, - прогудел через противогаз задыхающийся
бандит, отбросив автомат на лестницу.
- Держи руки, чтобы я их видел!
- Не двигаться! – подоспел Семен, - все кончено Турист! Нежели ты думал, что сможешь
убежать? Ты себя в зеркало видел?
- Ах ты молокосос!
Семен спустился на одну ступеньку и ударил Туриста в живот.
- ДЕРЖИТЕ ЕГО ПАРНИ!!! – раздался крик, спускающегося Васильевича.
В это время, Турист изображавший боль, после полученного удара, заметил, что братья на долю
секунды отвлеклись, услышав крик командира и, воспользовался моментом…
- Позволь я помогу тебе спуститься, - проговорил толстяк, достал из-за спины мачете и
перерубил веревку, державшую Антона.
Семен бросился на помощь брату, который, во время падения, успел ухватиться рукой за
лестничный выступ, но было уже поздно. Последнее, что видел Антон, была злобная улыбка
Туриста.
- НЕЕЕЕЕТ!!! – закричал Семен, глядя на падающего брата.
- Твоя очередь, - прорычал Турист и оглушил бойца.
- Сем, смотри… это твой братик Антоша, - сказала женщина, держащая на руках младенца.
- Это твой младший брат, ты должен любить его и защищать… - с улыбкой проговорил мужчина.
Теперь вы команда и всегда будете стоять горой друг за друга.
Семен влюбленно смотрел на своих родителей и братишку, которые сидели на диване в их
уютной квартире. Он подошел поближе и хотел взять Антона за руку, но родители начали
отдаляться от него. Семен снова сделал пару шажков к ним, но родители вновь отдалились от
мальчика. Казалось, что с каждым его шагом расстояние между ними увеличивается вдвое.
Мальчик остановился и заплакал, их квартира начала меняться. Мебель, картина с натюрмортом, обои, все постепенно превращалось в пепел, а Семен сидел на корточках и закрыл лицо
руками…
…хо….о… он … в… он переж… - слышались обрывки слов.
- О! Очнулся! – сказал голос.
- Сема, ты как? Слышишь меня, сколько пальцев я показываю? – спросил размытый силуэт.
- Ч… четыре…
- Ну, слава Богу. С ним порядок, Док?
- Думаю да, но ему сейчас нужен покой, зайдите позже.
- Ладно, я к начальнику, скажешь ему зайти ко мне, как оклемается.
Головная боль была настолько сильной, что каждое услышанное слово заставляло все плыть
перед глазами. Семен повернул голову вправо и увидел Антона, лежавшего на соседней койке.
Эмоции переполняли бойца, но он никак не мог их выразить, тело, как будто, было чужим и не
хотело слушаться. Единственное, что можно было сделать, это говорить.
- Антон... ты… в порядке? – взволнованно спросил Семен.
Младший брат не отзывался несколько секунд, затем повернулся и с улыбкой, положительно
кивнул.
- Фух… Как же я волновался…
Доктор стоял в метре от братьев и перебирал ампулы с лекарствами. Затем, приготовив нужную
инъекцию, подошел к Семену и сделал укол.
- Все будет хорошо, ты выдержишь…
Спустя пару дней, Семен с Антоном сидели в местном кафе на станции Кропоткинская и
обсуждали события минувших дней.
- Слушай, я никак не могу поверить, что ты почти не пострадал Тоха, - торжественно говорил
Семен.
- Хех… Ну, извини, что не оправдал твоих ожиданий, - удивленно ответил Антон.
- Да ну тебя, ты же понимаешь о чем я. Просто, когда этот урод перерезал трос, и ты упал, я
думал, что тебя больше нет. Еще и сон дебильный видел, будто ты вместе с родителями оставил
меня. Кто бы мог подумать?!
- Да я сам обалдел, у меня в полете, даже жизнь не успела промелькнуть перед глазами. Я
только выматерился и сразу почувствовал глухой удар спиной. Грудь немного болит, а вот
сильный ушиб руки я даже не чувствую. Затем открыл глаза, осмотрелся и понял, что упал на
кучу сумок с награбленной Туристом одеждой, а под ними еще и мешки с песком. Странно, что
мы их не заметили, когда заходили в здание. Потом я вырубился, видимо от шока.
- Ну еще бы, хах…
- Короче, я родился в рубашке, - улыбнулся Антон.
- Это точно. Слушай, может я чего-то не пойму, но почему на нас так пялятся все?
- Сем, я и правда лучше тебя соображаю. Ну ты подумай, мы пару дней назад поймали и
обезвредили Туриста, козла, которого не могли три месяца поймать по всей нашей ветке. Мы
герои, черт возьми!
- Знаешь, ты прав! Точно, мы ведь герои, ха-ха-ха, - приветливо кивая людям, произнес парень.
Однако люди не отвечали ему взаимностью, а просто отводили свой взгляд, - давай тяпнем за
нас!
- Не, я пас.
- Почему?
- Не знаю, как-то не могу смотреть ни на еду, ни на выпивку. Тем более, что нам еще лекарство
вкололи недавно, забыл?
- Ты прав! Ну ее в баню, - отставив на край стола бутылку водки, заключил Семен.
- О! Смотри, это не Оксана там? Вон, у барной стойки, - заметил Антон.
- Точно! Это она, блин, я начинаю нервничать.
- Да ладно, подойди к ней, сколько можно трястись? Ты симпатичный темноволосый парень, в
чем дело? Как мутантов и бандитов крошить, так ты в первых рядах, а с девушкой заговорить
боишься! Так не пойдет!
- Согласен, - кивнул Семен, встал из-за стола и пошел к стойке.
«Вот зараза, с чего же начать?» думал парень. Отношения с Оксаной еще не сложились, взаимная симпатия была, но ничего больше, поскольку Семен еще ни разу толком не общался с
ней. Он подошел к девушке и не успел сказать не единого слова, как она заключила его в свои
объятия и перед тем, как пустить слезу, сказала только одну фразу: «Ты у меня самый смелый, я
точно знаю, все будет хорошо». После чего, поцеловала парня в щечку, затем расплакалась и
убежала прочь.
Семен повернулся к брату и недоуменно развел руками.
- Ох уж эти девушки… Хрен их поймешь, но она чмокнула тебя и это круто, - подошел довольный
Антон.
- Да уж… Ладно, позже разберемся, надо к Васильевичу зайти, он просил.
Геннадий Васильевич ожидал братьев у себя в кабинете начальника охраны, но он был не один.
- Гена, надо ему сказать! Я все понимаю, это случилось так неожиданно и…
- Так сразу нельзя, боюсь будет только хуже. У меня есть одна мыслишка.
- Может ты и прав, но Сема должен знать, что…
- Что я должен знать? Прости командир, я не подслушивал, просто…
- Все нормально сынок. Проходи, док уже собирался уходить, - произнес Геннадий Васильевич.
Доктор покинул комнату, взволновано озираясь.
- Присядь Сема.
- Слушай командир, мы не идиоты, что происходит?
- Случилось кое-что, но я не уверен, что вы сможете поучаствовать. Не оправились вы еще.
- Глупости! Мы в порядке, - уверил Семен.
- Хм… Ты уверен? – задумался Васильевич.
- Да! Несколько синяков, да легкий ушиб у Антона…
- Это ерунда! Я даже боли не чувствую, - подтвердил Антон.
- Ну, раз так, тогда ладно, - сдался командир.
- В общем, дело вот в чем, Турист сбежал...
- Что? – воскликнул Антон, какого черта? Как? Мне сказали, что мы его взяли?
- Правда, как ему удалось сбежать? – возмутился Семен.
Васильевич несколько секунд недоверчиво смотрел на старшего из двух братьев, затем глубоко
вздохнул и объяснил, - понимаете? Пока вы были без сознания, он взял в заложники своего
охранника и смылся в одно из технических помещений.
- Но как? Как можно было профукать его?
- Также как ты его профукал, если бы я с Артуром не поспел, он бы прикончил тебя и сбежал, пока ты…
- Я пытался помочь брату! – стиснув зубы, проговорил Семен.
- Я знаю и понимаю тебя… Не важно, Турист сбежал и все. Он скрывается здесь неподалеку. И
мы должны схватить его, пока не ушел.
- Когда выходим?
- Ну, раз вы в порядке, то через час. Пойдите в арсенал, получите снаряжение, закончите свои
дела и ко мне.
- Артур с Петей идут?
- Только Артур, Петя занят у начальника станции.
- Ладно, до встречи, - кивнул Антон и вместе с Семеном покинул комнату.
- Выходи, - сказал командир.
Из ванной комнаты вышел Петя.
- Дядь Ген, что ты задумал?
- Собирайся, по дороге объясню, - поглаживая бороду, пробубнил Васильевич.
Спустя час, отряд двинулся в туннель. Преодолев около двухсот метров пути, Васильевич сбавил
темп.
- Вот ведь жук, теперь за ним по техничкам лазить, - возмутился Антон.
- А я говорил, надо было их всех еще в первый раз, в этом туннеле замочить.
- Эх… - вздохнул Артур.
- Тихо ребят, мы почти пришли. Вот… Это здесь…, - указывая на слегка приоткрытую ржавую
дверь в стене, сказал командир.
- Васильевич, ты уверен?
- Абсолютно. Так, я первый.
Командир открыл со скрипом дверь и зашел в помещение. Небольшая комната казалась
нетронутой. Остальные последовали за ним. Отряд двинулся через очередной дверной проем и
продолжил путь по длинному, темному коридору. Лучи фонарей жадно облизывали старые, потрескавшиеся кирпичные стены, которые, на первый взгляд были бесконечными. Однако через
пару десятков метров коридор закончился, и группа оказалась в достаточно большом помещении, которое было скорее складским, чем техническим. В углу лежала груда сгнивших, деревянных
ящиков, вдоль правой стены были выставлены бочки с канистрами. Лучи фонарей освещали
повсюду разбросанный строительный мусор. Бойцы разбрелись по сторонам, осматривая каждый
метр.
- Здесь нико…
Включился тусклый свет красных аварийных ламп. Со всех сторон, из укрытий, появились люди в
масках и набросились на отряд Васильевича.
- Засада! – проорал Семен, отбиваясь от врага.
Артур вступил в битву сразу с двумя нападавшими. Первому противнику парень нанес несколько
ударов в живот и контрольный локтем в лицо, но второй бандит, оказался расторопней и
сильней. Завязалась борьба.
- Ах ты гаденыш, - прошипел Геннадий Васильевич и совершив выпад вправо, сделал подсечку
одному из бандитов.
- Да сколько же вас?! – кричал Антон, отступая назад.
Пропустив удар прикладом, противник был повержен, Семен обернулся и увидел, что Артура
держат за руки двое бойцов, а третий безжалостно избивает его. Он поспешил на помощь другу, но получил сбоку удар по ногам и упал на землю. Бандит набросился сверху, но напоролся на
нож. Семен с трудом приподнялся и не мог поверить в происходящее, его отряд застали врасплох
и теперь убивают одного за другим. Артуру перерезали горло и бросили к стене умирать.
Бездыханное тело Васильевича избивают ногами четверо противников. Лишь Антон все еще жив
и пытается спасти командира, но… как-то странно…
Семен поднял автомат и прицелившись нажал на курок… еще раз… и еще… ничего… «что за
хрень?» снял обойму, пусто… нет патронов… «как же так? Я не понимаю! Нет времени, надо
помочь…». Отломив палку с гвоздями от ящика, Семен с криком устремился на врагов. Пробежав
два метра, боец получил удар по голове и снова упал на пол, прочесав лицом несколько
сантиметров. Затем его подняли и отбросили к стене.
- К-кх… к-кх…
- Отдышись и не дергайся, я не хочу твоей смерти, – сказал незнакомец.
- Пошел ты… кх…кх… - стирая с лица пыль, буркнул Семен.
Появился еще один бандит и подошел вплотную.
Артур мертв, Васильевич уже тоже, все было почти кончено, собственная судьба не интересовала
Семена. Он боялся лишь за брата. Поэтому надо было дать ему шанс бежать. Парень резко
подскочил и сбил с ног первого незнакомца…
- Тоха!!! Беги… Аа-акх…
- Сиди тихо, ты должен понять! - ударив в живот Семена, крикнул незнакомец.
Его голос показался знакомым.
- Держите его, - продолжил бандит.
Двое бойцов схватили парня за руки, не оставляя не малейшего шанса на побег.
Незнакомец опустился на колено перед сидячим заложником и снял маску.
- Ах ты мразь! – крикнул Семен, - Сука! Ты предал нас! Беги Тоха! Беги!
- Где он? Там? – указывая на место гибели Васильевича, воскликнул Петя, - поднимите его.
Семен получил очередной удар в живот, после чего зрение помутилось, а затем, придерживая за
руки, его подняли на ноги.
- Хватит! А то сознание потеряет! - возмутился Петя.
Боец увидел младшего брата, который все еще пытался спасти бездыханного Васильевича. Антон
наносил один за другим, на первый взгляд, сильнейшие удары по врагам, но те, как будто не
чувствовали ничего. Парень не мог понять, что за чертовщина происходит и начал истерично
колотить кулаками и ногами одного из бандитов, ничего…
- Что ты видишь? Говори! – кричал на Семена незнакомец.
- Я… я… Тоха! Что ты делаешь?
Антон упал на колени от бессилия и увидел Семена в руках врагов. Он собрался с силами, поднялся и бросился на выручку.
- Беги! Меня уже не спасти! – истерично крикнул Семен, но брат его не послушал. Антон с
разбегу набросился на Петю, но ничего не добился. Он нанес удар ногой, но предатель даже не
шелохнулся. Семен в ужасе смотрел на происходящее, и ему казалось, что он сошел с ума.
- Что ты видишь? Где он? Он рядом со мной? – кричал Петя.
- То…Тоха… Что ты…
- Сема! Я… Не понимаю… А-а-а-а-а! Грудь! Словно разрывает! – кричал Антон, катаясь по полу.
- Нет! – вырвавшись из рук бандитов, крикнул Семен. Подбежал к брату, упал на колени и
склонился над ним.
- Все в порядке… мы вместе… брат, - взяв Антона за руку, слезно говорил парень.
- Я… Не знаю, что происходит? Боль то усиливается, то ослабевает, я же бил их, почему… почему
они не реагировали? А-а-а-а-а!!! – схватившись за грудь, крикнул Антон.
Петя и его бойцы обступили братьев со всех сторон.
- Дайте нам хотя бы проститься! – злобно выкрикнул Семен.
- Сема, твой брат мертв.
- Пошел ты!
- Он умер неделю назад…
- Что ты несешь?! А это кто, по-твоему?!
- Антон не выжил после падения в той многоэтажке. Он упал на бетонную плиту и арматура
проткнула его грудь. Когда ты спустился к нему, у тебя был сильный шок и ты потерял сознание.
- Ты сумасшедший! Я… Тоха…
- Это правда, сынок, - сказал знакомый, почти родной голос.
Из-за спин бойцов вышел Геннадий Васильевич, а следом и Артур.
- Что… Что здесь происходит? – пробубнил в ужасе Семен, - вы же мертвы? Артур, я видел…
тебе… твое горло… как?
- Прости Сем, нам пришлось все это устроить, чтобы ты понял, - ответил Артур.
- Антон действительно умер неделю назад. Очнувшись спустя два дня, ты принял раненного
парня за своего младшего брата и снова отключился. Твое сознание отвергло ужасную
действительность. Ты продолжал видеть Антона.
- Но он лежит передо мной! Вот он! Что ты говоришь, командир?! – в слезах закричал Семен, -
брат, ты живой! Тоха… ты…
Антон постепенно становился прозрачным.
- Теперь понятно, почему мы не заметили сумки с одеждой, на которые я упал, их просто не
было. Понятно, почему на нас так смотрели в кафе. Стало все ясно Сема. Поэтому у меня и грудь
болела, - улыбнулся, вытирая слезы брат, хех…
- Нет! Тоша… Что ты? Ты не можешь… бросить меня…, - погладив Антона по волосам, прошептал
Семен.
- Пообещай мне… Что вы с Оксаной назовете своего сына в честь меня. Сема пообещай мне!
- Я обещаю! Прости меня брат! Прости!
- Ты не в чем, не виноват, все хорошо… мы вместе…
Через несколько секунд Антон исчез, а Семен горько заплакал.
- Пап, мой дядя здесь? – спросил Антон.
- Нет сынок, твой дядя везде и в первую очередь здесь, - приложив руку к сердцу, ответил
Семен. Затем, достал завернутую в бумагу добычу, которую он принес с прошлой вылазки на
поверхность и аккуратно положил два цветка на могилу, с надписью «Антон Краснов 2012-2033гг. Любимый брат»
- Мы вместе навсегда брат… - шепнул Семен, - погладив надгробную плиту.
- Пап, ты что плачешь?
- Нет просто, что-то в глаз попало. Пойдем, мама нас уже давно ждет…
НАСТОЯЩИЙ НЕМЕЦ
Рассказ о том, какими разными могут быть люди с немецкими именами...
С оглушительным воем падал с высотки МГУ подстреленный птерозавр.
Ещё минуту назад он величественно спикировал с сумрачных небес на шпиль полуразрушенного
здания, чтобы оттуда высматривать добычу. Гроза небес, царь хищников…
Но вот одна за другой ударили в кожистое тело три пули, выпущенные с поразительной
точностью – и где величие? Нет его, превратилось в груду окровавленного мяса и костей.
За первым хищником появился второй, но и его достали меткие выстрелы.
На растрескавшемся асфальте забилось в конвульсиях могучее тело мутанта, и его стекленеющие
глаза ещё успели увидеть, как вынырнули из развалин и торопливо перебежали открытое место
два человека: один с автоматом, другой с винтовкой…
Вся прыгающая, ползающая, летающая и иная нечисть поняла: на этот раз через город идут
серьёзные ребята, с ними лучше не связываться.
* * *
У сталкеров Москвы было два основных способа пробираться через руины города.
Один вариант можно было условно назвать «тихим». Это значило, что, только выбравшись из
метро, люди тут же кидались самым кратким путём в заданную точку, при этом прячась за любым
укрытием, стараясь не привлекать внимание чудищ и молясь всем богам, чтоб и они ими не
заинтересовались. Про таких говорили, что они «просачиваются». Всем был хорош такой
алгоритм действий, особенно тем, что вернуться живыми так было больше шансов.
Но был и второй способ – «громкий». Те, кто предпочитали «шуметь» не крались осторожно
вдоль стен, а шли напролом, выбривая всё живое шквальным огнём, и наглостью своей
приводили порой врага в замешательство. Про таких говорили, что они «прорываются».
«Громкий» способ выбирали или полные идиоты, или очень уверенные в себе люди. И если
первые обычно оставались наверху навсегда, то вторые с завидной регулярностью возвращались
на родные станции.
Гельмут и Фридрих-Вильгельм (он же Вилли, он же Ваня) принадлежали ко второй категории.
Не успела эта весёлая парочка выйти из вестибюля станции «Ленинский проспект», как над
развалинам города тут же загремела настоящая канонада. Казалось, ребята то ли сошли с ума, то
ли совершают самоубийство!
Стоило рожам мутантов показаться в окнах одинаковых, словно клоны, зданий, выстроившихся в
ряд вдоль Проспекта, как в каждую тут же отправилось по разрывной пуле от снайпера Вилли.
Стаю псов, появившуюся из подземного перехода на площади Гагарина, старательно выкосил в
упор из АКСУ Гельмут. В тех, что не полегли от пуль, он запустил гранатой, не очень заботясь, что на взрыв может явиться ещё одна стая. Боеприпасов сталкеры-экстремалы не жалели.
Даже самому Гагарину досталось. Приняв его за очередного мутанта невероятных размеров, Вилли принялся палить в памятник из своего карабина, и наверняка истратил бы на Юрия
Алексеевича весь боезапас, если бы Гельмут не стукнул друга как следует по голове. После чего
сталкер картинно поклонился оскорблённому монументу великому человеку.
Но Гагарину было всё рано. Торжественно возносился он в сумрачное небо, навеки застыв, точно
святой-столпник (были давным-давно такие шутники, что стояли всю жизнь на столбах) на
вершине высокого и узкого постамента. Гагарин был такой же невозмутимый и величественный, что и до катастрофы, лишь немного покосился да поблёк без чистки. Да и что ему будет? Он же
памятник.
Минуя стального гиганта, Гельмут и Вилли промчались через площадь, не переставая щедро
раздаривать жителям поверхности свинцовые сувениры от человечества, и понеслись со всех ног
по бесконечной улице Косыгина…
Разобравшись с птерозаврами, парочка сорвиголов хотела продолжать путь, но вдруг Гельмут
застыл на месте, уставившись куда-то сквозь стёкла противогазов.
Его напарник подумал было, что Гельмут засёк угрозу, и начал уже лихорадочно набивать
магазин винтовки разрывными патронами, но потом и сам понял, ЧТО так поразило его друга.
Перед ними была Москва.
Сталкеры стояли на самой высокой точке великого города! Теперь, правда, всего лишь великих
руин. Отсюда, со смотровой площадки, любовались некогда панорамой города и сами москвичи, и гости столицы. Тут гуляли беспечные и весёлые студенты МГУ, проходили свадьбы… Одним
словом кипела жизнь! Теперь тут были только они двое, случайно уцелевшие осколки
человечества, и поразительная картина открывалась их глазам.
Перед ними, под частично обвалившимися перилами площадки, раскинулся лес, очень
необычный лес (впрочем, сейчас всё было в той или иной степени необычным). Солнечных лучей
было мало в этом мире, потому редкая листва на голых ветвях казалась осенней, хоть на дворе и
стоял июль. Через лес, что занял и те пространства, где раньше его не было и в помине, текла
сильно обмелевшая, но всё ещё несущая свои воды в дальние края древняя река, давшая имя
всему этому каменному безобразию. Прямо в реке лежала грудой обломков станция «Воробьёвы
горы», развалившаяся второй раз, и на этот раз – насовсем. Дальше ещё виднелись сквозь
заросли деревьев и кустов купола и кресты монастыря, что хоть и повторил общую судьбу всех
рукотворных построек, но по-прежнему был прекрасен.
Что ещё было видно отсюда людям? Развалины спорткомплекса, напоминающие руины римского
Колизея (Гельмут видел его фотографии на «Тверской»). Сильно обвалившийся, но не ставший
от этого более нелепым комплекс небоскрёбов Москва-Сити, самый дорогой и самый
амбициозный проект Москвы который, увы, так и не успели закончить. А ещё далеко-далеко, на
невообразимом расстоянии отсюда едва виднелись знаменитые звёзды Кремля, горящие
неестественно ярко. И, хоть в это и трудно было поверить, но даже на таком расстоянии звёзды
тянули к себе людей, точно сверхсильные магниты!
Видя, что его товарищ вдруг подался вперёд, туда где были обломки перил и крутой обрыв, Вилли схватил Гельмута на плечо, как следует встряхнул и начал довольно бесцеремонно
толкать прочь от смотровой площадки, приговаривая:
- Schnell, schnell!
Кремлёвские звёзды нехотя оставили их в покое.
* * *
Они познакомились на «Чеховской» ещё в далёком 2015 году.
Гельмуту Охрицу, интеллигентному, образованному человеку почти аристократической
наружности, уже тогда было тридцать восемь, но вёл он себя на все пятьдесят: сказывалась
необходимость отвечать не только за себя, но и за любимую женщину.
Он был немец, самый что ни на есть настоящий, из Дрездена. Но жил в России, так уж вышло, с
этим была связана тёмная история, которую Гельмут не доверял никому, и работал он тоже в
России - играл в кино. Немцев. Надо было изобразить гестаповского зверя? Нет проблем.
Штандартенфюрера СС? Сколько угодно. Просто обычного немца, учёного или политика? И это
запросто. Тем и зарабатывал на жизнь.
К 2013 году Охриц уже и пил водку как русские, и толкался в метро как русские, и даже думать
начал по-русски.
Иван Иванов, парень простой и немного грубоватый, был личностью в своём роде уникальной.
Будучи русским на сто один процент, юноша вдруг, на двадцатом году жизни, решил, что он…
немец. Сказалось ли облучение или кто-то просто крепко ударил Ивана по голове – неизвестно, но факт оставался фактом. Незнание культуры и языка его ни капли не смущали. Тем более, что
пусть и на уровне собачьего лая, но немецкий он выучил. И имя себе взял ни какое-нибудь
простенькое типа Вальтер или Лютер, а сразу «Фридрих-Вильгельм»…
Ивана с его безобидной немецкой руганью с позором выкинули с «Боровицкой» прокричав вслед, что им фашисты ни к чему.
Гельмут никак не мог придумать, как ему прокормить себя и молодую красивую девушку Ирину, которую он спас от насильников в первые же дни, и которую как мог защищал и опекал. На их
родной «Маяковской» заработать стало, увы, почти невозможно. И вот когда он однажды сидел у
колонны и смачно матерился на родном языке, к нему подошли крепкие ребята из Рейха.
Послушали-послушали, восхитились и позвали Гельмута к себе.
Они оба, Иван и Гельмут, пришлись ко двору в Четвёртом Рейхе.
Гельмут и его любимая получили в полное владение жилое помещение на «Тверской», трёхразовое питание и вообще всё, что душе угодно, в обмен немец учил жителей Рейха говорить
по-немецки и писал для них лозунги. И не было у него ученика старательней, чем бывший Иван, нынешний Фридрих-Вильгельм…
И лишь он пошёл с ними в тот день, когда Гельмут и Ира бежали из Рейха.
* * *
Евгений Леонов, наверное, был бы рад, если бы мог радоваться.
Увы, он был всего лишь статуей, маленьким, похожим на насмешку памятником на
Мосфильмовской, что когда-то едва выглядывал из-за кустов… Экскурсоводы честно говорили
туристам, проезжающим мимо в автобусах, что вот здесь, в сквере установлен памятник
великому артисту в образе Доцента. И туристы честно выглядывали из окон, но… Автобус мчался
быстро, окна были высоко. Лишь те, кто заходили в сквер, могли полюбоваться трогательной
бронзовой фигуркой.
Но теперь, в 2033 году, всё изменилось.
Нет, памятник не подрос – таких чудес не бывает даже в постъядерном мире. Просто всё вокруг
исчезло, рассыпалось в бетонную крошку, сгорело или было разломано.
Лежал в руинах ужасный «Небоскрёб на Мосфильмовской». Обветшали громадные павильоны
Мосфильма. Какие грандиозные фильмы о случившейся двадцать лет назад Войне там могли бы
снять!.. Если бы было кому снимать. Зияли пустыми провалами окон здания посольского городка: и изящное представительство Болгарии, и резиденция посла Германии, что была мрачной без
всяких войн.
И вот сейчас настал звёздный час Леонова. Сгорели кусты, рассыпались здания – и крошечный
монумент сразу стал и больше, и солиднее! Правда, теперь на него некому стало любоваться, но
тут уж, как говорится, или дудочка, или кувшинчик.
* * *
- Deutche Soldat capitulirt nicht!! – промычал Вилли, как всегда не в тему, и вскинул винтовку так
резко, что чуть не стукнул Гельмута по руке.
- Идиот ты, а не «дойче сольдат», - беззлобно подумал Гельмут, поправляя каску, и промычал в
ответ: - Послушай, Иван…
- Nine! Ich bin Friedrich-Wilhelm! – последовало в ответ.
- Ладно, чёрт с тобой. Фридрих-Вильгельм – что на этот раз случилось?
Как и следовало ожидать, слов Ивану не хватило, он лишь молча ткнул стволом ружья куда-то
вперёд. Гельмут присмотрелся…
И тут же сам рванул с плеча АКСУ. Рано, рано он расслабился, успокоенный идущей, как по
маслу, операцией.
Впереди был виден затаившийся в засаде мутант. Очень странное существо! Таких тварей
закалённому в боях немцу видеть ещё не приходилось! Совершенно чёрного цвета приземистая
фигура стояла среди развалин, вытянув уродливую лапу. Было ли оно опасно или нет – не имело
значения, ведь предстояло идти мимо. А тут уж, как говорится, предосторожность лишней не
бывает.
- Вот что, - проговорил Гельмут, придвинувшись к напарнику, который по-русски хоть и не
говорил, но понимал всё, почти вплотную, - ты оставайся тут, я вперёд. Понял?
- Verstehen, ja! – закивал в ответ Иван так старательно, что каска свалилась в головы, но он тут
же напялил её обратно поверх противогаза.
- Ну, хотя бы за тыл я спокоен! – вздохнул Гельмут, и, пригнувшись, перебежал улицу. Там он
вжался в стену полуразвалившегося здания и окинул местность профессиональным, цепким
взглядом.
Так, позиция Ивана хорошая, со стороны не видно. В руках у парня был странный карабин, с
которым тот таскался лишь потому, что его кто-то убедил, что это – знаменитый «Маузер-98»
(что оказалось ложью). Впрочем, стрелял Ваня-Вилли и из этой штуки отлично. Короткими
перебежками, с автоматом наизготовку, Гельмут преодолел сильно обветшавшую галерею, где
висели портреты некогда известных актёров и режиссёров. Сейчас они уже сильно постарели…
Портреты, само собой. Что же стало с самими актёрами – кто знает?
Вот впереди показалось открытое пространство, там и стоял загадочный мутант. По-прежнему
неподвижный. Ближе лучше было не подползать, уложить отсюда.
Гельмут поднял автомат, прицелился… Но в последний момент он убрал палец со спуска.
- Donnerwetter! - выругался Гельмут. Потом выглянул из укрытия и дал знак товарищу
приблизиться. Тот выскочил из развалин и помчался через улицу, гулко топая сапогами, на ходу
поправляя приплюснутую каску. Но когда поравнялся с напарником и увидел, наконец, чего так
испугался, то разразился отчаянной руганью.
- Scheiße!!! – донеслось из-за противогаза.
- Не ори, не ори, - цыкнул на него, впрочем, не строго, Гельмут.
Он насмешливо поклонился статуэтке, навечно замершей в позе «моргалы выколю!», и немцы, настоящий и мнимый, прошагали мимо.
* * *
Вот оно перед ними, посольство Германии. Громадное здание из мрачного, тёмно-коричневого
камня. Строение напоминало систему мощных дотов: приземистые корпуса, мощные стены без
всяких украшений, маленькие окна. Ничего лишнего, строгость и монументальность. Правда, сейчас здание скорее напоминало Кенигсберг в 1945-ом, но всё равно производило сильное
впечатление.
- Германия… – думал Гельмут, глядя на эти обломки былого грозного величия. – Как там мой
славный Дрезден? Снова ли, как в сорок пятом, разрушен до основания, или всё же цел?
Но сейчас было не до ностальгии. Нужно было переходить к главной части миссии.
Проникнуть в здание труда не составило. Двери были выломаны, окна выбиты, и сложно было
себе представить, чтобы там кто-то жил. Впрочем, им нужно было не само здание.
Быстро прогрохотали по пустым залам и коридорам солдатские сапоги – и товарищи спустились
вниз, в подвал.
* * *
Откуда взял сталкер ту бумажку – так толком и не смог объяснить. Просто: «Увидел – валяется, подобрал».
Очередная группа смельчаков вернулась с поверхности, куда они совершали свои отчаянные
рейды через открытый «Нахимовский проспект». И у одного из них Гельмут заметил вдруг
бумагу, при виде которой у него чуть волосы не встали дыбом.
На схеме было написано по-русски и по-немецки: «План здания немецкого посольства». И там
был отмечен… вход в подземный бункер.
- Бункер! Там, скорее всего, люди, - пронеслось в голове Гельмута, - мои соотечественники! Они
укрылись в посольском бомбоубежище!!!
Если бы он не удержал себя в руках, ушлый сталкер наверняка взял бы за схему огромные
деньги… Но сталкер сам не понимал, что за вещь попала к нему в руки, и потому сумму запросил
самую ерундовую.
И с той минуты Гельмут потерял сон.
Видит Бог, ему не на что было жаловаться на «Севастопольской», ставшей его третьим
подземным домом. Они с Вильгельмом честно служили в армии обороны станции, их за это
кормили, но… Гельмут хотел большего, рано или поздно настанет старость, руки ослабнут, не
станет от него толку как от солдата. Что тогда? Если усидит у власти Истомин - пенсия. И то если
позволит бюджет. Если придёт к власти кто-то другой - прогонят на все четыре стороны. Точнее, на одну - больше идти было некуда.
Но главное – большего хотела Ира. Она страдала от полуголодной жизни в метро, от постоянных
опасностей, от полной безнадёги. И немец решил: я должен туда дойти. И с немецкой
серьёзностью подошёл к проблеме.
Месяц спустя, он пришёл к начальникам станции и в самых убедительных выражениях доказал
преимущество касок образца вермахта над теми, что носили севастопольцы, особенно напирая на
защиту шеи.
Гельмут был так красноречив, что и Владимир Иванович, и Денис Михайлович признали его
правоту. Вопрос был лишь, где их столько взять? И тогда Гельмут, работавший «немцем» на
Мосфильме вспомнил, что там была прорва всякого реквизита, касок в том числе, самых, причём, настоящих. И после долгих обсуждений, Истомин дал добро, тем более, что людей Гельмут не
просил – только патроны (без них в метро, как известно, ни пройти и шагу, а чем их больше –
тем больше и возможности).
И вот, они у цели.
Дверь в подземелье обнаружили легко. Схема, оказавшаяся в руках Гельмута, была верна. Точно
на указанном месте была огромная металлическая дверь. Разумеется, наглухо закрытая.
Увы, сразу стало ясно: такую гранатой не взять. Внимательный осмотр помещений тоже не дал
результатов. Посольство было заброшено давным-давно.
- Ну, - сказал немец, - садимся в засаду. Противогазы снять не выйдет – но что делать. Они рано
или поздно оттуда выйдут или войдут. Тогда мы и представимся.
- Аufassen! – прогудел его товарищ из-под противогаза.
И они стали ждать.
* * *
Они сбежали из Рейха, когда Гельмут понял, что больше жить там он не в силах.
Пока расстрелы были явлением скорее случайным, и притеснение «чёрных» не переходило
границ геноцида, Охриц ещё готов был терпеть… Но чем дальше шло дело, тем яснее становилось
немцу: пора куда-то бежать. А вариантов было не так уж много. Влачить жалкое существование
или стать чьим-то обедом ни ему, ни его друзьям не хотелось. И в рабство попадать тоже.
И потому они бежали на юг по серой ветке. Туда, где за мрачными, полными опасностей
туннелями, за станцией-убийцей «Нагорной» и отвратительным «Проспектом» скрывалась
загадочная, овеянная легендами «Севастопольская». Гельмут не слышал о ней двух одинаковых
историй, но из всего того, что говорили про таинственную станцию, сделал по-немецки чёткий
вывод: им туда. И он, как всегда, не ошибся.
«Севастопольская» приняла их, троих беженцев из Рейха, пусть и не с распростёртыми
объятиями (так тут никого не встречали вообще), но всё же сразу стало ясно – они попали туда, куда надо.
Охриц первым же делом пошёл к Истомину, командиру станции, и честно всё рассказал. Что они
из Рейха, но – не фашисты, что ни в одной казни ни он, ни его девушка, ни «Фридрих-
Вильгельм» участия не принимали. Но что они – неплохие солдаты, и они готовы служить здесь и
сражаться. А Истомин, человек жёсткий, но мудрый, увидел в двух крепко сбитых мужиках
отличную военную силу, а в Ирине – одну из тех, кто подарит станции нового «богатыря». Он
оставил их. И не прогадал.
Конечно, пару раз пришлось услышать Гельмуту, что он «грязная фашистская свинья», но
каждый раз немец, сначала поработав кулаками, а потом – языком, доходчиво разъяснил, почему
он не первое, не третье, а главное – не второе. И с тех пор жизнь их наладилась.
Тут, на «Севастопольской», не было места обману и лжи, предательству и низости. Трусы и
подлецы тут не выживали. Это была станция, где ценилась сильная рука, меткий глаз, честное
слово. У них было всё это. И потому они смогли выжить на «Севастопольской».
А потом случилось событие, нарушившее спокойное течение жизни…
* * *
Как вышло, что они не заметили появления людей – одному богу известно. Оба, и Гельмут, и
Вилли отлично слышали каждый шорох, видели малейшую тень. Они думали, что заметят
приближение любых людей ещё издали!
Но те дали им сто очков форы.
Не прозвучало выстрела, лишь тихий хлопок – Ваня-Вилли вскрикнул и выронил винтовку; рука
его повисла плетью. В ту же секунду раздался второй чуть слышный хлопок – и острая боль
прорезала кисть руки Гельмута, её пробила пуля. Автомат выскользнул из ладони, и в тот же миг
на него наступил огромный шнурованный ботинок, а в лицо Вилли нацелилось дуло пистолета.
- Ich bin… - попытался представиться Гельмут.
- Чё? – последовал ответ.
Затем чьи-то цепкие руки сорвали с Гельмута противогаз, и…
В ту же минуту помещение огласил возглас:
- Твою за ногу! Дитль, да это ж наш фриц!!!
- Как это «наш»? – раздалось из-за спины говорившего, и Вилли заметил, что нападавших
человек пять не меньше.
- Ну, дезертир!
Голос показался Вилли знакомым… А тот, что заговорил сразу после, так и вовсе он слышал
сотню раз. Дитль… Точно, Дитль! Так звали одного офицера Рейха, взявшего себе имя в честь
генерала вермахта. А это были никто иные, как «шталкеры» Рейха. Вот так встретились…
- Точно, Хелмут, предатель хренов!!! – зарычал Дитль.
- Я не предатель. И я не Хелмут, я – Гельмут! – отвечал решительно немец.
И одновременно вслед за этим прозвучало:
- Ты – труп!
И грянул выстрел. Пуля ударила Гельмуту точно в середину лба.
Вилли издал вопль ужаса, и в ту же секунду шнурованный ботинок со страшной силой ударил его
по лицу.
- А это тут наверняка Ваня.
И тут же чья-то рука резко и грубо стянула с Вилли противогаз.
- Он самый! – расхохотался Дитль. – Ну, козёл, как видишь, корешу твоему повезло – легко
отмучался. А вот тебя, скотину, мы донесём до «Тверской» целеньким и невредимым. И вот там, там, дружок, ты узнаешь, что бывает с дезертирами!
- Постойте, - обратился к командиру один из шталкеров, - мы же пришли в бункер! Но как нам
его теперь найти, когда вы потеряли карту?
- Точно! – хлопнул себя по лбу Дитль. – Чуть не забыл! Тогда, Иван, покажи нам сначала, где
бункер! Иначе всё самое интересное будет прямо сейчас.
- Я?! – ахнул Вилли, мигом вспомнивший русский язык. – Да я… Да мы сами не могли туда
попасть!
- Не хочешь товарищей выдавать, - кивнул Дитль, - оно и понятно. Ну, ничего, сейчас
заговоришь.
И неизвестно, чем бы это кончилось, но тут вдруг монолитная грозная дверь чуть скрипнула и
распахнулась, вспыхнул, ослепляя рейховцев, яркий свет, и тут же со всех сторон загремели
выстрелы.
* * *
Вилли не успел понять, что происходит, когда вокруг всё наполнилось ураганной пальбой, криками и отчаянной руганью.
Шталкеров было больше, но фактор неожиданности и фонарь решили всё. Вырвавшиеся из
дверей люди в считанные минуты расстреляли фашистов, потеряв лишь одного, убитого шальной
пулей.
Стоя над распростертыми телами врагов, один из них, сняв шлем, проговорил вдруг на чистом
немецком языке, какой слышал Вилли только от Гельмута:
- Ja, Rudolf… Die Idee mit den Landkarten war erfolgreich. Die Russen sind sert naiv!
- Наконец-то, - подумал, плача от счастья Вилли, - вот они, немцы! Родненькие! Живы, невредимы! Какое счастье!
Он вскочил, радостно закричал, размахивая руками, приветствия…
Ответом ему был запоздалый испуганный крик командира немцев: «Feuer! Feuer! » и дружный
залп всех стволов.
* * *
Лёжа на полу, Вилли чувствовал, как из его тела по капле вытекает жизнь. Стало холодно, и еще
почему-то остро захотелось горячего молока с медом. В кружащемся сознании появилась постель
и лежащий в ней десятилетний мальчик, больной ангиной. «Кусачий» махеровый шарф на шее и
исходящая паром кружка с отбитым фрагментом золоченого ободка. И – ласковый голос:
«Ванечка, сынок! Не упрямься! Пей лекарство…»
Он успел еще увидеть, как настоящие немцы, собрав с тел все, представляющее ценность, и
подняв своего погибшего товарища, удаляются обратно, в загадочную темноту бункера. Коротко
лязгнула металлическая дверь.
- Hilf mir! – хотел крикнуть Вилли, но с посиневших губ сорвалось лишь еле слышное русское:
«Мама!..»
И у мертвого посольства вновь воцарилась мертвая тишина.
Шёл 2033-й год…
МЕМУАРЫ ПРИЗРАКА
Рассказ в трех частях. Грустная история маленькой девочки из Франции, которая волей судьбы попадает в Москву.
Дочитав этот рассказ до конца, вы узнаете кем окажется эта девочка в первой книге Дмитрия Глуховского Метро
2033.
Часть 1. «Рассвет»
Запах свежей выпечки. Как же я его люблю. Это несравнимо ни с чем, когда просыпаешься
утром, вместе с первыми лучами солнца и чувствуешь сладковатый запах круассанов. И голос
мамы, которая зовет к завтраку с первого этажа. Я, вскочив с кровати, неслась, что есть сил, дабы съесть первый круассан нового дня. Мой отец был пекарем и наладил хороший собственный
бизнес. Наша “Boulangerie” располагалась в большой комнате первого этажа, недалеко от
Площади Нации. Это не был магазин-булочная, а всего лишь небольшое окно на улицу, куда
подходили люди, чтобы купить свежеиспеченный багет, но папины круассаны пользовались
большей популярностью. Ему с братом приходилось вставать задолго до рассвета, чтобы к
открытию испечь достаточное количество изделий. Очередь начинала выстраиваться за полчаса
до начала торговли. Вся выпечка уходила очень быстро, буквально, минут за 30-40. Почему все
так любили покупать у нас? Потому что, если человек пришел к нам, то за несколько секунд, он
получал заряд положительной энергии на весь день, начиная с приветствия моего отца и
заканчивая нежной, типичной для исконного парижанина, улыбкой, а также искренним
пожеланием «Bonne journee!», что в переводе означает: «Хорошего вам дня!». Да и потом, папа
был хранителем рецепта, который передал ему его отец, тому его отец, и так, корнями он уходил
далеко в прошлое. Таких круассанов, во всем Париже, была возможность приобрести только
здесь. Папа держал рецепт в строжайшем секрете и обещал поведать его нам, только когда мы
станем взрослыми. Тем самым, он передаст дело поколений в наши руки. Брат знал, насколько
сильно я люблю первый горячий круассан и всегда отдавал его маме, чтобы та, в свою очередь, накормила меня им. Вы не можете себе представить как это вкусно! Откусывать круассан и
запивать его апельсиновым соком… Прекрасное начало дня!
Однажды, в ноябре, к нам заглянул один человек. Он был высокого роста, в черном пальто.
Одним словом, богатырь, хотя значение этого слова нельзя было точно истолковать на
французском, но я понимала, что оно означает человека крупного телосложения. Он попросил
один круассан. Николя быстро передал папе его, завернув в пакетик. «Merci!» - поблагодарил
здоровяк и, отойдя немного в сторону, развернул и откусил свежеиспеченный круассан. Сделав
пару движений челюстью, он остановился и закрыл глаза, как бы давая великолепному вкусу
наполнить себя. Каждый последующий кусочек он смаковал и жевал долго, наслаждаясь. Затем
он подошел снова:
- Месье! Это самый лучший круассан, который я когда-либо пробовал! Большое вам спасибо! –
сказал здоровяк.
- Очень приятно слышать такое, - с улыбкой на лице, ответил папа, - приходите к нам еще, на
сегодня, к сожалению, выпечка кончилась.
- Жаль… Знаете, меня зовут Александр и я очень давно искал человека, который умеет готовить
такие изделия и готовить их отменно. Я прилетел сюда из Москвы уже не в первый раз. В общем, мне нужен такой человек как вы. Я планирую открыть большое кафе-бистро, где будут подавать
лучший французский кофе и лучшие французские круассаны. Не окажите ли вы мне честь стать
шеф-поваром в моем заведении? Я гарантирую вам хорошую зарплату, перелет для всей семьи и
достойное жилье.
Отец слушал богатыря очень внимательно, ни разу не прервав его. Выдержал паузу. Его лицо
было очень серьезным, брови сильно сдвинулись вместе, а взгляд устремился в одну точку. Он
впал в раздумья и долго молчал, еще видимо потому, что пытался понять ломаный французский
богатыря. Затем папа встал со своего высокого стула и сделал круг по своей мини-пекарне, снова подошел к кассе и тяжело вздохнул. Амбал оказался весьма чутким, добрым, более
уступчивым и терпеливым, чем казался на первый взгляд. Его внешний вид и выражение лица не
говорили о чем-то подобном.
- Простите, я вижу, что вам надо хорошенько все обдумать. Понимаю, это очень сложный выбор, но, если вы захотите вернуться сюда, то вы на следующий же день покините Россию, разумеется, за мой счет, а обо мне больше ничего не услышите. Вы окажете мне великую честь, приняв это
предложение. Мое пребывание во Франции заканчивается через три дня. Даю вам один день, чтобы принять решение, так как второй день уйдет у нас на оформление документов. Не
волнуйтесь, я обо всем договорюсь в консульстве, и вы получите визу в течение трех часов. Я
зайду завтра, ровно в полдень. До свидания!
- Хорошего вам дня! – хоть отец и находился в “легком” шоке, все же эта фраза снова
получилась у него очень выразительной, даже слишком.
Наступило время обеда, после которого нужно было готовить тесто на завтра. Папа не выходил
из своего кабинета, пока мама не позвала его к столу. Там он тщательно все обдумывал и, насколько бы это ни было стереотипом, попивал полусладкое вино, сделанное нашим хорошим
знакомым-виноделом в собственном шато. Отец пил исключительно молодое вино Божоле. Он
любил его за нежный вкус, малую крепость, фруктовые нотки, звучащие на нёбе. Вином он, ни в
коем случае, не злоупотреблял. Я никогда не видела его в нетрезвом состоянии.
Скрипнули ступени, и через несколько секунд отец уже сидел, вместе со всеми, за столом.
Сегодня мама приготовила свои патентованные свиные отбивные с овощами. Особенно вкусным
был сок, выделяемый ингредиентами при приготовлении.
Естественно, обилие различных видов сыров, чем принято заканчивать любую трапезу. Не знаю, откуда такая традиция, но это уже вошло в привычку. Сыр был чем-то вроде заменителя жвачки
или зубочистки.
Я очень люблю сыр Камамбер за его вкусную белую внешнюю плесень и мягкую сливочную
внутренность. Отец забрал свой бокал и сел на диван, сделал жест, подозвав жену:
- Ивонна, вы сегодня так красивы и прекрасны, - родители были между собой исключительно на
«вы».
- Grand merci! – ответила мама.
- Сегодня к нам заходил один человек, он из России… – отец помолчал, - С предложением: мне
стать шеф-поваром в его московском кафе-бистро.
- Вы предлагаете оставить нас?
- Напротив, этот человек очень состоятельный, это видно по нему. Он предложил переехать всем
нам в Москву, но, как только захотим вернуться – мы можем уехать. Я бы хотел попробовать…
Что вы об этом думаете?
Меня переполняли эмоции, я очень любила Россию, пыталась говорить по-русски, но
совершенствовать речь было не с кем. Побывать в Москве – было моей заветной мечтой. Увидеть
величественный Кремль, Александровский сад, купить что-нибудь в ГУМе, сходить на спектакль в
Большом театре. Эти несколько секунд длились для меня через чур долго. Я ждала ответа мамы.
«Да. Скажи да. Пожалуйста, скажи да» – мысленно повторяла я. И, наконец, это свершилось:
- Хорошо. Давайте попробуем. Мы ведь собирались посетить эту страну. А тут такой случай. Я
говорю – да.
- Едем? – уточнил папа.
- Едем, - твердо и уверенно ответила мама.
Ура! Я была на седьмом небе от счастья! Это свершилось, и я лечу в Россию на крыльях счастья, свободы и непознанности. Жизнь только начинается! Передо мной открываются новые горизонты
знаний и впечатлений. Яркие образы фотографий русской природы: сосны, березы, ели, всплывали в моей памяти. Широкие улицы мегаполиса с его многокилометровыми пробками. И
снег… Он повсюду! Большие сугробы, в которых можно утонуть!
Меня зовут Жизель и мне было девять лет, когда я погибла…
Часть 2. «Затмение»
- А какие еще фразы ты знаешь? – спросил меня Яков.
- Ммм… Дайте мне пожялуйста чашечку кофе – немного побаиваясь сделать ошибки в словах, ответила я.
Яша слегка улыбнулся и поспешил исправить меня – Нужно говорить: пожалуйста, – он произнес
это слово с особым нажимом на второй слог, – По-жа-луй-ста, – повторил Яков по слогам.
- По-жа-луй-ста – произнесла я.
- Вот, ты уже делаешь большие успехи, просто надо корректировать твой нежный прононс на
более твердые гласные, такие, как «ы, а, у», – похвалил он меня, уже перейдя на французский.
- Спасибо большое, Яков, я очень рада, что подружилась с тобой.
- Я тоже очень рад. Я люблю Францию, как ты – Россию, но у меня проблемы с французским
языком. Как видишь, говорю я неплохо, но писать практически не умею. Все время путаю
сочетания гласных «ou», которые дают звук «у» и не только. Поэтому тебе тоже большое
спасибо, Жизель.
- Pas de quoi, – смущаясь, ответила я.
У Александра, оказалось, есть сын, которого и звали Яков. Мама Якова умерла во время родов, поэтому отец оберегал его как самое драгоценное сокровище Мира. Ведь так и есть. Дети – это
самое прекрасное, что бывает на этом Свете. Родители смотрят на свое чадо и понимают, что
жизнь уже прожита не зря, что останется какой-то их след на этой земле. Они постоянно спорят
о принадлежности носа или родинки одному из них. За такими сценами очень смешно наблюдать.
Взять даже животных, удивительно, на что способна мать ради защиты своего ребенка. Она
готова любому перегрызть глотку. Она никогда никого не подпустит и на километр! Но ведь
человек – это и есть животное, только разумное, одаренное речью и мышлением. И у родителей-
людей точно так же развиты все эти инстинкты. Человек готов расстаться со своей жизнью, лишь
бы его детям было хорошо.
Самое большое горе – когда родителям приходится хоронить своих детей. Мало кто выживает
после потери своего сына или дочери. Матерям, конечно, тяжелее. Отцы всегда крепче держатся
на крохотном волоске от эмоционального срыва. И это понятно. Мать девять месяцев носит свое
дитя у самого сердца. Ребенок же развивается, растет, тем самым высасывая из матери все
витамины и жизненные ресурсы. Получается, что родить нового маленького человечка – есть
величайший подвиг и самое большое счастье! Именно поэтому каждый обязан беречь свою мать, всегда и во всем ей помогать. Порой, когда дети вылетают из родительского гнезда: начинают
жить своей жизнью, создавать семью, строить планы, а про своих создателей забывают. Найди
время, подними трубку и позвони своей маме, она будет очень рада услышать твой голос. Тем
более сейчас, когда технический прогресс достиг невероятных высот и нет никаких препятствий
к этому! Старайтесь никогда ни с кем не ругаться. Какой смысл в ссорах? В том, что вы будете
друг друга обходить стороной? Воротить лицо? Это лишь приносит вам проблемы – ничего
хорошего! Поймите, ведь жизнь не вечна и когда-то все равно один из вас умрет. И вы будете
жалеть, что вовремя не поговорили, не извинились. Нет ничего стыдного в том, чтобы просто
подойти к человеку и попросить прощения. Очень странно, что все изменилось. Теперь сказать
человеку какую-нибудь гадость совершенно не стыдно, а одарить его добрым искренним словом, без всякого подхалимажа и лести, стало чем-то постыдным, стесняющим… Не понятно.
Якову 14 лет. Он был копией своего отца. Такой же высокий (даже для своих лет), рассудительный, от природы ему дана красивая литературная речь, только одно было в них
отличие – у Яши были светлые волосы, даже немного золотистые. Я всегда любовалась на них, мне очень хотелось иметь такие же вместо своих каштановых кудряшек. Меня больше всего
поражало, что он всегда был готов уделить час, а то и больше, чтобы поучить меня русскому
языку. Поначалу я даже и подумать не могла, что русский мальчик на пять лет меня старше
станет общаться со мной, девятилетней девочкой, толком не говорящей на его языке, хоть и
покорил он меня с первого взгляда. Я ему была очень благодарна – только с его помощью, я кое-
как начала говорить по-русски. И не было пределу моей радости!
- Ну, что? Споем по традиции? – спросил меня Яша.
- С удовольствием! Какую на этот раз?
- Давай мою любимую – «Salut» Джо Дассена?
- Конечно! Начинай! – задорно сказала я.
- Salut! Cèst encore moi!
- Salut! Comment tu va?
Вот так и проходили наши с ним русско-французские “уроки”.
* * *
Летние школьные каникулы продолжались уже второй месяц. Сегодня мы договорились с Яковом, что я приеду к нему на урок. В перерыве на обед брат забрал меня из дома, и мы поехали на
метро до Октябрьской домой к Александру и Якову. Николя тоже очень хорошо подружился с
Яшей. Они стали, как говорится, не разлей вода. Именно этот день стал последним в моей жизни.
Последним в жизни всех людей…
Папин рабочий день закончился, и мы втроем отправились домой. Время в метро летело для меня
незаметно. Я любовалась красотой архитектуры каждой из станций. Удивительно – одна не
похожа на другую! В Париже такого не было. Все станции отделаны одинаково, потолки ниже, виражи путей круче. Порой, поездка в метро заменяла катание на американских горках. Я, конечно, утрирую, но все же – это было так.
«Станция Чертановская. Уважаемые пассажиры, при выходе из поезда не забывайте свои вещи!»
– прозвучал довольно приятный женский голос из динамиков. Мне было очень любопытно, увидеть эту женщину (или даже девушку), чей голос звучал на остановках в вагонах поездов.
Открываются массивные двери, и большое количество людей спешат наружу, домой. На станции
тесно. Большая очередь к движущимся ступеням. Папа держал меня за руку. Мы ехали на
поверхность. Эскалатор был небольшим, поэтому через мгновенье мы должны были сойти с него.
Знаете… Такие мгновения отпечатываются в памяти навсегда. Некий переломный момент
наступает в жизни. Память человека начинает работать по-иному и не всегда вспомнишь, что с
тобой произошло после всего этого, но помнишь именно этот момент, а после него пустота. И так
тихо все, спокойно. Будто тебе стерли память. Ты витаешь в облаках мыслей, а они
рассеиваются, не давая заглянуть в них, вспомнить…
- Доктор! Доктор! Ma fille est mal! Aidez a elle! Пожалуйста! – слышала я где-то отдаленное эхо, образовавшееся от голоса моего отца.
- Мужчина! Я вас не понимаю! Давайте девочку! – врач протянул руки.
Отец Жизель отдал ее врачу, тот положил ее на кушетку.
- Dites-moi, tout ira bien avec elle?! – Папа бился в истерике.
- Так, выведете! – приказал доктор своему помощнику.
Что со мной произошло? Я ощущала нестерпимую боль в голове и во всем теле. Мне даже не
сразу удалось открыть глаза, чтобы посмотреть вокруг. Я увидела только свои, покрытые синими
пятнами, руки. В одной из них торчала игла, от которой уходила трубочка к подвешенной над
моей головой бутылке с какой-то прозрачной жидкостью.
- У нее многочисленные внутренние кровотечения. Мы ничего не сможем сделать.
Это звучало как приговор, благо Жизель не поняла о чем идет речь. Она повернула голову
направо и увидела своего папу. Он сидел напротив и смотрел на нее, огибая взглядом врача, который что-то ему пытался объяснить, но тщетно. Увидев движение головы, он тут же ринулся к
ее кровати.
- Жизель! Доченька! Как ты?! – я никогда не видела папу в такой истерике. На его добром лице
была одета маска ужаса, отчаяния, безысходности. Лицо багрового цвета и пот, который лился
ручьем.
- Что со мной, папа? – эти слова дались мне совсем нелегко.
- В толпе. Люди. Я не удержал. Прости меня! Ты упала. Они… Они шли и шли. Прямо по тебе. Я
не мог прорваться. Все толкали меня, я бежал, но не двигался с места. Жизель… Умоляю тебя, держись. Все будет хорошо. Слышишь?!
- Да. Хорошо, – я не заметила, что произнесла это по-русски.
Врач тут же оказался рядом и начал говорить со мной. Но я не понимала.
- Мне больно, – это все, что я смогла ему ответить.
- Потерпи деточка. Потерпи. Все образуется. Выздоровеешь. Подрастешь. Жениха тебе найдем
богатого, – подбадривал доктор, гладя меня по голове. Мягкие опытные руки. Только у врачей
такие. Ты вроде бы видишь, что он к тебе прикасается, но почти не ощущаешь этого.
Прикосновения настолько легки, что не понимаешь – это чьи-то ладони или легкие перья
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги