Партия в преферанс

Вадим сейчас думал об этом со смехом. Вот пусть Першин и договаривается с нечистой силой, а он, Вадим, и без этой мути обойдется, потому что не верит в бабкины сказки.

Другое по-настоящему беспокоило Ладынина: надо непременно раздобыть где-то план местности и подробную карту дорог. Удобнее всего добираться, конечно, на автомобиле, но машина - вещь приметная. Мало ли что случится, он слиняет, и все, ищи-свищи, а у "жигуленка" номер есть.

Вадим рассмеялся. Странно, только сейчас подумал о том, что их опять собирается четверо, как и при игре в преферанс. Предстоящее дело будоражило его. Чей ход окажется наиболее удачным?.. Тот, у кого на руках будет самая сильная карта. Пока, кажется, удалось обойти Славика, переманив на свою сторону его верного помошника. Костыль, чтобы облегчить душу, рассказал Ладынину про украденную у Першина икону.

- Ну и ну! - изумился Вадим. - Икону заграбастал, а теперь к монетам подбирается.

- Славик привык много стричь и мало кормить, - усмехнулся Шигин.

- Да, у парня точно губа не дура.

Вадим верил в себя и в то, что сумеет обыграть эту команду, потому что он - самый сильный игрок.

Авантюра, твердил ему осторожный внутренний голос. Вадим морщился и спорил с собой. Почему бы и нет?.. Попытка - не пытка. Что он теряет? Кстати, эта затея ничуть не хуже его участия в избирательной компании. И вообще, что в настоящей жизни не авантюра?.. В конце концов всегда можно умыть руки. Риск минимальный. Умный человек найдет возможность вывернуться.

Глава 12

- ...Раз, - начал игру Вадим.

- Пас, - поморщился Славик.

- Пас, - повторил Костыль.

- Два, - стал торговаться Николай и... проснулся.

Всю ночь Першину снился сон, будто он играет в преферанс со своими партнерами. Он проигрывал, он все время проигрывал.

Сегодня опять проснулся среди ночи с головной болью, опустошенный и измученный.

Он встал, не зажигая света, и потащился на кухню. Налил в бокал воды прямо из-под крана и стал жадно пить.

С тех пор, как приехал из Гагарина, прошло больше недели. Собирался вернуться туда дня через два, как обещал, но... Ничего не получилось, потому что запил.

Давно с ним не происходило такого. Каждый день ругал себя за слабость последними словами и продолжал пить. Хмельной подолгу сидел на кухне, разговаривая вслух. Последнее время он вообще привык говорить сам с собою.

- Глупо, как все глупо...

Николай облизал пересохшие растрескавшиеся губы и с отвращением осмотрелся. Груда немытой посуды в раковине, на столе - неопрятные крошки.

- Пора кончать с этим хлевом.

Он взял в руки тряпку и стал убирать со стола. Делать ничего не хотелось, но он с остервенением тер заляпанный стол. Потом мыл посуду, пока пот не прошиб.

- Вот так вот!

Он стоял под душем, смывая с себя грязь, пот и усталость. Струи воды, как всегда, принесли облегчение. Николай подставлял под холодный душ затылок. В голове заметно прояснилось.

Он сидел в стареньком кресле, вытянув ноги.

- Сегодня же уеду в Гагарин! - громко сказал вслух, словно отдавал себе приказ.

После душа захотелось есть. Николай знал по опыту, если появился аппетит, значит, поправляется. Сейчас он с омерзением думал о тех днях, что прошли, как в тумане.

- Ну и образина!

Он стоял перед зеркалом в ванной и рассматривал многодневную щетину. Бриться не хотелось, но он и мысли не допускал, что появится в таком виде на людях.

Провалялся, как последний кретин, обещал ведь, что вернется скоро, обещал! Что теперь про него тетя Люба подумает? А Вера? При мысли о Вере Николай поежился. Она только посмотрит на него, сразу поймет, чем он занимался все это время.

Ну и пусть! Он нервно ходил по комнате. Надо что-то делать, а не сидеть сложа руки. Николай достал дорожную сумку и с ожесточением стал кидать туда необходимые вещи.

Решил не дожидаться ночного поезда, а добираться до Гагарина на двух электричках, с пересадкой в Можайске.

- Вот, с Белорусского... - Он нашел мятый листок, где записал время отправления утренней электрички.

Из дома вышел рано и был на вокзале минут за сорок до отхода поезда. Пока ехал в метро, нервничал, но как только влился в гомонящую толпу пассажиров на шумной Белорусской, сразу успокоился, почувствовав себя при деле.

Народ в вагоне постоянно менялся, большинство людей ехало на дачу: с громадными сумками, разобранными велосипедами и всяким прочим скарбом. Люди смеялись, играли в подкидного дурака, закусывали, отгадывали кроссворды.

По вагонам нескончаемой чередой шли продавцы различного товара. Предлагали все: детские игрушки, носки, платки, иголки, свечи, средства для очистки всего, что пачкалось, конфеты, шоколадки, сушеные бананы, финики, инжир. И все это недорого, почти даром, с убытком для себя, убеждали разносчики товаров.

Николай соблазнился большой коробкой конфет и несколькими упаковками сухофруктов.

Надо было прихватить что-то из продуктов, чтобы не обременять людей, подумал он, но успокоил себя: на месте возьмет, сейчас, были бы деньги, все купить можно.

Он давно не ездил в электричках дальнего следования, и весь этот шум, такой непривычный и раздражающий, даже нравился ему.

Толстая баба с большой кастрюлей, укутанной в ватное одеяло, предлагала свой товар:

- Гор-рячие пирожки! С капустой! С грибами! С яблоками!

Кто-то просил милостыню, взывая к сочувствию граждан, кто-то пел задушевные песни, да так, что слеза прошибала. И опять, продираясь за нищими, нескончаемой чередой шли торговцы.

- Роскошное издание в твердом переплете всего за десять рублей, всего за десять! - надрываясь, орал продавец, перекрывая вагонный шум. - В магазине такая книга стоит двадцать пять рублей. Граждане, не упускайте свой шанс...

Граждане больше интересовались горячими пирожками, издающими соблазнительный запах.

- Интересно, откуда берутся такие дешевые цены на книги? - спросил сосед Першина, солидный мужщина в легкомысленной зеленой панаме. Ему было скучно, и он хотел с кем-то поболтать.

- А вы спросите у продавца, - стала поддразнивать его молодящаяся дамочка с корзиной яблок, из которой выпирало несколько прутьев. Два из них больно впилось Николаю в лодыжку.

- Так он мне и сказал! - охотно ответил тучный мужчина и поинтересовался: - А зачем вы на дачу яблоки везете?

Першин не услышал, что ответила дамочка. Прямо на него по вагону шел Костя Шигин. Николай едва успел прикрыть газетой лицо.

- Что вы дергаетесь, - сделала ему замечание дамочка, - но Першин ей не ответил.

Так, значит, без Доронькина здесь не обошлось. Видел его Шигин или нет? Николай боялся обернуться, чтобы не встретиться с глазами Костыля. В Можайске он последним вышел из вагона. Пока стоял на перроне, дожидаясь поезда, попытался отыскать в толпе Шигина. Но в таком многолюдстве это оказалось бесполезным занятием, Костыля нигде не было.

Ну и черт с ним , разозлился Першин, почему он должен кого-то опасаться?

В Гагарине Николай тоже внимательно оглядел перрон, но Костыль как в воду канул.

Улица, на которой жили тетя Люба с Верой, встретила его собачьим лаем и квохтаньем кур. Надрывно ревела чья-то корова, привязанная к забору.

Николай быстро дошел до знакомого домика с аккуратным палисадником. Калитка была распахнута настежь. Это почему-то сразу насторожило.

Дверь на веранду тоже была плохо прикрыта, и оттуда раздавались голоса.

- Да я тетку Любу так любила, так любила... - твердил чей-то нетрезвый женский голос.

- Катерина, не на свадьбе, домой пошли, - стал уговаривать её другой. Кому говорю!

- Отстань!

Дверь веранды распахнулась и на пороге показалась растрепанная Катя Доронькина, которую поддерживала незнакомая женщина.

- Здассте, - Доронькина пошатнулась, но с крыльца не упала. - Вера, закричала она, обернувшись назад, - какие люди пожаловали! Сколько лет, сколько зим, Колька Першин собственной персоной. Вот с кем я сейчас водочки тяпну.

Николай растерялся.

- Что, не признал меня? - пьяно рассмеялась Доронькина. - А я тебя ещё в прошлый раз углядела. Вера, не держи гостя на пороге. Мужика знаешь как держать надо?!

- Пошли, Катька, - опять стала уговаривать Доронькину её приятельница.

- Подруга моя, Зинаида Кускова, - кивнула на незнакомую женщину Катерина. - Тоже баба незамужняя, одна живет. - Доронькина подмигнула Першину.

- Катька, хватит чудить, - смутилась Кускова, которая была заметно трезвее своей приятельницы. - Домой пора.

- Домой? - удивилась Доронькина. - А, домой... Ты, Николаша, к нам приходи в гостечки, во-он дом-то, с желтой верандой, совсем рядом. Посидим, поговорим по душам, все, как полагается, выпьем-закусим. У нас насчет мужиков ба-альшой дефицит.

Зинаида, обхватив за туловище тучную Веру, пыталась стащить подругу с крыльца.

- Не слушайте её, - обратилась Кускова к Николаю. - Выпьет рюмку, мелет, сама не знает что.

- Это почему же не знает? - подняла голову затихшая было Катерина. - Очень даже знаю! Если Верке он не подойдет, мы его себе заберем.

Стоявшая на пороге Вера молчала, её лицо казалось неживым. Николай видел сейчас только её, одетую в темный свитерок с черной ленточкой в русых волосах. Тоненькая с дрожащими губами она казалась беззащитной и одинокой.

- Тетя Люба... - начал Николай и запнулся, увидев, как сморщилось лицо Веры.

- Мама умерла.

Пьяной Доронькиной удалось наконец одолеть ступеньки крыльца.

- Все там будем, - шумно выдохнула Катерина и, ухватившись за более трезвую приятельницу, поковыляла к калитке.

Малыш, до этого смирно сидевший в собачьей будке, вылез и презрительно гавкнув вслед удаляющейся парочке. Ну, и народ, можно было прочитать на его умной собачьей морде, и как это хозяйка терпит такую публику! Он бы вмиг разобрался.

- ...Вечером, в тот день как ты уехал, - тихо говорила Вера, сидя напротив Николая на кухне.

На столе стояли тарелки с закуской и начатая бутылка водки.

- Сегодня девять дней было. Думала, придет несколько старух, посидим тихо, помянем, да вот Катька с Зинаидой набились. А с поминок народ не гонят.

Николай чувствовал себя последним скотиной. Приехал... Человеку самому до себя, а тут он со своими проблемами.

- Вера, я...

Он вытащил кошелек.

- Вот, пожалуйста, возьми.

Она покачала головой.

- Не надо ничего.

- Надо. - Он насильно вложил ей в руку деньги. - Я сам мать хоронил, знаю, как это все бывает.

- Такая пустота вокруг, такая пустота... Кажется, что жить незачем. Пока мать болела, все на что-то надеялась, ждала чуда. Понимала, что ей не выбраться, и все равно...

Она тихо плакала.

Николай терпеть не мог женских слез и всегда связывал их с истериками, которых немало навидался за свою короткую семейную жизнь. Сейчас он с удивлением заметил, что женщины плакать могут по-разному. Веру слезы ничуть не портили, наоборот, её лицо, обычно суровое и неприступное, теперь казалось близким и домашним. Хотелось успокоить, сказать что-то утешительное, но Николай не знал, как это делать. Те женщины, с которыми имел дело, в его утешении не нуждались.

- Устала я очень. Катька как репей. Пила бы молча свою водку, так нет, душу норовит наизнанку вывернуть.

Николай опять лежал на знакомом топчане на веранде и долго не мог уснуть. Среди ночи почувствовал, что по нему кто-то мягко ступает. Дуська, подумал он и провалился в сон.

А утром... Утром его встретила совсем другая Вера. Николай рассказал ей все, что знал: про монеты, про исчезнувшую икону Николая Угодника, про непонятную до конца роль Славика Доронькина в этой истории, про Ленку Мартынову, про Костыля, который ехал с ним в одной электричке, а потом внезапно исчез, про испарившийся неизвестно куда план усадьбы Пимена. Он даже покаялся в том, в чем раньше не признался бы никому.

- Как увидел, что желтый листок пропал из маминого портмоне, такая меня тоска взяла, что не удержался и...

Николай виновато опустил глаза.

- Напился, как последний свинья. Потом тоскливо было, знал, что пить нельзя, но ничего не мог с собой поделать.

Вера слушала очень внимательно.

- Ты уверен, что клад Пимена существует? - холодно спросила она.

- Что? - опешил Николай.

Лишь сейчас он заметил, что Верины глаза смотрят на него отчужденно и даже, кажется, пренебрежительно. Перед ним, поджав губы, сидела незнакомая женщина: собранная, сдержанная, такая, какой увидел её несколько дней назад на вокзале в Гагарине. Только лицо сейчас было строже прежнего, да светло-русые волосы не так туго затянуты в узел.

- Да, уверен.

Она поднялась и, кусая губы, отошла к окну.

Першин почему-то подумал в этот момент, что именно так она ведет себя на уроке: строго, неприступно, равнодушно доказывая нерадивому ученику, что тот лодырь и в очередной раз не выучил урока.

- Там давным-давно нет никакого дома, - глухо сказала Вера. - Он сгорел. Одно время на месте Выселок доярки устроили летнюю стоянку, но потом перенесли её в другое место.

- Почему?

Она замялась.

- Не знаю.

- Ты была там? - спросил Николай.

- Была. В Степаники к двоюродной бабушке ходила, завернула по дороге в Ежовку, то есть туда, где раньше стояла деревня.

Вера молчала, и по её лицу Николай понял, что она не верит в существование этого самого клада.

Першин пожалел, что разоткровенничался перед ней, но отступать было поздно.

- Ты думаешь, что я все придумал? - резко спросил он.

- Не знаю.

Глаза Веры смотрели мимо него, и это раздражало.

- Но монеты были, были, я сам их держал в руках! К чему тогда завещание и план, который у меня украли? Или ты думаешь, что и это я все придумал?!

- Нет, - мягко сказала она, словно разговаривала с ребенком или с нездоровым человеком. - Но с тех пор прошло очень много времени. Ты надеешься на клад Пимена, но, понимаешь...

- Я хочу все проверить, про-ве-рить! - он с ударением произнес последнее слово.

Вера упрямо покачала головой.

- Там ничего нет.

- Почему? Откуда ты знаешь? - Николай почти кричал.

- Я не знаю, но...

- Тогда почему так говоришь?

- Понимаешь, Коля, как бы тебе это сказать... - Она смешалась. - Мой бывший супруг тоже все время хотел разбогатеть. Я на него насмотрелась, пока вместе жили. Чего он только ни делал, в какие авантюры не ввязывался! И что? Ничего не получилось. Не верю я ни в какие клады.

Она в волнении прижала руки к груди.

- Пойми, про пименовскую кубышку многие слыхали. Если там и было что, давно уже сгинуло, или нашел кто. Не хотела говорить... - Она замолкла в нерешительности. - Почему, думаешь, доярки не захотели на Выселках летнюю стоянку оставить?

- Почему? - повторил, как эхо, Николай.

- Место это дурной славой пользуется, вот почему! Не надо тебе туда ходить.

- Что вы все за меня решаете? - не выдержав, заорал Першин. - Это нельзя, то нельзя! У меня спросить надо, понимаешь, у меня! Ты - современная умная женщина, а веришь во всякие приметы, хуже старой бабки.

Вера побледнела.

- Ты... - начала она, но все-таки сдержала себя. - Хорошо, пусть я - как старая бабка, но вспомни, как Тамара Александровна не хотела, чтобы ты занимался поисками этого клада. Сколько она слез пролила, я-то знаю... Не надо было мне тебе звонить, напоминать про этот чертов клад, но я матери своей обещала. Коля, зачем все это заново начинать? Брось, оставь, мне тебя жалко.

Вера шагнула к нему, но Николай отшатнулся.

- Да что вы все... - начал он и махнул рукой.

Лицо Веры сделалось непроницаемым.

- Думаешь, ты один такой умный? - зло сказала она. - Знаешь, поговорка есть такая: ищу клады старые, а ношу портки рваные.

Краска бросилась Николаю в лицо.

- Ну, знаешь ли...

Он выскочил на улицу и, закурив, опустился на ступеньку. К нему тут же подошел непривязанный Малыш и сел рядом, положив смышленую морду на колени.

- Вот так вот, пес, я, выходит дело, полный кретин. А хозяйка твоя... - Он не договорил и махнул рукой.

Недоверие, выказанное Верой просто убивало, а он-то размечтался... Вот, мол, женщина какая, все понимает, не то что другие.

"А почему, собственно говоря, тебя должен кто-то понимать? - раздался издевательский голос внутри. - Кто она тебе, жена, мать, любовница?"

Ну, и ладно, сам разберется!

Он погасил окурок и вскочил. Поедет туда сегодня и посмотрит, что к чему. Ничего говорить больше не станет, все равно не поймет.

Николай стоял, разглядывая золотые шары в палисаднике. От дуновения ветра их высокие стебли покачивались. Головки цветов о чем-то переговаривались друг с другом, словно знали какую-то тайну.

Николай вздохнул. Так и не успел расспросить Любовь Ивановну о семействе Пимена. И про Мишку-Шатуна тоже. Он смотрел на шапку золотых шаров. Может, ещё раз подойти к Вере, спросить... Объяснить, что он должен докапаться до сути, должен!

Малыш печально смотрел на него, словно понимал все, о чем думает Николай. Он сочувственно гавкнул.

Першин вздрогнул и поежился, вспомнив лицо Веры и её слова. Ишь ты: ищу клады старые, а портки ношу рваные. Придумает же такое! Раньше говорили так: кто охотится да удит, у того никогда ничего не будет. Но то с усмешкой говорили, с подковыркой, а здесь... Обидно было, давно его никто так не доставал. Сказала, как кнутом хлестнула: наотмашь, зло. И правильно, не выворачивай в другой раз душу. Поделом ему, дураку!

Глава 13

Рейсовый автобус был переполнен.

Николаю удалось протиснуться на заднюю площадку. Рядом стоял пустой бидон, который, гремя, подпрыгивал на каждом ухабе, норовя придавить ноги. Передвинуться было некуда, рядом подпирала клетка с одиноким перепуганным кроликом.

Около часа предстояло болтаться в автобусе, слушая разговоры пассажиров.

Першин не пытался узнать знакомых, слишком много времени прошло с тех пор, как уехал отсюда мальчишкой. За окном тянулись поля, мелькали перелески. Все вокруг было чужое, незнакомое.

Народ в автобусе обуждал цены, виды на урожай.

- Эх, дождичка бы сейчас хорошего, - говорила здоровая баба, владелица одинокого кролика.

- Какой дождик, - мигом отозвался мужик с хмурым лицом. - Самый сенокос.

- И-и, милый, добрые-то люди уже давно все накосили. Лето было - на редкость, все пруды в округе попересохли. Кто нынче сена не успел накосить, тот совсем не хозяин.

Мужик забурчал и умолк.

- А что, Степановна, - заговорила сухонькая старушка в темном платочке, надвинутом на глаза, - кролика-то никто у тебя не купил, назад везешь?

- Не купили, - вздохнула Степановна, с укором посмотрев на пугливое животное. - Всех разобрали, а этот не показался. Из-за него лишний час на рынке проторчала, чуть на автобус не опоздала.

- Чахлый он какой-то, - сделала вывод старушка. Ее постное лицо выглыдывало из платочка как мордочка хищного зверька.

- А чего продавать-то? - оживился хмурый мужик. - Сами бы ростили до поздней осени, а потом шкурки выделали да продали. Они хорошо зимой идут.

- Некому выделывать, - отозвалась Степановна. - Мои не умеют, а на сторону отдавать, себе дороже. Раньше Максимыч брался, да сейчас заболел сильно, вредно ему со щелочью возиться. Других мастеров я не знаю.

- Да, Максимыч спец хороший был, - подтвердил тот же мужик. - Он моим девкам такие шкурки на два полушубка собрал, любо-дорого! Хоть и кролик, а смотрится... Как животное кормить будешь, такой и мех получится. У самочек понежнее и мех погуще, у самцов - пожиже и мездра грубее.

- Ишь, ты, специалист какой, - подковырнула его Степановна. - Вот и брался бы вместо Максимыча, верный кусок хлеба.

- Не, - покачал головой мужик. - С того куска хлеба кровью захаркаешь. Максимыч, - он приглушил голос, - до зимы, говорят, не доживет.

- Типун тебе на язык!

- В городе вроде был пунк приема, - встрял в разговор ещё один пассажир в полосатой кепке с большим козырьком. Только нынче вроде не время, попозже массовая сдача начнется.

- И сейчас принимают, - раздался мужской голос. - Кролик - животное нежное, корм не тот, он и лапки кверху.

- Спасибочки за совет, - язвительно сказала Степановна. - За невыделанную шкуру копейки платят. Наездишься в город, дорогу не оправдаешь.

- А куда ты их деваешь, шкурки-то? - не отставала старушка.

- Никуда, - ответила Степановна. - Мясо съедаем или тушенку в запас делаем, а шкуры валяются, пока не сгниют.

- Ну, это зря, - мужчина в полосатой кепке покачал козырьком. Бесхозяйственно поступаешь. Сычам бы отнесла, они шкуры-то в прошлом году вроде выделывали.

- "Выделывали", - передразнила его владелица кролика. - Они такую цену заломят, крохоборы. У тебя самого шкуру спустят.

- Слыхал, у Сычей неувязочка с этим вышла, - встрял в разговор неуправившийся с сенокосом мужик. - Раньше старый Егорка Сыч выделкой занимался, и полный порядок был, а тут сын его, Ленька Лоскут, решил папаше помочь.

- Ну, этих никая хворь не возьмет. Добрые люди мрут без счета, а старому Сычу никакая потрава не страшна. Давно его черти на том свете обыскались.

- Вот я и говорю, - продолжил мужик. - Взялся Ленька за выделку шкур. Там ведь работа тонкая, живая, с умом все делать надо, а Лоскут что? Жадный до невозможности, как и папаша, но ума нету. Решил, уж если для себя, сделаю по высшему разряду, ничего не пожалею. Сыпанул щелочи сверх меры, чтобы, значит, как следует.

- И что? - заинтересовалась Степановна.

- А то, что расползлись те шкурки. Загубил все под корень. Ох, говорят, и орал же старый Сыч на своего Лоскута, какими только словами его не носил! Соседка слыхала. Ленька злой потом ходил, как собака.

- Собака он и есть! - Сухонькая старушонка мелко закрестилась. - Господи, хоть бы сняли его с милиционеров-то, паразита.

- А тебя он, мать, чем достал? - спросил мужчина в кепке.

- Жулью потворствует. Он у нас кто? Милиционер, - сама себе ответила старушка. - Только пойди-ка ты к нему сунься. Слушать не хочет. Ко мне нынче в огород два раза забирались, второй раз весь лук повытаскали.

- Ну, - сочувственно ахнул кто-то на передней площадке, - без лука жить хреново!

- Вот я и говорю, разве это дело? Так он даже бумагу заводить не захотел. Прогнал меня, старую. Ездила в город начальству жаловалась.

- Если сама бабка Дарья за Лоскута взялась, то держись! - засмеялись на передней площадке.

- Думаешь, будет прок? - спросила Степановна.

- Не знаю, родимые мои. Только пусть меры принимают. Зачем нам такая милиция, только водку жрать, да браконьерствовать, больше ничего не умеют. У одного перцы из-под пленки поснимали, к другому в избу забрались. И что? Никого не нашли.

- Не хотят потому что.

- Вот я и говорю, пусть разберутся, - решительно сказала старушка.

- Да что твои перцы. Тут все заборы поснимали, которые из алюминия. Кусками вырезали и сдали в пункт приема. Братья Панкратовы контору открыли, а Ленька Лоскут у них компаньон. Прикрывает.

Народ в автобусе зашумел.

- Эти пьяницы Панкратовы скоро всех оголят. У Ведеркиных дом угловой, с двух сторон сетку-рабицу сняли. Сама Ведеркина орала недавно на Лоскута. Каким, мол, местом ей теперь свой участок загораживать? Там козы шляются и коровы. Заберется скотина в огород, все повытопчет. Стыдила его, стыдила, а толку... Такому ссы в глаза, все божья роса.

- Ведеркина любит поплакаться, - возразил женский голос из середины автобуса. - Чего жаловаться? Пенсию получает.

После этих слов началась перебранка:

- Так ведь у неё на шее сын-пьяница, в городе живет, детей нарожал, а все с матки деньги тянет.

- Да она все лето клубнику на базар в город возила, корзинками продавала.

- А ты, поди, поухаживай за ней, за клубникой-то, спина отвалится. Чужие деньги все считать горазды.

С обсуждения доходов Ведеркиных пассажиры перешли к сведению личных счетов.

- Сейчас пенсионеры самые обеспеченные люди. А много ли им, старикам, надо? Могут и помочь...

- Жаловаться начальству надо, - перекрывал общий шум тонкий голос бабки Дарьи.

Постепенно споры затихли.

После того как несколько пассажаров вышли, на задней площадке стало посвободнее. Першину удалось наконец протиснуться в угол, подальше от громыхающего бидона. Он по-прежнему смотрел в окно, пытаясь угадать знакомые места.

Вначале он не прислушивался к разговорам в автобусе. Но, услыхав про Сычевых, насторожился. Это какие же Сычевы, не из Ежовки ли?.. Точно, вспомнил он, старого Сыча Егором звали, а сына его - Ленькой. Вредный был пацан, года на три Кольки постарше. Его в детстве Лоскутом дразнили. Значит, это прозвище так за ним и осталось.

- Карманово, - объявила кондукторша.

Николай взглянул на часы. Карманово находилось примерно на полдороге между Родомановым и городом.

В автобус в переднюю дверь вошел коренастый мужик с красной мордой и окинул взглядом весь салон.

Бабка Дарья, сидевшая на заднем сиденье рядом с тучной Степановной, подтолкнула свою соседку.

- Легок на помине. - Она указала глазами на нового пассажира. - Принесла нечистая молодого Сыча.

- Знать, в Карманово зачем-то таскался.

Говорили они тихо, и Николай их не услышал.

Красномордый, с явным преимуществом продолжал оглядывать публику. Цепкий взгляд ненадолго задержался на Першине, и Николаю почему-то неуютно сделалось от его внимательных глаз. Мордастое лицо смутно кого-то напоминало, да и в коренастой фигуре почудилось что-то знакомое.

Першину неудобно было пялиться на пассажира, и он уже до самого Родоманова не обращал на него внимания.

Со странным чувством вышел на небольшой центральной площади. Все вокруг заасфальтировано и ничем не напоминает пыльный пятачок, где гонял в футбол с родомановскими мальчишками, дожидаясь, когда в местный сельмаг привезут хлеб. Липы вот, правда, стоят старые, они и тогда здесь росли. А напротив двухэтажное здание из красного кирпича, в котором находилась поликлиника. Здание уцелело, только сейчас оно казалось маленьким, словно вросшим в землю.

Не задерживаясь, Николай зашагал по улице, которая должна была привести его на окраину поселка.

Конечно, здесь все изменилось, а чего он ждал? Вон и пятиэтажки выстроились на том месте, где раньше были обычные деревянные домики. Что-то снесли, что-то построили, жизнь не стоит на месте. То тут, то там виднелись ларьки с яркими витринами, торговые палатки. Сюда тоже добралась цивилизация. Возле одного небольшого магазинчика, выкрашенного в ярко-желтый цвет, стояла темная иномарка.

Николай замедлил шаг. Надо зайти, отовариться, решил он и шагнул в открытую дверь.

В магазинчике, кроме продавщицы и красномордого пассажара из автобуса, никого не было. Першин удивился: это когда же мордастый опередил его? Вроде шел сам быстро, нигде не задерживался.

Одну из полок магазинчика занимало спиртное. Ого, удивился Николай, такое разнообразие, прямо как в столичном магазине. Минуту он боролся с собой. Черт с ним, решил, куплю бутылку, чтобы не простыть, в августе ночи уже холодные.

Когда расплачивался за продукты и водку, опять почувствовал на себе цепкий взгляд красномордого. Николай расстегнул молнию на сумке и заметил, что мужик из автобуса без стеснения разглядывает её содержимое. Укороченная ручка лопаты, которой запасся зараннее, предательски выпирала из сумки. Взгляд мордастого несколько дольше обычного задержался на ней. Николай напряг память, но так и не вспомнил, кого напоминает коренастый мужчина. Впору подойти и спросить, подумал он, но сделать это не решился. Наверняка родственник кого-нибудь из тех пацанов, с кем гонял вместе собак, наконец сообразил он. А что излишне внимательный, так на селе к незнакомым всегда относились с повышенным интересом: откуда да кто такой, к кому приехал.

Николай дошел до конца улицы и остановился. Раньше с этой стороны поселка располагался молокозавод. Когда ходили в Родоманово за хлебом, это место старались проскочить как можно быстрее. Заводик спускал отходы в канаву, от которой смердило за версту. Страшная была вонища!

Сейчас ни канавы, ни заводика не было в помине. С одной стороны виднелся пустой загон для скотины, а дальше... Дальше вилась узкая тропинка, которая должна была привести в Ежовку, вернее, на то место, где она когда-то находилась.

Сердце невольно забилось. Николай остановился, ощутив усиленное сердцебиение и даже закрыл глаза.

Раньше за молокозаводиком находилась индюшачья птицеферма. Однажды Настя взяла его с собой и, оставив на минуточку без присмотра, куда-то исчезла. Колька, проявив самостоятельность, отправился её разыскивать и, открыв какую-то дверь, оказался на птичьем дворе. Ох, и испугался же он тогда! В детской памяти запечатлелась страшная картина. Растопырив крылья и надувшись до невероятных размеров, на него неслись налитые кровью индюки. Никогда в жизни не орал так громко. Примчалась перепуганная Настя, мигом разогнала надутых индюков, а потом взяла с него слово, что он никому не расскажет об этом.

- Всыпет мне бабка Маня, если узнает, что я тебя одного бросила, оправдывалась она.

Колька Настю не выдал. Правда, с тех пор испытывал стойкую неприязнь к этой птице.

Шагая по тропинке, он дошел до колка, отделявшего одно поле от другого. Першин узнал это место. Раньше здесь проходила естественная межа - ежовская канава. Она отделяла родомановские земли от ежовских. Теперь росли деревья.

Николай помнил, как бабушка водила его сюда за земляникой. На редкость крупная тут водилась земляника. Пойдешь вовремя, кувшинчик соберешь.

Всего канав было две: первая и вторая, но ягода обильно родилась почему-то лишь на первой. Сейчас за ней начиналось поле душистого красноватого клевера, одуряющий запах которого кружил голову.

Расположение бывшей деревни Николай угадал по деревьям. Два большущих вяза росло посредине Ежовки. Раньше отсюда начиналась дорога на Степаники.

Вязы сохранились до сих пор. И не просто сохранились, а разрослись, превратились в настоящих великанов. Их корявые стволы продолжали тянуться к солнцу, а крона широко раскинулась двумя великолепными зелеными шатрами. Величественные деревья! Интересно, сколько живут вязы?

Колька помнил, что раньше на них селилась громадная колония грачей. Ну и орала же пернатая братва, обсев могучие деревья! Кормилась она, в основном, разбоем. Никакие устрашающие чучела не спасали от прожорливой орды. По мере вызревания склевывалось все: вишня, коринка, смородина. Особенно доставалось гороху.

- Опять, паразиты, все ошарили! - жаловалась бабка Варька. - Что ни посади. Сидят на крыше и высматривают, только я со двора, тут как тут. Нет никакого спасенья.

Грачиная колония была мощная. Правду сказать, в самой Ежовке птицы безобразили редко. Да и не прокормить было маленькой пустеющей деревеньке такую орду. Набеги совершались по всей округе. Председатель совхоза, мужик умный, устав бороться с птичьим беспределом, никогда не засевал близлежащие поля горохом. Бесполезно, все равно не уследишь.

Ежовку даже представить нельзя было без птичьего гомона. Грачи селились на вязах из года в год. По-хозяйски подправляли по весне разрушенные гнезда, при этом использовалось все, что попадалось, строили новые и выводили в них птенцов. Неприятности поджидали того пацана, кто, соблазнившись легкой добычей, пытался их озорства или любопытства нарушить их покой и забраться на вязы. Что тут начиналось!

- Кар-раул! Гр-рабят!

Окрестности оглашались дикими криками, колония взмывала вверх и всем миром набрасывалась на нарушителя спокойствия. Чтобы свое, кровное расхищяли... Ну, это уж извините, граждане!

Бабки, ковырявшиеся в огороне весь световой день, заслышав ор, разгибали спины и, приложив ладошку козырьком, смотрели в сторону вязов. Опять нечистая кого-то шута на деревья занесла.

Хорошо, если парнишка успевал кубарем скатиться вниз и убраться подобру-поздорову. Грачи - птицы незловредные, не то что вороны, пацана не преследовали. Но горе было тому, кто, замешкавшись, не решался спрыгнуть с дерева, тогда - беда. Могли по голове крепко долбануть, а то и глаз выклевать, особенно во время выведения птенцов.

В колонии царил образцовый военный порядок, как в казарме. Колька сам несколько раз видел, как грачи изгоняли из своей вотчины более крупную птицу, осмелившуюся поживиться яйцами. Только пух и перья летели. После разборки долго ещё стоял над деревней шум, это горланили отдельные птицы, перекличку устраивали, словно проверяя боеспособность всех подразделений.

Место, где раньше стоял бабушкин дом, Николай определил по растущему дубу. Раньше небольшой был дубок, а теперь вымахал, не узнать. Дубы по тысяче лет живут, если люди их не срубят.

Першин прошел из конца в конец бывшую деревенскую улицу и сразу определил, что человек сюда время от времени заглядывает. Трава на ровных лужайках была аккуратно выкошена. Под красавцами вязами стоял потемневший от дождей стол с двумя скамьями. Валялись старые проржавевшие ведра, треснувший чугунок. Наверное, полеводы стоянку себе устроили, догадался он.

А вот грачей не было. Николай, задрав голову, разглядывал верхушки деревьев. Ни птиц, ни их гнезд. Странно, подумал он. Людей отсюда выселило начальство, сочтя деревню неперспективной, но почему исчезли птицы?.. Казалось, что они здесь поселились навсегда.

Он присел на необструганные доски скамьи. Густые ветви вязов, образовав зеленый шатер, загораживали от лучей солнца. Сидеть в прохладе было приятно и немного грустно. Почему-то сейчас не хотелось думать о деле, которое привело сюда. Впервые за последнее время он почувствовал себя хорошо. Родная земля словно подпитывала, придавала силы, он сидел как путник, обредший наконец покой, в ладу с собой и со всем миром.

Справа, со стороны полузасохших деревьев, образовавших неприступную чащобу, послушалось легкое пощелкиванье.

- Та-та-та, - зачастил кто-то, словно ругался на нежданного гостя.

Николай поднял голову.

Птица с белой полоской на боку и строгим черным хвостом с любопытством смотрела на него. Сорока, узнал он и продолжал сидеть, не двигаясь. Она опять застрекотала, а потом слетела на землю и стала как-то боком перепрыгивать с места на место.

Он осторожно, стараясь не делать резких движений, открыл одной рукой сумку, отщипнул кусочек белого хлеба и положил его на стол подальше от себя.

Сорока явно заинтересовалась. Николай помнил с детства, что это очень любопытная птица, пока не разберется, что к чему, ни за что не отстанет.

Он продолжал неподвижно сидеть на скамье. Первой не выдержала сорока. Уяснив, что со стороны пришельца ей ничего не грозит, она, сделав ещё два три прыжка на земле, скакнула на стол и, косясь на всякий случай на Николая, долбанула крепким клювом угощение. Одобрительно крикнув, она, подхватив кусок хлеба, взмыла с ним вверх.

Тут же из кустов раздалось ещё одно стрекотанье. Оказывается, за событиями все это время следила вторая птица.

- Тра-та-та, - тряся хвостом, ревниво начала она выговаривать более ловкой и смелой добытчице. Дескать, что ж ты, разжилась куском и помалкиваешь.

Сороки, выяснив отношения, сообща принялись клевать хлеб, уже не обращая внимания на Кольку.

Самостоятельная птица, умная, изобретательная, но скандальная. Бабушка говорила, если услышишь, что сорока стрекочет, значит, быть ругани или скандалу. К тому же, воровали они все, что плохо лежало.

Николай улыбнулся, припомнив, как парочка сорок по очереди таскала еду из миски соседского кобелька. Одна отманит песика подальше от будки, а другая клювом орудует. Наглые, сил нет. Каждый день пса объедали, а он только выл от злости, жалуясь хозяевам. Сычев сорок-воровок даже из ружья пытался бить за проделки, украли они у него что-то, да только где ему... Птица ловкая, смелая.

Улыбка сама собой сползла с лица, едва подумал про Сычевых. Вот кого напоминал ему мордастый парень - Сычева. Выходит, это и был Ленька Сыч по прозвищу Лоскут. Как это он сразу не догадался?..

Умиротворенное настроение мгновенно улетучилось. Першин меньще всего хотел, чтобы Ленька Сыч знал о его появлении в Родоманове и Ежовке.

...Николай уже часа два мерял шагами Выселки. Он правильно рассчитал: вот два дуба, вот вяз, там дальше была береза, но сейчас её нет. Груда битого красного кирпича, где стояла печь. Тут ещё колодец старый, поосторожнее ходить надо, не ровен час, провалишься.

Вера сказала правду. Недалеко от груды кирпича виднелись столбы от стола. Тут же валялись железяки, проросшие травой. Видно, здесь и в самом деле не так давно была летняя стоянка доярок. От дома, конечно ничего не осталось. Где тут что искать?

Прежде всего Николай решил очистить от травы и бурьяна то место, где стоял дом. Он правильно определил его. Пожалел, что не запасся рукавицами. Колючая трава резала и колола пальцы. К тому же здесь росло пропасть крапивы. Прихваченная лопата помогала мало, все приходилось таскать голыми руками.

Только лишь к заходу солнца площадка была расчищена. Николай удивился, что он уже не чувствует ожогов крапивы.

- Ну, зараза, - приговаривал он, яростно выдрав с корнем последний клок зловредной растительности.

Пальцы сгибались с трудом, но он почти не чувствовал боли и усталости.

"А если под домом ничего нет?" - подумал он, но тут же отогнал от себя эту мысль. Нет, значит, будет искать в другом месте. Неделю здесь проживет или больше, но перероет все Выселки, каждую кочку обойдет, каждую травинку.

Он разыскал полусгнившую доску и, положив её на груду травы, уселся сам, потом прилег и закрыл глаза. Непривычные запахи окружали его. Неужели все это он помнил с детства?.. Помнил да забыл.

Вот клевер, это мать-и-мачеха, здесь, кажется, водосбор, это конский щавель, пока выкопал его, гада, вспотел, корнями за землю держался намертво. Вот могучее растение с полым стеблем, в детстве они делали из него дудочки и плевались вишневыми косточками. Стебель вымахал в человеческий рост.

Он понюхал пальцы, они тоже пахли травой и были черными от земли.

- Кыр-р-р, - раздалось сверху.

Николай поднял голову.

Со стороны клюквенного болота летел ворон. Надо же, удивился Николай, никогда раньше здесь воронов не было.

- Кыр! - услышал он совсем рядом.

Теперь над Выселками кружили два ворона. Он наблюдал, как они медленно парили в воздухе. Кто их знает, про что они там каркают? Считают, что черный ворон - птица вещая.

Николаю стало не по себе, он вспомнил примету, ворон каркает к покойнику. Так мать говорила. Она действительно верила во все приметы. Икона упала - к покойнику, кукушка по деревне летает - к пожару, а если незнакомая старушка дорогу перешла, то все, добра не жди. Он подшучивал над ней: "Мам, а хорошие приметы у тебя бывают, а то одни к смерти, другие - к напасти?" Но мать шуток не понимала и очень серьезно относилась ко всему, тетя Люба правильно сказала.

Вороны, покружив над Выселками и ничего интересного для себя не высмотрев, подались дальше.

Николай встал и проводил их взглядом.

- Вот и правильно, ребята, чешите дальше! - он помахал им рукой.

Очень кстати вспомнилось, что совсем недалеко отсюда находится мирской пруд. Говорили, что там било несколько источников. Односельчане углубили и расчистили дно. Образовалось озеро, которое не мелело. По привычке его называли прудом. На берегу раньше стояла банька, но сейчас, конечно, никакой баньки и в помине не было, да и сам пруд напоминал высохшее болото. Видимо, со временем иссякли те источники, потому что нужда в них пропала.

Николай долго шел среди камыша и высокой болотной травы, пока не набрел на воду. В маленькой ложбинке стояла удивительно чистая и прозрачная вода, которую некому было мутить. Может быть, где-то здесь и скрывался один из тех самых источников, о которых рассказывали в деревне. Он наклонился, чтобы получше рассмотреть дно. Из-под коряги пульсировала едва приметная струйка воды. Трудно было разглядывать её при заходящем солнце.

Раздевшись по пояс, Николай умылся. Усталось сразу отступила, и заныли руки, обожженные крапивой. Ничего, потерпит. Вскоре боль стихла, осталось лишь легкое приятное покалывание. Вот так, наверное, и лечат всякие артриты и радикулиты, подумал он.

Странное дело, после почти бессонной ночи, тяжелого дня и утомительной дороги он чувствовал себя прекрасно. Видно, действительно настоящая живительная сила есть во всех этих травах, чистом деревенском воздухе, от которого давно отвык.

Когда вышел из зарослей камыша, несколько минут постоял на берегу. Вдали послышался незнакомый звук, словно где-то скрипела телега. Он удивился. Откуда здесь взяться телеге?

Незнакомый звук повторился.

- Скрып, скры-ып...

Теперь он раздался совсем рядом, в нескольких шагах.

Колька увидел небольшую серую птичку, сновавшую в траве. Да проворно так, что за ней и уследить было трудно.

Это был дергач, или коростель, который в поисках подруги вышагивает многие километры. Его голос напоминал скрип несмазанной телеги.

- Ходок! - уважительно называл его Федя, показывая птичку племяннику. Настоящий трудяга. Летать не летает, а все пешком, бегом. Это какие же ноги иметь надо, мать честная!

Сейчас коростель то приближался к Кольке, то удалялся от него. А может, он просто кормился в траве, выискивая насекомых. Наблюдать за ним было интересно.

Николай почувствовал, что тоже страшно проголодался.

Не доходя несколько шагов до кучи травы, возле которой оставил сумку, он остановился.

- Что за черт? - невольно вырвалось у него.

Сумка стояла не так. Она была даже открыта, хотя хорошо помнил, что, когда уходил, закрыл её на молнию.

Он на мгновение замер. Никакого подозрительно шума не раздавалось рядом.

Николай кинулся к открытой сумке. Все было на месте: деньги, паспорт, который взял на всякий случай, ключи от квартиры, продукты, - все лежало на своих местах. Почудилось, что ли?..

- Совсем сдурел! - вслух сказал он, чтобы успокоить себя.

Почему-то невольно вспомнилась такая незначительная деталь, что когда стоял на берегу пруда, наблюдая за коростелем и любуясь закатом, услышал громкое сорочье стрекотанье. Удивился еще, а эти чего разорались? Птицы, переругиваясь, перелетали с места на место, словно кто-то нарушил их покой.

А может, действительно их спугнули?.. Неосознанная тревога закралась в душу. То блаженное состояние, в котором находился все это время, исчезло. Сердце защемило, словно в предчувствие беды.

Он опустился на деревянную доску и машинально стал доставать из сумки припасы. Пальцы наткнулись на бутылку водки.

Николай повеселел.

- Как говорится, не захочешь, но выпьешь. - Он бодрился и старался ни о чем не думать.

Тишина наступающей ночи уже не успокаивала его, а наоборот, давила на психику.

Вот тяпнет сейчас водки, решил он, а дальше... Дальше видно будет. Никто его к усадьбе Пимена силком не привязывает. До Родоманова рукой подать, за час доберется, переночует где-нибудь в цивилизованном месте. Должна же у них быть гостиница, или какой-нибудь дом колхозника. Ларьков понастроили с импортными товарами, значит, и гостиница есть. А утром сообразит, что делать.

Костерок бы надо зажечь, подумал он. Для уюта костер ночью - первое дело, как он сразу не сообразил?

Недалеко лежало полусгнившее дерево. Николай быстро наломал сучьев. Даже кусок ствола удалось притащить, гнилушки хорошо горят. Занятый работой, он услышал посторонний звук. Что-то треснуло недалеко, словно кто-то нечаянно наступил на сухую ветку.

Николай замер, прижав к груди сучья и стоял так несколько минут. Звук не повторялся. Может, птица какая или зверек ночной, догадался он. Место дикое, трава не топтана, значит, давно людей не было, вот кто-то и поселился.

Соорудив небольшой костерок, он отошел в сторону и опять прислушался. Тихо вокруг, нет никого, только возле пруда по-прежнему орал дергач.

- Скрып, скры-ып!

От голоса трудяги-коростеля, единственного живого существа, который бегал рядом, по соседству, стало уютно. Ну что ж, ему тоже пора подхарчиться.

Николай раскладывал закуску. Стакана, конечно, не было. Придется пить из горла, поморщился он, но от затеи своей не отказался.

Скрутив водочную головку, стал прилаживаться к горлышку. Никогда не пил водку таким макаром.

Первая попытка была неудачной. Он закашлялся и пролил спиртное на рубашку. Со второго раза пошло легче, даже удалось сделать несколько глотков.

- Смотри-ка ты, ничего, - удивился он и потянулся к колбасе с хлебом.

Выпитое подействовало на него довольно быстро. Он хмелел с каждой минутой. Обстановка уже не казалась такой мрачной.

Костерок весело потрескивал сухими сучьми, которых навалил целую кучу. Внутри ровным светом горели гнилушки. Николай догадался остругать веточку и нанизать на неё кусочки венгерского бекона. Жир, капая на огонь, шипел.

Где-то заорали лягушки. На пруду, наверное, подумал Колька и снова потянулся к бутылке. Разогретые кусочки бекона оказались очень вкусной закуской.

Стало светлее. Першин поднял голову. Это выглянувшая луна осветила все ровным мертвым светом. Она была абсолютно круглой.

- Ишь ты, полнолуние, - удивился он. - А в городе, что полнолуние, что нет, один хрен, все равно ничего не увидишь.

Он по привычке, чтобы не было так одиноко, разговаривал сам с собой, словно находился дома.

Мать, веря в приметы, опасалась полной луны, в это время она никогда не начинала нового дела. Полнолуние считают самым опасным временем для тех, у кого с психикой проблемы.

Сейчас, вспомнив разговор с Верой, Николай скривился. Она тоже считает, что у него с головой непорядок. Смотрела на него, как на ненормального. Ну и пусть! Пусть никто не верит, он все равно попробует отыскать клад Пимена. Если только он существует.

Странное дело, лишь только подумал о кладе, сразу ощутил присутствие кого-то постороннего. Нехорошее место, дурной славой пользуется, вспомнил он предостережение Веры. Может, потому, что здесь действительно клад "ходит"?..

Сейчас казалось, будто за его спиной кто-то стоит. Он сидел и боялся оглянуться назад.

Ночная прохлада заставила поежиться. Где-то здесь лежала куртка, вспомнил он и повернулся.

В лунном свете в густой траве был хорошо виден высокий куст, недалеко от которого сидел. Ветки неслышно колыхнулись, среди них четко обозначились очертания неизвестного. Лишь одно мгновение расширенными от ужаса глазами Николай смотрел на него.

Тень выскочила из травы и метнулась к нему.

Першин машинально дернулся в сторону и ... На его голову обрушился удар. Падая в траву, он видел круглую луну и что-то темное, большое, нависшее над ним.

Он потерял сознание.

Глава 14

Доронькин выл от ярости. Он, привыкший подставлять других, сдуру вляпался в такое дерьмо, что просто обалдел. Главное - в чужое дерьмо, в чужое! Это было так обидно и несправедливо, что готов был всех загрызть.

Он, конечно, не образец добродетели и порой его действия вступали в противоречие с некоторыми статьями уголовного кодекса. Да что там скромничать! Сколько раз могли прихватить правоохранительные органы, - и по делу прихватить, уж он-то это знал прекрасно! - но до сих пор удавалось проходить свидетелем. А тут... Твою ж мамашу! Его, Вячеслава Доронькина, загребли с наркоманами. Да он эту шоблу на дух не переносит, недочеловеками их считает. Но попробуй объясни в ментовке, что не имет он никакого отношения к наркошам.

- Да я здесь впервые в жизни и ничего общего... - орал он, когда его вместе со всей компанией засунули в вонючую машину и повезли в отделение.

Во попал!

- Чего орешь, папаша? - равнодушно сказал ему тощий парень, возраст которого определить было невозможно. - Не блажи. Сейчас всех успокоят.

Он с надеждой придвинулся к Славику, и прошептал:

- Может, ты, случаем, затырил, а...

Увидел, как тот от него отшатнулся, сплюнул.

- Сука!

Доронькин действительно пострадал невинно.

Вчера путем неимоверных усилий удалось выйти на след Вовика Лунькова, парня, с которым последний раз видели Ленку Мартынову. Славик узнал адрес постоянной девицы Лунькова.

- Завтра все там собираются, у Вальки Косой, Лунь должен быть, - сообщил малолетний токсикоман, на которого Доронькина вывела рыжая подружка Ленки.

Славик рванул на квартиру и попал в заботливые руки оперативников, которые устроили облаву.

Загребли всех присутствующих. Доронькин с хозяйкой притона даже переговорить не успел. Ни Ленки, ни её хахаля здесь не было.

Ночь Славик провел в милицейском отстойнике. Попытался качать права, но его быстро остудили.

- Ага, случайно сюда заглянул, - сказал, обыскивающий его молодой сотрудник в штатском.

- Папаша, дорогой, на эту квартиру чаек пить не ходят, - поднял голову от стола другой, в форме, занятый составлением протокола.

Оба милиционера удивились, не обнаружив у него ничего подозрительного.

- Смотри-ка ты, у этого действительно ничего нет!

- Быть того не может.

Заглянувший в дверь майор распорядился:

- Проверим. Гони его до кучи, завтра видно будет. Больно морда у него серьезная, на перевозчика смахивает.

- Какой перевозчик! - заблажил Доронькин. - Да я не знаю, с какой стороны...

Его быстренько заткнули.

- Ну, с какой стороны, это мы завтра разберемся... - Милиционеры громко загоготали.

У Славика волосы поднялись дыбом, он понял их намек и заскучал. Да, влип он основательно.

Сейчас он содрогнулся от омерзения, вспомнив, какой унизительной процедуре был подвержен.

Конечно, у него ничего не обнаружили. Молодой милиционер особо перед ним не извинялся. Попал в злачное место во время облавы, подставляй задницу. И он прав.

Потом в кабинете один из чинов объяснил Доронькину, что ожидалось поступление большой партии наркотиков, ну вот и...

- На какие только ухищрения не идут, приходится действовать в соответствии.

Славику было плевать на все объяснения. Скорей бы вырваться отсюда. С ума можно сойти! Дел - не меряно, а он тут задницу под клизму подставляет.

- А какое все-таки дело вас привело в этот притон? - поинтересовались у него.

Доронькин ждал этого вопроса.

- Долг не могу получить.

- С кого, с Вальки Косой?

- Нет. - Славик ещё ночью решил говорить правду. - С Мартыновой. Взяла деньги и пропала.

Он понял, что сделал правильный ход. Этих лишь наркотики интересуют. Остальное не волнует. "Только бы вырваться из этого вертепа, только бы вырваться..."

Приехав домой, содрал с себя провонявшую за ночь одежду и залез в ванную.

- Стерва, куда же она пропала? - Он с такой злобой тер себя мочалкой, что чуть кожу не содрал. - Ее там какой-то Вовик Луньков красиво за сиськи кружит, а я отдувайся.

Благоухающий халат и чашка крепкого кофе привели в сносное расположение духа.

Мелькнула запоздалая мыслишка: "А если вот так на несколько лет, а?.." Сдохнуть можно. Он вздрогнул и пролил горячий кофе на голые ноги.

В это время зазвонил телефон.

- А, черт! - Славик опять дернулся, на этот раз ещё сильнее, и выплеснул остаток кофе на халат. - Ни сна, ни отдыха измученной душе...

Его беспокоила знакомая родовитой бабульки, чьим имуществом он так ловко распорядился.

- Вчера вас разыскивала. Следователь приходил, спрашивал: какой музей заинтересовался вещами, приналежавшими Евдокии Валериановне.

- И... что?

- Сказала ему, что недавно образованный филиал Музея военной истории. Я не ошиблась?

- Все правильно, - внезапно охрипшим голосом выдавил Доронькин.

- Внимательный такой, - продолжала женщина. - Спросил, на чье имя документы оформлены.

- А вы?

- Ответила, что на имя Шигина Константина Петровича. Он все это подробно записал. Попрощался с Евдокией Валериановной и ушел. Что все это значит, Вячеслав?

Ох, дура старая, застонал Доронькин, свяжешься с бабьем, сам не рад потом будешь. Этой старой кошелке тоже кое-что из бабкиного добра перепало. Даром только птички чирикают.

- Вы ему про меня говорили? - грубо спросил он.

- Нет. Может, Евдокия Валериановна вас упомянула, когда я чай заваривала на кухне.

- Он конкретно про какой-нибудь предмет, предназначенный для музейной экспозиции говорил?

- Нет.

- Тогда вот что. Про меня пока ни слова. Я по своим каналам постараюсь выяснить, откуда этот деятель вылупился. Не исключена афера. - Он врал таким наглым и уверенным голосом, что сам себе готов был поверить. - Договорились?

- Да, конечно, а если Евдокия Валериановна...

- Успокойте старушку, скажате, все в порядке. Я на вас надеюсь, как на себя, - многозначительно сказал он.

Должно же до этой маразматички дойти, что она тоже замазана в этом деле. А не сообразит, так можно и открытым текстом припугнуть. Без падежей.

После разговора несколько минут сидел в кресле. Ну, жизнь! Как он завидовал сейчас своему бывшему компаньону Борису, свалившему за рубеж. Эх, осесть бы где-нибудь на Западе... Как же, осядешь, оборвал себя. А с какими такими шишами? Одни долги кругом. Время отсрочки, данное бандюками, не безразмерное. Уехать бы куда-нибудь к едрене-фене, чтобы ни одна собака...

На этот раз телефонный звонок не застал его врасплох.

Никогда не бывает так плохо, чтобы не было ещё хуже, с издевкой успел подумать он и снял трубку.

На этот раз вести были не плохие. Звонил Костыль из Родоманова.

- Здесь он, сегодня приехал.

- Ты видел?

- Да. На центральной площади сошел. Потом в сторону бывшей деревни направился. Что дальше делать?

- Ничего, - подумав, ответил Славик. - Я сам завтра приеду.

- На поезде?

- Нет, на машине. Скажи моим.

- Ладно.

- Как тебя встретили?

- Отлично, никаких дополнительных вопросов.

- Сам поменьше болтай, - остановил Шигина Доронькин. - Тобой кто-нибудь интересовался?

- Нет, кому я нужен. А места здесь, - захлебнулся восторгом Костыль, просто замечательные.

- После расскажешь.

Вот бы взвыл Костик, если бы узнал, что ментовка им заинтересовалась. Тогда бы про другие места задумался. Про не столь отдаленные.

Доронькин захрустел суставами толстых коротких пальцев. Плебейская привычка, сказала как-то одна знакомая. На людях он держался в рамках и старался этого не делась, но в минуты душевного волнения не контролировал себя. Одно к одному складывается, думал он. Самое время сейчас исчезнуть из столицы. Испариться, а то слишком много неприятностей навалилось в последнее время. А вдруг действительно дружок детства выведет его на след пименовского клада?!..

Но выехать утром в Родоманово Славик не смог. В дальнейшем непредвиденная отсрочка заметно облегчила ему жизнь, но сейчас он даже не догадывался, какой сюрприз ждет его впереди.

Часть III

Клад

Глава 15

Вадим Ладынин, ожидая звонка от Костыля, не терял времени даром. Он вспомнил, что приятель одной старой знакомой одно время был одержим идеей найти клад. Раиса, так звали знакомую, рассказывала, что мужик даже металлоискатель приобрел.

Вадим перелистывал телефонную книгу и ругался. Когда что надо - не найдешь, такой уж закон подлости. Помнил, что записывал Раисины координаты, но вот только куда?.. Его голова, работавшая как хорошо отлаженный механизм, фиксировала серьезные вещи, а не ерунду. Кто же знал, что эта дамочка ему понадобится?

Он уже всеръез подумывал о том, чтобы самому приобрести прибор. Металлоискатель американской фирмы "Фишер" стоил от друхсот до тысячи долларов. Не разорился бы. К сожалению, выплата за подработку, на которую рассчитывал в ближайшие дни, откладывалась. Вадим взбесился, но делать было нечего. Как он ненавидел неожиданные денежные затруднения!

Не царское это дело... С особым раздражением Ладынин вспомнил дочку бизнесмена, бросившую эти слова как упрек. Уж она-то точно копейки не считает. Пора кончать с собственным слюнтяйством. Эта молодая щучка была права: не запачкав руки, дела не сделаешь. Только бы отыскать золотые монеты этого самого Пимена! Тогда бы показал, на что способен. Если они на самом деле существуют, он сумеет обыграть всех.

Телефон Раисы нашелся неожиданно, когда перестал искать. Дамочка искренне обрадовалась Ладынину.

- О, Вадим, сколько лет, сколько зим! Приезжай, буду рада видеть.

Он, чтобы все сразу расставить по своим местам, спросил про металлоискатель.

Смутить Раису было невозможно.

- Да валяется где-то в кладовке. Я и забыла про него. Приезжай, найдем.

Хозяйка встретила гостя с распростертыми объятиями.

- Вот уж не думала, что тебя эта глупость заинтересует, - лениво потягиваясь, сказала она.

Вадим вертел в руках прибор, пытаясь разобраться, как тот действует. Это был тот самый металлоискатель американской фирмы "Фишер", про который слышал.

- А твой благоверный не будет против, если я воспользуюсь его имуществом?

- Нет.

- А все-таки? - настырно повторил вопрос Вадим. - Не хочу подводить хорошую знакомую.

- Я тебя умоляю. - Раиса презрительно махнула рукой. - Мой бывший благоверный, как изволил его назвать, сейчас другие клады ищет. Кажется, в Грецию умотал, там бизнес у дружка, ну и он приспособился. Не скрою, я бы сама хотела его видеть. Есть некоторые вопросы, - со значением произнесла она.

- Не знаешь, он находил что-нибудь с помощью этой штуковины?

- Понятия не имею. Со мной во всяком случае не делился. Он ведь знаешь, какой? Генератор идей. То с одной стороны осенило, то с другой. Дуры бабы, появится вот такой золотоискатель, лапши на уши навешает, а мы и рады. Тут половина кладовки его барахлом завалена, посмотри, может, ещё что пригодится.

В голосе женщины звучала до того неприкрытая издевка, что Вадим смутился.

- У меня знакомый металлоискателем интересовался. Я вспомнил, что... Стал оправдываться он.

- Это не мое дело.

- Недели через две парень вернет все в целости и сохранности.

- Да ладно тебе.

Ладынин вскоре стал прощаться с хозяйкой. По её взгляду он понял, она ни на секунду не поверила, что он притащился сюда ради какого-то приятеля.

Он не ошибся.

- Найдешь чего ценного, не забудь со мной поделиться, - напоследок сказала Раиса, закрывая за Вадимом дверь.

Ладынин выскочил от неё как ошпаренный. Ну, баба, как она его раскусила, а посмотришь: простушка простушкой. Ну, и хрен с ней и с её догадками. Главное результат. Металлоискатель добыл, а что там про него эта раскормленная самка подумала, его не волнует.

Хлопот предстояло немало, и скоро издевательский голос ущемленной жизнью и обстоятельствами дамочки выветрился из головы.

Вадим не собирался останавливаться в поселке, хотел устроить стоянку где-нибудь в удобном и достаточно укромном месте, недалеко от бывшей деревни Ежовка. Поэтому и экипировку подбирал по всем правилам. Палатку придется брать, это однозначно, на случай дождя вещь необходимая. Тащить ли с собой матрас и спальник?

Он, прикидывая вес рюкзака, выкинул оттуда матрас. Пожалуй, без него можно обойтись. Веток нарубит, как в студенческих походах делали.

Повздыхав, привыкший к комфорту Вадим вытащил и спальник, слишком объемный рюкзак получается, и это сразу бросается в глаза. Лучше теплые вещи взять, в августе ночи холодные.

Барахла набиралось порядочно.

- Буду как верблюд тащиться, - он, приговаривая, стал надевать рюкзак.

Одна из лямок оборвалась.

- Вот зараза! - выругался Вадим.

Плохая примета перед дорогой, тут же мелькнула мысль, но он отмахнулся. Это пусть Першин с приметами разбирается, он специалист, во все верит. Лямка лопнула, потому что сто лет рюкзаком не пользовался. Лежала на антресоли и сгнила, ткань, значит, не качественная, а он уже запаниковал из-за такой ерунды. Лучше бы подумал, что делать, барахла набирается порядочно.

Опять мелькнула спасительная мысль: хорошо бы "жигуленком" воспользоваться... Комфортно, уютно, тогда и палатка не нужна и в вещах можно себя не ограничивать.

От этой затеи Вадим отказался. Нет, с самого начала правильно решил: никакой машины. Не развалится под этим рюкзаком.

Звонок Костыля раздался именно тогда, когда ожидал. Шигин, ознакомившись с местностью, подсказал Ладынину, где они должны встретиться.

- Выйдешь на центральной площади, увидишь пятиэтажные дома, иди прямо на них. Там магазинчик небольшой, "желток" называется, хороший ориентир, не перепутаешь. За "желтком" недостроенный и заросший травой стадион. Там лошадей выпасают. Место хорошее, никого не бывает, от него до бывшей деревни недалеко.

Они договорились о времени. Вадим, сойдя с поезда в Гагарине, должен был успеть на послеобеденный автобусный рейс.

- Народу, правда, до черта, но уехать можно.

Положив трубку, Вадим вспомнил, что не спросил про Славика, приехал тот или нет? Такая забывчивость была для него непростительна. Ладно, успокоил себя, завтра спросит. Шигин ничего не сказал, значит, все в порядке.

Ишь ты, улыбнулся Вадим, все разузнал: и стадион бывший, и лошадей выпасают... Он вспомнил, как впервые принимал участие в политической тусовке. Встречались на Тверской возле памятника основателю Москвы Юрию Долгорукову. На площади напротив бывшего дома генерал-губернатора всегда крутилось много народу, особенно если надвигалась очередная громкая дата. Приятельница Ладынина, политически активная дама, благодаря которой познакомился с нужными людьми, на полном серьезе говорила ему:

- Смотри, не перепутай. Наши собираются под хвостом коня Юрия Долгорукова.

Потом эти слова "под хвостом коня" стали основным ориентиром для членов движения.

Ладынин поймал себя на мысли, что, как и его знакомая Рая, относится к затее с поиском клада не всерьез. Ну, и ладно, в конце концов ничем не рискует. Съездит, проветрится, какие проблемы?

Насвистывая веселую мелодию, которая особенно хорошо получалась, он с удвоенной энергией принялся укомплектовывать рюкзак.

Глава 16

Косте Шигину в это время было совсем не до смеха.

Сначала все шло хорошо. Придя на почту, он заказал разговор. Телефонистка, ядреная бабенка в обтягивающей кофточке, заулыбалась ему, как старому знакомому.

- Опять Москва? - спросила она.

- Да.

- Подождать придется, линия занята.

- А долго?

- Да нет, погуляйте пока, я вас крикну.

Костя поблагодарил её. Только здесь, в глубинке, можно встретить человеское отношение. Вчера, когда приходил звонить Доронькину, работала эта же женщина. Слышно было плохо, так она разрешила ему со своего аппарата разговаривать.

Он вышел из здания почты и расслабленно опустился на скамейку под липами. Хорошо! Вытянул ноги, достал сигарету и... Затылком почувствовал цепкий острый взгляд. Оглянулся. К скамейке, где сидел, шагал милиционер. Крепкий, мордастый. Шел и с видом хозяина поглядывал на все вокруг. Он и на Костыля так посмотрел, захочу, мол, помилую, захочу, нервы помотаю. Шигин эту породу очень хорошо знал.

Милиционер обогнул скамейку и направился к зданию почты. Костя беспомощным взглядом наблюдал за ним. С трудом взял себя в руки. Да что в самом деле, какого-то сельского мента испугался...

- Мужчина, идите, линия освободилась! - услышал он.

Первое, что бросилось в глаза, когда вошел в маленький зальчик, был милиционер, который стоял, облокотившись о деревянный барьер, и любезничал с телефонисткой.

- Идите в кабину, сегодня связь хорошая.

Пока разговаривал с Вадимом, чувствовал на себе все тот же острый взгляд. Хорошо, что дверь кабины плотно закрывается, подумал он.

Краем глаза покосился на красномордого. Тот продолжал ухаживать за телефонисткой.

Радужное настроение Кости Шигина было испорчено. Он расстроился бы ещё больше, если бы слышал, о чем мордастый говорил с приветливой сотрудницей после его ухода.

Разговор шел о нем, о Косте и вел его Леонид Сычев, местный милиционер по прозвищу Лоскут.

- Это что за кент?

- К Василию Доронькину приехал. Вроде из Москвы.

- А ты откуда знаешь?

- Говорят, - уклончиво сказала женщина.

- А звонил кому?

- В столицу. И вчера, и сегодня.

- Он и вчера звонил?

- Да, только по другому телефону.

- Все-то ты, Ксюха, знаешь, - Леонид, перегнувшись через невысокий деревянный барьер, притянул женщину к себе.

- Пусти, увидит кто, - вяло сопротивлялась она.

- А тебе какая забота, мужа нет, синяков не наставит.

- Меня твоя Галина и так на каждом углу позорит. Орет, что проходу не даю. А мне больно-то надо за чужие грехи отвечать. У тебя таких, как я, в каждой деревне...

- Ну, не в каждой, - ухмыльнулся Ленька.

- Отстань, говорю.

- Да что ты все отстань, да отстань, недотрога какая, - Сычев запустил руку под кофточку. - Сегодня к тебе загляну на чаек. Не прогонишь?

- Ага, как в песне поется, приходи, мол, на чаек, выпьем водочки.

- И водочки можно. Кто нам мешает?

- Ох, Ленька, допрыгаешься. - Ксения вырвалась из цепких рук и опустилась на стул.

- Ксюша, кому этот фраер вчера звонил, случайно не слышала?

- Слышала. Он вчера по моему телефону разговаривал, в кабинке связи не было. Славику какому-то.

- Славику? - красная морда милиционера напряглась. - Это какому же Славику, уж не Доронькину ли?

- Не знаю.

- А говорил что?

- Не прислушивалась я.

- А все-таки?

- Говорил, что кто-то приехал. Спрашивал, когда тот здесь появится. Еще места нахваливал, - улыбнулась женщина. - А какие здесь места? Самые обычные. Грязь да скука.

Хлопнула дверь. Сычев мгновенно выпрямился и, придав лицу значительное выражение, обернулся.

В помещение вошла бабка Дарья в темном платочке, та самая, что недавно честила Леньку Сыча на весь автобус.

- Мне бы телеграмму отправить.

Ксения сделала вид, будто старательно пересчитывает деньги. Лишь немного растрепанные волосы и заливший щеки румянец напоминали о посягательствах Сычева.

Бабка Дарья все поняла правильно, её неодобрительный взгляд остановился на распахнутой кофточке.

Сыч, подмигнув Ксении, чтобы помнила уговор про вечер, направился к выходу. Ему эта старая ведьма ничего в глаза не скажет. Он при исполнении служебных обязанностей, Ксюхе вот, наверное, сейчас достанется.

Он не ошибся. Едва за ним закрылась дверь, бабка Дарья принялась стыдить женщину.

- На кой тебе сдался этот кобелина, опомнись. Сын растет, перед ним стыдно.

- Да что вы все меня достаете, это нельзя, то нельзя. Живу, как хочу!

- Да ладно бы кто другой, а то этот... Хуже его и мужика-то нету.

- Много вы все понимаете, - огрызнулась Ксения.

- И понимать нечего, нет мужика, и этот не мужик.

- Где же хорошего взять? Они все давно при деле. Хороший от жены не побежит. На весь поселок три с половиной мужичонки незанятых осталось, да и те пьют.

- Пьют, окаянные, - вздыхала бабка.

- Я ведь ещё молодая.

- И, милая, я весь век без мужа прожила. Как с войны не пришел, так и жуву одна.

- А чего хорошего-то?

- Хорошего мало, - согласилась старуха. - Только Леньку твово, чует мое сердце, скоро попрут из милиции. Он только этим и жив, должностью своей. Как же - власть, что хочу, то и ворочу. Они, Сычи, все такие. Батька самого Егора немцам служил, его сослали после войны, так в Сибири и сгинул.

- Ну, если всех родственников вспоминать, кто когда сидел... - отмахнулась Ксения.

- Ты рукой-то не маши, - обиделась старуха. - Кто, может, и зря сидел, а папаша Егорки за дело. Помню, как из-за него людей в бане пороли, да шкуру спускали.

Телефонистка насупилась, но бабку Дарью не пербивала.

- Ладно, дело прошлое, только у них весь корень гнилой. Раньше семейство в Ежовке проживало, потом, как деревню под снос, сюда перебрались, на центральную усадьбу. С Егоркой Сычем, батькой Леньки, не каждый мужик в деревне здоровался. Его скопидомом называли, да ещё пауком зловредным. А уж завистлив... У него любимая поговорка была. Что такое счастье? Это не когда у тебя есть корова, а когда у соседа корова сдохла.

- Баба Дарья, вы то откуда все знаете?

- Знаю, - улыбнулась старушка. - От людей ничего не скроешь. Думаешь, никто не видит, как Ленька браконьерам да ворам потворствует? Подожди, его ещё потянут... Не зря и прозвище дали - Лоскут. Говорят, в детстве так обозвали.

- За что? - вырвалось у Ксении.

- Не помню толком. Крохоборничал, видать, вот и наградили. У нас зря не назовут. Его ещё Сучонком называли. Не вяжись ты, девонька, с ним, не вяжись. Может, найдешь себе кого.

Ксения вздохнула.

- Слышали, у Веры Пчелкиной мать умерла? - спросила она.

- Да, - горестно кивнула баба Дарья. - Все там будет. Отмучилась Люба. Рак у неё был. Матрена из Степаников, она им родней приходится, на поминках была. Сама Матрена-то тоже едва живая, но пыхтит еще. Катька Доронькина, говорят, напилась, на поминках чуть ли не песни пела. Стыд-то какой! Водку как хороший мужик хлещет. Она тоже с этим твоим одно время схлестнулась.

- А сейчас? - спросила Ксения.

- Сейчас не знаю, а врать не буду. С женой своей Галиной он никогда не разведется. Батька не даст. Так и будут тебя на весь поселок славить. Говорю тебе, девка, не вяжись ты с этим кобелем, - опять повторила бабка Дарья.

А Ленька Сыч, выйдя из здания почты, крепко задумался. Значит, этот парень, приезжий, звонил Доронькину. А вчера в одном автобусе с ним ехал Першин. Он его сразу узнал. Першинская порода, ни с кем не спутаешь. Глазищи голубые, ресницы, как у девки. Красивый был парень, да и сейчас ничего, только больно худой. Ленька завидовал ему в детстве, все девчонки глаз с него не сводили, такой красавчик был. А потом случилась какая-то история, заболел он, что ли?

Ленька, грузно шагавший по тропинке, которая начиналась сразу за почтой, остановился. Ничего себе - заболел! Клад он копал, пименовский клад! Отец ведь тогда ему рассказывал, как он мог забыть? Подожди, подожки...

Он даже рот открыл и уставился на проходящих мимо молоденьких девчонок, щеголявших в коротеньких юбочках.

Девчонки, обходя застывшего милиционера, на всякий случай дружно поздоровались:

- Здрассте, дядь Леня!

Сыч непонимающе уставился на них.

Девчонки, чинно пройдя несколько шагов, одновременно прыснули и бросились бежать, решив, что он выпил лишнего.

А Сыч продолжал столбом торчать на дороге. Выходит, и Колька Першин, и приятель Доронькина неспроста сюда явились?.. Это что же получается...

Развернувшись всем корпусом, Леонид быстро, насколько позволяла комплекция, зашагал к дому отца.

Старого Сыча он не видел несколько дней. Отец был на него сердит, и поводов для этого имелось достаточно. От Галины гуляет, раз, пьет, два, отца уважать перестал, три. Были, были у Егора Сыча причины, чтобы сердиться на сына.

Леонид одернул китель и помрачнел. И чего батька лается, чего не хватает? Пьет много, так ведь кто сейчас не пьет... Не на свои гуляет, должность позволяет.

- Должность, - орал отец. - Турнут тебя, дурака, с этой должности не сегодня, так завтра. К кому тогда прибежишь? Самогонку жрать - большого ума не нужно.

- Живу не чуже других.

- Лучше, лучше других надо жить. Каждый день пьяный, каждый Божий день. Донесут начальству.

- Я сам себе начальник, старший участковый. У меня в подчинении двое.

- Сам, - сплюнул отец. - Вот погоди, начнут бабы жалобы на тебя строчить, тогда завоешь. Турнут. Думаешь на твое место других не найдется? Как бы не так.

- Да ладно тебе, - отмахивался Леонид.

- А бабы? - не унимался Сыч. - Всех баб перещупал. Мне уже глаза колят.

- Что бабы-то? Кто не без греха.

- Гулял бы с разведенками, так нет, на замужних тянет. Кого в коровнике на сене застукали, меня, что ли? Как кобель за молодыми бабенками таскаешься, а у самого дочка невеста.

Ленька возмутился.

- Ладно, батя, вспомни, сколько сам грешил да сколько мать слез пролила. Я мальчишка был, а до сих пор перед глазами стоит, как ты на неё с вилами набросился, когда слово поперек сказала. Может, потому и умерла раньше времени. В тебя я, батя, такой кобель уродился.

Как раненый медведь заревел Сыч.

- Во-он! Вон отсюда, и чтобы я тебя... Сын, которого выростил, на ноги поставил, меня попрекает! Мать болела много, вот и умерла раньше времени, работа в крестьянском хозяйстве тяжелая. Не тебе меня судить.

Поговорили, называется...

Сейчас, вспомнив об этом, Леонид скривился. Зря на него родитель нападает. Он, конечно, его выростил, и дом новый помог построить. Не дом - домину. Обставлял хоромы сам Леонид.

Отец сказал тогда:

- На мебеля сами скопите, а то жить не интересно будет.

Сами... Тяжело самим-то было. Ленька злился, куда папаша деньгу копит. Прессует он их, что ли? Сначала боялся, что женится на молодухе. Хоть и в возрасте, дедом давно стал, да крепкий, как пень. Ведет правильный образ жизни, лишнего не пьет, на земле трудится, а это тоже силы прибавляет. Но нет, отец жениться и не помышлял. Ленька прямо у него спросил об этом.

Старый Сыч изумился:

- Я из ума ещё не выжил.

Егора Сычева все жадным считали, ничего мимо себя не пропустит. Ленька знать не знал, сколько у него денег, таился отец от сына. Когда внезапно грянула павловская денежная реформа, вот тогда все и прояснилось.

Старик прибежал, как сумасшедший, лица на нем не было.

- Пятидесятирублевые купюры, говорят, срочно меняют. По списку. Ограниченно.

Он дышал, как загнанный волк.

- А тебе какая печаль? - отозвался Леонид, спокойно попивая чаек. - Я у тебя в долг недавно просил, ты сказал, денег нет.

- Дурак, - взвыл Егор. - У меня все сбережения в пятидесятирублевых купюрах.

Ох, и побегал тогда Леонид Сычев! Всех баб своих привлек. Все до последнего полтинника обменял. Ну и скопидомный у него папаша, прямо как центральный банк!

Именно тогда он взял батьку за горло и заставил раскошелиться на машину.

Сыч упирался, как мог.

- Баб своих возить? Не дам денег. Разобъешь по пьянке.

- Уж лучше по пьяни разбить, да пожить в свое удовольствие, чем в чулке деньги сгноить.

Галина тоже просила за мужа: пить меньше будет.

Папаша со скрипом согласился.

Ленька как в воду смотрел. Грянула демократия, денежки превратились в ничто. Батька на реформы не жаловался, значит, успел реализовать кровно нажитое. Несколько раз в столицу мотался, хотя раньше его туда на аркане не затащишь. Ленька дурных вопросов не задавал надо, папаша сам скажет. А ведь сколько людей тогда лопухнулись, понадеялись на государство! Сам видел, как благим матом орал мужик, подорвавший здоровье на Севере. Вернулся, думал, обеспечил себя и детей, а вот те хрен! "Позаботилось" о нем государство. Сельский житель, не то что городской, он привык деньги по углам распихивать. Если они у него, конечно, есть.

Нет, зря на него отец рычит, польза от Леньки есть. Кто перед августом 98 года подсказал, что в рублях капиталы хранить незачем. Отец ничего не сказал, но в город, знает Ленька, ездил. Ученый стал. Интересно, сколько у него в загашнике накоплено? Не узнать. Внучку дед любит да и к Галине хорошо относится. Придет время, все ему, Леньке, достанется.

Не ожидал младший Сыч, что отец настолько серьезно отнесется к его рассказу.

- Вчера, говоришь, Кольку Першина видел, а сегодня гость Доронькиных в Москву звонил?

- Он и вчера звонил.

- Эх, парень, боюсь, как бы не поздно уже было...

Крепко задумался старый Сыч. События большой давности встали у него перед глазами.

Знал он, знал, что Пимен имеет при себе немалые деньги. Многие про то в деревне догадывались. Да только как те деньги достать? Егорка Сычев стал присматриваться к Гришке-дурачку, старшему сыну Пимена. Заведет его к себе, угостит и начинает выпытывать.

- Знаешь, где у батьки деньги упрятаны?

Дурак мычит только и знай себе сахар трескает. Сколько ему Егорка сладостей скормил! И все без толку. Пробовал самогоном угощать. Тот совсем чумовой становился.

Однажды все-таки сумел его пронять. Увидел, как дурак на соседскую девку смотрит, и начал его подзуживать:

- Принеси денежку, к девкам поедем. Девки во какие... - Он разводил руки в стороны. - Ядреные.

Гришка, сходя с ума, закатывал глаза.

- Найди денежку у батьки. Где они у него, в сундуке, да?

- Да, да, - кивал дурачок и смеялся от радости, очень уж ему хотелось к девкам поехать.

- А ты тот сундук гвоздиком поковыряй. Вот так, вот так, - Егор, вертя большой гвоздь перед носом, показывал, что надо делать с замком.

В конце концов Гришке удалось обмануть бдительность Пимена, он принес Сычу пачку двадцатипятирублевых купюр, украденных у отца. Егор тогда обалдел от радости. С первой попытки такая добыча... Поговаривали, что у Пимена и золотишко имеется. Но про золотые монеты с дураком разговаривать было бесполезно. Ладно, решил, может, в другой раз ещё чего притащит.

- Мало принес, этого не хватит.

Он продолжал обрабатывать дурака.

Но Гришка денег больше не носил и жаловался на отца. Видно, Пимен вовремя хватился и перепрятал захоронку. Гришку стали держать под замком, а потом и вовсе в дурдом спровадили. Однажды он убежал и притащился домой. Как дорогу нашел, непонятно, говорили, несколько суток в лесах скрывался. Пимен его в дурдом не отправлял, при себе оставил, но из виду не упускал. Под замком держал.

Егор пробовал подкатиться к дочерям Пимена. Но это было бесполезно. Маня его не понимала. А Полина... Долго потом Сыча мороз по коже пробирал, когда вспоминал про старшую дочь старообрядца.

Полину бесноватой в Ежовке называли и боялись.

- Опять выкликать начала, - шептались старухи, когда Полину "забирало".

Понять, что у неё в голове, невозможно, то как нормальная и ходила, и говорила, а то становилась хуже Маньки.

Подкараулил её Егор, стал, как и Гришку, посулами сманивать. Она головой кивала, вроде как соглашалась с ним. А потом такую карусель устроила, не обрадовался, что связался.

Однажды слышит, жена орет не своим голосом. Зашел в огород, а там, батюшки мои, что понаделано! Середина лета, а лук весь выдернут и на грядках лежит. Еще перо зеленое. Чеснок зимовой - то же самое. Жена - в голос.

- Заткнись, дура! - приказал ей.

Она, тихонько воя, обрезала лук и плакала. В деревне оставить крестьянина без урожая не решится даже самый злобный человек. Ругаться друг с другом ругались, но до такой пакости дело никогда не доходило.

Промолчал тогда Егор. Кому пожалуешься?

А потом Полина чуть дом не сожгла и его самого. Вот тогда он пошел к Пимену.

Да, помотала ему нервов эта дура, никаких денег не захочешь. Егорка после этого и думать про клад забыл. Слышал краем уха, что пацан Першиных ночью в Выселки шатался, это уже после смерти Пимена было. Вроде искал там что-то.

Казалось, что та старая история забылась навсегда, а вот поди ж ты, нет. Все помнит. Сейчас как только услышал от Леньки про появление Першина и доронькинского дружка, сразу будто что в сердце толкнуло. Маня-то Першина, бабка Кольки, с Пименом в большой дружбе была. Может, и сообщил ей что старый перед смертью.

Сыч опять задумался. Больно времени много прошло с тех пор. Если было что брать, давно бы уж откопали. Глаза Егора подернулись поволокой. Кто знает, кто знает... Непросто все было в той истории. Чуял он сердцем, что не взял никто Пименова клада. А у него на деньги нюх особый. Так и Ленька его считает.

- Значит, так, - приказал он сыну. - С гостя Доронькиных глаз не спускай. И поинтересуйся, зачем сюда Першин заявился. Очень может быть, что эти хлопцы не зря приехали. На Выселки надо бы заглянуть. Не забыл дорогу?

- Нет. А на Выселки-то зачем?

- Затем, - обрубил Егор.

- Не найду я один усадьбу, батя, заросло там все.

- Заросло, - передразнил старик. - Ладно, вместе туда на мотоцикле прокатимся.

Сыч, приложив руку к глазам, взглянул на солнце.

- Хорошо бы сегодня съездить, да боюсь, дождик натянет, а у меня сено не убрано, да ещё бычка к ветеринару вести собрался, договорились уже.

- Завтра сгоняем.

Егор вздохнул. Хороший хозяин, он не мог оставить хозяйство без присмотра.

На Выселки решили наведаться завтра.

- А за гостечком этим, который у Доронькиных живет, все же присмотри. Чует мое сердце, неспроста это все...

Ленька, помогая отцу сгребать сено, помалкивал.

- Сегодня вечерком ко мне зайди, разговор есть, - сказал старик.

Леонид скуксился. Чудит батя, но разве поперек него слово скажашь?

- Может, до завтра подождет? - на всякий случай начал он.

- Не подождет! - лицо Сыча даже перекосило от злости. - В кого ты такой уродился? Работать не хочешь, а жрать-пить вкусно привык. Кому я бычка выращиваю да двух поросят до зимы держу? Галина весь погреб собственной тушенкой заставила. Одному мне столько не надо. Я и мяса-то почти не ем. Все для вас стараюсь. Не будь меня, давно бы все хозяйство оголил. За что ни возьмешься, все сикось-накось. Шкурки кроличьи кто сгубил?

- Да будет тебе, батя про шкурки-то. Когда это было!

- А хоть бы и давно, - разошелся Сыч. - Не хозяин ты, Ленька! Все тебе: ер да еры упали с горы. Знаю, наследства моего ждешь. Так вот, парень, может статься, что я просто нищий по сравнению с тем, что там может быть. Понял?

В этот вечер Ксения так и не дождалась младшего Сыча.

Глава 17

- Коля, Коленька!

Першин открыл глаза. Над ним склонилась Вера.

- Что с тобой? - она трясла его за плечо.

Николай приподнял голову и с недоумением посмотрел на Веру.

- Ты... что здесь делаешь?

Он почувствовал, как кто-то прерывисто дышит рядом. Теплый шершавый язык лизнул руку.

- Малыш! - сообразил он и погладил собачью голову.

Пес вертелся вокруг лежавшего на земле Николая и всем своим видом выражал готовность помочь.

- На тебя кто-то напал?

- Я... не знаю.

Костерок, разведенный Першиным, потух. Луна, светившая несколько часов назад откуда-то сбоку, висела прямо над головой. На траве валялись остатки бекона, хлеб, раздавленные помидоры. Бутылка водки лежала тут же. Она была пустая.

Николай уставился на нее, пытаясь восстановить в памяти события.

Он все отлично помнил. Вязы, под которыми сидел на потемневшей от дождей скамейке, двух каркающих воронов, сорок, перелетавших с места на место и переругивавшихся между собой. Потом ходил на пруд, видел дергача. Вспомнил, что когда ломал сухие ветки для костра, услышал треск сучьев. Что-то живое находилось совсем рядом. Подумал, что это потревоженная птица или ночной зверек. Потом он стелил газету на траве, доставал продукты и пил водку прямо из горла.

Николай закрыл глаза.

- Тебе опять плохо? - тут же раздался голос Веры.

- Хорошо, - прошептал он. - Подожди...

Когда сидел возле разведенного огонька, продолжал вспоминать он, стало зябко. А перед этим... Перед этим показалось, что кто-то стоит за его спиной. Он сидел и боялся оглянуться. Да, да, все так и было. Он замерз и потянулся за курткой. Вот в этот момент на него и напали. Кто-то выскочил из кустов и ударил по голове.

Он застонал. Вера, сидевшая рядом, желая подбодрить, крепко сжала его руку.

- Надо уходить отсюда, - сказала она.

- Да, да.

- Ты сможешь идти?

- Постараюсь.

Он ощупывал голову, ныло возле виска. Но это была не та изматывающая, одуряющая боль, к которой привык. От той, что бы ни делал, не было спасения. Эта...

Он осторожно поворачивался, словно хотел удостовериться, что не скрутит его, не согнет от сильнейшего приступа. Это тогда, боясь потерять сознание от невыносимой боли, он научился не крутить шеей, а разворачиваться всем корпусом. Странное дело, с каждой минутой шум в голове утихал, он чувствовал себя все лучше и лучше. А главное, помнил все, что произошло.

- Малыш, как тебе не стыдно! Не смей здесь ничего трогать, - раздался голос Веры.

Она протянула руку, чтобы отобрать у собаки бекон, но пес, поняв её намерения, мгновенно проглотил найденный кусок. Звякнула пустая бутылка.

Николай уставился на нее. А почему она пустая? Он выпил ровно половину. Помнит, перед тем, как потянуться за курткой, даже завернул бутылку пробкой, чтобы не пролить. Потом... Кто-то выскочил из кустов и кинулся к нему. Видно, этот неизвестный и допил потом водку, остававшуюся в бутылке.

С помощью Веры Першин поднялся на ноги.

- Вот так, потихонечку и пойдем, - как маленького уговаривала она его.

- Вороны здесь все кружили, - усмехнулся он.

- Какие вороны, что ты говоришь?

- Обыкновенные. Которые каркают. Говорят, к покойнику.

- Господи, о чем только думаешь! - возмутилась она. - Нам сейчас тащиться ночью по бездорожью километра три с лишком, а ты несешь всякую ерунду.

Вера, после того, как они разругались и Николай уехал, места себе не находила. Пробовала заняться делом, но все валилось из рук. Так она промаялась до вечера. А потом зашла старуха соседка, мамина знакомая, и сказала, что Николая видели на автобусной остановке.

- В Родоманово, видать, наладился.

Вера разозлилась и на себя, и на соседку. Уехал, и уехал, он перед ней отчитываться не обязан. Кто она ему? Никто! Так решила, а сердце почему-то ныло от нехорошего предчувствия.

- Знаешь что, девка, вижу, поругались вы, собирайся-ка за ним, мало ли что.

- Сам не маленький, - буркнула Вера. - Да сейчас уже и автобусы-то не ходят.

- На попутке доберешься. Вон на тебе лица нет.

Вера и сама уже так думала, но неудобно было перед старушкой, скажут, что за мужиком помчалась.

- Мне и хозяйство не накого оставить.

- Ох, насмешила! Какое хозяйство? Кошка да собака. Дуська твоя по три дня домой не является, придет - покормлю, курам - утром зерна насыплю, а Малыша своего с собой забирай, не боязно будет.

Только в сумерки добралась Вера до Родоманова. Дорога на Ежовку была знакомая, только не ходила она здесь давно. Если бы не Малыш, со страху бы умерла. Преданный пес не отходил от неё ни на шаг, а когда дошли до Выселок, забеспокоился, взлаивать стал.

У Веры сердце упало, когда впотьмах едва не наступила на лежащего без сознания Николая. Да ещё этот лунный свет, от которого мороз по коже. Было бы это где в другом месте, а то на Выселках... Тут поневоле всякая глупость в голову лезет.

- Слушай, а куда мы идем? - очнулся Колька, когда они не свернули направо к Родоманову.

- В Степаники.

Николай остановился.

- Зачем?

- Там моя двоюродная бабка живет, переночуем у нее, дальше видно будет.

- А она нас не погонит? Сейчас почти три часа ночи, - Николай посветил фонариком на часы.

- Погонит, не погонит, а деваться все равно некуда, - рассудительно сказала Вера.

Деревенька Степаники была небольшая. В свое время её, как и Ежовку, хотели ликвидировать, но, видно, что-то помешало. Степаники остались стоять на месте.

Бабка Матрена, Верина родственница, встретила их радушно. Она даже не сильно удивилась, пришли гости в четвертом часу утра, значит, так получилось.

Николай лежал на матрасе, набытом пахучим сеном, и думал о том, что произошло с ним в эту ночь. Мистика, не мистика, а по башке его все-таки кто-то шарахнул. Уже проваливаясь в сон, он вспомнил о золотой монете, которая должна находиться в его кошельке. Вот оно, его доказательство! И как забыл про нее? Он спрятал её ещё там, дома. Завтра покажет николаевский червонец Вере, уж тогда она не сможет сказать, что он все придумал.

- ...Да я верю тебе, верю, что были монеты, ты не понял меня, - Вера осторожно подбирала слова. - Сохранились ли они там до сих пор, вот в чем вопрос?

- Я уже и сам ничего не понимаю, - признался Николай. - Но ведь кто-то напал на меня сегодня ночью!

Раньше он никогда не задумывался о том, кто же на самом деле стукнул его по голове в первый раз. Славик говорил, что это Мишка Шатун, больше некому, утверждал он. А в самом деле - кто? Когда они с Доронькиным отправились на Выселки на поиски клада, Пимен с год как умер, в доме не жили. Кому было шляться там по ночам, как не Шатуну?..

Николай потер правый висок.

- Болит? - Вера смотрела на него.

Раньше чужое сочувствие выводило из себя, он становился дерзким, неуправляемым. Сейчас просто понял, что за него переживают.

- Не очень.

- Сейчас попрошу бабку Матрену освежающей травки заварить, - Вера встала.

Они сидели на ступеньках крыльца. Недалеко росла раскидистая яблоня, её ветки согнулись под тяжестью плодов. Несколько сбитых ветром сочных здоровых яблок валялось рядом.

- Подожди с травкой, - остановил её Николай. - Я все думаю про это завещание...

- И что? - осторожно спросила Вера.

- Понимаешь, странно все. У меня полный сумбур в голове, мыслей крутится много, а ухватить ни одну не могу. Кажется, что упускаю что-то очень важное.

- Коля, - Вера подняла с земли несколько яблок и положила их на крыльцо, не думай про завещание, оно тебя только сбивает. Расскажи все с самого начала.

И он рассказал, не так, как вчера утром, перескакивая с пятого на десятое. Он говорил долго и подробно. Когда дошел до игры в преферанс, Вера остановила его.

- Считаешь, что партнеры поняли тебя правильно и стали следить за тобой?

- Уверен в этом.

- Давай пока оставим их в покое. Славик все сообразил, потому что вы вместе на Выселки лазили. Вадиму сам рассказал эту историю ещё когда в институте учился. Я правильно понимаю?

- Правильно.

- Ну, а четвертый партнер...

- Он всю жизнь у Доронькина на побегушках.

- Икону и план, где указано место клада, у тебя украли.

Колька кивнул. Впервые на эту историю он взглянул как бы со стороны. Рассказанная вслух, она приобретала некие новые черты.

- Мне кажется, прежде всего надо отделить прошлое от настоящего. Давай вернемся в 65-й год, ведь это именно тогда случилось?

- Да, а в 64-м умер Пимен. Или в 63-м, - задумался Першин и взял из рук Веры одно яблоко. - Помню, все говорили, что дом на Выселках год стоит без хозяина.

- А куда семейство Пимена к тому времени делось?

Колька замер и перестал жевать яблоко.

- Удивительно, но тот же вопрос приходил в голову и мне! - воскликнул он. - Я ведь и у твоей матери хотел то же самое спросить.

Вера вздохнула. Мать до самой смерти находилась в полном сознании. "Доченька, пусть у тебя все хорошо будет..." Они понимала, что умрет, хотя никто не говорил ей об этом. Понимала и молчала, только о ней, Вере, беспокоилась.

Они сидели и слушали, как падают на землю спелые яблоки.

- Надо же, до яблочного Спаса далеко, а они падают и падают. И что бабка Матрена будет с такой прорвой яблок делать? - вздохнула Вера и вдруг встрепенулась. - Слушай, давай у бабушки спросим, ведь она наверняка что-нибудь слышала, деревни-то стояли совсем рядом.

Бабка Матрена явилась с кринкой молока.

- Хоть молочка попей, - обратилась она к Кольке, а то совсем ничего не ел утром.

Услыхав про Пимена, она пожевала деснами сухие губы.

- Вона вы про что... - если старушка и удивилась, то вида не показала. Видимо, в таком возрасте многому перестаешь удивляться.

- Бабуль, ты слыхала про них что или нет? - продолжала допытываться Вера. Живы они?

- Шшто им сделается, живы, - прошепелявила бабка Матрена.

Николай с Верой переглянулись.

- А живут где?

- Здесь и жувут, в Степаниках.

Оказывается, после того, как умер Пимен, Гришку определили в сумасшедший дом.

- Больно колобродил много. А девок Глафира сразу к себе забрала, дом у сельсовета откупила и забрала. Сказывают, батька, Пимен старый, Глафире деньги оставил. А так - откуда у неё такие тышши? Домина-то вон какой, как корабль стоит.

Николай онемел от изумления, до сих пор не веря в то, что услышал.

- Как в Ежовке на отшибе жили, так и здесь, - продолжала говорить бабка Матрена. - Полина, старшая, да-авно умерла, а Гришка с Манькой здесь. Гришка умом совсем плохой, да он и был сроду такой, его больше в дурдоме держали. Сейчас плохого про него не скажу, смирный стал, а раньше того и гляди, учудит чего. Манька, сестра его, ничего, работящая, за коровой ходит. Глафира старая, все забывает, говорят, из ума выжила, а с виду посмотреть - крепкая еще, у них в роду подолгу живут. Я её давно не видела, наши, деревенские, сказывали.

- Дом она когда купила: до смерти Пимена или после? - замирая, спросил Николай.

Бабка Матрена вздохнула.

- И-и, когда это было, милок! Не помню я, запамятовала. Вроде после. Сначала дом купила, а потом Гришку дурака забрала, - стала опять объяснять Матрена. - Наши деревенские поговаривали, что могла бы и совсем его там оставить, да не захотела.

Он сник.

- А встретиться с ней можно? - спросила Вера, прочитав немой вопрос в Колькиных глазах.

- Отчего же нельзя?

- Полина когда умерла? - продолжала допытываться Вера.

- Не помню, лет десять, может, больше. Пожар она учудила. Мишка Шатун крик поднял, Глафира вовремя прибежала, успели водой залить, а то бы и дом спалила. После этого пожара на тот свет и убралась.

- Это какой Шатун, не из Ежовки ли? - удивился Николай, услышав знакомое прозвище.

- А то откуда же? Он, балаболка. Из Ежовки сюда переехал, как деревню разорили.

- Он и сейчас здесь живет?

- Вон его дом с худой крышей, второй от краю, - показала рукой бабка Матрена.

Колька молчал, сраженный услышанным, значит, и Мишка Шатун здесь. Ну и дела...

- Ты, Вера, своди его к Глафире-то, может, она ещё чего расскажет. Матрена, кряхтя, поднялась со ступенек. - Яблоки вот падают и падают, куды девать? Урожай нынче. У тебя-то есть? - спросила она Веру.

- Да, две яблоньки хорошо уродились.

- А-а, я думала тебе с собой навялить. Жалко, сорт-то больно хороший, я не ем, зубов нет. Петька не знаю, когда приедет из Мурманска своего. И чего там застрял, жил бы здесь, на родине, нет, понесло его, черта, в такую даль. Матрена шумно вздохнула. - Раньше хоть ребятишки залезут, обтрясут, а теперь и ребятишек не осталось, одни старики.

- Я тебе их в печке к чаю насушу, - пообещала Вера.

- Насуши, все не пропадать добру.

Бабка Матрена, продолжая ругать сына и далекий Мурманск, ушла. Николай, не замечая её ухода, продолжал сидеть на крыльце.

- Ну, что, пойдем к бабке Глаше? - Вера дотронулась до его плеча.

- Что? - вздрогнул он. - Подожди. Есть ли смысл к ней идти?

- То есть как? - опешила Вера.

- Дом в Степаниках был куплен сразу после смерти Пимена, так?

- Да, - ответила Вера. - Не понимаю, куда ты клонишь?

- Я и сам уже ничего не понимаю. Просто подумал, что дом куплен на те самые деньги, которые были в кубышке. Стало быть, нет никакого наследства.

- А те монеты, что оказались у тебя, ведь ты их нашел уже после смерти Пимена, они откуда взялись?

Николай обхватил голову руками.

- Ничего не понимаю, ни-че-го!

- Надо все выяснить до конца, - спокойно сказала Вера.

- Зачем тогда это завещание, которое он оставил моей бабушке? Ерунда какая-то!

Подбежал Малыш и, дружелюбно виляя хвостом, полез к Николаю на колени.

- Подожди, Малыш, не до тебя.

- Да пусть, - остановил её Николай, - хоть у кого-то день удачно сложился, вон морда у него какая веселая.

- Я думаю вот что, надо выяснить, когда был продан дом, а после этого делать выводы. Пимен был не тот человек, который пустые завещания писал. Пошли к Глафире!

Дом, в котором проживало семейство Пимена, резко отличался от других в деревне. Действительно, корабль, вспомнил Николай, оглядывая крепкое строение.

- Да, такой ещё век простоит, и ничего ему не сделается! - сказала Вера, оглядывая крепкие хоромы.

Бабка Глафира была дома одна. Она долго не могла понять, чего от неё надо. Вера, взяв инициативу в свои руки, быстро нашла с ней общий язык.

- Да не пугайтесь вы, мы уточнить хотим, когда документы на дом оформлялись?

- Купчая?

- Купчая, - подтвердила Вера.

- И, милая, не помню я, - замахала руками старуха.

- А вы посмотрите, бумаги какие-то есть?

Глафира затрясла головой.

- Нету.

- Этого не может быть, - строго сказала Вера, - бумаги у всех есть.

- Нету бумаг, Полина сожгла, сама чуть не сгорела.

У Николая упало сердце. Вот оно что... Не зря, как только бабка Матрена про пожар сказала, сразу почувствовал что-то неладное.

Он вышел во двор и увидел... Маню. Она несла ведро с кормом и бормотала что-то непонятное. Увидев Кольку, остановилась и радостно засмеялась. Он готов был поклясться, что она почти не изменилась. Мужеподобные черты лица, платочек в горошек, широкая темная юбка до полу, - время, словно в насмешку, пощадило её.

Продолжая бормотать себе под нос, она исчезла в глубине двора.

Николай вновь почувствовал себя маленьким мальчишкой. Ежовка, бабушка, кипящий самовар... Вот сейчас появится Маня и заговорит скороговоркой: "Гришка у батьки деньги украл".

Может, она что-нибудь знает, подумал он, может, спросить у нее? Но тут же отказался от этого, вспомнив бессмысленный взгляд слабоумной. Вряд ли она поможет. Да и грех беспокоить больного человека. Вот он, Пименов клад. Николай ещё раз окинул взглядом пятистенок. Громадный домина!

- Пошли, - незаметно появившаяся Вера взяла его за руку. - Я знаю, что надо делать.

...Они сидели на крыльце бабки Матрены и спорили. Вернее, спорил один Николай.

- Нет, - он непонимающе мотал головой. - Это ничего не даст. Столько мороки, а результат...

- Надо действовать последовательно, - не соглашалась Вера. - Зачем мы пошли к этой Глафире? Чтобы узнать, в каком году был приобретен дом. Так?

- Так.

- Я тебе ещё раз говорю, что существует возможность узнать это другим образом. Архивы...

- Вера, ты сама очень убедительно недавно говорила, что прошло очень много лет. Почему сейчас твердишь другое? Какие архивы, какие могут остаться документы?

- Да ты что?! - возмутилась Вера. - Сразу видно, что никогда дела с этими конторами не имел, уж с чем другим, а с бумагами у нас полный порядок Это же не что-нибудь купить-продать. Это - собственность. Дом! - со значением произнесла она. - Вспомни, какой при Хрущеве учет был, сам в деревне летом жил, видел, как наши бабки овец да поросят от чиновников прятали. За каждую лишнюю голову налог драли, а тут - дом продать! В городе есть бюро технической инвентаризации, при каждой купле-продаже справка составляется. Такие бумаги могут быть и в администрации поселка.

Николай, открыв рот, смотрел на Веру.

- Никогда бы не догадался. Только, - он замялся, - в 64-м году уже Брежнев у власти был.

- Это не важно. Запись в бюро инвентаризации должна остаться. Найдем!

Договорились, что в администрацию поселка обращаться не стоит, лучше в город съездить.

- Это мне проще, - сказала Вера. - Знакомая там есть.

Она уехала, пообещав завтра вернуться, а Николай и Малыш остались в Степаниках.

Колька вызвался помочь бабке Матрене по хозяйству.

- И, милый, какое у меня сейчас хозяйство, сенокоса нет, корову не держу, молоко сама у соседки беру, когда надо. Хочешь, забор вон почини, чтобы собаки да куры не лазили. А то пока Петьку дождешься, совсем развалится.

С забором провозился до вечера. Гнилое все, одно трогнешь, другое само валится.

Скрипнула калитка, в дом вошла крепкая женщина с тяжелой сумкой.

- Коля, иди сюда, - через несколько минут раздался из открытого окна голос бабы Матрены.

Войдя в дом, он увидел бутыль самогона, литров на пять.

- Ничего себе! - ахнул он.

Оказывается, бутыль принесла соседка, которую звали Петровна, на сохранение.

- Я для дела вино выгнала, этому дай, тому дай, сама знаешь, водки не накупишься (Николай помнил, что вином здесь называли самогон), а мой узнает, не отвяжется, пока все не высосет, - жаловалась Петровна бабке Матрене. - У меня сегодня день ангела, между прочим. Дай, думаю, зайду к соседушке, посидим, поговорим.

- И то дело, - согласилась бабка Матрена, только мне для веселья одной рюмки довольно.

- И мне столько же, - засмеялась Петровна.

- А тебе хватит стучать, - обратилась бабка Матрена к Николаю. - Сходи на пруд, рыбку поуди, Петькина удочка в кладовке валяется.

- Да я давно не ловил, - стал отказываться Колька.

- Эх, хвост, чешуя, не поймал я не ...уя! - пропела Петровна, подмигнув Николаю.

- Да будет тебе, - остановила соседку бабка Матрена и снова присоветовала гостю: - Сходи, сходи, а на дорожку вот, прими лафитничек.

Она поставила перед ним расширяющуюся кверху граненую рюмку на ножке. Такая рюмка, помнил он, была и у бабушки Мани.

- Спасибо, - смутился Николай. - Только, извините, пить я не могу.

- Врачи, что ль, запретили? - удивилась бабка Матрена.

- Да. - Врать пожилым женщинам было неудобно, но он решил держать себя в руках. Хватит, выпил свое!

- И правильно, - подхватила соседка. - Не пей. Надо же, встречаются еще, оказывается, непьющие мужики! Мой как на рыбалку вырвется, так грязь грязью притащится. В дом тогда не пускаю, на веранде дрыхнет или на сеновале.

- Он и без рыбалки...

- Это точно, - опять засмеялась Петровна. - Куда его, черта, девать?

Женщины заговорили о хозяйственных делах, и Николай почувствовал себя лишним.

- Схожу-ка я, действительно, на пруд, посмотрю, что там ловится.

- Иди, милый, иди.

Малыш, завидев Кольку с удочкой и ведерком, кинулся к нему. Вот это дело, вилял он хвостом, а то торчишь тут как пришитый. Чувствовалось, что пес нашел общий язык с собачьей сворой и они приняли его, как родного, но сбегать с хозяином на пруд - дело святое.

Колька, представив бутылку с вином, выгнанным для "дела", улыбнулся и вспомнил одну забавную и чудовищно несправедливую историю, тоже связанную с самогоном, свидетелем которой был в детстве.

Произошло это с дядькой Федей.

Однажды получилось так, что и бабушка, и Настя дня на два должны были отъехать из дома. Бабушка собиралась в Гжатск в церковь (город тогда уже переименовали, но старухи упорно называли его по-прежнему) и хотела там заночевать у знакомой богомолки, а Настя... словом, у неё тоже срочно появились дела в городе. Дочерей она забрала с собой. В доме остались Федя и Колька. Автобусы до города тогда не ходили, и путь предстоял не близкий, на перекладных.

- Покорми парня-то, - напутствовала бабушка сына. - В печке все стоит. До утра теплое будет.

- Не бойсь, мамань, не пропадем без баб.

Настя перед отъездом обшарила все потайные места, где муженек смог бы упрятать бутылку.

- Лучше сам отдай, а то хуже будет.

- Да что ты уставилась, как прокурор, - разозлился дядька. - Отдай! Ты мне её покупала?

- Смотри за домом, - принюхиваясь в последний раз, на всякий случай предупредила она.

Федя укоризненно посмотрел на жену.

- Хозяйство на мне, - значительно сказал он и, чтобы отвязались и видели при деле мужик, демонстративно пошел менять соломенный настил у поросенка.

Настька ещё повертелась маленько, но так ничего и не учуяла.

- Дурак я, что ли, - покрутил у виска пальцем Федя, едва она умелась. - Мы с тобой, племяш, вот что сделаем...

Ох, и хитер оказался дядька! Надумал он, пока за ним женского догляда нет, бражку для самогана поставить. Задумано - сделано.

- Да я ихнего отъезда как праздника самого лучшего ждал! - ликовал он. Заранее все приготовил.

Он затащил на печку здоровенную флягу, наполнил её водой из хорошего колодца, а потом и дров притащил для растопки. Воду для бражки носил издалека.

- Родниковая, - приговаривал он, вытирая пот со лба.

Хороший колодец находился далеко. Федя, когда его гоняли по воду, норовил взять водичку поближе, за что Настя ворчала на него.

- Откуда брал, опять небось из Зинкиного колодца? Лень два шага лишних сделать.

- Ну уж, и два шага, - возмущался Федя.

На этот раз он не поленился. Со знанием дела растопил печку и поддерживал нужную температуру. Мельчил дрожжи, чтобы бражка "взялась". Потом укутывал бидон старым ватным одеялом.

- Все путем.

Половину следующего дня он хлопотал возле теплой печки, как хорошая хозяйка. Во второй половине, от греха подальше, взвалил флягу на горб и попер её в сад, в дальний пустой улей.

- Береженого Бог бережет, - приговаривал он.

Колька внимательно наблюдал за всеми манипуляциями и помогал, чем мог.

- Смотри, молчок, не проговорись нашим, - предупредил его Федя.

Колька клятвенно заверил, что он скорее умрет, чем слово скажет.

К вечеру появились все: и бабушка, и Настя с дочерьми, довольная поездкой. Поведение мужа насторожило её, ну надо же, даже не выпимши!

Бражка, как известно, чтобы шел процесс, требовала дополнительной температуры. Старый садовый улей её не обеспечивал, но у Феди все было продумано.

Бабушка Маня каждый день топила русскую печку. Федя клал на лежанку несколько кирпичей, а потом, когда они нагревались, незаметно уносил их в улей, прикрыв полами драной телогрейки. Так продолжалось десять дней и никто ни о чем не догадывался. Дядька пробовал бражку и решал для себя важный вопрос: пора или чуть погодить. Получение конечного продукта - дело серьезное, к нему надо подготовиться, особенно когда женка, как опытный сыскарь с тебя глаз не спускает.

Увы, хлопоты оказались пустыми. Подвели мужика излишняя старательность и самоуверенность.

Первой заметила неладное Настя. Федя, которого, бывало, в огород на аркане не затащишь, вдруг повадился бегать в дальний угол сада, где стояли старые ульи.

- Ты что там потерял? - удивилась она.

- Лучку пощипать захотелось.

- Лучку-у?

Лучком с хлебом он всегда самогон закусывал. Настя задумалась. Трезвый, как стекло, ходит, при чем тут лучок?..

Ему бы, дураку, смекнуть и сориентироваться. Тогда ещё можно было незаметно переправить флягу на задний пруд, а там, гдядишь, воспользовавшись тем, что жена на работе, быстренько выгнать самогон. Нет, понадеялся на собственную изобретательность и оставил бидон на месте. Его ещё сроки смутили, десять дней прошло, пусть, прикинул, все двенадцать постоит, дойдет как следует.

Дошло! Вечером пришел с работы, первым делом, как обычно, на огород побежал, откинул улей, а там нет ничего. Федя обалдел. Посмотрел на всякий случай ещё под двумя, что стояли рядом. Хрен там! Он рысью побежал в дом.

На кухне хлопотала Настя.

- Потерял что, взмыленный такой прибежал? - ласково спросила она.

- Да... - начал он и замолчал.

Жена, как ни в чем не бывало, продолжала собирать на стол.

- Сейчас ужинать будем, за лучком бы сходил.

Когда вернулся с пучком зеленого лука, на столе стояла бутыль самогона.

- А это с каких? - опешил он.

- С таких, - насмешливо прищурилась Настя. - Ох, и хорошос вино получилось. Медом пахнет.

Федя хлопал глазами.

- Садись уж, угощу, с твоих собственных трудов. Налью маленько.

Тут только до него дошло. Ах ты ж, твою мать! И как догадалась?

Настя потом долго над ним куражилась.

- Смотрю, бегает и бегает на огород. Думаю, с чего бы это? Девчонкам своим наказала: с папки глаз не спускать. Они и высмотрели, что он теплые кирпичи с печки таскает и под улей сует. Да с оглядкой все делает, украдкой. Такую конспирацию развел, подпольщик хренов! Я заглянула и обомлела. Это ж надо такое придумать?

Феде потом удалось все-таки урвать бутылку. Настя отжалела.

- На, а то, смотрю, заскучал, как черт на покаянье.

Он сидел на крыльце и горько жаловался Кольке и вертевшемуся тут же коту Барсику, которые сочувствовали ему, как могли.

- Нет в жизни счастья! Бьешся, как ...ер о мерзлую кочку. Хуже скотины рабочей пашешь, и ни выпить, ни закусить с устатку. Питался бы я, как наша корова Зорька, одной травой, накосил бы себе стог сена и - порядок, ни от какой власти не зависишь, в магазин ходить не надо. А тут... Я на своем горбу эту флягу пер. И что? Теперь Настенка, как нужда, месяц зудеть будет...

Эти воспоминания заставили Николая грустно улыбнуться. Нет, его дядька был не просто любитель выпить, у него своя философия была. Жил он, как и большинство односельчан, бесхитростно, весь на виду.

Подойдя к пруду, Николай увидел, что на берегу стоит мужик и кричит, повернувшись к воде.

Николай прислушался.

- Гы, гы, га-а, - донеслось до него.

Странный человек продолжал бессвязно орать и размахивать руками. Подойдя поближе, Николай увидел, что он одет в какую-то хламиду в заплатках. Седая всклокоченная грива давно не стриженных волос была небрежно откинута назад.

"Что он делает здесь?" - мелькнула мысль. И в ту же секунду Николай узнал нелепо одетого старика. Это был Гришка, сын Пимена. Он звал домой гусей, потому и орал, и махал руками.

Николай остановился как вкопанный. Малыш, до того не подававший голоса, залаял.

Гришка, заслышав собачий лай, обернулся. Страшная гримаса перекосила его лицо.

- Гы-ы! - громко заорал он и затрясся.

Малыш ощетинился и зарычал.

- Стоять! - приказал собаке Николай и взял её за ошейник.

Пес стал выраваться из рук.

Гришка вдруг пригнулся и бросился бежать прочь.

Николай смотрел ему вслед со странным чувством. Тяжело видеть близко такой страшный недуг. Сейчас он опять как будто прикоснулся к прошлому. Оно было здесь, совсем рядом, но ни понять, ни разгадать его ему не под силу.

Когда узнал от бабки Матрены, что Гришка находится в Степаниках, подумал, что надо бы встретиться с ним. Зачем? Он и сам не знал. Наверное, чтобы ещё раз своими глазами убедиться: ни от Мани, ни от Гришки узнать ничего нельзя.

И ещё с одним человеком из бывшей деревни Ежовка хотел повидаться Николай. С Мишкой Шатуном. Когда услышал, что Шатун в Степаники переселился, сразу решил, что, не встретившись с бывшим пастухом, отсюда не уедет. Только торопиться с разговором не надо. Вернется завтра Вера из города, ясно станет: есть ли вообще смысл в таком разговоре?..

Глава 18

Ленька Сычов злился на папашу: и чего старый таится, чего изображает?.. Сказал бы прямо, так, мол, и так, а то одни недомолвочки да намеки. Легко сказать, последи за гостем Доронькиных. Здесь не город, все на виду.

Он открыл калитку и зашагал к батькиной избе. Машинально оглядывал двор: хорошее хозяйство, справное. Такое, что на два века хватит. Старый Сыч, может, и проживет два века. Крепкий мужик, излишеств себе не позволяет, не то что он, Ленька. У отца одно хозяйство на уме, да ещё - сколько в кубышку запрятал. Дурак, обругал себя Лоскут, он - законный наследник, ему все достанется.

Рядом с верандой незаметно притулилась собачья будка, в которой проживал Полкан. Пес, как и большинство сидящих на цепи собак, отличался на редкость злобным характером. А уж хитер был, бестия!.. Другого такого поискать. Заслышав, как открывается калитка, он, минуту назад гревшийся на солнышке, мгновенно скрывался в будке. И ждал. Привязан Полкан был очень толково: длины его цепи лишь немного не хватало до противоположной изгороди.

Те, кто навещали Сыча, знали, что по дорожке ходить ни в коем случае нельзя, надо держаться поближе к забору.

- Полкаш, Полкаша, - окликали его.

Он не подавал признаков жизни. Но стоило сделать лишний шаг, как пес выскакивал из будки, как черт из табакерки. Зубастая пасть щелкала в полуметре, норовя цапнуть. Посетитель, как ошпаренный, отскакивал к забору и костерил подлую собаку.

- До кондрашки меня, паразит, чуть не довел, - жаловалась соседка Сыча. И главное, молчком все, тишком, а у меня руки-ноги затряслись. Убери ты, Егор, своего дракона, не ровен час, загрызет кого.

- Зато всякое жулье мой дом десятой дорогой обходит, - резонно возражал Сыч.

- Это точно, - вздыхала соседка, но к Егору лишний раз старалась не ходить.

Полкан и на дочку Леньки набрасывался, но она приспособилась. Быстро-быстро пробегала опасное место, держась поближе к забору, пока зверюга не очухался, и, стоя на веранде, показывала язык.

К младшему Сычу пес относился по-разному. Иногда пропускал, не гавкнув, а иногда появлялся из будки и глухо ворчал.

Сейчас, задумавшись, Леонид шел по дорожке, вымощенной красными кирпичами.

Полкан метнулся к нему и сбил с ног.

- А, твою мать! - заорал, опрокидываясь, Ленька и пнул его милицейским сапогом. - С-скотина! Я тебе...

Полкан, ворча и гремя цепью, полез в будку.

- Чего не поделили? - раздался голос Егора.

- Ну, батя, совсем псина озверел. На своих кидается.

- В горницу иди, нечего на улице орать.

Леонид, насупившись, сидел напротив отца.

- Дома он сидит. Первые два дня, как приехал, все где-то мотался, гулял по окрестностям. Природой нашей очень восхищался. Вчера с почты вернулся и больше никуда не высовывался.