Печенье и когти

ГЛАВА 14

Хэйзел



— Что вообще надеть, чтобы встретиться… — мой голос затихает, пока я стою посреди гостиной, со свитерами, свисающими из рук. Встретиться с кем, собственно? С семьей Бенджамина? Встретиться с Бенджамином как… кем? Он не то чтобы прямо попросил меня быть его девушкой. Он просто сказал, что не хочет, чтобы я была одна на Рождество.

Я прикасаюсь к губам, словно все еще чувствую призрачный поцелуй. Он ощущается, как клеймо, память, вшитая в мою кожу. Мой взгляд скользит к омеле, все еще висящей над входной дверью. Пульс учащается. Именно там это и случилось — где он поцеловал меня так, словно я была не просто незнакомкой, которую он спас, а кем-то большим.

Пока я не отстранилась. Не закрылась. А потом он снова нашел меня, словно мы два магнита, притягивающихся друг к другу.

— Ты справишься.

Я бросаю взгляд на дорожную сумку, ждущую у груды одеял перед камином. Даже с отремонтированным обогревателем и электричеством, я спала там каждую ночь с тех пор. Там было теплее. И напоминало мне о той штормовой ночи — твердое тело Бенджамина, прижатое к моему, согревающее меня, держащее в безопасности, словно даже если бы мир снаружи рухнул, это не имело бы значения.

Почему я отстранилась, когда он поцеловал меня в первый раз?

Потому что я дура.

И, возможно, я дура сейчас, раз согласилась на его приглашение. На встречу с его семьей. На то, чтобы шагнуть глубже во что-то, чего я не могла перестать желать.

Мой взгляд скользит в угол, где мерцает моя прекрасная елка, каждый дюйм которой украшен детскими игрушками и сверкающими гирляндами. Несколько аккуратно завернутых коробок лежат под ней — подарки для себя и один для Кренделька. Но даже несмотря на все усилия, она все равно чувствуется… пустой. Полой. Как будто в воздухе не хватает чего-то.

Кренделек пищит из гнезда одеял, словно читая мои мысли. Я улыбаюсь и почесываю его мягкий животик, прежде чем поднять два свитера. Один был новым, темно-синим — этот цвет делал мои глаза ярче. Другой — поношенный, мягкий от времени, подарок от моей мамы, еще когда я училась в колледже. Уютный. Безопасный.

— Что думаешь, Кренделек? — спрашиваю я.

Он наклоняет свою крошечную голову, а затем тут же штурмует мою сумку, обнюхивая ее, словно желая сказать — да просто соберись уже.

— Ты прав. Он будет с минуты на минуту. Мне нужно поторопиться.

Я только что забрала свою машину из мастерской — после моего небольшого злоключения передний бампер и шины заменили — но это не имело значения. Бенджамин настоял, что сам отвезет меня в горы, сказал, что снегоуборочные машины не расчистят их частную дорогу, и его пикап в любом случае справится лучше.

Я забрасываю оба свитера в сумку, добавляю две пары пушистых носков, перчатки, шарф и туалетные принадлежности. Сумка кажется тяжелее, чем должна, когда я застегиваю ее, словно она набита всеми моими нервами. Я как раз натягиваю зимние ботинки, когда раздается твердый стук в дверь.

Мое сердце екает.

Я чуть не спотыкаюсь, бросаясь в прихожую, распахиваю дверь и…

Вот он.

Бенджамин стоит в дверном проеме, словно какой-то бог-лесоруб, в дымке из падающего снега, фланель обтягивает его широкие плечи. Его светлые волосы потемнели на кончиках от влаги, щеки раскраснелись от холода. Глаза — напряженные и грозовые — скользят вниз по моему телу, прежде чем снова подняться к лицу, и моя кожа под свитером горит.

Мой взгляд меня предает, скользя к его поясу, словно в ожидании увидеть все еще пристегнутый там топор, прежде чем виновато возвращается обратно к его лицу.

— Без топора? — вырывается у меня, потому что в его присутствии мой мозг, судя по всему, выбирает путь хаоса.

Его усмешка медленная и сокрушительная. Он прислоняется к дверному косяку, словно владеет всем пространством, глаза поблескивают от удовольствия.

— А что? Мне снова нужно им воспользоваться?

Намек в его голосе едва не сбивает меня с ног. Щеки пылают жарче, чем огонь в камине.

— Не-а, — мой голос звучит позорно пискляво. Я прочищаю горло и пытаюсь снова. — Не-а. Полный запас.

— Ммм, — его взгляд задерживается на мне, уверенный и жаркий, словно он может видеть насквозь каждый слой, в который я себя завернула. То, как он на меня смотрит, заставляет все мое тело пылать, и я изо всех сил стараюсь не ерзать под этим взглядом.

— Я… э-э… дай мне только взять вещи.

Я разворачиваюсь, цепляясь за самообладание, но трепет в груди выдает меня. Кренделек снова попискивает, словно смеется надо мной. Я подхватываю его, хватаю сумку с дивана, затем иду на кухню за коробкой конфет, которые упаковала в магазине, — что-то, чтобы отвлечь себя, занять руки, когда все, чего я хотела, — это снова прикоснуться к нему.

Позади меня Бенджамин прочищает горло, и я клянусь, что чувствую тяжесть его взгляда, скользящего по мне, как нечто физическое.

— Что это? — он кивает на коробку в моих руках.

— Пустяки. Просто конфеты из магазина и бутылка вина. Подумала, что принесу небольшой подарок.

— Тебе не нужно нести ничего, кроме себя самой, — отвечает он, забирая из моих рук сумку, коробку с конфетами и бутылку.

— Я знаю, но как-то неловко появляться с пустыми руками.

Я закрываю замок и выхожу за Бенджамином к грузовику. Воздух кусает щеки, посылая крошечные иголки холода в шею, несмотря на шарф. Я открываю пассажирскую дверь и проскальзываю внутрь, утопая в мягком кожаном сиденье, слабо пахнущим хвоей, корицей и им — грубый, уличный аромат, который внезапно кажется таким родным.

— Можешь включить, что захочешь, — предлагает он, пристегиваясь, затем плавно сдает назад и выезжает на скользкую дорогу, ведущую к шоссе.

Я наклоняюсь и начинаю листать радиостанции: кантри, классический рок, а затем нахожу самую безвкусную, самую блестящую поп-рождественскую станцию. На моем лице расплывается дурацкая ухмылка, когда начинается простенькое вступление к «Santa Baby».

— Конечно, ты выбрала именно эту, — бормочет он, уголок его рта подергивается от смеха, когда он въезжает на шоссе. Фары прорезают метель — снежинки вихрями кружатся в лучах, усеивая лобовое стекло, словно конфетти.

— Ты сказал, я могу выбрать. К тому же она была в списке выбранных. Ты хочешь сказать, что ты ворчливый медведь? — дразню я.

Он напрягается рядом со мной, расправляя плечи — от него исходит внезапное сдерживаемое тепло.

— Что? Я сказала что-то не то?

— Нет… — он смеется и качает головой. — Просто странно. Из всех станций именно эту выбрал мой брат.

Он издает звук, похожий то ли на смех, то ли на рык.

— А что не так с рождественским роком? — спрашиваю я.

— Да абсолютно ничего. Он тебе подходит, — он выдыхает, перехватывая руль. — Я не привык, чтобы со мной ездил кто-то, кроме него.

Он тянется через меня, пальцы касаются моего рукава, когда он прибавляет громкость. Прикосновение задерживается, и тепло разливается внизу живота, несмотря на холод. Песня набирает силу, и я не могу сдержаться — начинаю подпевать, сначала тихо, потом громче. К третьему припеву я уже громко и фальшиво распеваю «Little Saint Nick», смеясь, когда он закатывает глаза с притворным ужасом.

— Тебе повезло, что я не вышвырнул тебя в снег, — ворчит он, но в его тоне сплошь игривость, и пальцы отбивают такт припева на руле.

— О, пожалуйста, — говорю я, грозя ему пальцем. — И что ты скажешь своим родителям, если сделаешь это? «А, привет, мам. Я оставил одну ведьму на обочине. Ты приглашала ее на Рождество, но она действовала мне на нервы и ужасно пела всю дорогу. Я не вынес ни минуты больше».

Он хмыкает.

— Уверен, я бы что-нибудь придумал. Плюс, я бы оставил все эти вкусности себе, — он кивает подбородком в сторону коробки у моих ног.

Я бросаю взгляд вниз, пальцы уже так и тянутся к крышке.

— Ты бы заработал себе несварение. Здесь достаточно сахара, чтобы накормить целую семью медведей.

— О, если бы ты только знала, — тихо произносит он.