Печенье и когти

ГЛАВА 6

Бенджамин



Почему ты позволил ей уехать?

Голос глухо рокочет в глубине сознания, ощущение, будто когти скребут по ребрам. Он еще никогда не был таким настойчивым.

— Какой еще у меня был выбор? — бормочу я, проходя по сараю, сапоги хрустят по тонкому слою соломенной пыли на утрамбованном земляном полу. Ладони скользят по холодным железным защелкам каждой калитки, проверяя и перепроверяя, черт побери, насколько они надежны. Прошлогодняя метель чуть не сорвала одну с петель, когда Нейтан забыл ее запереть, и мне не нужны сбежавшие животные помимо всего остального.

Ты мог уговорить ее остаться. Уговорить переждать бурю.

— Она будет уже на полпути с горы, прежде чем буря ударит, — спорю я, хотя слова кажутся ненадежными, будто я сильнее пытаюсь убедить себя, чем его. — Есть хороший шанс, что она ее опередит.

Безрадостный смешок вырывается, когда я распахиваю ворота сарая и выхожу на ветер. Температура упала еще ниже за те пятнадцать минут, что прошли с ее отъезда. Я запрокидываю голову, изучая небо. Темные, тяжелые, как железо, тучи нависают низко и плотно, затмевая последний след дневного света — такие, что сулят беду. Несколько хлопьев лениво опускаются, приземляясь холодными и мокрыми на щеки, прежде чем исчезнуть при касании.

Буря приближается.

Не следовало позволять ей ехать обратно. Особенно на тех шинах.

Чувство вины резко скручивает желудок. Он прав. Я видел их — эти лысые подобия шин — когда помогал привязывать дерево к той маленькой ржавой банке, что она называет машиной. Им не место на этой горной дороге даже в ясную погоду, не то что в бурю. И уж точно у нее не было снежных цепей под тем свитером или где-либо еще в машине. Если только она не владеет магией лучше, чем я думал.

— Уверен, с ней все будет в порядке, — лгу я, хватая топор с пояса. Вес знакомый, успокаивающий. — Она даже не знает, кто мы.

Но она наша.

Рык вибрирует в костях, низкий и собственнический, я стискиваю зубы.

— Она не наша.

Бенджамин.

Я игнорирую его, устанавливая полено на старый пень, его поверхность иссечена годами работы. Топор опускается тяжело и точно, раскалывая дерево пополам. Треск эхом разносится по поляне, резкий, как выстрел. Я перебрасываю половинки на растущую кучу и устанавливаю следующее полено, замахиваясь снова и снова, пока пот не выступает на лбу и не впитывается в рубашку, несмотря на режущий ветер.

Расколоть. Отбросить. Расколоть. Отбросить. Лишь бы заглушить разъедающую боль в груди.

Но затем это накатывает — внезапная, острая колющая боль прямо под ребрами, вышибая воздух из легких. Хватка ослабевает, лезвие топора соскальзывает. Полено откатывается, с грохотом падая с пня в снег.

Она нуждается в нас.

Слова — яростный рык в голове, неоспоримый.

— Это несварение. Переутомление, — ворчу я, наклоняясь, чтобы снова поднять полено, хотя рука дрожит достаточно, чтобы выдать меня.

Боль впивается в меня снова, на этот раз острее. Не несварение. Не то, от чего можно отмахнуться. Связь, натягивающаяся, тянущая меня в направлении, куда она уехала.

— Блять.

Я швыряю полено в сторону и направляюсь к задней двери, сапоги хрустят по обледеневшей земле. Рука замирает на ручке. Мне следует сказать им — маме, отцу, Нейтану, даже бабушке. Они захотят знать, куда я иду. Но тогда они захотят знать, зачем. И что, черт возьми, я скажу? Что я позволил какой-то упрямой, хорошенькой незнакомке уехать в снежную бурю на лысых шинах, и теперь мой медведь считает, что она в беде?

Мама бы сразу же затащила ее на кухню, едва учуяв в воздухе приближение бури. Предложила бы рагу, чай, может, даже одну из свободных спален. Эта женщина была бы сейчас закутана в тепло и фланель вместо того, чтобы трястись по горной дороге с деревом вдвое больше ее машины.

Она должна была остаться.

— Она не согласилась бы, — моя челюсть напрягается. Я до сих пор вижу ее, стоящую в снегу с поднятым подбородком, со сверкающими глазами, клянущуюся, что справится сама. — Она даже не поверила, что буря приближается.

Хэйзел — наша, веришь ты мне или нет. И она там. Одна. Наша Хэйзел.

Имя снова прокатывается по мне, словно гром.

— Ладно, — отрезаю я, отпуская ручку и разворачиваясь.

Ветер ревет, ледяной и безжалостный, шлепая мокрым снегом по лицу и груди. Влажная фланель прилипает к коже, и я ругаюсь себе под нос, направляясь к грузовику. Каждый инстинкт во мне теперь на взводе, гонит вперед. Мой медведь рычит низко, удовлетворенно.

Я запрыгиваю в кабину, хлопаю дверью сильнее, чем нужно. Знакомый запах кожи и хвои наполняет пространство, но он не в силах утихомирить бурю в груди. Руки тяжело лежат на руле, неподвижные, пока ветер потряхивает раму.

— Я правда это делаю? — бормочу я в пустую кабину. Себе. Ему.

Чего я не понимаю, так это почему ты так сопротивляешься.

Я выдыхаю через нос, долго и резко, и поворачиваю ключ. Двигатель с рыком оживает, ровный гул, под стать беспокойному метанию в голове. Долгую секунду я просто сижу, уставившись на полосу снега, собирающуюся вдоль лобового стекла, наблюдая, как она густеет.

— С ней, наверное, все в порядке, — говорю я себе, включаю заднюю передачу и выезжаю со двора. Шины хрустят по гравию, взметая снежную пыль. — Она уже на трассе. Наверное, подпевает чертовым рождественским гимнам и мечтает, как будет украшать свою елку.

Ты сам в это не веришь.

Голос впивается, низкий и настойчивый.

— Она упрямая. Она прорвется сквозь что угодно, чтобы доставить эту елку домой, — мои руки сжимают руль, пока костяшки не белеют. — К тому же, она сделала свой выбор.

И ты сделал свой. Ты отпустил ее.

Я стискиваю зубы, челюсть двигается.

— Что я должен был сделать? Пригласить совершенно незнакомую женщину остаться на ужин? Сказать ей, что мы предназначены друг для друга? Запереть в сарае до весны?

Ты мог обеспечить ее безопасность.

Слова проходят сквозь меня, грубые и обвиняющие.

Фары скользят по деревьям, когда я поворачиваю на грунтовку, вьющуюся сквозь лес. Высоченные сосны обрамляют обе стороны дороги, их ветви стонут под тяжестью свежего снега. Снежок, казавшийся безобидным у сарая, теперь гуще — крупные хлопья несутся боком на ветру, попадая в свет фар, пока не начинает казаться, будто я еду сквозь телевизионные помехи.

Пока дворники отчаянно пытаются успевать очищать лобовое, я сбавляю газ и щурюсь в темноту бури, благодарный острому зрению оборотня. Чего не скажешь о ведьме.

— С ней все в порядке, — шепчу я, хотя пульс выдает меня, громко стуча в ушах. — С ней все в порядке.

Нет.

Мышца на щеке дергается.

— Она чужая, — отрезаю я, слова резки в тесном пространстве. — Я не знаю ее. Ничем ей не обязан. Моя семья — на первом месте. Всегда.

И все же ты здесь.

В кабине теперь жарко — слишком жарко — обогреватель дует на мою влажную рубашку, пока пот не стекает по спине. Я опускаю окно на дюйм. Ледяной воздух врывается внутрь, кусая кожу, неся острый запах хвои и железную тяжесть надвигающейся бури.

Сжимаю руль крепче, глаза прикованы к заснеженной дороге. Мне стоит развернуться. Вернуться назад. Забыть, как вспыхнули ее глаза, когда она взглянула на меня, как что-то внутри перевернулось, будто я ждал ее, даже не зная об этом.

Сенсация: потому что она наша.

Чем глубже я заезжаю в лес, тем сильнее идет снег — и тем больше тяжесть в моей груди.

К тому времени, как я достигаю участка дороги, ведущего на трассу, тревожное чувство, скручивающее меня изнутри, притупляется до тихой ноющей боли. Перемена тревожит, и я сильнее жму на газ, чтобы быстрее преодолеть расстояние.

Мили пролетают в бесконечном потоке асфальта и снега, пока впереди не появляется крошечная желтая полоска. Я убираю ногу с педали акселератора. Это должна быть она.

Грузовик по инерции останавливается позади ее узнаваемой желтой машинки. Я выпрыгиваю, сапоги хрустят по снегу, пока я приближаюсь. Взгляд цепляется за маленькую кучку снежков рядом с машиной. Она что, пыталась выкарабкаться магией? Ее дрожащая фигурка видна внутри, свернувшаяся на переднем сиденье за заиндевевшими стеклами.

— Нужна помощь? — Хэйзел вздрагивает, когда я стучу по стеклу. Ее глаза широко раскрываются, облегчение в них сменяется на раздражение. Мышца на челюсти дергается, когда я стискиваю зубы. Вот он я, прилагаю усилия, чтобы спасти ее, а она не рада меня видеть.

Будь с ней нежнее.

— Что ты здесь делаешь? — стуча зубами, спрашивает она, открывая дверь и плотнее обхватывая себя руками. — Разве у тебя нет какого-то большого, важного дела лесоруба, которым нужно заняться?

— Вообще-то, есть, — я откидываюсь на пятки, скрещивая руки на груди. — Ты собираешься сидеть здесь и спорить со мной или возьмешь своего зверька и переберешься в кабину грузовика, чтобы я мог отвезти тебя домой?

— Отвезти меня домой? — ее лицо сморщивается в очаровательно-растерянном выражении.

— Да, если только ты не предпочитаешь ждать здесь на холоде и в темноте до утра? — холоде, который уже просачивается сквозь сапоги и толстые шерстяные носки. Я бы не прочь перекинуть ее через плечо, но пытаюсь сдержать свой нрав.

Я бы не возражал.

— Я… спасибо, — запинается она, вылезая из машины. — Но что насчет моей машины — и елки?

Эта чертова елка.

— У меня есть оборудование, чтобы отбуксировать твою машину. Просто забери все необходимое, пока я переставлю грузовик. — Я возвращаюсь и выравниваю бортовую платформу с ее бампером. К счастью, я оставил ее сцепленной с прошлой доставки, а ее машина достаточно мала, чтобы я смог закатить ее на рампу.

Хэйзел стоит и наблюдает за мной, несмотря на холод, просачивающийся сквозь одежду и сапоги, и ветер доносит до меня ее запах — сладкие духи, смешанные с резкой свежестью снега.

— Кабина открыта. Я всего на минуту, — говорю я, голос хриплый, пока наклоняюсь в ее машину и перевожу ее на нейтральную передачу, прежде чем подойти к капоту. Ставлю руки на холодный металл, уперевшись ногами, и высвобождаю шины из снега. Я отпускаю себя, позволяя медведю подняться ровно настолько, чтобы дать мне необходимую силу.

— Ой, я не спросила, как тебя… — голос Хэйзел обрывается вскриком, когда она поскальзывается на снегу. Я бросаюсь к ней, забыв про машину, пока она сворачивается калачиком, сжимая левую лодыжку.

Я оказываюсь рядом в мгновение ока. Она хнычет, когда я поднимаю ее на руки. Она кажется такой маленькой в моих объятиях.

— Что случилось? — мой взгляд переходит от слез, навернувшихся на ее ресницы, к сапогам, затем к крошечному ежику, высунувшему голову из ее кармана.

— Я просто повернулась, чтобы сесть в кабину, и мой ботинок, должно быть, зацепился за снег — или за корень, — ее глаза зажмуриваются, зубы стиснуты. — Больно.

— Тш-ш-ш, я знаю, — бормочу я, неся ее к пассажирской двери моего грузовика. Я аккуратно опускаю ее и начинаю разшнуровывать ботинок, но она отмахивается от моих рук.

— Пожалуйста, не надо, — хнычет она, и моя грудь сжимается от этого звука.

— Я знаю, что больно, сладкая булочка, но если я не сниму этот ботинок, я не узнаю степень повреждения. А если появится отек, позже будет сложнее его снять — и это может причинить больше вреда, — на этот раз я двигаюсь медленнее, мои пальцы настолько нежны, насколько могут быть, пока мой медведь исходит яростью внутри.

— Просто… делай, — сквозь стиснутые зубы говорит она, ее пальцы впиваются в кожаное сиденье.

Она резко вдыхает, когда я стаскиваю ботинок и осторожно освобождаю ее ногу от носка. Лодыжка слегка распухла, уже проступает легкий синяк. Я сооружаю импровизированную подушку из брезента с заднего сиденья — того, что использую для укрытия деревьев — и аккуратно укладываю на нее ее ногу.

— А теперь не двигайся и ничего больше не ломай, пока я закреплю твою машину.

Ветер стих, снег падает мягкими, задумчивыми хлопьями, но я чувствую, что это лишь начало бури.

— А елка? — спрашивает она, поворачиваясь на сиденье.

— Она надежно закреплена, так что поедет с нами, — отвечаю я, прежде чем захлопнуть дверь. Эта женщина и ее чертова елка.

Наша женщина и ее елка, ты хотел сказать.

Одним толчком ее машина выкатывается из снега на платформу. Я быстро продеваю стропы через колеса, благодарный, что оставил все оборудование загруженным. Это не идеальная установка, но она доставит ее машину домой в целости.

— Давай выбираться на дорогу.

Я взглядываю на грузовик и вижу, что ее глаза закрыты, лицо искажено болью. Не раздумывая, я снимаю свою фланелевую рубашку, наполняю ее мягким снегом и открываю пассажирскую дверь.

— Что ты… — начинает она, но я приподнимаю ее ногу и оборачиваю распухшую лодыжку фланелью, набитой снегом.

— Лед, компрессия и возвышенное положение помогут снять отек. Через пятнадцать-двадцать минут сними это, чтобы не получить обморожение, — говорю я, наклоняясь, чтобы пристегнуть ее ремень, прежде чем закрыть дверь. Запрыгиваю на водительское сиденье, включаю радио на низкую громкость, мягкая рождественская музыка наполняет кабину, затем выезжаю на трассу.

— Спасибо, — шепчет она, ее пальцы сжимают край свитера.

— Я Бенджамин, — руки расслабляются на руле. Мой медведь теперь спокоен. Доволен.

— Спасибо, Бенджамин.

Я чувствую ее взгляд на себе, но сам не отвожу глаз от дороги.