Пепел и кровь

Глава 1

Пантикапей, июнь 49 года н. э.

Стайка голубей сорвалась с крыши храма и, покружив над пятачком площади, устремилась к зубчатой стене Акрополя. Пронеслась над самым ее краем, едва не задев крыльями непокрытую голову царя, и черно-белым облачком ринулась к городу. Котис проследил ее полет до причалов гавани и, расслабившись, прикрыл глаза. Впрочем, поднялся он сюда вовсе не для того, чтобы полюбоваться видами дорогого его сердцу Пантикапея или ощутить на коже лица и рук спасительную прохладу легкого, как птичий пух, ветерка. Его привело сюда возникшее вдруг желание уединиться, как будто кто-то невидимый, но властный настойчиво подталкивал его покинуть дворец и взойти на стену. По правде сказать, он и сам был рад, пусть даже на короткое время, отвлечься от выматывавших его последние дни государственных дел. Он с наслаждением вдохнул через рот воздух, до отказа наполняя им легкие, и медленно выдохнул через нос. Дувший с востока ветерок приносил знакомый с детства соленый запах моря, в который, как и прежде, вплетались мягкие, приятно щекотавшие ноздри нотки хвои. Однако сейчас к этим запахам добавился едва уловимый аромат далеких полевых трав, и это обстоятельство заставило молодого царя нахмуриться. Его мысли опять обратились к старшему брату…

Митридат, судя по донесениям с восточных границ, все это время не сидел без дела. Остановив свое отступление в землях дандариев[1] – довольно многочисленного и отважного народа, – он сверг местного царька, силой захватив власть. Впрочем, дело было не только в воинах, с которыми он пришел к дандариям. Пылкими, красноречивыми речами о славе предков и кровожадном чудовище по имени Рим, которое подбирается и к их землям, он зажег сердца молодых мужчин, а посулами богатства и привилегий склонил на свою сторону знать. Митридат обладал тем особенным, редким талантом говорить настолько убедительно и воодушевленно, что слушавшая его толпа всякий раз непостижимым образом подчинялась его воле, ликуя и волнуясь, как штормовое море, вместе с оратором. Котис видел это не раз. И поэтому его не покидало постоянно растущее внутри чувство тревоги: земли дандариев граничили с Боспором, а старший брат отсылал гонца за гонцом к сарматскому царю Зорсину, задумав, похоже, возобновить войну. За три года, прошедшие с того дня, как Митридат покинул Пантикапей, он во многом преуспел: увеличил свое войско, принимая в него и тех, кто не принял власть Котиса и бежал под его защиту (нашлись и такие!), и обрел сильного союзника в лице правителя сираков. Кроме того, сумел разжечь ненависть к Риму практически у всех восточных племен. Энергия, с какой бывший владыка Боспора готовился вернуть себе трон, вызывала у Котиса невольное восхищение… и беспокойство…

Уже в который раз он спросил себя, достойно ли поступил, отняв у брата власть. Когда Митридат отправил его в Рим как гаранта мира, признавая тем самым главенство западного соседа, то вряд ли допускал саму мысль о предательстве. Да, именно предательство! Так расценили поступок Котиса многие – те, кто не смотрел далеко. Но только не он, выросший с твердым убеждением, что война с Римом – не лучший путь к миру и процветанию его Родины. И тому имелся яркий пример из прошлого, когда царь Понта Митридат Евпатор, влияние которого покрыло и Боспор, ввязавшись в войну с латинянами, потерял все – и славу, и царство, и жизнь. Не забывал Котис и о другом: в припонтийских степях на скифов напирали сарматы, но в Таврике скифы были сильны как никогда, уже давно взяв под свой контроль греческие города северо-западного побережья. Что могло помешать варварам, возможно, даже объединившись, прокатиться по Таврике всесокрушающей волной и осадить Пантикапей? Такое уже пережил в свое время Херсонес. Но разве думал об этом его брат Митридат! Едва заняв трон их отца, он начал готовиться к войне с Римом. Разумеется, втайне, теша себя надеждой, что, достигнув определенных высот могущества, станет для Империи тем орешком, о который она обломает зубы или вовсе не захочет пробовать его на вкус и оставит в конце концов в покое.

Котис так не думал и искренне обрадовался, когда нашел поддержку в лице их матери. Гипепирия не одобряла намерений старшего сына бросить вызов Империи и видела в этом прямую угрозу благополучию их царства. Поначалу она пыталась Митридата переубедить, но, когда все ее попытки оказались тщетными, замкнулась в себе и откровенничала исключительно с младшим сыном, который всецело разделял ее мысли. Но не она, их мать, подтолкнула его к тому, что он сделал в Риме. Это было его личное решение.

Первая встреча с императором Клавдием произвела на юного принца неизгладимое впечатление. Высокий крупный мужчина, с несколько одутловатым, но благородным лицом и проницательными глазами, разговаривал с ним мягко и учтиво, как если бы говорил с равным себе; внимательно выслушал длинный рассказ Котиса о богатствах и климате Таврики, о положении дел на Боспоре и, казалось, не упустил при этом ни единого слова. Император настолько расположил его к себе, что уже тогда, во время их первой беседы, он решил довериться ему. Откровенный разговор произошел несколькими днями позже, и Котис помнил его во всех подробностях, хотя прошло уже немногим больше семи лет. Открыв Клавдию реальные планы старшего брата и таким образом уличив того в измене, Котис ожидал справедливой вспышки гнева, но ее не последовало. Вместо этого император хитро прищурил глаза, усмехнулся и произнес: «Чего-то подобного я от него и ждал». Затем подозвал личного секретаря, молодого черноволосого щеголя, и дал тому указание заняться этой проблемой вплотную. Так Котис из знатного боспорского заложника превратился в нового боспорского царя, особу которого утвердил лично император Рима.

Однако все складывалось на так гладко и скоро, как того хотелось бы. Клавдию необходимо было закончить начатое в Британии, закрепиться на этом забытом богами острове, с его постоянными дождями и туманами, и беспокойным, воинственным населением. Только спустя два года Котис обрел уверенность в том, что день его возвращения домой близок как никогда. Это случилось, когда он увидел стены греческого портового города Томы.

Небольшая римская армия, которой предстояло переправиться в Таврику и посадить его на трон, представлялась достаточной силой, чтобы сбить с Митридата спесь и вышвырнуть того из Пантикапея. Но и тут все оказалось не так просто и гладко. За этот короткий срок его брат успел построить собственный флот, увеличить армию и укрепить границы. Однако латиняне никогда не останавливались на половине пути, и в самом начале лета он наконец ступил на землю Таврики. Правда, вначале это была земля полиса Херсонеса. Но и она тогда показалась Котису настолько родной, что он готов был лить слезы от счастья.

Сожалел ли он о своем поступке, хотел ли повернуть время вспять и избежать предательства? Много раз Котис задавал себе этот вопрос и всякий раз отвечал однозначно: «Нет!» Но такая твердая убежденность пришла не сразу. Он долго и упорно находил для себя все новые и новые оправдания и в конце концов уверовал в то, что поступил правильно; при этом смог убедить себя, что не личные амбиции и давнее тайное желание надеть на голову царскую тиару подвигли его на этот шаг, а именно забота о благе государства, которому намерения брата не принесли бы ничего, кроме непоправимого вреда. И все же первые месяцы в Риме дались ему тяжело. Приступы внутреннего разлада, сопровождавшиеся чем-то похожим на укоры совести, изматывали и лишали сна; как-то сглаживало их лишь осознание того, что мать на его стороне. Возможно, она и не одобрила бы его методы, но другого пути он не видел. Со временем внимание и благосклонность императора, не упускавшего случая побеседовать с ним, наполнили его ощущением собственной значимости. Чувство личного дискомфорта притупилось, а потом и вовсе растворилось в той роскоши, которой Котиса окружили по воле Клавдия…

Он тряхнул головой, прогоняя воспоминания, и устремил взор к морю. На входе в бухту его столицы, застыв на ровной глади воды, вытянулись цепочкой два десятка боевых кораблей – большая часть нового флота Боспора. Котис поискал глазами те, что влились в него двумя днями раньше. Их в качестве трофея привел из очередного похода Лисандр, достойный муж и опытный в морском деле человек, которого он назначил своим адмиралом. Две двухрядные пентреры, плававшие до недавнего времени под флагом его брата, стояли чуть в стороне и выглядели внушительно. Но это был обычный обман зрения, вызванный расстоянием. Накануне Котис осмотрел их вблизи, с лодки, доставившей его прямо к судам. И нашел, что хоть пентеры и значительно потрепаны, но после ремонта займут достойное место в боевом строю. Правда, радость нового приобретения омрачилась докладом Лисандра, что в водах Меотиды, которые он зачищал от остатков флота Митридата, все еще оставались корабли, промышлявшие пиратством и грабежом прибрежных городков и селений. С этим нужно было заканчивать, и как можно скорее. Новый царь должен показать своим подданным, что у него достаточно сил, чтобы обеспечить их безопасность.

Хлопок крыльев оторвал Котиса от созерцания кораблей. Большая жирная чайка опустилась на зубец стены рядом с ним и, важно выпятив грудь, уставилась на него темными бусинами глаз. Она напомнила молодому царю придворных вельмож, при любом удобном случае старавшихся подчеркнуть свою значимость, а порой и незаменимость в том или ином деле, и Котис улыбнулся. Чайка отвернула голову, указывая желтым клювом в сторону моря; она словно приглашала полюбоваться великолепием пейзажа и вдохнуть в себя воздух свободы. И тут, почти сразу, безмятежную тишину пространства разорвал протяжный и натужный рев. Птица встрепенулась, оторвала лапы от камня и взмыла вверх. Потом, с криком описав над его головой круг, устремилась к берегу.

Котис проследил ее полет и отыскал на зеркале воды движущиеся фигурки. Солнце слепило глаза, и он прикрыл их ладонью. Этот рев нельзя было спутать ни с чем. Так могли реветь только горны римских войск, оповещавших о своем приближении. Он всмотрелся внимательнее: к гавани Пантикапея двигалась колонна кораблей. Их было много, несколько десятков, и больше половины из них, скорее всего, – транспортные галеры. Котис опять улыбнулся. Он ждал прибытия римского флота, но несколько позже. Что ж, видимо, не одному ему не терпится закончить эту затянувшуюся войну. Он развернулся и быстрым шагом направился к ведущей со стены лестнице.

Гай Туллий Лукан огляделся. Его не покидало смутное ощущение того, что все происходящее сегодня уже случалось с ним раньше. Память выдергивала из недалекого прошлого четкие, яркие картинки, удивительным образом накладывавшиеся на царившую вокруг него эйфорию. Она присутствовала во всем: и в жарком, отяжелевшем от множества людей воздухе, и в нем самом, уже испытавшем однажды волнующее чувство радости при виде входящих в гавань Херсонеса римских кораблей. И вот спустя четыре года, в корне изменивших его жизнь, все как будто повторялось.

Немногочисленные группы пантикапейцев, находившихся в это утро в порту, очень быстро превратились в сплошное колышущееся море человеческих тел. Горожане продолжали прибывать, и их возбужденные голоса перекрывали даже крики чаек, возмущенно носившихся над гаванью. Центурии легионеров пришлось приложить усилия, чтобы, не покалечив кого-либо из жителей города, проложить себе путь к набережной. Но даже когда легионеры выстроились в две шеренги, сдерживая напирающую толпу, Лукан не почувствовал себя в полной безопасности. Люди вытягивали шеи, подпрыгивали, стараясь заглянуть через головы солдат, некоторые в знак приветствия размахивали шейными платками. И все орали. Орали так, точно сами боги сошли с Олимпа, чтобы почтить их город своим присутствием.

– Как дети! – покачал головой Лисандр. Он стоял рядом с Луканом в сияющих на солнце доспехах, пряча в короткой черной бороде снисходительную улыбку. – Чем отличаются жители больших городов от жителей малых, так это неуемной страстью к зрелищам.

– Не вижу в этом ничего зазорного, – отозвался Лукан. – Хотя по мне, так все эллины, без исключения, проявляют слабость ко всевозможным торжествам. – И, предвосхищая готовый сорваться с губ адмирала вопрос, уточнил: – Да и римский народ ничем не лучше. Правда, в отличие от вас, предпочтение отдает кровавым зрелищам в амфитеатрах. Хотя лично я никогда этого не понимал.

Лисандр от такого прямого заявления вскинул брови, но промолчал, явно оценив откровенность трибуна. Три года назад их познакомил Кезон, человек, с которым судьба Лукана сплелась в один клубок еще в Риме и без помощи которого его младшая сестра, Туллия, не находилась бы сейчас в царском дворце Пантикапея, в безопасности и комфорте. Прошлым летом, отплывая в Италию, он пообещал, что следующее его появление на Боспоре ознаменует скорый приход на эту землю мира. Вот только о том, что нужно будет сделать для этого «прихода», он тогда умолчал. Впрочем, все трое и так понимали, что прямого и кровавого столкновения с Митридатом не избежать. Пока изгнанный царь был жив и наращивал мышцы у самых границ государства, ни о каком мире не могло быть и речи.

Между тем по собравшейся в порту толпе прокатилась новая волна шума. Послышались отдельные крики:

– Они не будут высаживаться! Корабли стали на якоря!

– Спустили лодки! Две… нет, три.

– Только три?! А как же войско?

Какой-то юнец, опираясь на плечи своих товарищей, высоко подпрыгнул – видимо, хотел рассмотреть происходящее на воде получше. Толпа тут же сомкнулась, и бедолага с воплем свалился прямо на щит легионера.

Лукан с Лисандром переглянулись и повернули головы к Аквиле. Лицо префекта оставалось невозмутимым, как и взгляд, устремленный к замершему на рейде флоту. Казалось, его нисколько не смутил тот факт, что торжественной высадки хотя бы части прибывших подразделений не произойдет, а это, бесспорно, расстроит охочих до зрелищ греков. Видимо, он угадал мысли смотревших на него мужчин и, не поворачивая головы, заявил:

– Пышные приемы и торжества оставим на потом. Для них нет времени. Вы знаете не хуже меня, как нам дорог каждый день.

Эти слова напомнили о том, чем дышало Боспорское царство последние месяцы. Подготовка к стучавшейся в двери войне шла полным ходом, вовлекая в этот процесс практически все слои населения и отнимая у тех, кто непосредственно занимался ее организацией, массу времени и сил. Однако сейчас, в такой особенный день, у Лукана не возникало желания думать о чем-либо еще, кроме прибывшего флота, и он полностью сосредоточил свое внимание на подплывавших к берегу шлюпках.

Первые две шли практически борт к борту, весла гребцов разделяло не больше пары локтей. Третья, чуть отстав, двигалась в арьергарде, на ее корме развивался алый флагшток с золотым изображением орла. Стоявший подле него трубач запрокинул голову и выдавил из своего инструмента высокий надтреснутый звук. Он понесся к берегу, обгоняя всполошившихся чаек, как порыв обжигающего ветра. И собравшаяся на пристани толпа на какое-то мгновение затихла. А потом взорвалась в едином вопле восхищения.

– Как дети! – повторил Лисандр, пряча в бороде широкую улыбку.

Наконец лодки приблизились настолько, что уже можно было разглядеть находившихся в них людей. В одной Лукан сразу же узнал Кезона и Флакка. Они сидели на корме с непривычно серьезными лицами, в парадных одеждах – на Флакке был новый, начищенный до блеска нагрудник – и с непокрытыми головами. Темные волосы обоих слегка шевелил ветерок, отчего те напоминали живые черные змейки шевелюры горгон. Гай невольно подался вперед, ощущая разливающееся по телу тепло. О, боги, как же он рад их видеть!

Один из пассажиров второй лодки (их было трое – крепких мужчин с военной выправкой) показался ему до боли знакомым… Эти золотистые с медным отливом волосы, это насмешливо вздернутое лицо… Марциал! У Лукана от неожиданности перехватило дыхание. Если с Кезоном и Флакком он все-таки, хоть и редко, но виделся, то с Манием Марциалом за эти два с половиной года – ни разу. Они ограничивались приветами, которые передавал Флакк, появлявшийся в Пантикапее с завидной регулярностью, и Лукан уже не надеялся увидеть друга в ближайшее время, во всяком случае, до окончания войны. В том, что Галл дорожил Марциалом и держал его при себе, не было секрета. И поэтому удивление Гая прибытием товарища на Боспор, да еще накануне боевых действий, являлось вполне естественным. Объяснение этому могло быть только одно: наместник Мёзии Авл Дидий Галл внял просьбам своего лучшего офицера и скрепя сердце отправил его завершать то, что они вместе начали четыре года назад.

Маний Марциал вскинул руку и помахал ему. А у Лукана едва не выскочило из груди сердце.

Туллия вбежала в комнату Гликерии с раскрасневшимся от волнения лицом. Ее глаза искрились непередаваемой радостью.

– Он приплыл! Он в Пантикапее! – выпалила она с порога, пересекла покой и, громко выдохнув, села на постель рядом с подругой.

– Кто? – с улыбкой спросила Гликерия, хотя уже догадалась, о ком идет речь.

– Марк, конечно же! – Туллия в удивлении сдвинула тонкие золотистые брови.

– Один? Опять с письмами от Галла? – продолжила уточнять ее подруга.

– В этот раз он привел целую флотилию кораблей!

– Значит, с ним и другие римские офицеры?

– Разумеется. Я так поняла, что это и есть то подкрепление, которого ждал Котис. Мы все его ждали, правда?

– Вот и дождались. – Гликерия тяжело вздохнула. Она была на седьмом месяце беременности, и выпирающий круглый животик лишал ее былой подвижности. При этом душа молодой женщины оставалась все такой же легкой и юной, отягощенной лишь одной появившейся особенностью – теперь она стала, как никогда, ранима. Гликерия почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и быстро проговорил: – И очень скоро все они отправятся воевать.

– Наверное. – Туллия задумалась, отчего на гладкой коже лба появились маленькие складочки. Затем коротко кивнула: – Да, это неизбежно. Но их поход не может длиться вечно. И потом, я уверена, что с нашими мужчинами ничего плохого не случится.

Ее слова вернули Гликерии хорошее настроение. «Наши мужчины», – про себя повторила она за девушкой и улыбнулась. Они были примерно одного возраста, обе по-своему любили Гая, ну а то, что он являлся мужем Гликерии, лишь укрепляло их взаимное доверие и дружбу.

О своих чувствах к Марку Гавию Флакку, боевому товарищу брата и по совместительству молоденькому симпатичному трибуну, Туллия рассказа ей сразу же, как только поняла, что влюблена. Она заговаривала о нем при любом удобном случае: когда они оставались наедине в спальнях или гуляли по аллеям Акрополя, стояли на крепостной стене, любуясь городом и морем, или сидели, спасаясь от жары, в тени портиков. Туллия делилась со своей единственной подругой не только девичьими секретами, но и планами на будущее, какие они с ее Марком выстраивали для себя в мечтах; рассказывала о тихой вилле на берегу моря, окруженной оливковыми рощами, и о милых детях, которые наполнят их дом и их жизнь радостью и смыслом. Гликерия не переставала удивляться чистоте и открытости этой девушки, во многом напоминавшей ей ее саму. И начинала понимать своего царственного брата, который взял на себя обязанности ее покровителя. Котис, правда, не выставлял этого напоказ, но от Гликерии такие вещи, как внимание и забота, трудно было скрыть. Не могла она только постичь одного – когда Туллия и Марк успели так сблизиться. За все это время Флакк побывал в Пантикапее пять или шесть раз… Хотя, если вспомнить ее и Гая, их историю чувств, бурную и стремительную, как засасывающий в бездну водоворот, то все выглядело не так уж и невероятно.

– Гликерия, ты вообще со мной? Тебя что-то тревожит? – вернул ее к действительности голос Туллии.

– Прости, дорогая, я просто задумалась. – Гликерия улыбнулась, но, видимо, не совсем убедительно, поскольку сестра мужа смотрела на нее со всей серьезностью. – Единственное, что меня тревожит, – поспешила она объясниться, – так это предстоящая разлука. Мы с Гаем уже давно не расставались так надолго. Но сейчас все будет по-другому, я знаю это.

На милое личико Туллии упала тень печали.

– Считаешь, я об этом не думаю, мне не тревожно? – призналась она. – Мы с Марком, конечно, никогда не были вместе долго, но теперь он не вернется в мирные Томы, а отправится на войну.

Придвинувшись ближе, Туллия обняла подругу, уронив голову ей на плечо, и Гликерия почувствовала, как сильно колотится сердце девушки, точно рвется выскочить из груди. Поддавшись накатившей вдруг нежности, она погладила ее по мягким, цвета золота волосам и вздохнула:

– Все будет хорошо, дорогая. Их защитят боги… и наша любовь.

– А ты совсем не изменился, трибун. Разве что поджарился чуток под местным солнцем. – Кассий рассмеялся собственной шутке и опустил грубую солдатскую ладонь на рукоять гладия. – А знаешь, я рад, что Галл выбрал именно мою когорту. Засиделся я в Томах без настоящего дела. Да и мои ребята тоже.

Они стояли на площадке одной из башен Пантикапея, той, что примыкала к городским воротам, и наслаждались появившимся у них свободным временем. Гай Туллий Лукан все еще не верил своим глазам, наблюдая рядом с собой центуриона…

После полудня, к великой радости пантикапейцев, римские отряды все же сошли на берег, но сразу, в четком строю, проследовали через город к лагерю соотечественников. Рядом с ним быстро выросли ряды белых, сверкающих на солнце палаток. До них было немногим больше мили, и фигурки обустраивающихся на новом месте людей напоминали Гаю копошащихся муравьев.

Две когорты ауксилариев и всего одна – легионеров. Именно столько пехоты высадилось с кораблей в гавани столицы. Галл посчитал, что и этого будет вполне достаточно, поскольку Котис значительно увеличил собственную армию, в которую помимо коренных боспорцев и наемников из Фракии вошли и те, кто перешел на его сторону из войска Митридата. Правда, Дидий Галл все-таки расщедрился на конницу, и ала из пятисот всадников под командой Марциала в это самое время заканчивала выгрузку в порту…

Лукан улыбнулся, вспомнив свое удивление, когда увидел в третьей лодке с флагштоком Кассия. Тот, казалось, совсем не изменился. Даже щетина на его неизменно суровом лице была все такой же огненно-рыжей.

– У тебя много новобранцев? – поинтересовался Гай.

– Почти половина, – помедлив, ответил центурион и тут же добавил: – Но всех их я лично обучал последние два года. Так что в бою они не подведут. В этом можешь быть уверен, трибун.

Лукан улыбнулся, и на какое-то время оба замолчали. Нахлынувшие воспоминания отнесли их к Пафению, месту последнего боя, где тяжелая кавалерия Митридата едва не растоптала римскую пехоту. Но более явно возникли картины сражения за боспорской стеной, когда они столкнулись с катафрактариями первый раз. Закованные в броню всадники, казалось, несли неотвратимую смерть; их длинные копья и мечи срезали солдат, как траву. Тогда Кассий потерял треть центурии, а Лукан, оттягивая силы противника на себя, – более половины своих людей. Та битва была особенно жестокой, и полученная в ней рана едва не стоила Гаю жизни. Но именно благодаря этому ранению он попал в заботливые руки своей будущей жены Гликерии, как потом выяснилось, двоюродной сестры нового царя Боспора Котиса.

С тех дней прошло не так уж и много времени. Однако сейчас казалось, что минула добрая часть жизни, насыщенной событиями и людьми; людьми, которые плотно раз и навсегда вошли в его, Лукана, судьбу. Кассий был одним из них. Великан-центурион поднялся по служебной лестнице и теперь занимал должность старшего центуриона когорты, заняв место павшего под Парфением командира. Он явно гордился своим новым знаком отличия, и Лукан не преминул заметить по этому поводу:

– Не жалеешь о днях, когда командовал просто центурией?

– Меня ответственность не пугает, – тряхнул большой головой Кассий. – И потом, приказы начальства не обсуждаются. Поставили во главе когорты – значит, заслужил.

– Ты действительно заслужил этот пост, друг мой. – Лукан положил руку на плечо боевого товарища. – И я безумно рад, что мы опять будем сражаться вместе.

Центурион не ответил, просто кивнул, поглощенный открывшимся прямо под ними зрелищем. В распахнутые ворота вылился шумящий поток горожан и на сотни шагов облепил с двух сторон дорогу, на которую уже выезжали первые римские всадники. В лучах уходящего солнца их кольчуги и шлемы отсвечивали матово-синим цветом, напоминая колышущиеся морские волны; вспыхивали белыми и синими искрами наконечники копий. Ала Марциала выкатывалась из ворот плотным железным потоком; позвякивала конская сбруя, негромко всхрапывали животные; как крылья птиц, хлопали о спины кавалеристов овальные щиты. По двое в ряд всадники неспешной рысью проехали мимо притихших горожан, и только когда последние из них скрылись в клубах поднятой пыли, толпа оживилась, пришла в движение и извергла из себя рев восторга. Вслед удалявшимся римлянам полетели слова напутствий, кто-то бросил цветы.

– Вас не так просто было найти.

Лукан и Кассий одновременно обернулись на голос. Маний Марциал появился так тихо, что они не услышали его шагов, хотя за криками возбужденных пантикапейцев это в любом случае было затруднительно. Он стоял с беззаботной миной на лице и улыбался, как будто не провел долгие дни в море, а последние часы – раздавая команды подчиненным. За его спиной почти сразу возник Флакк. В отличие от Мания, на его лице отчетливо проступала печать озабоченности.

– Вы не забыли о совете? – без прелюдий спросил он, переводя взгляд с Лукана на Кассия. – Друзья мои, нас ждут во дворце! Аквила и другие командиры уже там.

– Как тебе моя кавалерия? – проигнорировав слова товарища, обратился к Лукану Марциал.

– Впечатляет! – ответил тот и, уже обращаясь к Марку, сообщил: – Поверь, дружище, я помню, что Котис не любит ждать. Мы с Кассием как раз собирались уходить.

Центурион кивнул и шагнул к лестнице, а Флакк задержал взгляд на ровных рядах белых палаток, к которым двигалась двойная цепочка всадников.

– Что-то не так? – заинтересовался Лукан.

– Напротив, все именно так, как и должно быть. Но… – Флакк, даже не пытаясь скрыть сожаления, покачал головой. – Не думаю, что мы задержимся в Пантикапее надолго.

Клеон придвинул медную пластину на ее место, в небольшой, размером с голубиное яйцо, кружок. Задержал ладонь, убеждаясь, что она плотно легла в паз, и негромко выдохнул. Он только сейчас почувствовал, насколько устал, – пришлось довольно долго стоять, почти не шевелясь и не дыша, прилепившись ухом к отверстию. Ноги и шея затекли, ныли напряженные плечи, как будто он держал на них свод дворца. С обратной стороны стены, у которой он замер, точно статуя, находился зал приемов, и сейчас в этом зале проходило заседание военного совета. Видеть Клеон мог только спинку мраморного трона, на котором восседал царь Котис, но ему и не требовалось что-либо узреть. В его задачу входило услышать все, что на этом совете обсуждали и какие решения в итоге были приняты. Теперь он услышал то, что желала знать его госпожа, и мог наконец вернуться к ней с докладом.

Бесшумно ступая по каменным плитам, Клеон покинул свой пост и вновь очутился в тесной пасти прохода. Этот тайный лабиринт дворца был не только узок, но и низок, причем настолько, что приходилось пригибать голову. А если учесть еще и кромешную тьму, плотным одеялом окутавшую Клеона, то вряд ли скорость его передвижения намного опережала черепаху, хотя ему и не терпелось поскорее выбраться из черного чрева прохода на свет и простор коридоров дворца. Впервые попавший сюда человек непременно разбил бы о свод голову или поранил о стены плечи. И это в лучшем случае! В худшем – переломал бы ноги и заблудился. Однако Клеон за долгие годы изучил этот лабиринт настолько хорошо, что мог бы уверенно пробежать по нему даже в темноте до нужной точки… если бы не его тесные габариты. И тем не менее, хоть и медленно, но он удалялся от места, где всякий раз испытывал внутренний дискомфорт, а каждый шаг приближал его к покою госпожи…

Она ждала его, стоя у окна и вглядываясь в ночное небо. Оно было сплошь усыпано помигивающими звездами – белыми и бледно-голубыми, желтыми и блекло-красными; одни были теплыми, как комната, в которую ступил Клеон, другие – холодными, какой выглядела сейчас его царица. Портьера, скрывавшая дверь, из которой он вышел, едва шевельнулась, но Гипепирия уловила движение воздуха и повернулась.

– Тебя долго не было, – произнесла она уставшим голосом, но упрека в нем не было, лишь желание поскорее закончить с тем, чего она ждала.

– Прости, госпожа. – Клеон шагнул ближе, почтительно склонил голову. – Совет затянулся. Они и сейчас еще там.

– Говори же, что ты узнал.

Глаза царицы потеплели и оживились, и слуга, понизив голос – скорее, по привычке, чем от вероятности, что их подслушают, – приступил к пересказу того, что услышал:

– Через два дня корабли начнут переправлять в Фанагорию основную часть войска. Небольшая флотилия уйдет в Меотиду, к Танаису. Котис решил, что нужно найти и уничтожить последние корабли Митридата, обезопасив тем самым свой тыл, а заодно – продемонстрировать тамошним эллинам свою силу. Римский отряд этой флотилии будет нашим резервом на севере…

– И одновременно не явной, но все-таки угрозой царю сираков Зорсину, – закончила за Клеона Гипепирия и улыбнулась: – Мой сын сам предложил этот план или его ему подсказали?

Слуга качнул головой и улыбнулся в ответ:

– Сам, госпожа. Почти сразу. И его все поддержали.

– Еще бы не поддержать! Это умно и стратегически верно. К тому же сделан правильный дипломатический шаг в сторону танаисцев. А они, как известно, всегда отличались своенравностью и необъяснимым, во всяком случае, для меня, упорством в вопросах самостоятельности. Что ж, им нужно напомнить, чьи они подданные.

– Я тоже никогда не понимал их беспечности. Когда живешь по соседству с дикими необузданными варварами, стоит думать не о собственной свободе, а о сильном покровителе, чья власть и могущество смогут тебя защитить.

Клеон умолк, наблюдая за реакцией царицы. Он служил ей больше двадцати лет, а последние десять являлся и личным телохранителем, и тем самым доверенным лицом, которому, вверяя свои тайны, порой поручают весьма щекотливые дела. Ко всему Гипепирия никогда не запрещала ему высказывать свое мнение. Напротив, всегда внимательно его выслушивала. Вот и теперь разглядывала лицо своего верного слуги, как бы ища на нем ответ на мучивший ее вопрос. Наконец, после короткой паузы, она сказала:

– Котис взрослеет, становится настоящим правителем. – В ее темных глазах вспыхнули искры теплого материнского огня, но они тотчас погасли. – Как я понимаю, это не все. – Царица словно стряхнула с себя вуаль отстраненности, вновь превратившись в сосредоточенного слушателя. – Продолжай, Клеон.

– Уже завтра подойдут корабли из Херсонеса, с воинами и снаряжением, – начал он, вспоминая последовательность речей и решений совета. – И это еще одна причина, по которой с переброской войск в Фанагорию затягивать не станут. Митридат, безусловно, узнает от своих шпионов и о флоте, и о войсках, что собрались в Пантикапее. Но лучше, если он узнает об этом как можно позже, когда наши галеры уже доставят армию на тот берег, и она подойдет к границам его новых владений. Хотя…

– Договаривай уже, коль начал, – подбодрила его Гипепирия.

Клеон пожал широкими плечами, и лицо его, обычно суровое и жесткое, приняло несвойственный ему растерянный вид.

– Мне кажется, Котис не считает нужным, чтобы Пантикапей кормил столько ртов. И в этом как раз и есть главная причина такой спешки.

Царица с трудом сдержала смех, уже готовый вырваться наружу, прикрыла ладошкой рот. И, как ни странно, настроение ее начало улучшаться. Открытая простота слуги, при этом не лишенная здравого смысла, как будто вдохнула в нее порцию свежего воздуха, оживляющего, трезвящего. Она подступила к Клеону вплотную, взглянула вопросительно.

– Разве армия моего сына еще не готова к войне? Или есть причины, о которых я не знаю?

– Армия готова и может выступить в любой час, – был вынужден признать Клеон, но и отступать просто так он не собирался. – Вот я и говорю: зачем опустошать запасы столицы, если все готово к походу?

– Твои слова не лишены смысла. Но все же, как думаю лично я, совет принял это решение, руководствуясь в первую очередь соображениями военной тактики. А что там еще в голове у царя Котиса, в данном случае решающего значения не имеет. – Слуга промолчал, и Гипепирия закончила: – Однако мы несколько отвлеклись. Что еще обсуждали на совете?

Клеон облегченно выдохнул – он уже пожалел, что затронул такой щекотливый вопрос.

– Наш царь, – заговорил он, – высказал мнение, что нужно отправить к царю аорсов Эвнону тайного посла. Трибун Лукан предложил своего человека, за надежность которого поручился. Поручился за этого римлянина и наварх Лисандр.

– Как его имя?

– Его зовут Кезон, госпожа.

– Кезон… – повторила царица и улыбнулась: – Ну, конечно же, кто бы еще это мог быть! – Она качнула головой, и в ее глазах опять вспыхнули огоньки. – А ведь ты должен его помнить, Клеон. Он навещал нас с трибуном Луканом в Византии.

– Кажется, припоминаю. – Память Клеона вырвала из череды последних лет образ смуглого коренастого бородача в нелепом головном уборе.

– Союз с царем Эвноном, пусть даже временный, – рассуждала между тем Гипепирия, – усилил бы и наши силы на поле боя, и наше влияние на севере. Насколько мне известно, аорсы с сираками не в самых лучших отношениях, хотя и живут по соседству. Их вражда длится уже давно. Пожалуй, с того дня, когда их кони впервые столкнулись на границе пастбищ, выясняя, кому в этом месте принадлежит трава. – Она усмехнулась и задержала взгляд на слуге.

Он понял ее без слов и уточнил:

– Римлянина доставит в Танаис один из наших торговых кораблей, которые будут сопровождать боевые галеры. Из Танаиса проще добраться до ставки царя аорсов. Так посоветовал наварх Лисандр.

– Что ж, разумный план. Я не нахожу в нем слабых мест.

– Слабые места всегда проявляются в самый неподходящий момент, – скромно заметил Клеон.

Гипепирия посмотрела на него так, как если бы он прочитал ее собственные мысли.

– Нам остается только ждать. Наблюдать и ждать, – сказала она, и голос ее дрогнул. – Благодарю тебя, Клеон. Ты можешь идти.

Когда у выхода из покоя он обернулся, царица-мать опять стояла у окна, вглядываясь в ночное небо. Все так же помигивали звезды, и все так же они молчали. Видимо, им не было никакого дела до того, что замышляют и что творят на своем маленьком клочке земли ее беспокойные, но очень упорные в своих устремлениях жители.

Танаис, пять дней спустя

Диомен поднес к губам чашу с вином и сделал меленький глоток. Терпкий напиток охладил нёбо, тонкой струей проник в горло и растворился в теле, наполнив его умиротворением и теплом. Он прикрыл веки, вспоминая тот день, когда появился в этом городе с твердым намерением задержаться в нем надолго, а возможно, и осесть навсегда. «Жизнь покажет», – сказал он тогда себе, и, как выяснилось чуть позже, Танаис пришелся ему по душе настолько, что он решил пустить здесь корни…

Город находился в северной части Меотиды, имел глубокую бухту и, помимо этого, слева от себя – полноводную реку, двумя широкими рукавами вливавшуюся в озеро. То ли город назвали в честь реки, то ли реку – в честь города, никто этого уже не помнил, да и не вникал особо в историю происхождения имен. Удобное расположение гарантировало Танаису стабильный торговый оборот, а вместе с ним и процветание. С юга в него шли товары Боспора и городов всего южного побережья Понта Эвксинского, включая, конечно же, Византий. Местные земледельцы, рыбаки и кочевники сарматы сбывали свой продукт купцам Танаиса в таком количестве, что его с лихвой хватало и на нужды города и на торговлю с югом. Зависимость от Пантикапея, пусть даже и не такая явная, Диомена не смущала, да и вряд ли бы его стали искать на самом краю царства. Ко всему прочему ему уже порядком надоели шпионские и политические игры правителей Боспора; уставший за годы беспокойной жизни дух авантюриста требовал покоя, и Диомен, посчитав, что больше ничем не обязан царю Митридату (к тому же бывшему), принял решение остепениться. Капитал, чтобы открыть небольшое собственное дело, у него было желание обзавестись семьей – присутствовало. Оставалось найти жилье и двух-трех состоятельных друзей.

Небольшой домик на окраине города ему помог купить купец Клеомен, с которым он познакомился в порту. Клеомену принадлежали два торговых судна и рыбозасолочная фактория. За кувшином вина Диомен предложил ему обговорить выгодную сделку, и танаисец (он в это время контролировал погрузку своего корабля), немного подумав, согласился. Они быстро нашли общий язык, выпили два кувшина отменного вина в лучшей таверне порта, и к концу застолья новый приятель Диомена согласился стать его деловым партнером.

Так началась спокойная, ничем не примечательная жизнь нового скромного купца боспорского города Танаис.

Имея опыт общения с кочевниками, Диомен довольно быстро наладил с сарматами выгодные торговые отношения. Не последнюю роль в этом сыграло знание языка сираков – они являлись ближайшими соседями Танаиса. Соленая и вяленая рыба с факторий Клеомена растворялась в становищах кочевников, а в город шли обозы с медом, сыром и шкурами. Под этот товарообмен на остававшиеся у него деньги Диомен открыл кожевенную мастерскую. И теперь мог торговать собственным товаром: ремнями, обувью и конской упряжью.

Вскоре он завел дружбу с еще одним состоятельным гражданином. Агис вел свой род от первых основателей Танаиса и весьма этим гордился. Тем не менее, не оглядываясь на седую древность предков, он не побрезговал завязать деловые отношения с человеком, который совсем недавно появился в его городе и явно не мог похвастать родовитостью своих корней. Диомен, как талисман, привлек его своей удачливостью, свежими, приносящими доход идеями и граничившей с аскетизмом скромностью. Будучи членом городского совета, Агис взял его под свое покровительство, и с этого часа Диомен наконец уверовал, что окончательно порвал с прошлым и начал новую жизнь…

Рев боевых римских горнов заставил его вздрогнуть, и часть вина выплеснулась из чаши на землю. Не может быть! О, боги, только не здесь! Отбросив чашу, Диомен выбежал из беседки. Рев повторился, и спутать его с чем-либо еще было невозможно. Воображение молниеносно нарисовало соответствующий моменту пейзаж: римские боевые корабли под полными парусами подходят к гавани Танаиса; крушат, топят попадающиеся им на пути рыбацкие лодочки, а по улицам города, сбивая друг друга, в панике мечутся люди, кричат, вопят, плачут. Диомен тряхнул головой и выругал себя за излишнюю впечатлительность: подумаешь, приплыли римляне, не так это и плохо – защитят в случае беды от сираков. Слухи о том, что царь этих варваров заключил военный союз с бывшим сатрапом Боспора, уже просочились в город. И угроза войны, как приставленный к горлу нож, стала неизбежной очевидностью. Однако танаисцы, будучи людьми практичными и исключительно мирными, убедили себя в том, что их колония расположена далеко от предполагаемого театра боевых действий, а значит, и переживать за свое имущество нет оснований. И все же…

Диомен вышел на улицу. Мимо него в направлении гавани спешили люди. Город, обычно тихий в полуденный час, наполнился шумом. Закрыв калитку, он влился в пока еще редкий поток танаисцев, но уже в следующем квартале тот так уплотнился, что на площадь порта его буквально вынесли. Пришлось пустить в ход локти, чтобы не оказаться раздавленным, и с большим трудом ему удалось пробиться к более-менее свободному месту у забора таверны. Его уже оседлали мальчишки, и Диомен тотчас сообразил, что, имея несколько пар зорких глаз, у него здесь исключительно выгодная позиция. Он кивнул одному из мальчиков:

– Что там происходит, дружок?

– Много кораблей, – отозвался тот. – И торговых, и боевых. Э-э-э… наверное, латиняне купцов охраняют! Пиратов-то перебили не всех!

Диомена осенило. А ведь действительно, в водах Меотиды еще продолжали разбойничать посудины Митридата! Сколько их осталось, никто точно не знал. Но за последнее время флот Котиса потрепал их основательно. Скорее всего, у римлян, помимо сопровождения торгового каравана, имелась еще одна задача – окончательно разобраться с пиратами. Диомен опять позвал мальчугана:

– Что видно?

Тот вытянул худую шею, вглядываясь, махнул рукой:

– Боевые не двигаются. А вот корабли с товарами ползут в бухту.

У Диомена отлегло от сердца. Хотя, если разобраться, веских оснований для опасений у него не имелось. Ну, или почти не имелось.

Он провел ладонью по взмокшему лбу и, решив окончательно успокоить себя чашей вина, вошел в таверну.

Толпа рассасывалась, редела и уже не шумела так, словно все чайки побережья собрались в одном месте. Накал страстей прошел – боевые корабли римлян не стали входить в гавань, – и успокоившиеся граждане расходились по домам. Кто-то сожалел, что не увидел римских воинов собственными глазами, а кто-то – и таких было большинство – облегченно вздыхал и благодарил богов за то, что не позволили ноге инородного солдата ступить на землю его предков. В порту остались только самые любопытные и те, кого интересовал прибывший из Пантикапея груз. Мелкие торговцы толпились у причалов, кое-кто из крупных купцов уже разговаривал с капитанами и судовладельцами: узнавал последние новости или обсуждал будущую сделку.

Кезон не стал задерживаться среди зевак и торговых людей и, выхватив глазами ближайшую таверну, двинулся к ней. Он шел неспешно, вразвалку, как человек, утомленный морской качкой, – сказывалась профессиональная, выработанная годами привычка слиться с толпой, стать ее частью. Но сейчас ему действительно незачем было привлекать к себе внимание, хотя его скромная персона, с дорожной сумкой на плече, и так, по всей видимости, мало кого интересовала. А вот что интересовало лично его, так это сытный обед и непродолжительный отдых. Кроме того – и это являлось главной причиной в выборе цели, – каким образом он сможет продолжить свое путешествие уже по сарматским землям, ему могли подсказать именно там, куда он направлялся. Таверна – то место, где можно не только выпить и закусить, но и где часто заводят полезные знакомства. Танаис, как и любой другой греческий или римский город, не являл собой исключение. Поэтому еще к утру Кезон надеялся вооружиться полезной для себя информацией. А если повезет, то и найти помощников.

В обеденном зале таверны было прохладно и тихо; сквозь прикрытые ставни окон робко вливался рассеянный свет, создавая в помещении атмосферу покоя и уюта, и какой-то особенной таинственности. Обычно это время горожане проводили в своих домах, но возникшая суматоха в порту, похоже, не дала пройти мимо заведения нескольким его завсегдатаям. Трое молодых мужчин сидели у дальней стены и негромко разговаривали, перед ними на широкой столешнице стояли кувшин с вином и три глиняные чаши. Еще один посетитель, уже немолодой, худощавый, устроился недалеко от входа, вертел в пальцах такую же дешевую чашу, наполовину опорожненную, и задумчиво смотрел перед собой. Кезон скользнул по нему взглядом и прошел к прилавку, за которым ему уже во весь рот улыбался хозяин.

– Что желаешь, уважаемый? Покушать? Выпить?

– И комнату тоже, – как можно шире улыбнулся ему и Кезон, уточнив: – Жаркое… на твой вкус, уважаемый. И амфору твоего лучшего вина.

– Будет сделано! – уважительно кивнул хозяин таверны.

Для своего немалого веса он довольно шустро метнулся в комнатку за прилавком, а Кезон направился к столику с одиноким незнакомцем. Ему хватило одного короткого взгляда, чтобы тот его заинтересовал. И чем ближе Кезон подходил к нему, тем крепче становилось ощущение, что он уже встречался с этим человеком раньше. Но где? И когда?

– Не люблю пить в одиночестве, – заявил он, опускаясь на лавку напротив мужчины и изображая на лице невинное дружелюбие.

Незнакомец поднял голову и уставился на него пронзительными карими глазами. Вытянутое лицо уже тронули первые морщины, тонкий рот плотно сжат, а в жиденькой темно-русой бороде пробивается седина. Кезон внутренне ахнул, вначале не поверив своим глазам, но когда мужчина заговорил, он уже не сомневался, кто перед ним.

– Я, по правде говоря, тоже предпочитаю пить в компании. – В карих глазах собеседника появилась заинтересованность.

К ним подошел хозяин, выставил на стол амфору и расписную чашу, которой явно хотел подчеркнуть свое расположение к гостю.

– Жаркое подам чуть позже, – сообщил он и удалился.

Кезон заглянул в посуду соседа – та была пуста – и до краев наполнил ее вином из амфоры. Затем плеснул алой жидкости в свою чашу, поднял ее и вперил в сидевшего напротив человека смеющийся взгляд.

– За что выпьем, Диоген? – произнес он имя, которым тот назвался, когда три года назад появился в доме Лисандра. – Или, может, мне звать тебя иначе?

Мужичок вздрогнул и посмотрел на него так, как будто был пойман за руку на краже яблок. Между тем его загадочный собутыльник продолжал улыбаться и источать миролюбие.

– Меня зовут Диомен, – сказал он наконец и отпил из чаши.

– Не думал увидеть тебя вновь после Гермонассы. – Кезон сделал глоток, не отрывая глаз от собеседника.

Тот вздрогнул опять, отставил чашу и подался вперед, наваливаясь узкой грудью на край стола.

– Мы знакомы? Что-то я не припомню твоего лица, – почти прошипел он, и Кезон заметил, как побелели костяшки пальцев, которыми Диомен вцепился в столешницу.

– Меня зовут Кезон, – спокойно произнес он, – и да, ты не можешь помнить моего лица. Потому что никогда его не видел.

– Тогда откуда знаешь меня ты? – Бывший шпион Митридата продолжал сверлить его взглядом.

Кезон пожал плечами.

– Это долгая история, друг мой.

– А разве мы куда-то спешим? – Диомен указал глазами на амфору.

– Нет, конечно, – хмыкнул Кезон и, опорожнив чашу, неторопливо опустил ее на стол. – Скажу больше, дорогой друг. Я уверен, что мы с тобой закажем еще одну амфору этого замечательного вина.

Боспорец заметно расслабился, расправил узкие плечи, но пальцы рук оставил на столешнице. Моргнув, он как мог беззаботнее поинтересовался:

– Ты сошел с одного из прибывших сегодня кораблей?

– Ну, об этом не трудно догадаться.

– И все же я жду объяснений. Откуда ты меня знаешь… как там тебя? И что тебе от меня нужно?

Кезон усмехнулся, до половины наполнил их чаши вином и только после этого заговорил:

– Я прибыл в Танаис не для того, чтобы отыскать отбившуюся от стада овечку. Наша встреча – чистая случайность, поверь. А по поводу того, откуда я тебя знаю, – он сделал паузу, наблюдая за реакцией собеседника, – скажу так: благодаря нашему общему знакомому, Лисандру. – Диомен напрягся, сощурил глаза, и Кезон с нескрываемым удовольствием, наслаждаясь произведенным эффектом, продолжил: – Ты ведь не забыл, как предупредил его об опасности? По сути, ты спас жизнь этому уважаемому человеку. Кстати, в тот день я был в его доме и слышал каждое твое слово. Каждое!

– И что с того? – сглотнул Диомен.

– Как что?! – Кезон разыграл удивление. – Выходит, ты и мне спас жизнь! Я даже представлять не хочу, что нас ждало, попадись мы тогда в руки палачам Митридата… твоего хозяина.

Последняя фраза ввела боспорца в ступор, и Кезон поспешил его успокоить:

– Тебе нечего опасаться, мой друг. О твоей службе царю… бывшему царю Боспора знаем только я и Лисандр. А мы не забываем оказанных нам услуг и умеем быть благодарными. Впрочем, – он подмигнул отставному шпиону, – надеюсь, ты правильно распорядился благодарностью нашего общего друга и не бедствуешь.

– Не бедствую, – кивнул Диомен. Он уже взял себя в руки и выглядел вполне спокойным, и только блеск не утративших напряжения глаз выдавал лихорадочную работу его мозга. – Тебе нужны деньги? – предположил он.

Кезон негромко рассмеялся, покачал головой.

– Уж не думаешь ли ты, что я приплыл на самый край этого царства с пустым кошельком? Нет, мой новый преданный друг, мне нужен ТЫ!

У Диомена дернулись кадык и мизинцы обеих рук, а на висках выступили капельки влаги.

– Я? Зачем это еще?

– Не верю, чтобы ты не желал оставить прошлое в прошлом, – ласковым голосом заговорил Кезон и, не дожидаясь, когда потенциальный напарник придет в себя, пояснил: – Предлагаю тебе послужить новому царю. Окажешь одну важную услугу – и доживай свой век в этом замечательном городе в тишине и достатке.

– В достатке… – тяжело вздохнув, повторил Диомен.

– Ты не ослышался. – Кезон уже понял, что крепко подцепил этого ушлого человечка на крючок. – Можешь не сомневаться, за эту услугу тебя щедро наградят.

– Если останусь жив, – проворчал Диомен, постукивая пальцами по пустой чаше. – Могу представить, что от меня потребуется!

Неожиданно в голове Кезона возник новый план, а точнее – довольно существенная поправка к уже имеющему плану его действий. На первый взгляд, она была не лишена авантюризма и допускала некоторую опасность, но не использовать такой уникальный шанс было, по меньшей мере, глупо. Он разлил вино по чашам как раз вовремя: хозяин таверны выставил на стол большое блюдо с парующим мясом, чуть прихваченным сверху золотисто-коричневой корочкой. Кезон втянул носом аромат жареной говядины, щедро сдобренной травами, и ободряюще подмигнул приунывшему собеседнику:

– Если тебя это успокоит, рисковать своими шкурами будем вместе. – Он сделал небольшой глоток вина и выбрал на тарелке кусок пожирнее. – Детали нашего предприятия обсудим позже, а сейчас я ужасно голоден. Присоединяйся, друг Диомен!

Его новоиспеченный напарник еще раз тяжело вздохнул и потянулся к жаркому. Пальцы его уже не дрожали, а блеск глаз заметно поблек.

– Кстати, как чувствует себя кобылка Лисанра? – неожиданно спросил Кезон. – Она бы нам пригодилась.

– Да что ей будет, старой кляче! Жива и здорова.

Диомен невольно съежился: напоминание о подарке человека, которому он оказал услугу в обход планов своего господина, раздавило его окончательно. Еще бы! Ведь он взял тогда из рук Лисандра не только деньги, но опустился до того, что не отказался и от лошади.

От Кезона не укрылось его состояние, и он почувствовал себя победителем. Именно этого он и добивался – полного и безоговорочного подчинения своей воле.