Переодетые в чужие тела

-- Хорошо. Я сейчас уйду, а вы успокойтесь, прошу вас, пожалуйста. -Аршиинкин-Мертвяк встал со стула и уже возле самой двери остановившись, сказал в полушепоте: -- До свидания, Виктория Леонидовна.

-- Идите вы к черту, -- услышал он в ответ от неподвижно сидящей женщины, -- прощайте же, не стойте на пороге и не мучьте меня. -- В-О-ОН! -довольно громко выкрикнула она и Аршиинкин-Мертвяк тут же выскочил в коридор и захлопнул за собою дверь.

Миша

Аршиинкин-Мертвяк выскочил в коридор -- он оказался почти пустынным, шли занятия. Теперь, один на один сам с собою, он несколько минут стоял в нерешительности: "вернуться назад в помещение кафедры и попытаться... уточнить отношения с Юсман?.. Или..." -- раздумывал он.

"Напрасно... Наверно, я поспешно пригласил сегодня в гости Мишу" -чередовались мысли у профессора, того самого Мишу, который подрабатывал в спорткомплексе дачного поселка.

"Интегральная фирма, оказывается, под вопросом, можно ли с "ними" иметь дело?.." -- пристально переживал ситуацию Аршиинкин-Мертвяк. -- "Вляпаешься, мать ее растак!" -- скользнул ругательный шепоток сквозь зубы профессора, от чего Василий Федорович стеснительно огляделся по сторонам, выглядя при этом так, словно исподтишка испортил воздух, не подслушал ли кто?..

И все-таки выбора не было. Точнее, он был, но тот, кто мог бы его произвести -- никак не в состоянии был это сделать, и потому оставалось хоть и сомневаться, принудительно озадачивать себя, но идти на риск! Потому что жизнь дальнейшая, откажись от услуги фирмы, угрожала непостижимыми для Василия Федоровича муками -- смертоносными! А тут -- надежда.

На улице было морозно и снежно, а солнце только напоминало о где-то далеко существующем тепле.

-- Здравствуйте! Василий Федорович! -- стоял возле двери кафедры и вспоминал Аршиинкин-Мертвяк. Именно так это сегодня двумя часами назад и было: окликнул профессора возле входа в Университет Миша -- молодой человек направлялся на какую-то кафедру по каким-то своим проблемам.

-- О-о! -- как-то покровительственно удивился в ответ на приветствие молодого человека профессор, -- добрый день, Миша, -- сказал он. -- Вы как всегда в спортивной форме, изящно подтянуты, глядя на вас я прямо-таки молодею!

-- Хочется быть таким же? -- игриво поинтересовался Миша.

-- Еще бы! -- воскликнул Аршиинкин-Мертвяк.

Есть люди, на которых даже предусматривающая подвижность одежда смотрится по стариковски, но одежда на Мише короткая, по пояс, кожаная, утепленная изнутри искусственным мехом, куртка коричневого цвета, темно-синие джинсы фирмы "Левис" и кожаные, белого цвета, тоже утепленные, кроссовки, вокруг шеи, поверх воротника куртки, небрежно повязан белый мохеровый шарф, -- одежда на Мише сама отставала от него, даже тогда отставала, когда молодой человек замирал на какое-нибудь мгновение. Дело в том, что Миша обладал присутствием внутренней подвижности, которую ощущал сразу любой, с ним общающийся, человек, у которого непроизвольно возникали желания, порывы к движениям, будь то движениям тела или души. Ну, а уж о Мишиной подвижности физической говорить даже не приходилось.

Миша и в самом деле для окружающих всегда выглядел азартным в переплетениях своих мускул, присутствие которых понималось, даже если они скрывались под одеждой: его походка воспринималась легкой и невесомой, но чередовалась она местами с прямо-таки, ощутимо-тяжеловесными фрагментами движений, что подчеркивало беглую и разумную силу этого человека. Кроме того, Миша был "нормального роста", как говорили ему вслед, посматривая многие представительницы женского пола -- чуть повыше среднего.

Миша имел четкий, красивый, будто графически вычерченный профиль высоколобого, черноглазого лица и смотрелся запоминающимся для первого встречного. Волосы у него были черные и кучерявые, как у аборигена африканца, и он носил их всегда коротко и аккуратно подстриженными, ни в какое время года не прикрывая головными уборами. Но примечательнее всего являлась его широкая и уверенная улыбка, обнажающая два ряда крепких белоснежных зубов. Эта улыбка имела особый магнетизм, и человек, разговаривающий с Мишей, тут же начинал непроизвольно улыбаться. Улыбка Миши передавалась собеседнику, который, независимо от своего желания, улыбался в ответ, и магнетизм этой улыбки можно было бы сравнить разве что с липкой соблазнительностью чужого зевка, но только, если от зевка частенько хочется поскорее избавиться, то от Мишиной улыбки у каждого начинали обнажаться человечность и хорошие манеры. Мише было двадцать два года, уже около двух лет, как он демобилизовался из десантников, и теперь готовился поступать в спортивный вуз, будучи уже трижды мастером спорта по шахматам, большому теннису и самбо. Миша снимал однокомнатную квартиру в районе станции метро "Тульская" и жил там один, изредка его привлекали женские посещения, любил он строго, без излишеств, но вкусно поесть, практически не пил спиртного, немало читал всевозможных книг, увлекался автомеханикой, но только чисто теоретически, потому что приобрести машину, хотя бы и старую, пока не хватало средств, но права на вождение автомобиля уже имел. И мало кто знал, да в огромном городе этим и не очень-то принято интересоваться, что Миша являлся бывшим воспитанником детского дома, и лишь основательная сила воли не позволяла этому молодому человеку время от времени депрессировать одиночеством и не ранить окружающих заостренными лезвиями эгоизма, чтобы потом от этого самому не мучиться совестливо: эти лезвия эгоизма ему удалось уничтожить, переломать в спорте.

-- А вы, Василий Федорович, -- улыбнулся Миша, и профессор тут же оскалил свои неровные зубы в ответ, -- будете опять предлагать в Университет? -- спросил молодой человек, почувствовав, что профессор что-то хочет ему сказать, но как бы раздумывает.

-- Да ты же несклоняемый! Всегда в одном лице! -- от души хохотнул профессор, что редко он когда смог бы сделать, и этот хохоток скорее походил на какой-то внутренний толчок, дребезжание развернувшейся пружины, глубоко придерживаемой эйфории, необъяснимого, глубокого возбуждения, но Миша на это не обратил внимание.

-- Спорт, Василий Федорович -- моя стихия! -- весело ответил он на шутку профессора.

-- Да ты знаешь ли, чудак-человек, что спорт -- это буквально все, что только можно себе представить? Спорт -- это соревнование: кто лучше, больше, дальше, -- объяснил профессор и с добродушной ехидцей, -- "вот мол, как я тебя", -- прибавил в интонации, будто для малого ребенка, -- а соревнование присутствует в любом деле! -- и тут же профессор улыбнулся Мише.

-- Пусть так! -- весело ответил Миша. -- С профессорами философии спорить -- бесполезно! -- подчеркнул он последнее слово, -- но я занимаюсь теми видами спорта, которые мне нравятся. -- Молодой человек снова улыбнулся, улыбка перемагнитилась на лицо профессора. Миша, развернувшись красиво корпусом, хотел было уже направиться в сторону входных дверей в здание Университета, думая, что встреча на этом исчерпана, но...

-- Миша! Подожди, пожалуйста... -- будто спохватился профессор.

-- Да, Василий Федорович, -- сразу же остановился и вежливо отозвался молодой человек.

-- Слушай, Миша, у меня есть несколько задачек -- ну, никак не могу решить! Может, поможешь?

-- Можно. В следующие выходные захватите с собой на дачу, -- не раздумывая, охотно согласился молодой человек.

-- А если сегодня? Как ты на это смотришь?

-- Сегодня? -- немного подумал молодой человек. -- В принципе можно. Они при вас?

-- Дома.

-- Ох, и хитрый вы человек, Василий Федорович! --лукаво прищурившись, проговорил Миша, и снова приняв серьезное выражение лица, спросил: -- у вас какое-то сегодня торжество?

-- Ну, если ты придешь, то устроим и торжество. Большего не обещаю -маленькое, но со вкусом. Так как? Договоримся?

-- А почему бы и нет? -- весело сказал молодой человек и улыбнулся, и Аршиинкин-Мертвяк тут же примерил эту улыбку на свое лицо.

-- Хорошо, -- определился профессор. -- Часикам к семи сможешь? Устроит?

-- Нормально.

Аршиинкин-Мертвяк полез во внутренний карман своего кожаного на меху пальто и извлек оттуда какую-то разноцветную карточку.

-- Держи мою визитку, -- сказал профессор

и протянул карточку молодому человеку. -- Там есть мой домашний адрес и телефон, -- пояснил он.

-- Единственное вот..., -- как-то замялся Миша. -- Как ваши домашние?

-- А! Из домашних? -- только я и моя дочь.

-- А-а др...

-- Это и все. Мы живем вдвоем.

-- Ну, если так, -- оживившись, сказал молодой человек, -- и мой визит особенно не помешает, я обязательно буду! -- улыбнувшись, согласился он окончательно.

Они распрощались до вечера, и Миша направился в здание Университета, а профессор съездил на своей машине в ближайшее кафе перекусить и снова вернулся на работу.

Именно так это и было двумя часами назад, а потом..., а потом разговор с Юс...

Внезапно, в размышления Аршиинкина-Мертвяка ворвалась студенческая суета, возникшая словно ниоткуда -- наступил перерыв между лекциями.

Рыцарь Чести

Вечером Аршиинкин-Мертвяк находился у себя дома. Он сидел в своем рабочем кабинете и время от времени посматривал на часы, между тем как, по очереди, терпеливо оценивал шахматные задачи в брошюре, которую он сегодня специально купил в киоске по дороге из Университета домой, он подыскивал среди множества задач, на его взгляд, наиболее интересные, где бы действительно он смог оказаться в затруднении, в случае, если бы он и в самом деле взялся за их решение. Шахматы профессор не любил, но уважал их за развитие логики, и он с удовольствием заменил бы игру в них на что-нибудь более подходящее его сердцу, но такого занятия пока не находилось.

Наконец профессор отметил карандашом несколько задач и отложил брошюру в сторону на видное место на своем рабочем столе.

"Половина седьмого" -- промыслил он про себя, когда в очередной раз взглянул на свои ручные часы, -- "Скоро должен быть и Миша. Насколько я помню, -- продолжал внутреннее размышление Василий Федорович, -- Этот молодой человек был всегда пунктуальным..."

Медленная туманность воспоминаний нежно и тепло стала окутывать профессора и он, откинувшись на спинку дивана, в сонливой истоме липко зевнул, опустил подбородок на грудь и мягко закрыл усталые за день глаза.

Нет, он совершенно понимал, что не спит, осознает свое присутствие дома, в рабочем кабинете, сидящим на своем излюбленном диване... Плавно, не отчетливо для того чтобы разглядеть, но достаточно для ласковой ощупи его причудливых чувств, всплывали, откуда-то из неведомой, но понимаемой, точно присутствующей, глубины, в которую теперь стремительно падал Василий Федорович, видения его пережитого прошлого.

Видения прошлых лет заговорили о себе:

Тогда, они, Василий Федорович и дочь Юля жили уже без супруги и матери. Все на двоих и для двоих. Юля и он -- дочь и отец. Он самостоятельно воспитывал дочь: ухаживал за ней, обучал премудростям жизни. Юля все больше взрослея, напоминала, да что там напоминала -- походила на свою маму, да что там походила -- являлась ее волшебной копией: по форме и движениям тела, в эмоциях и чувственных переживаниях, в логике мышления. И она очень любила своего отца, так же как мама, жена... Насколько у нее получалось, она и вела себя дома, словно маленькая хозяйка: убиралась в квартире, перепачкиваясь при этом с ног до головы, сама кулинарничала -- пока под руководством и присмотром отца, пыталась, и где-то получалось у нее, заниматься стиркой белья, правда, приходилось папе многое перестирывать заново, выжимать, но все-таки!

Воспоминания завлекали в свои ласковые глубины профессора, и расслабленный полет в них стареющего человека нравился ему, среди разноцветного мельтешения чувств и образов памяти стали появляться очертания намагниченных деталей, особо близких. И вот...

Словно картинки для разукрашивания...

Оживающие слайды чувств...

Влажная кожа... Дочери... -- семь лет... Юля, только что после совместного купания. Неловко девочка, переминаясь с ноги на ногу, стоит в своей разобранной кроватке... Щекотно...

Едва примагничиваются... Щекотные ладони папы...

Едва припухшие, но уже упругие груди, не по детски крупные соски, настороженные голени... А лицо -- улыбающейся жены... Капельки воды -промокает, стирает сухое полотенце...

Однажды, когда Юле было уже лет около девяти, он не удержался...

Нет, Василий Федорович, продолжительно боролся, смотрел в Юлины сосредоточенные, немного напуганные глаза...

Но...

На что-то похоже...

Близко, неловко, похоже, мучительно...

Запретная ласка...

Ей... было приятно...

Так... он... все-таки... сдался...

Потом, где-то еще около года, Василий Федорович продолжал купать свою дочь, но она все больше стеснялась его и ускользала от того, чтобы повторялось...

В короткое время она совершенно стала самостоятельной не только в купании, но и в отходе ко сну.

И все-таки, в подвижной игре ли, в домашних делах и прочем, нет-нет, да девочка неожиданно оживляясь и тут же, замирая на некоторое мгновение, исподволь, посматривала на своего отца выразительно светящимися от неведомой радости глазами, словно была благодарна...

Даже теперь, когда Юля уже стала совершенно взрослым человеком, иногда она так посмотрит на своего отца, будто до сих пор..., те же глаза детства.

Отдаленное волнение...

Оживающее сновидение...

Но разум...

...

Внезапно, там в прихожей, надломленной мелодией встрепенулся электрический звонок -- кто-то пришел.

Аршиинкин-Мертвяк тоже встрепенулся у себя в кабинете на диване, будто этот звонок ужалил его в душу, и тем самым образные размышления профессора остановились, оборвались, и стали медленно рассеиваться...

"Что это? Где я? Почему?..." -- в первые мгновения подумалось Василию Федоровичу.

Аршиинкин-Мертвяк ощущал мутную тяжесть в области сердца, мысли его еще путались и теперь спотыкались об убегающих врассыпную , только что властвовавших над ним образов прошлых, но близких лет.

Профессор настороженно приходил в себя, осмотрелся по сторонам, разгадывая что произошло...

Звонок в дверь повторился, но уже безболезненно для хозяина квартиры. Тут же профессор спохватился и, бегло нащупавши под ногами домашние тапочки, подскочил с дивана, вышел в прихожую и, засуетившись с открыванием зам-ков, поторопился успокоить гостя через дверь:

-- Открываю, открываю. -- Но впопыхах Василий Федорович замешкался: вместо того, чтобы открыть замок, он его провернул в обратную сторону -закрыл на еще один оборот и пока догадался об этом -- думал, что замок заело. -- Минуточку... Одну минуточку... Сейчас открываю, -- оправдывался он пытаясь заполнить паузу собственной неуклюжести, силясь отщелкнуть непослушный замок.

Наконец замок поддался, привычно скрежетнул его металлический запор и профессор открыл входную дверь.

На пороге оказался Миша.

-- Василий Федорович, -- шутливо обратился он к Аршиинкину-Мертвяку, -вы наверное коллекционируете дверные замки?

-- Совершенно нет! У меня их всего два... Проходите Миша.

-- Барахлят? -- улыбнулся молодой человек, кивнувши головою в сторону замков, когда профессор уже захлопнул входную дверь и они вдвоем оказались друг против друга в теснине прихожей. -- Могу отремонтировать, -- предложил молодой человек.

-- Да нет, -- чувствуя себя немного неловко, сказал профессор, -- замки в норме. Это я так, вздремнул немного... Усталость накопилась... Перепутал, в какую сторону открывать.

-- Понятно, -- отчеканил молодой человек, -- так может, я приду в следующий раз?

-- Надо всегда жить настоящим моментом, Миша.

-- Ясно. Остаемся. Только... -- наигранно сконфузился молодой человек и снова кивнул головой в сторону входной двери.

-- Что такое? -- обеспокоился профессор, -- что-нибудь не так?

-- Замок, -- сказал Миша. -- Смогу ли я потом... обратно выйти через эту дверь, -- улыбнулся он.

-- Выйти-то всегда можно, -- улыбаясь в ответ, сказал хозяин квартиры, -- но, смотря в какой, так сказать, ипостаси, -- и он лукаво заглянул в Мишины спокойные глаза.

-- О чем это вы, Василий Федорович? -- ровно и уверенно спросил Миша.

-- Ну, есть возможность выйти в хорошем настроении, в плохом, что не желательно, а можно и не выйти вовсе, -- объяснился в игривом тоне профессор.

-- Вы что, мне предлагаете у вас остаться жить?

-- Человек никогда не предлагает -- он делает лишь то, что вынуждают его производить обстоятельства его жизни. Они и предлагают.

-- По-моему, подобные обстоятельства от-сутствуют.

-- Сейчас да. Но в жизни всякое бывает, молодой человек... -- задумчиво проговорил профессор, выдержал паузу, и как только гость хотел было что-то сказать, профессор, тут же обеспокоенно и гостеприимно снова заговорил. -Снимайте обувь здесь, одевайте тапочки, вот они, и проходите в кухню. Она у нас, слава Богу, нормальных размеров, а я сейчас, -- словно отдал распоряжение он и, быстро удалился в свой кабинет и оттуда уже, выглянув на мгновение, добавил. -- Если хотите помыть руки -- свежее полотенце и мыло там, в ванной, -- но выглянув еще раз, выкрикнул уже скрывшемуся молодому человеку за поворотом прихожей, ведущем в сторону кухни. -- Да! Свет в ванной! Его выключатель за кухонной дверью!

-- Спасибо! Я уже разобрался самостоятельно! -- откликнулся приглушенно Миша. Послышался шум воды.

Аршиинкин-Мертвяк задумчиво остановился у рабочего стола в своем кабинете. Никогда еще в своей жизни он не волновался так. Он чув-ствовал себя человеком, идущим по минному полю, и хотя в руках этого человека и была карта расположения мин, все равно -- жутко и страшно. Приходится каждый свой шаг вымерять по карте, и только бы не оказалось ошибки на ней!

Если бы неделю назад... Он давно бы уже вы-проводил, да что там выпроводил -- ни за что бы не пригласил этого молодого человека к себе домой! Но теперь многое меняется.

Профессор изо всех сил собирался с духом. Еще днем, до встречи с Юсман, ему казалось, что все так безоблачно и совершенно в задуманном. Но сейчас...

"Надо взять себя в руки. Сосредоточиться надо", -- определился он в своих мыслях, но неуверенность в положительном исходе продолжала корчить профессору выразительные рожи, она искушала его фантазию и омерзи-тельно-страшные чувственные картины увязали в его оскаленной душе, и Василий Федорович все жевал и пережевывал уродливые предположения на будущее...

Миша теперь уже сидел на жесткой деревянной табуретке в кухне у окна и равно душно перелистывал один из номеров журнала "Путь от себя", который попался ему на глаза оброненным на пол. И вдруг:

-- Ну, и что читаем? -- неожиданно услышал он.

Молодой человек тут же оторвал глаза от журнала.

-- Юля?.. -- озадачился он. -- Меня пригласил ваш отец, -- оправдал он свое одиночество на кухне.

-- Да уж понятно, что вы не сами забрались, -- улыбчиво подытожила девушка. -- А папа где? -- поинтересовалась она.

-- Насколько я понимаю -- в кабинете, -- ответил молодой человек, -обещал скоро быть. Я не помешаю вам здесь? -- в свою очередь спросил и он у девушки.

-- Нисколько. Я сейчас приготовлю чай.

-- Вам помочь?

-- Гость обязан пить чай, а не угощать! -- парировала предложение девушка.

-- Извините за поведение, нарушающее статус гостя, -- улыбнулся молодой человек.

Ничего страшного. Я этого пока не заметила.

Девушка поставила на плиту небольшой ни-келированный чайник, ловко извлекла из холодильника кусочки торта, уложенные на мелкой расписной тарелке и, поставив ее посредине кухонного стола, села напротив молодого человека тоже на табуретку.

Все это время молодой человек похоже теперь углубленно вчитывался в содержание какой-то статьи в журнале.

-- Так что же все-таки мы читаем, -- при-ветливо, заинтересованно улыбаясь, спросила девушка.

-- Да так, -- пожавши плечами и протянувши журнал девушке, ответил молодой человек, -- взгляните, если интересно.

-- А вам?.. Интересно? -- получая журнал из рук гостя, спросила она.

-- Как вам сказать... -- молодой человек не-много сконфузился, -говорят -- "на безрыбьи и рак рыба!"

-- Понятно, -- кокетливо подкивнула головою девушка и вслух прочитала заголовок ста-тьи, -- "Внимание! "Обратная сторона"..." -- на короткое время она задумалась, пробегая глазами содержимое статьи. -- Что-то не совсем улав-ливаю смысл, -- наконец произнесла она свое мимолетное заключение и отложила журнал в сторону.

-- Почему же, -- возразил молодой человек, -- насколько я понял -- они реабилитируют некоторого рода людей, исправляют их психику, если клиенты добровольно на это согласны. По-моему, довольно необходимая обществу миссия. Что-то вроде -- психохирургии.

-- Все они проходимцы! -- воскликнула девушка, -- Любое благое можно использовать и во вред, и даже неплохо наживаться на этом.

-- Ну, так можно начать подозревать всех и вся! -- воскликнул молодой человек. -- А по-моему нужное дело, и оно на своем, никому не мешающем месте.

-- А я говорю нет! -- настаивала девушка. -- Если можно разубедить человека в его тяготении к противоположному полу, то почему бы не суметь, если это понадобиться, произвести обратное, а?..

-- Ну, знаете, Юля! Я не агент этой фирмы и не ее жертва и потому не могу ничего сказать вразумительного и оправдательного.

-- А жаль, -- немного обиженно сказала девушка.

-- Я вас обидел? -- заботливо спросил молодой человек. -- Бог с ней, этой фирмой!

-- Да поймите же, что каждый из нас, может случиться так, -- не застрахован от подобных экспериментаторов, пока они спокойно существуют.

-- Мне кажется, там наверняка неплохо налажен Федеральный контроль, во всяком случае, я так думаю, -- улыбаясь, попытался оправдаться молодой человек.

-- Это вам так хочется думать! -- не унималась девушка. -- И вообще, -на мгновение призадумалась она, как бы вспоминая что-то. -- Откуда у нас этот журнал? -- и тут же добавила: -- Ах, да! Это наверняка ваш, Миша?

-- Как раз-таки нет! -- развел руками в не-доумении молодой человек. -Это ваш..., в смысле он лежал здесь на подоконнике.

-- Интересно, -- снова призадумалась девушка, --значит, его принес папа?

-- О чем взволнованная беседа? А? Молодые люди! -- вклинился в разговор на кухне профессор. Он вошел неожиданно. -- Ты уже вернулась из Университета, Юля? -- обратился он к дочери. -- Очень хорошо.

-- Добрый вечер папа, -- сказала Юля, не вставая с табуретки и, опустив глаза на лежащий журнал прямо перед ней на столе, сказала: -- Папа?

-- Что, Юлинька? -- мягко наклонился к дочери Аршиинкин-Мертвяк.

-- Зачем у нас дома такие вещи? -- девушка указала рукой на журнал.

-- А что такое?! -- воскликнул Василий Фе-дорович, -- журнал как журнал. Я его сегодня в нашем почтовом ящике нашел, наверное почтальон перепутал, положил не по адресу.

-- Смотри, -- сказала напористо Юля, -- какие проходимцы существуют! -и она торопливо разлистнула журнал на том самом месте, где находилась, только что обсуждаемая до прихода профессора на кухню, статья.

Аршиинкин-Мертвяк взял журнал из рук дочери совершенно спокойно и в недоумении успел взглянуть на одно мгновение в сторону Миши, как бы ища поддержки.

-- Юля, -- немного оживился молодой человек, -- все-таки вы преувеличиваете.

-- Нисколько! Прочти папа, прочти, -- настойчиво попросила она отца.

Когда профессор осознал заголовок "Вни-мание! Обратная сторона...", дальше читать он не мог, но делал вид, что читает. Эта статья для него была и в самом деле неожиданностью. Василий Федорович действительно вытащил журнал из собственного почтового ящика сегодня, когда возвращался из Университета домой.

Аршиинкин-Мертвяк почувствовал испуг, перемешанный с восторгом: "Они -напомнили о себе!.. Но что ожидать дальше?.."

-- Ну, и что скажешь, папа? -- не удержавшись, поторопила отца с ответом по-поводу статьи Юля. Но профессор молчал. Он, все так же продолжал "вчитываться" в статью и ориентировался: в какой форме лучше выказать свое отношение. -- Судя по твоему виду, папа, так ты, чего доброго, начнешь их сейчас восхвалять и оправдывать! -- подозревала девушка, пытаясь предугадывать реакцию отца.

-- Зачем же так: с натиском? -- негромко, исподволь наблюдая за происходящим, попытался предложить сдержанность Миша.

Но последняя фраза дочери, собственно говоря сама подсказала профессору то, как себя вести в отношении статьи и он поспешил определиться:

-- Этика, -- начал не спеша и замысловато он, -- штука основательно серьезная...

-- Вот-вот, папа! -- одобрила отца Юля, -- Ты философ, профессионал! Ты не должен оставаться в стороне. Где гарантии, что мы все можем спать спокойно, если существуют подобные фирмы? Мне кажется, что ты обязательно должен выступить в этом журнале со своей статьей и насторожить его публику. Пусть все задумаются о гарантиях и потребуют не рекламы, а, прежде всего, убедительных доказательств на право существования подобных фирм, существования однозначного, а не двусмысленного, не двувозможного.

Девушка говорила горячо и напористо. Но молодой человек не заметил, что ее волнительное беспокойство по поводу статьи вызвано всего лишь не безразличным отношением к гостю, в самом прямом смысле как к противоположному полу. И будь на месте этой статьи какая-либо другая, Юлю бы так же понесло в разговор. "Эта статья -- случайное совпадение по моей неосмотрительности произошедшее", -- мыслил про-фессор. И, все-таки, отец усмотрел, правда не сразу, но понял мотив поведения дочери.

Аршиинкин-Мертвяк радовался про себя, за то, что дочь не равнодушна к Мише, это и входило в план его сегодняшнего вечера, но и муть сосала его душу. Ревность и неуверенность в проектируемом исходе заставляли его внутренне переживать, излишне сосредоточиваться, а за это приходилось расплачиваться рассеянностью.

Но главное! Василий Федорович понимал главное. Это -- цель... Она вела и вселяла надежду. Одержимость -- это путь Победителя. Победителя невозможно убить и нельзя победить, потому что -- Победителю не с кем сражаться, в противном случае, он не Победитель...

-- Вы уж меня простите, конечно... -- обратился к девушке и ее отцу молодой человек, -- насколько я понимаю, я был сегодня приглашен в гости помочь порешать шахматные задачи.

-- Да-да! -- воскликнул профессор, спохватившись, точнее ухватившись за эту подсказку гостя, -- Юля! -- обратился он к дочери, будто одновременно оправдываясь и перед нею за нетактичность дальнейшего продолжения разговора о журнальной статье в присутствии гостя, и перед молодым человеком за свою невнимательность и рассеянность, -- Я и в самом деле пригласил Мишу для решения задачек, -- Василий Федорович развел руками.

-- Хорошо, -- немного обиженно согласилась Юля, -- я сейчас налью вам чая и не буду мешать.

-- Молодой человек, -- обратился профессор к Мише и немного вытянулся во весь рост, неловко имитируя тем самым стойку "смирно". -- Я готов к бою. Приглашаю вас пройти в мой кабинет.

-- Вы на меня не обиделись? -- приостановившись по выходу из кухни, спросил молодой человек у девушки.

-- Идите сражаться, Миша. Мужчины должны быть на поле боя, а не дезертировать! -- игриво сказала девушка и обронила улыбку. И Миша тот час обнаружил в своей душе какую-то необъяснимую, но приятную находку. Ничего подобного он еще не встречал и потому удалился в кабинет вслед за профессором, задумчиво улыбаясь...

Не спеша, с расстановками передвигались шахматные фигуры по лакированной смуглой доске. Противники сидели в кабинете друг против друга у рабочего стола профессора. Рядом с шахматной доской лежала разлистнутая брошюра с задачами. Так же, не спеша и с расстановками противники переговаривались между собой.

-- И все-таки, -- молодой человек выдержал паузу и переставил своего слона. -- Вы не любите играть в шахматы, Василий Федорович. Признайтесь, что так.

-- Молодой человек ошибается. Скорее... я... не люблю проигрывать.

-- Проигрыш -- вывод и опыт. Выигрыш -- не всегда. Так говорил мой первый учитель по шахматам.

-- Ваш учитель был совершенно прав, Миша. Но выигрывает лишь опытный...

-- Верно...Но шахматы, уважаемый профессор, вы все-таки не долюбливаете.

-- Может быть... Может быть, Миша... А что любите вы, кроме... -Аршиинкин-Мертвяк воз-мутился. -- Ну, так нечестно! Без этой туры мне вас не обойти.

-- Что поделать, сдавайтесь. Я ее честно вы-играл, Василий Федорович.

-- Ладно. Попробуем заново. Не возражаете?

-- Я для этого здесь и сижу, чтобы помочь вам отыскать правильное решение задачи, -- сказал молодой человек.

Все фигуры были снова расставлены по схеме и противники опять приступили к ее разработке, и так же медленно переговаривались.

-- Так все же, что же любите вы, кроме... спорта и автомеханики? А?.. Молодой человек...

-- Наверно, скорее всего ничего существенного больше не люблю.

-- А как моя... дочь?

-- Юля?..

-- Ну, другой-то... у меня... нет.

-- В каком смысле... "как?"

-- В самом прямом... конечно... Вам она... Ваш ход... Нравится?

-- В каком смысле?.. Нравится. Так нельзя -- королю шах.

-- Я перехожу... И что вы все заладили... "в каком смысле"... "в каком смысле"... Все абсо-лютно... в прямом.

-- Я не думал об этом. -- Миша на мгновение взглянул на увлеченного игрою профессора.

-- Кто думает, а не... действует. Я перехожу все-таки. Тот... всего лишь -- мечтун... Кто же... действует... и... при этом не думает -безумец..., сорвиголова. Думать и действовать надо одновременно, молодой человек. Все. Ваши белые проиграли, Миша, задачка решена верно...

Миша ушел поздно. Профессор, его дочь Юля и молодой человек долго пили чай и вели беседу о разном. Но каждый из них был по своему внутренне насторожен. Каждый из них исподволь наблюдал за другими, прислушивался к интонациям.

-- Как тебе понравился вечер? -- спросил у дочери профессор, выйдя из ванной и намереваясь отправиться ко сну.

-- Ты хочешь сказать, нравится ли мне Миша?... Да, нравится, папа. Ты невероятно догадлив. Спасибо за вечер, -- заметно волнуясь, сказала Юля и, поцеловав отца в щеку, тут же ускользнула в свою спальню.

-- Ну, и чудненько, -- определился профессор, но этой фразы дочь уже не услышала, она прозвучала негромко, один на один с Арши-инкиным-Мертвяком в опустевшей, опустошенной прихожей.

Контакт

Ворбий уединился в контактной комнате. За ним только что бесшумно скользнула раздвижная самозакрывающаяся бронированная дверь. Закрылась. Она надежно отсекла контактную комнату от основных помещений фирмы, от все-го мира.

Здесь, в контактной, которая всего-то была по площади метров двадцать, не более, Ворбий всегда чувствовал себя уверенно и спокойно. Привычно он полуулегся в особое кресло и опустил перед собою передвижной пульт управления. Вдоль всей одной из стен комнаты контакта, во всю длину и пятиметровую высоту этой стены, размещался главный генератор интегральной фирмы: множество приборов со всевозможными светящимися индикаторами, бесчисленное количество переключателей, мигающих кнопок, слы-шался приглушенный шум ветра -- это множество вентиляторных сквознячков, скрыто вмонти-рованных в таинственных лабиринтах генератора, охлаждало его электронные, пластико-металлические недра. Кресло располагалось как раз посредине комнаты напротив генератора. Все остальные стены, потолок и пол контактной комнаты были сажеобразного, прохладно-бархатного на ощупь черного цвета. В комнате не обнаруживались глазами, но скрыто функционировали источники неяркого, чисто-фиолетового освещения. На пульте было всего три фосфоритно светящихся, едва выступающих над его осно-ванием, квадрата, справа налево -- фиолетовый, красный, зеленый, и каждый величиной с карманный блокнот.

Ворбий притронулся к фиолетовому квадрату, и тут же этот квадрат стал медленно угасать в свечении, тускнеть, также фиолетовое освещение в комнате начало таять. Погас фиолетовый квадрат -- контактная комната словно растворилась, и только созвездия огоньков генератора теперь будто парили в открытом космическом бездоньи.

Ворбий опустил пальцы правой руки на красный квадрат. Так же как и фиолетовый, этот квадрат тоже постепенно угас.

На единственном мониторе генератора пошел отсчет времени. До включения вибрационного поля, "болтанки", как именовал этот эффект Ворбий, оставались "секунды раздумья" -- пока еще можно остановить процесс. На экране , прогоняя друг друга, на отведенное мгновение для каждой, появлялись и исчезали последние цифры -- в обратном отсчете: десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один... и -- ноль!

Погасли огни генератора, стал нарастать мощный шум, он приближался неведомо откуда, можно сказать -- отовсюду и вот... Все понятнее и понятнее... -- это шум ветра, турбинно гулкого ветра. Только зеленый квадрат пульта и яростно бушующий ветер.

Нарастающая скорость полета в неведомом направлении... и...

Контакт начался.

-- В последнее время ты редко стал меня посещать.

-- У меня дела, Гермич, много неотложных дел и даже проблем, -ответил, немного волнуясь, Ворбий.

-- Ты что-то скрываешь от меня? Смотри, Ворбий! Если что..., мне будет терять нечего.

-- Все, что тебе необходимо и важно знать -- ты всегда знаешь, в курсе. Твой личный банковский счет в Швейцарии пополняется не меньше моего.

-- Все это хорошо, Ворбий, но тело!

-- Успокойся, ты получишь и тело. Как только соберем значительные суммы, подыщем тебе крепкого и молодого человека и на его имя переоформим счет. Надо еще поработать.

-- Ты и не можешь себе представить, Ворбий, как мне тяжело.

-- Я понимаю, ты устал. Но поверь мне, го-лубчик, мы еще с тобою порыбачим где-нибудь на роскошных островах, будем пить бочками водку, трахать смазливых девчонок, и с утра до вечера нас будет жарко полизывать солнышко или промокать прохладная тень! А?! Представляешь: сплошное, проливное солнце и множество прохладных промокашек теней, океан или ветвистые заросли, утоляющие жажду остывающего тела, бодрящие пробежки, игры или цивилизованная, комфортная тишина собственного громадного дома. А?!

-- Как ты гадок с такими описаниями, Ворбий! Ты же высасываешь мне душу! Молчи... От этого мне еще больше не по себе.

-- Друг мой! Ты должен потерпеть... Всего-то, может быть, еще каких-нибудь годика два-три.

-- Семь лет прошло. Я уже отчаялся ждать! Лучше бы мне продолжать являться подопытным кроликом.

-- Тебя давно бы уже не было в живых, голубчик мой, а сейчас есть не просто надежда, а действительное, реальное ожидание свободной, прилично не ограниченной жизни. А!? Разве я не прав, Гермич?

-- Хотелось бы думать так...

-- Сам посуди, Гермич, ты приговорен за многочисленные изнасилования молоденьких девочек. За это надо платить, голубчик. Но ты счастливчик! У тебя оказался выбор, ты попал в мою институтскую лабораторию, ко мне. Я произвел с тобой честную, не подложную сделку. В начале, вместо казни, тебя направляют по твоему согласию в мою лабораторию -- везуха! И тут: вместо медленной смерти в институтских застенках, тебе предлагается некоторая работка, командировка, а!? Каково!.. Всего лишь два-три года еще и все, Гермич, и ты -- зановорожденный, молодой и крепкий, красивый парень, а не сорокапятилетняя полуразвалина, а!? Что скажешь?

-- Молчи... Молчи я тебя прошу, Ворбий. И без того сатанинский ужас одиночества. Конечно же, ты прав. Я еще поработаю... Я еще по перетаскиваю этих трахнутых из тела в тело... Тоска, потому и скулю.

-- Хорошо. Теперь о деле, Гермич.

-- Новые инструкции?

-- Похоже так.

-- Я слушаю.

-- Одного пожилого профессора надо будет перетащить в тело молодое.

-- Даже профессор хочет стать бабой! Вонючка.

-- Нет. Ты меня не совсем понял, Гермич. Профессора перетащишь в тело молодого человека.

-- Ну, это другое дело, благородное. А в чем инструкция, Ворбий, для меня такое привычно, не составит особого труда.

-- Так-то оно так, но... Здесь конечный ре-зультат немного другой. Профессора посадишь не как обычно, а вот молодого человека... спустя некоторое время, я подскажу, когда вытащишь.

-- Что, обратно?

-- Нет, голубчик мой.

-- Не понял я тебя, Ворбий, а куда же?

-- Вообще вытащишь.

-- Убить?!

-- Что ты все так называешь нехорошо!

-- А как же -- получается... убить. Но мы же не договаривались об этом! Я не убийца. Я даже пальцем не тронул ни одну школьницу -- они сами давали, соблазнять соблазнял, но убить... Ворбий! Я не смогу на такое пойти. Мне будет трудно потом жить.

-- Дурашка ты, Гермич, и паникер. Да -- па-никер! Вытащишь его как обычно, тебе же не привыкать, и пусть себе что хочет, то и делает.

-- А что с ним произойдет, когда я его вытащу?

-- Какая тебе разница! Сделаешь свое дело -- хорошо заработаешь.

-- Нет.

-- Что нет?

-- Я этого делать не буду, и не заставите!

-- Хорошо. Хорошо, голубчик мой, Гермич. Главное, успокойся: не станешь делать -- не на-до!

-- Спасибо, Ворбий, за то, что передумал.

-- Конечно, передумал. Ты только пересадишь их местами и больше ничего.

-- Значит, потом я не убиваю?

-- Да что ты в самом деле заладил: убивать, убиваю. Я же тебе сказал -нет. Только пересадишь местами. Профессора на место молодого человека, а молодого человека на место профессора. И все. Уяснил?.. Гермич?..

-- А!?

-- Ты что замолчал, не отвечаешь!?

-- Немного задумался.

-- Я говорю тебе: уяснил задачу?

-- Да, уяснил.

-- Прощай, до следующего контакта, -- коротко, в довольно невежливом тоне остановил диалог Ворбий и нажал на зеленый квадрат.

Тут же, вначале, просочились созвездия огней главного генератора и, через непродолжи-тельное время контактная комната осветилась фиолетовым светом.

Ворбий отодвинул в сторону пульт с горя-щими тремя квадратами, поднялся из кресла, медленно и уныло прошелся по комнате к раздвижной двери, она открылась.

"Сучонок!" -- оскаленно прошипел сквозь зубы представитель фирмы, покидая контактную комнату.

Хозяин

-- Алло... Я слушаю вас... Говорите!..

-- Добрый день.

-- Здравствуйте.

-- Извините за беспокойство: это квартира профессора Аршиинкина-Мертвяка?

-- Да. Он самый у телефона.

-- Василий Федорович?

-- Да. Это я. Кто звонит?

-- Будем надеяться, что вы еще не передумали, и наш разговор будет удачным.

-- Не говорите загадками! Кто вы?

-- Вас беспокоит Георгио Фатович, "Обратная сторона".

Профессор ничего не ответил. Зависло молчание с десяток секунд.

-- Вы замолчали... Может, мне уже не следовало вас беспокоить?

-- Нет-нет. Это просто неожиданно. Точнее... -- Василий Федорович заерзал в кресле у рабочего стола, -- я надеялся, ожидал..., хотел, но предполагал, что все-таки... У вас хорошие новости? -- осторожно, настороженно поинтересовался профессор у представителя фирмы.

-- Думаю, что именно так, -- коротко ответил Ворбий.

-- Но..., это не однозначный ответ, -- похоже, переспросил Аршиинкин-Мертвяк.

-- С моей стороны, точнее, -- поправился Ворбий, -- Со стороны фирмы -ответ одноз-начный: Да!

-- Спасибо, -- тут же поспешил поблагодарить профессор.

-- Не торопитесь, -- как бы приостановилпорыв благодарности Ворбий. -Я сказал, что с нашей стороны ответ положителен, как вы и хотели, но в общем-то, его еще пока нельзя объявлять таковым.

-- Что такое? -- еще больше насторожился профессор. -- Вы же сказали "Да".

-- Это сказали мы, а что скажете вы?

-- Конечно же, да!

-- Не торопитесь, профессор! Выразить "Да", согласиться, вовсе не значит, что возникла однозначность сторон, вы меня понимаете, что я имею ввиду?

-- Теперь понимаю. Но на этот счет вы можете быть абсолютно спокойны: меня устроят практически любые ваши условия. Я же сказал, что я могу хорошо... отблагодарить.

-- Это не телефонный разговор, Василий Фе-дорович.

-- Понимаю.

-- Вы сможете подъехать к нам завтра, го-лубчик мой?

-- Смогу.

-- В какое время?

-- Лучше, если бы это было после трех дня.

-- Договорились, Василий Федорович, я бу-ду вас ожидать в половине четвертого, устроит?

-- Да.

-- В таком случае, до завтра, профессор.

-- До свидания, -- сказал Аршиинкин-Мертвяк, но тут же спохватился и взволнованно заговорил в трубку: -- Георгио Фатович! Георгио Фатович, послушайте... -- но осекся, замолчал, потому что в трубке уже пульсировал неумолимый прерывистый сигнал. "А жаль..." -- поду-мал профессор, -- "Надо бы ему было поубедительнее сказать о благодарности, что она и в самом деле будет большой... Они не должны пе-редумать!.."

Аршиинкин-Мертвяк живо подскочил из кресла, но... внутренне... остановивши расшатавшуюся шестидесятилетнюю этажерку чувств, стал сосредоточено прохаживаться по кабинету со взглядом еще одержимой безысходности и одновременно нарастающей надежды -- как арестант, ожидающий амнистии...

-- Ну, вот... -- по-взрослому снисходительно, в адрес только что прекратившего существование на телефонной линии абонента, проговорил Ворбий и, как хозяин, открыл паузу со смыслом, известным только ему... Медленно положив телефонную трубку на аппарат, он мягко, слегка откатился в своем рабочем кресле назад, к окну, при этом не отрывая жалящего взгляда от своего собеседника... Теперь, Ворбий, будто приготовившись для начала к смачному плевку на расстояние, неотступно сидел за все тем же столом в Приемной Интегральной фирмы. -- Шлифовка идет чудно, конечно же, если вовремя удалять сучки, вроде тебя, мадам, -- сказал представитель фирмы, как бы давая понять, о чем была его пауза, и как бы пригрозившиею, только что, змеино проползшей. Ворбий противно оскалил зубы в сторону своего собеседника, обнаруживая свое видение в этом собеседнике близкой жертвы.

-- Я имею возможность загладить свою ви-ну? -- не поднимая опущенной головы задала вопрос представителю фирмы Юсман.

-- А как бы ты хотел...ла, уважаемая Виктория Леонидовна? -- с издевкой, в угрожающем тоне, спросил Ворбий.

-- Загладить... Надо заплатить или что-то другое? -- все так же безысходно проговорила Юсман.

-- Заплатить... -- повторил, наигранно за-думываясь Ворбий -- Нет! -Он покачал головой, оттопыривши верхнюю губу. -- Что-то другое?.. А вот это, пожалуй... кое-что! А?

-- Хотелось, хотя бы так, -- немного ожила Юсман и в надежде на мгновение, взглянула в сторону представителя фирмы и снова опустила глаза.

-- Ладно, -- коротко определился Ворбий и немного помолчал, -- В конце концов, ты всегда можешь умереть: поживешь, пока и поможешь, а может..., поможешь и будешь как прежде жить. Все зависит и будет зависеть уже не от тебя, а от обстоятельств, которые сложатся. Тебе больше ничего не остается. Твоя жизнь -- благополучный исход предприятия. У тебя нет выбора, мадам, голубчик мой!

-- Я согласна. Что необходимо делать? -- сказала Юсман в интонации, которую давно и нетерпеливо, взволновано ожидала проявить, но еще не было такого дозволения.

А теперь, наконец-то, ей разрешено загово-рить в этой интонации, и пусть даже так: надменно -- брошена, как собаке кость, брошено разрешение на подобную интонацию, брошено -- "в фирменной упаковке", упаковке, которую Виктория Леонидовна стала, не раздумывая, распаковывать и тут же примерять на себя, примерять разрешенную интонацию на свой голос, его звучание, примерять как подарок представителя фирмы. И даже, если эта интонация окажется ей не к лицу, то, лишь бы он этого не заметил, должно понравиться хозяину. Нужна необходимая хозяину реакция.

Свидание

-- Мой отец какой-то необычный в последнее время, и мне кажется, что он... задумал меня выдать замуж. -- сказала Юля, и в ее глазах промелькнула обворожительная догадка о чем-то.

-- Вы знаете, Юля, я тоже это заметил, -- поддержал направление разговора молодой человек.

-- Интересно, Миша, -- приветливо и застенчиво посматривая на свои ручные часы, проговорила девушка, -- отчего же именно вы, и что, и как могли заметить?

-- Целый каскад вопросов! -- воскликнул молодой человек, и девушка подняла опущенную голову и едва, ненадолго, прикоснулась к его лицу своим понимающим взглядом. Миша обнажил свою очаровательную улыбку, которая тут же перемагнитилась на лицо девушки. -- Я должен обязательно отвечать, -- сказал он, -- или мне предоставляется право выбора, например, сохранять страшную тайну?

-- Мне кажется, следуя нормальному этикету, вы должны объясниться! -определилась девушка.

-- Извините, но я не в гостях, мы на нейтральной территории и потому...

-- Хорошо! -- оборвала собеседника Юля, и в ее голосе выказалась упрямая гордячка. -- Пусть будет, как вам хочется. -- И она сделала вид, что ей абсолютно безразлична тема начатого разговора.

-- И все-таки вам не безразлично -- буду от-вечать я или нет?!

-- Может... -- Юля призадумалась, -- это именно так.

-- Тогда я лучше отвечу?

-- Попробуйте, -- задумчиво проговорила девушка.

-- В таком случае... Гм... Да... -- запнулся, начавши было говорить, молодой человек, набираясь решительности, -- ваш отец приглашал меня в гости...

-- Помочь порешать задачки, -- оборвала его девушка.

-- Нет. То есть да, но... решение задачек не являлось, как я догадываюсь...

-- Отец предложил вам жениться на мне?

-- Да, -- сказал молодой человек и озадаченно обронив заметно взволнованную паузу, уточнил -- то есть нет...

-- Так что же?

-- Василий Федорович намекнул мне об этом...

-- Я не думаю, что нам необходимо больше встречаться, -- коротко сказала девушка.

Она сразу же ушла.

Уличные фонари будто косились на молодого человека, небрежно освещая переулок напря-женными клочьями света. Ее каблуки отстучали вниз по лестнице. Лестница увела девушку в ла-биринты метро.

Гости

Это происходило около двух часов дня, того самого дна, который ознаменовался началом...

-- Миша, мне некого было больше пригласить, кроме вас, -- наспех объяснился перед мо-лодым человеком профессор. -- Извините.

-- Что произошло, Василий Федорович?

-- Я все объясню, не волнуйтесь.

-- Почему именно здесь, в этом переулке и такая спешка встречи? Ничего не понимаю. Че-стное слово, Василий Федорович. Что-то случилось невероятное?

-- Погодите, Миша, с догадками! -- бегло остановил молодого человека Аршиинкин-Мертвяк. -- Скажите: вы помните тот журнал?

-- Какой? Их бесчисленное множество!

-- Тот самый, который вы невзначай почи-тывали у меня на кухне, в тот вечер, помните?

-- Ну, помню, был какой-то журнал, -- сказал Миша. "Ерунда какая-то, причем тот журнал", -- подумал он про себя.

-- Пожалуй, не название журнала меня привело сюда, а название его статьи, "Обратная сторона" -- помните?

-- Что-то припоминаю... -- задумался нена долго молодой человек, -кажется, там описы-валась какая-то фирма, которая реабилитировала, или что-то вроде этого, мужеподобных и наоборот -- в нормальных, кажется, путем исправ-ления психики. Но причем здесь статья? -- озадачился еще больше молодой человек.

-- Правильно, -- тут же согласился профессор,--и статья не причем, но фирма! Вы помните мой коротенький спор с Юлей по поводу содер-жания работы "Обратной стороны"?

-- Не припоминаю в деталях, но в общих чертах да.

-- Понимаете, Миша... Как бы вам это правильнее объяснить... Я долго выискивал возможность попасть в эту фирму, потому как, меня, как профессионала, плюс нарекания дочери, весьма заинтересовала правильность, если хотите, со-циальная юридичность в подобной форме ре-шать сложнейшую проблему. "Обратная сто-рона" -- довольно труднодоступная фирма для человека с улицы, не пораженного болезнью по-ла. Но, все-таки, мне удалось, буквально двумя часами назад, договориться о встрече с ее пред-ставителем. Понимаете?!

-- То, что вы договорились о встрече и вашу заинтересованность -- я понимаю, Василий Федорович, но!

-- Какой вы недогадливый, Миша! -- заботливо похлопал по плечу молодого человека про-фессор (если бы молодой человек оказался по-внимательнее, то он бы обязательно заметил, что профессор сейчас нервничает, то и дело искоса поглядывает по сторонам и будто недоверчиво ощупывает собственные кисти рук, словно проверяя принадлежат ли ему они, его ли это руки), -- помните предостережения Юли?

-- Не помню.

-- Она говорила, что если могут избавить кого-то от психического неуюта -- прибывать в теле мужчины, но страдать желанием иметь обличие женщины и наоборот -- то есть, помочь обрести общепринятое сознание себя, то есть, полная или приличная вероятность, соблазн, лазейка и для обратного эффекта!

-- Хорошо! Возможно это так, но я все равно ничего не понимаю, Василий Федорович. Что должен делать я? Ворваться в фирму и потребовать, чтобы вас туда пропустили, так вы уже договорились об этом. Может мне необходимо их побить, но...

-- Это уже ближе, но бить никого не надо, Миша. Я вас очень прошу, -профессор взглянул на часы,-- через пятнадцать минут мне на-значена встреча, сопроводите меня в эту фирму.

-- Телохранителем? Что же вы сразу не сказали. Это нетрудно, но что вам бояться, Василий Федорович, это же вполне официальная фирма.

-- Так-то оно так, но "Береженого -- Бог бе-режет" -- как говорится.

-- Боитесь, профессор?

-- В себе я уверен, но Юлины фантазии, при-знаться, немного навеивают на меня некоторые сомнения, а потом, такая труднодоступность! Остается думать, что в жизни всякое бывает.

-- Все-таки вы чудной, Василий Федорович, надо полагать, эта фирма где-то здесь поблизости?

-- Мы стоим возле нее, Миша...

...

Вечером этого же дня Юля обыкновенно ожидала возвращение отца из университета.

На циферблате настенных часов стрелки отследили восемь, половину девятого, но в пятнадцать минут десятого часы развели стрелками, будто руками в стороны, не ведая, будто удивившись, почему от них отстает хозяин.

Юля выключила телевизор, подошла к окну, и оглядевши настораживавшийся на ночь двор, потянула за специальные веревочки и захлопнула шторы.

Затем она взглянула на телефон, приблизилась к нему, осторожно занесла руку над аппаратом и несколько мгновений казалось ей, что телефон вот-вот зазвонит, но он молчал.

"Исправен ли?" -- подумалось девушке и она скоро сняла трубку и прислушалась к ней -- "Гудок есть", Юля положила трубку на место.

И тут раздался и в самом деле звонок!

Девушка схватила трубку, но неуклюже и аппарат свалился с тумбочки на пол.

Звонок повторился дважды подряд. Теперь только Юля сообразила, что звонят в дверь, а не по телефону, и она поспешила в прихожую.

-- Добрый вечер, -- сказала, кажется, незна-комая женщина, объявившаяся на пороге, когда Юля открыла дверь. -- Мне можно пройти?

-- А вы кто? -- озадаченно поинтересовалась девушка.

-- Я -- Юсман Виктория Леонидовна, кан-дидат психологических наук. Я работаю в Уни-верситете. Мы знакомы с Василием Федоровичем.

-- Да... Я припоминаю что-то, -- задумчиво проговорила девушка. "Наверно, это и есть из-бранница папы -- промыслилось ей. -- Дачный поселок, и... по-моему я присутствовала на защите ее диссертации?"

-- Мне можно войти? -- будто поинтересовалась женщина.

-- Конечно, проходите, -- спохватилась девушка, -- но папы еще нет.

-- А вы Юля? -- утвердительно спросила гостья, после того как, по-приглашению, молча прошла в гостиную комнату и уселась в предложенное хозяйкой кресло.

-- Да, вы не ошибаетесь.

-- А что это у вас телефон валяется на полу, поломался?

-- Нет. Мое неосторожное движение.

-- Бывает, -- будто одобрила Виктория Леонидовна.

-- К сожалению, папы еще нет, -- напомнила девушка и тут же уточнила: -- Вы же к нему?

-- Нет. Скорее по его поводу.

-- Как это понимать?

-- Мне необходимо с вами серьезно переговорить, Юля.

-- О чем? -- поинтересовалась девушка, хотя ей подумалось, что она понимает смысл данного визита. "Такая пришла не удочерять -- у нее свои планы и стиль, хорош папа!"

-- Честно говоря, мне трудно об этом говорить вам, сейчас должна подъехать еще одна женщина, думаю, что тогда мне будет легче объясниться.

-- Вы как будто меня к чему-то готовите? Что за внезапная вечерняя таинственность?

-- Не стану скрывать, я и в самом деле, как вы правильно догадываетесь, подготавливаю вас.

-- К чему?

-- Жизнь штука сложная. Вы, человек взрослый и умный...

-- Что вы хотите этим сказать?

-- Все-таки, давайте дождемся Веру.

-- Вера -- это и есть та самая женщина, которая должна подъехать?

-- Именно так.

Наступило произвольное молчание: Юля сидела так же как и гостья в кресле напротив, их разделял низенький журнальный столик.

И вот раздался непродолжительный, но какой-то, как показалось девушке, вкрадчивый звонок в дверь и Юля внутренне насторожилась. "Может, они собрались делить моего отца?" -- думала она, -- "А где же все-таки он сам? Непонятно, ничего непонятно!.."

-- Это Вера, -- сказала Юсман.

-- А почему вы так уверены в этом? -- удивилась уверенности гостьи девушка.

-- Должна быть она, если, конечно же, к вам не имеет кто-либо обыкновения приходить в гости в такое время.

-- Но ведь здесь живет еще и мой отец, и это может быть он, скорее всего! -- определилась Юля, обрадовавшись про себя, что сейчас должно многое проясниться.

-- Нет, -- категорически заявила Юсман, -- это никак не может быть Василий Федорович!

-- А что так? -- съехидничала немного в тоне своего голоса девушка, приостановившись у выхода из гостиной, -- вы бы не хотели с ним встречаться?

-- Нет, это не так, Юля. Просто... -- заговорила сбивчивыми расстановками Юсман, -- он..., именно он..., сейчас прийти -- это исклю-чено.

-- Ладно, -- определилась девушка, -- сейчас посмотрим! -- и она поспешила в прихожую ко входной двери.

"Почему эта женщина так уверена, что отец, именно папа, сейчас прийти не может?" -- по пути в прихожую думалось Юле, -- "Либо она знает, где он, либо успокаивает себя надеждой на желаемое, либо..."

Юля, даже не посмотревши в глазок, машинально-ловкими движениями открыла входную дверь: на пороге стояла какая-то, теперь уж точно -совершенно не знакомая девушке женщина.

Выглядела она лет на сорок пять, хотя, возможно, была и моложе: довольно плотненькая, невысокого роста, волосы редкие, цвета свежей ржавчины, коротко подстрижены. Лицо округлое, отчего ее лоб воспринимался заметно ужатым в висках.

При виде этой женщины возникало состояние, будто она только что наелась чего-то жирного и сладкого, а руки и губы не вымыла. Ее серый утепленный плащ, казалось, распахнула нараспашку массивная грудь. Но в общем, эта женщина понималась подвижной, прочно стоящей на ногах.

-- Что с моим папой?! -- тут же требовательно спросила девушка, и эта взволнованная фраза, которая бесцеремонно обнажила внутреннее волнение Юли, словно преградила путь в квартиру очередному гостю.

Женщина на пороге оторопело смотрела в глаза хозяйке квартиры, наконец:

-- Он болен, -- сказала она.

-- Вы что, издеваетесь?! -- немного подкрикнула в голосе девушка.

-- Нет. Он действительно болен, Юля, -- услышала за своей спиной девушка.

Юля повернулась назад: сказанное принадлежало Юсман, которая тоже, вслед за хозяйкой квартиры, вышла из гостиной.

-- Внезапно заболел, -- снова подтвердила Юсман и добавила: -- Это -та самая Вера, которая должна была подъехать.

-- Проходите, -- сказала печально и медленно Юля женщине, стоящей на пороге.

-- Да, но... -- начала было говорить женщина и загадочно замолчала.

-- Что? -- тут же задала вопрос ей девушка.

-- Дело в том, что я не одна, -- ответила Ве-ра и она молча повела головой в сторону, указывая тем самым на присутствие там, чуть пониже площадки этажа, на ступеньках лестничной клетки, еще кого-то, какого-то человека, которого девушка никак не могла заметить, находясь в прихожей у распахнутой входной двери.

-- Кто там? -- оживляясь, спросила Юля у Веры и не дожидаясь ответа, потребовала для себя желаемого подтверждения, -- папа?! -- бы-ло воскликнула она.

-- Нет. Это... молодой человек. Вы его знаете.

-- Кто? -- настороженно и пугливо забеспокоилась хозяйка квартиры.

-- Юленька! -- послышалось с лестничной клетки, -- ради бога, не волнуйтесь, -- продол-жал говорить приближающийся голос. -- Это я. -- Сказал он, объявившись возле Веры.

-- Миша? -- что-то соображая про себя, про-говорила девушка. -- Но что делаете здесь вы?

-- Они сейчас тебе все объяснят, Юля, -- хо-лодно сказала Юсман.

Минут пятнадцать Юлю приводили в чувства, ибо девушке стало нехорошо еще там, в при-хожей: у нее подкашивались ноги, кружилась голова, и она постоянно повторяла одну и ту же фразу: "Что с моим отцом?.., Что с моим отцом?.., Что с моим отцом?.."

Ее кое-как довели и усадили поудобнее в кресле в гостиной.

Больше всех беспокоился о происходящем молодой человек: он говорил сердечно и волнуясь. Юсман же и Вера оставались хладнокров-но-тактичными, они интонировали свои голоса и производили свои утешительные действия в адрес хозяйки дома, будто сговорившись, словно контролировали себя по инструкции хорошего тона.

Когда девушка немного пришла в себя и была способна выслушать и понять -- ей все рассказали.

Несколько минут Юля молчала, потом по-просила всех оставить ее одну и когда тяжело-весные гости вечера, такими показались девушке Вера, Виктория Леонидовна и Миша, собрались было уходить, как Юля почему-то, остановила Мишу:

-- Миша.

-- Да, Юленька.

-- Пожалуйста, останьтесь еще немного со мной.

-- Хорошо, Юленька -- я останусь. Вы... идите, -- коротко и довольно сухо сказал молодой человек женщинам, тоже остановившимся в прихожей.

Виктория Леонидовна Юсман и Вера ушли. Теперь молодой человек и девушка оставались в квартире одни.

Юля, медленно передвигаясь, предложила Мише пройти на кухню. Движения ее рук будто парашютировались, иногда останавли-вались, зависали.

Оба молчали, пока Юля готовила чай. Миша непроизвольно и как-то виновато посматривал на девушку.

-- Вы сегодня какой-то другой, Миша, -- наконец-то печально произнесла девушка уже за питьем чая.

-- Мне кажется, я всегда был таким.

-- Неправда.

-- Разве что-то существенно заметно во мне иное, большее, нежели переживание за вас, Юленька?

-- Вы сегодня ни одного разу не улыбнулись, Миша.

-- Хорошо. Я попробую, -- и молодой человек натужно обнажил на своем лице улыбку.

-- Нет. Это улыбнулись не вы.

-- Но это я, Юленька, -- словно оправдываясь, сказал молодой человек, заметно обеспокоившись, -- Я, -- улыбнулся, будто подтвердил он.

-- Во всяком случае, раньше вы улыбались не так, Миша. Ведь мне совсем не захотелось улыбнуться вам в ответ. Хотя... Весь мир теперь для меня -- не так.

-- А хотите, я вам прочту стихотворение, Юленька?

-- О чем?

-- О стихах не говорят, их... читают.

-- Хорошо. Почитайте..., пожалуйста, -- за-думчиво согласилась девушка.

Молодой человек аккуратно отставил недопитую чашку чая в сторону и, облокотившись одной рукой на подоконник, а другой о край кухонного стола, рассматривая что-то в ночном кухонном окне, заговорил:

Похоже, капает листва:

Распластанные

капли

листьев...

А я у свежего листа

Бумаги белой.

Так же -- вместе:

Бумага,

Я -- мой парк раздумий.

Бумаги много очернило

Любовно

Едкое чернило.

Но осень, разве же в ином?

Она, слезится за окном,

Она -- воятель мертвых мумий!

К живому тянется всегда,

Но откровенная беда:

В ее любви,

В дождливых ласках -

Живые умирают краски...

Люблю, люблю я белый лист,

Глядишь, и лист уже не чист...

Что,

Все способно изменить?

Лишь то,

Что может все губить?

Всегда, везде,

И даже в ласках

Рождаются

И гибнут краски...

-- Откуда?.. Откуда вы эти стихи знаете? -- немного помолчавши после того, как молодой человек закончил чтение, настороженно спросила девушка.

-- Стихи принадлежат всем и сочиняют их все от какого-нибудь лица, выражая, -- сказал молодой человек.

-- А вы... гораздо сложнее, чем я думала, Миша. Но, все-таки..., это же стихи моего папы, откуда они вам известны?

-- Здесь нет ничего таинственного, Юленька! Просто... ваш отец как-то подарил мне их. А вам подумалось что-то другое?

-- Нет. Скорее всего так. Но почему именно вы, вам? -- задала вопрос Юля, будто самой себе вслух.

Молодой человек уловил это в интонации девушки и не стал отвечать.

-- А знаете, -- снова заговорила Юля, -- уже довольно поздно... -определилась она.

-- Понимаю, конечно... я сейчас ухожу, -- торопливо оправдываясь, сказал молодой человек.

-- Нет, нет!.. Вы меня не правильно поняли... Не так как я хотела, -- в свою очередь оправдалась девушка, -- я имела ввиду -- "поздно", но это не значит, что вам пора уходить. Скорее... Вам поздно уходить. Оставайтесь спать здесь, у нас, я постелю вам в гостиной. Хорошо?

-- Хорошо, Юленька.

-- Вы остаетесь?

-- Да.

Обоюдное согласие

На следующий день, утром, Юля чувствовала себя уставшей так, будто ребенку запретили входить в излюбленную комнату, но все-таки, переспавши с несчастьем, бедою отца, девушка могла теперь произвести более взвешенный анализ случившегося.

Но вдруг, еще одевая халат в своей комнате, ей послышалось, что кто-то находится в папином кабинете...

Осторожно вышла она из спальни, остано-вилась и прислушалась к закрытой двери напротив. Девушке мнительно казалось, что кто-то или что-то теперь пристально притворяется тишиной.

И вот, действительно, и в самом деле послышалось шуршание бумаги и... медленное движение... конечно же ящика стола!..

-- Кто там? -- негромко, сглатывая взволнованность, спросила Юля, не решаясь открывать дверь в комнату отца, чтобы не спугнуть, возможно возвращение счастья, (отец в кабинете -- почему-то, девушка была абсолютно уверена в этом)!..

У нее на сердце было так же, как если бы это был там он, и в самом деле -- отец.

Но снова сосредоточилась тишина.

Тогда девушка медленно и осторожно попятилась назад и ускользнула в свою комнату, словно играя в прятки, прикрыла дверь -- пусть папа найдет.

Не через долго, отчетливо уловилось: кто-то, будто ощупывая каждый свой шаг -- "точно" вышел из отцовского кабинета!..

Казалось, что молниеносно Юля распахнула дверь своей комнаты в прихожую но..., застала уже уходящего в гостиную Мишу.

Молодой человек не заметил увидевшей его девушки и в следующее мгновение скрылся в гостиной.

Вначале Юля сиротливо, обмануто оторопела, но вот разочарование словно ударило поддых -- дыхание сводило, каждый вдох будто завязывался в узел в ее груди, который с трудом развязывался при выдохе, а в глазах стекленели беззвучные слезы.

Несколько минут спустя, девушка еще про-должала бороться со своим внутренним волне-нием, как оттуда, из гостиной послышался те-лефонный звонок и Юля стала всеми трудно-послушными силами души, которые были разворочены теперь на тяжелые глыбы переживаний, сосредоточивать в себе срочно понадобившуюся внимательность, вслушивалась в телефонный разговор молодого человека с кем-то, отчего ее волнение подернулось хладно-кровным туманом, остановилось в его леденя-щей вязкости и наконец растаяло, забылось, словно девушка внезапно оставивши его объятья, отвернулась от него.

--..А втчи.ш.ту ...ше, -- не разобрать что, -- проснулась, -- быстрым шепотом произнес Миша в гостиной по телефону и тут же заговорил через паузы уже обыкновенно, не приглушая голоса. -- Да... Думаю, что нет... Мне очень трудно осваиваться... Попробую, и надеюсь, что все получится... Я очень благодарен вам... Конечно же так... Хочется верить... Вам -- да... Верю... А как, что теперь будет с ним?.. Спасибо... Да, как и планировали... Нет, еще не звонила... Я все понял... Понятно... Конечно... Согласен... Буду продолжать игру!.. Кажется так... Да... До свидания...

Когда в гостиную входила Юля, молодой человек успел уже положить трубку на аппарат -- он закончил свой разговор.

-- Доброе утро, -- пристальноприсматриваясь к Мише, сказала девушка и присела, так же как и гость, в кресло.

-- Доброе утро, Юленька! -- тут же поспешил отреагировать в свою очередь встречным приветствием Миша и постарался улыбнуться.

-- Нет, -- определенно рассматривая молодого человека, холодно, твердо заметила Юля.

-- Что, Юленька? Что-то не так?

-- Вы совершенно разучились улыбаться, мне и теперь, все так же, как и вчера, не захотелось улыбнуться вам в ответ. И вообще, вы стали каким-то другим.

-- Что же все-таки изменилось?

-- Насколько я помню, вы... не проявляли такого мягкотелого характера, а сейчас... честное слово, -- девушка нерешительно остановилась, -- а впрочем, какая разница! -- предлагая переменить тему разговора, сказала она.

-- И все-таки? -- попытался настоять на ответе Миша.

-- Сейчас?.. -- Юля отчетливо выдержала паузу, -- вы больше походите на моего папу, нежели на себя, каким я вас помню.

Несколько секунд молодой человек молчал, вежливо смотря в глаза собеседнице.

-- Я стараюсь, хоть как-то, -- сказал он, -- сгладить ваше состояние, и поверьте, это я делаю не специально, не в соответствии с этикетом, который подразумевает разум -- сегодня я себя так веду и не могу уже быть другим. Скорее, если я стану оставаться таким же как вы меня помните, то именно в таком случае мне придется играть.

-- Боже... -- негромко, настороженно и уди-вленно произнесла девушка, едва покачав головой по сторонам, -- вы даже стали говорить его языком.

-- Поверьте, это у меня получается произвольно.

-- Не надо оправдываться, Миша. Хорошо, что так, -- сказала девушка и негромко всплакнула, опустивши лицо в свои ладони. Но тут же, будто опомнилась, -- расскажите, как это произошло?

-- Честное слово, я не хотел бы вас больше, чем уже есть, травмировать.

-- Это ничего, -- аккуратно высморкавшись в носовой платок, определилась девушка. -- Вчера, -- сказала она, -- я плохо соображала, все казалось мне нереальным. Пожалуйста, расскажите, как это произошло, еще раз? Как это вообще могло произойти?

-- На вопрос "как?", если вы настаиваете?

-- Да, я настаиваю!

-- Я могу повторить уже рассказанное вчера, но на вопрос "почему?"...

-- Его я задала скорее для себя, чем для вас.

-- Понимаю... -- задумчиво произнес молодой человек, -- хорошо, -добавил он через паузу и... медленно стал рассказывать. -- Вчера днем..., гм..., во второй половине дня я и ваш отец встретились в центре, по его, вашего папы, предварительной инициативе на то.

-- Зачем? -- спросила девушка.

-- Понимаете, Юленька... -- ненадолго зап-нулся молодой человек в поиске подходящего тона для последующего изложения событий, -- ваш отец позвонил мне по поводу вас.

-- Меня? -- удивилась Юля.

-- Да, именно так.

-- Сейчас припоминаю, -- сказала девушка, -- вчера вы об этом говорили, но подробности..., они совершенно потерялись.

-- Так вот, -- продолжал Миша, -- Василий Федорович позвонил мне и сказал, что ему срочно необходимо встретиться со мной и что это касается, "очень касается моей дочери" -- это его точные слова. Я не посмел отказать ему в этом, хотя у меня и была намечена очередная тренировка -- я... все-таки встретился с ним. ... И я услышал удивительное от него... Он говорил довольно сбивчиво и волнительно. Дословно привести не могу, но приблизительно следующее: вам, (то есть мне), необходимо срочно жениться на Юле, потом еще что-то подобное, не помню. И наконец, Василий Федорович стал тащить меня куда-то за руки, даже пытался схватить за ноги..., уже собирались прохожие, а он продолжал выкрикивать, и я уже плохо разбирал, что именно...

-- Прекратите! -- воскликнула девушка и Миша замолчал. Юля тихо всхлипывала, пожимая красивыми изгибами плеч. -- Извините... Извините меня, -- сказала она, -- что было потом?

-- Может... -- хотел было остановить свое повествование молодой человек, но девушка оборвала его и потребовала:

-- Продолжайте... Что... -- Юля говорила сквозь всхлипы и слезы с огромным трудом заставляя себя успокаиваться, -- было, -- она перевела снова запнувшееся дыхание, -- дальше? Что... было дальше? -- повторила она свой вопрос более отчетливо.

-- Хорошо, -- определился молодой человек и решился закончить коротко. -- Кто-то вызвал скорую помощь, милицию, потом... -- молодой человек смолчал несколько секунд, -- потом Василия Федоровича увезли в больницу... -- сказал он и как бы спохватившись: добавил, -- в психиатрическую.

-- И все? -- тяжело переведя дыхание, уко-рительно спросила рассказчика Юля.

Она почти успокоилась и теперь сидела и смотрела в упор на молодого человека так, будто на что-то про себя решалась.

-- Это все, Юля, -- твердо обозначил молодой человек то, что он больше ничего не знает.

-- Ладно, -- сказала девушка немного оживляясь, -- пусть так. Но тогда как же вы,

Миша, объясните вчерашнее!?

-- Вы имеете ввиду Юсман и Веру? -- осторожно осведомился молодой человек.

-- Да, -- отчеканила девушка, -- откуда появились они?!

-- Но все очень просто! Стечение обстоятельств! -- вежливо парировал Миша.

-- И каковы же они, эти обстоятельства?

-- Дело в том, что когда увезли вашего отца в больницу, то я попытался тут же дозвониться до вас, Юленька, чтобы все рассказать, но... ваш телефон молчал, видимо вас не было дома.

-- В котором часу вы звонили? -- уточнила девушка.

-- Где-то, по-моему, около трех, в четвертом -- точнее сказать не могу.

-- В это время я была в университете, -- внезапно опечалившись, подтвердила Юля, ее оживленность спадала на глазах.

-- Ну вот, видите, -- обрадовался Миша, -- и тогда я позвонил Виктории Леонидовне.

-- Кто это? -- все так же печально и даже теперь безразлично спросила девушка.

-- Юсман, которая вчера...

-- Да, я вспомнила. Но почему именно ей?

-- Так получилось: первый номер телефона в моей записной книжке, попавшийся мне на глаза в той суматохе, принадлежал Виктории Леонидовне. Я искал такого человека, который бы неплохо знал и меня и Василия Федоровича.

-- А вы откуда знаете Юсман, "неплохо", если не секрет?

-- Да так... -- замялся молодой человек.

-- Извините меня за глупый вопрос, Миша.

-- Ничего страшного, Юленька, -- опустивши глаза, подытожил умолчание ответа молодой человек. -- Юсман, -- продолжил он, -- она, по счастливой случайности, оказалась психологом, да еще имеющим, как я узнал от нее по телефону, когда дозвонился ей, хорошую знакомую-психиатра, практикующего в одном из психиатричес-ких заведений. Она попросила меня перезвонить ей через полчаса. Я перезвонил и тут -- неожиданность! Та самая, знакомая Виктории Леонидовны, Юсман дозвонилась ей, оказалась... В общем, игра судьбы да и только -- Василий Федорович явился ее пациентом.

-- И эту знакомую зовут Вера?

-- Да, Юленька. Она, как Вы помните, вчера приходила, и она обещала сегодня позвонить.

-- Но почему вы решили, Миша позвонить кому-нибудь, почему? Здравый смысл подсказывает мне, что в такой ситуации, прежде всего, вы все-таки должны были разыскать меня.

-- Да, но вас не оказалось!

-- Ну, и что!? Поехали бы в университет или непосредственно ко мне домой, дождались бы!

-- Это сейчас легко говорить об этом, Юля, но вчера я испугался, что Василия Федоровича..., что Василий Федорович... Я боялся за него и не хотел медлить, больше я не знаю, что мне вам такое сказать, чтобы вы поняли, почему я так поступил, -- сказал молодой человек и замолчал, виновато опустивши голову, будто ожидая приговора.

-- Складная сказка, -- проговорила отрешенно девушка.

-- Зачем же вы так, Юленька? -- словно попросил о пощаде Миша, -- это все правда.

-- Не обижайтесь, Миша. Я не имела ввиду не верить вам. Просто... -Юля всхлипнула, -- я не желаю верить в это! -- вскричала она и тут же успокоилась и взяла себя в руки.

-- Вы сегодня сходите со мной к папе? -- жа-лобно спросила молодого человека девушка.

-- Да. Я провожу вас туда и обратно, если хотите, но...

-- Что... "но"?

-- Но я с ним встречаться не буду, -- определился Миша.

-- Почему? Вы чего-то боитесь?

-- Да, я боюсь.

-- Но чего? Если то, что вы рассказали так и есть, то о каком страхе может идти речь?

-- Я боюсь не за себя, а за вашего отца: мое появление не исключено, но все-таки может вызвать у него новый рецидив болезни. Думаю, что не стоит рисковать.

-- Об этом я не подумала. Вы правы, Миша. Извините меня, пожалуйста.

-- Ничего страшного. Вас можно понять, Юленька.

Раздался телефонный звонок.

-- Можно я? -- спросил молодой человек у девушки разрешения на то, чтобы самому снять трубку.

-- Конечно, -- согласилась Юля, и остановивши свой порыв к телефону, вся насторожилась.

Миша снял трубку.

-- Алло, -- спокойно сказал он.-- Здравствуйте, -- потом он... помолчал немного, выслушивая кого-то, и на секундочку прикрывши ладонью трубку, шепнул в сторону девушки: -- это Вера. -- Юля не спеша и стараясь не производить шума, аккуратно присела в кресло и снова целиком насторожилась. -- Да, я знаю об этом, -- продолжал говорить по телефону Миша, -- извините, Вера, одну минуточку... Я хотел спросить, Юленька очень волнуется, можно ли ей сегодня посетить отца хотя бы не надолго?.. -- девушка крепко сцепила свои руки. -- Понимаю, -- озадаченно проговорил молодой человек, отвечая Вере, выслушавши ее ответ. -- Но... Как же тогда быть?... ... Что ж... Постараюсь... Но... -- Миша мельком взглянул на Юлю. -- Сделаю все от меня зависящее... До свидания, Вера, -- печально произнес последнюю фразу по телефону молодой человек и положил трубку на аппарат.

...

Некоторое время Миша прохаживался по го-стиной, потом... медленно и мягко присел в свое кресло.

-- Что же вы молчите? -- не выдержала на-растающей тяжести паузы девушка.

-- К отцу вам сегодня... нельзя, -- подытожил свое молчание молодой человек.

-- Я пойду. В какой он больнице? -- встрепенулась девушка и решительно поднялась из кресла.

-- К нему вас не пустят сегодня и я полагаю... во многие ближайшие дни тоже, -- остановил порыв девушки Миша и она... чуть-чуть еще постояв у кресла, стала заметно обмякать и слабеть на глазах, словно надувная игрушка, из которой выдернули пробку. В конце концов, девушка подкошенно рухнула в кресло. -- Что вы?! Что с вами!? Юленька!! -- торопливо спрашивал Миша девушку. В один прыжок он успел подскочить к ее креслу и уловить падающую в него Юлю.

Нежно он похлопывал ее по щекам и не сильно встряхнул за плечи.

Юля пришла в себя.

-- Голова закружилась, я почти не спала, -

сухо проговорила она.

-- Слава Богу... Может, вам лучше прилечь? -- предложил молодой человек..

-- Может и так, Миша.

С минуту они оба молчали.

-- Почему к нему нельзя? -- спросила Юля.

-- Он тяжело болен сейчас. Вера сказала, должен пройти кризис.

-- А когда он пройдет? -- задавая вопрос, девушка оперлась на плечи молодому человеку. Миша сидел на корточках у ее ног.

-- Нам остается ждать, -- сказал он.

-- И надеяться, -- добавила его ответ девушка, -- как это обычно говорят в таких случаях, -- пытаясь защититься улыбкой неудачно искривившей ее приветливые губы, сказала она.

-- Не надо так, Юленька. Все будет хорошо. Все должно быть хорошо, обязательно. Я помогу вам, чем только смогу.

-- А знаете, -- грустно и задумчиво обратилась девушка к Мише, -- я сейчас, только что, подумала... Можете вы остаться жить здесь, пока не вернется папа.

Они смотрели глаза в глаза, словно угадывая намерения друг друга.

-- Вам покажется смешно или удивительно, Юленька, но я... только что подумал об этом же, -- сказал Миша.

Находка

Сразу же после завтрака Миша ушел, как он объяснился, "на тренировку и по делам", и Юля оставалась дома одна. Сегодня у девушки был выходной.

Вначале, ей вспомнилось -- она забыла спросить у Миши, что он делал в папином кабинете и... с кем и о чем потом говорил по телефону, когда она стояла в прихожей и справлялась со своими переживаниями? Девушка откровенно посетовала на собственную неуклюжесть общения и забывчивость.

Потом Юля, проходя мимо двери в кабинет отца, остановилась возле нее и долго, переполняемая печальными чувствами одиночества, не решалась на действие, прислушивалась. В кабинете оставалась неподкупная для сомнений -отчетливая тишина.

Продолжительно убеждая и объединяя себя в своем устремлении, Юля, все-таки покорила отношение к двери у себя в душе, что позволило девушке открыть эту дверь и наконец осторожно войти в кабинет.

Первое, что бросилось в глаза девушке, пер-вое, на чем остановился ее изучающий расположение вещей и предметов в папиной комнате, взгляд, это не задвинутый до конца один из ящиков стола.

Юля медленно приблизилась к столу: ящик едва заметно прищемил какую-то книгу и потому оставался не полностью закрытым.

Девушка быстро наклонилась к столу, но замерла на мгновение..., медленно и боязливо потянула она рукой подозрительный ящик на себя, выдвинула его.

Она взяла в руки эту книгу, небрежно вмес-тившуюся в ящик при чьей-то спешке или неаккуратности, и разлистнула ее в самом начале: "Дневник" -завороженно понял девушка, -- "Папин дневник!"

Юля попятилась назад, перелистывая эту, довольно увесистую книгу и машинально присела на папин диван.

"Но разве это возможно читать?!" -- подумала она и захлопнула дневник, -- "А если... прочитав... я смогу помочь папе?" -- тут же появилась новая мысль и стала сражаться с первой.

Несколько минут девушка сидела на диване практически неподвижно, озадаченно. Она присутствовала в состоянии ребенка, когда родителей дома нет, а он разыскал заветное варенье, которое запрещено есть без ведома, но очень хочется, и в ребенке идет борьба воспитания и страсти.

В Юле победила страсть.

Она разлистнула дневник и начала прис-тально читать записи отца с самого начала:

Мой дневник в приличной степени ретро-спективен, в нем я больше излагаю и раздумываю всегда гораздо позже, чем те или иные события происходили в так называемой общепринятой реальности.

Данные несоответствия временных плоскостей и помогают мне озадачивать мой разум, вести эти записи.

Еще в ранней молодости я задумывался над тем, Что есть правильнее, нет..., сказать будет гораздо точнее -- задумывался над тем: Что есть Ближе мне самому относительно общества. По тому что социальная, общепринятая правильность обязательно предусматривает канон, что-то несдвигаемо-незыблимое, которое всегда является относительным кого-то или чего-то, удобным кому-то или чему-то, необходимым как степень существования, в данном случае существования тех, кто является хозяином правильности, их существования. Но такое не всегда совпадало с моими видениями Мира.

Я же задумывался над тем: что есть ближе именно мне, а значит, правильнее именно для меня, а не для всех.

Что есть ближе именно мне: совокупление чувств с разумом или разума с чувствами?

Ответ на этот вопрос играл для меня существенную роль в жизни, ибо и самой жизни-то моей как таковой могло бы не состояться, в духовном понимании этого, если бы я не решил тогда поставленную перед собой задачу.

И я рассуждал приблизительно так: если предположить, что чувства совокупляются с моим разумом, то родится дитя-эгоист, ограниченное пределами собственных владений с болезненными притязаниями на еще не присвоенное.

Жить человеком, раздирающим свои слипшиеся глаза, прозревающим слепцом?

Но если предположить, что разум совокупляется с чувствами, тогда появляется на свет зрячее дитя, но откровенно, осознанно прищурвающееся чуть-чуть или же сильно, и тогда любой может признать его за своего.

Мне было ясно, что я выбираю разум, опло-дотворяющий чувства.

Но возникла проблема!

Где мне было взять разум, когда я, в те, юнценосные годы своей жизни, жил в основном среди множества "однояйцовых" подростков, да и сам -- обладал только лишь острыми или туповатыми лезвиями чувств и не больше.

Все-таки, всплески чувств формировали мой разум!

И однажды, мною, раз и навсегда, было ре-шено: я понял, что окружающие меня тогда люди переводили свои чувства, формировали в разум открыто, естественным для их понимания порядком, то есть, они излагали разум только в известных, освоенных пределах своих чувств, которые лишь и являлись аккумулятором появления разума, его поведения и порядка -- логической развертки. Они не запоминали, не накапливали опыт, потому что выбалтывали его, эмоционировали.

Для меня стало не секрет, что опыт остается и помнится лишь тогда, когда он подкреплен не выброшенной энергией чувств во вне себя и любое действо, которое не подкреплено не проявленной энергией чувств, способно повториться опять в большей или меньшей степени, а значит проявить повторение, даже повторения ошибок!

Я же для себя начал усваивать иной порядок вещей.

Да, так же как и у окружающих меня людей мой разум продолжали формировать чувства, но я не делал этого открыто, я стал учиться пере-плавлять свои чувства в разум скрытый, как его я условно именовал про себя, и мои чувства все больше превращались из угнетателей и поработителей в своеобразных доставщиков, прислугу, приносителей разума не проявленного, разума скрытого, о котором я умел стойко молчать.

Позже пришло время, когда я сам оживлял те или иные чувства, вызывал их с помощью скры-того разума, если находил пробел опыта, логики в последнем.

Чувства, подчиняясь разуму, лишь только в пределах его, найденного мною пробела, проявляли себя и доставляли радость нового, осознанного осознания, и там, где отсутствовал опыт, где когда-то зависал замеченный мною пробел, туман в разуме -- становилось ясно и все понятно и это место моего разума уже не требовало более прояснения, оно не тревожило, не досаждало, не повторялось.

Я становился обладателем пространства, которым обладал пробел в моем скрытом разуме, пространства, в котором помещался пробел и я заполнял его прибывшим опытом, и пробел пе-реставал существовать навсегда.

Вероятность повтора одной и той же ошибки более не угрожала мне.

Я теперь не ожидал своих ошибок, а я намеренно совершал их сам и потому-то они более не повторялись.

Состояла ли трудность в выявлении пробелов?

Нет!

Это было совершенно легко.

Дело в том, что мой скрытый разум походил на своеобразный остров, который разрастался среди бесконечного, окружающего этот остров, единого пробела, и я, как бы отсушивал, присваивал, отвоевывал с помощью моих воинов-чувств пространство, которым владел пробел, и остров моего скрытого разума увеличивался в размерах.

Как определял я, какое очередное пространство отвоевать у пробела, а какое нет?

Эта механика была тоже не сложной. Ведь я только всасывал чувства те, которые считал не-обходимыми -- остальные просто не возникали.

Пробел для меня значил ни что иное как сплошное сражение чувств. Лишь те чувства, к которым я как-то выражал свои отношения и всасывались в меня, и только они становились моим скрытым разумом.

По каким критериям я измерял свои отношения или не отношения к чувствам?

И это оказывалось просто: если то, что встре-чалось, как-то приближалось ко мне, напраши-валось, не имело ничего общего с моими намерениями -- я отворачивался от этого и обяза-тельно забывал, не реагировал; но, если встреча-лось то, что было мне необходимо в развитии тела и души моих, и оно гармонировало с моими намерениями, не восхищало, не страшило, не мучило мечтами об обладаниях -- я брал это, принимал этот поток воинов-чувств и обратно уже не выпускал, не выказывал, не выдавал пе-ребежчиков и пробел отступал, а остров моего скрытого разума становился больше.

Итак, когда я обрел основу своей жизни, ме-ханизм ее формирования, только тогда я и стал задумываться над ее целью существования...

Вот так-то, уважаемый Василий Федорович Аршиинкин-Мертвяк, ты и написал свое заве-щание всем последующим страницам этого днев-ника, объявил, так сказать, Введение на рассмот-рение и изложение некоторых мест в логических просторах своего собственного скрытого разума".

Прочитав своеобразное Предисловие к днев-нику, Юля бережно закрыла эту рукописную книжку и отнесла ее в свою спальню и спрятала у себя под подушкой. Потом еще, до прихода Ми-ши, она несколько раз возвращалась к дневнику и перечитывала это же место. Ей очень хотелось понять этот ключ, чтобы открыть отцовский дневник правильно, а не взломать.

Тайные разговоры

1.

-- Добрый день, дорогая. Я очень соскучился по тебе. Как там наши дела, как чувствует себя временно подопечный сегодня?

-- Очень мило с твоей стороны, мой волчонок, предоставить мне заниматься шмотками этого старого дурака, а молодой-то каков! Просто дикий зверь. Фу, какая гадость все это!

-- Ну, дорогая моя, надо потерпеть, не так ж долго.

-- Сколько? Так можно рехнуться!

-- Сроки -- секрет, моя козочка, ты же знаешь об этом. Ну, иди же, поцелуй своего волчонка!

-- Да ты же раздавишь меня! О-о! Такие объ-ятия... Не-ет, тебе противопоказано быть молодым, волчонок.

-- А тебе, козочка?

-- Вот еще! Я видела эти шмотки.

-- Ну, и как они тебе -- к лицу?

-- Поклонников у меня будет хоть отбавляй, волчонок.

-- Раздену догола любого из них! Имей это ввиду.

-- Ты жесток, дорогой мой.

-- Я просто деловой человек.

2.

-- Очнулась, любезная? -- оскалился он, изо-бражая улыбку.

-- Что со мной произошло, ничего не понимаю? -- озадачивалась она, поднимаясь на ноги.

-- Ты немного заснула, любезная, приустала наверно.

-- Какая-то усталость во всем теле, вы что-то со мною делали?

-- Какая ты догадливая, а ты как думала!?

-- Я же и так выполняю, что вы говорите.

-- Все, как надо делать ты будешь в любом случае, любезная.

-- Что будет с первым объектом? -- спросила она.

-- Ты становишься любопытной, любезная,-- насмешливо ответил он.

-- Я отрабатываю свою участь и надеюсь на положительный результат, -сказала она.

-- Правильно делаешь, что отрабатываешь, а надежда... иногда штука обманчивая.

-- Что вы хотите этим сказать?

-- Ничего. У первого в шмотках зашита ампула, в назначенное время она ликвидирует объект.

-- Это жестоко с вашей стороны.

-- Мы все не ангелы. Ты лучше спросила бы: что будет со вторым объектом?

-- Но, по-моему, со вторым объектом уже и так все ясно. Все, что должно было быть с ним уже произошло, -- боязливо удивилась она.

-- Ошибаешься, любезная. Второму объекту придется уступить место.

-- Для кого? Ничего не понимаю.

-- Для меня.

-- Для вас?

-- А что? Разве я буду плохо смотреться?

-- Это безумие! Вы совершенно бесчеловечен!

-- Пусть так. Но есть и третий объект.

-- Третий? И кто же... это?

-- Она... В свое время, она тоже уступит свое место для той мадам, которая теперь досматривает, отслеживает последние деньки первого объекта.

-- Но вам-то до нее какое дело!

-- Ты гадко не догадливая идиотка! Она -- моя жена, -- злобно и торопливо проговорил он.

-- Почему вы открыли мне все свои карты?

-- Я никогда и никому их не открываю, любезная.

-- Но мне же сказали.

-- Тебе?! Ха-ах! Да говорить тебе, все равно что говорить вслух с самим собою или стенке. Ты -- пустое место, ноль, понимаешь это?

-- Но-о...

-- Пошла вон! Я устал... Подожди. Имей ввиду, что первый объект, весьма задолго до то-го как с ним это произойдет... тоже, когда пришел в себя, не знал, что с ним произошло.

-- Вы хотите сказать...

-- Ты правильно меня поняла, любезная. В твои шмотки тоже зашита ампула.

-- Как же это я сразу не догадалась, отчего ты так разговорился, сволочь!

-- Пошла прочь, и знай, что твоя ампула, в отличии от ампулы первого объекта, управляема мною лично, дистанционно. В любой момент, я остановлю тебя.

-- Удобно.

-- А ты как думала, стерва... извиняюсь, лю-безная. Ну, все! Иди прочь...

-- Я, конечно, пойду, но ты, подлец, все равно ответишь, я верю в это.

-- Как интересно, пришла с надеждой, а уходит с верой. Надежда -пассивность. Вера -- это уже действие. Хорошо. Я учту это, любезная.

3.

-- Как она? -- спросил он.

-- Ей очень трудно, -- ответил другой.

-- Ничего. Сегодня же вы должны проявить активность. Во всяком случае, начало неплохое. Похвально.

-- Мне трудно. Раньше казалось будет легко, а сейчас... Никак не могу свыкнуться с мыслью, что она-то ничего не видит, а мне все кажется...

-- Бросьте вы, -- сказал он, -- ведь все останется так как есть -изменить невозможно.

-- Это еще больше меня тяготит, -- грустно вздохнул другой.

-- Хандра, и не более того, голубчик мой. Вы получили такие молодежные шмотки.

-- Дорого они для меня обходятся.

-- А как вы хотели? За возможность надо платить.

-- Мне кажется, в этом как раз нет проблем.

-- Пока нет.

-- Разве я еще вам остался должен?

-- Как знать.

-- Вы говорите загадками.

-- Вы же сами сказали -- дорого. Значит пожалели.

-- Да нет же. Вы меня неправильно поняли. Разве дело в бумажках.

-- А в чем же тогда?

-- Дорого обходится для души.

-- Какой пустяк, голубчик мой. Это ностальгия по старым шмоткам, -сказал он.

-- Наверно, вы правы, -- подтвердил другой.

Возможность

Юля, только что, раньше обычного, приняла душ. Привычно, она проделывала это ближе ко сну, а сегодня душ получился практически предвечерним.

Вскоре возвратился и Миша, какой-то груст-новатый и внутренне, как показалось девушке, туманно озабоченный чем-то неопределенным.

Некоторое время молодого человека заметно дискомфортило и он разговаривал короткими фразами, в основном отвечал на вопросы и редко что-то спрашивал сам. Словом, весьма отли-чался он от себя же вчерашнего и утреннего. Но, потом, постепенно, даже немного повеселел, оживился во взгляде и непринужденно, мягко разговорился, будто вспомнил себя прежнего.

Оба они, и девушка и молодой человек, если так можно выразиться, высокопарно восседали теперь в креслах в ярко освещенной гостиной, разговаривали и попивали чай, как, почему-то, обоюдно решили, без сахара, горьковатый на вкус.

Тут-то Юля и задала свои вопросы Мише, намеченные ею еще с утра.

-- Скажите, Миша, -- проговорила она в то-не размышления вслух.

-- Да, -- тут же отозвался молодой человек и, поставив свою чашечку чая на журнальный столик, приготовился слушать.

-- С кем сегодня вы разговаривали по телефону утром? -- спросила почти повествователь-но она.

-- Но вы же в курсе, Юленька, -- удивленно воскликнул он, -- я говорил с Верой.

-- Нет, -- определилась девушка.

-- Как нет? -- теперь насторожился молодой человек.

-- Да нет, не то -- нет, которое, как вы подумали, ставит под сомнение, что вы и в самом деле утром разговаривали по телефону с Верой, тому я свидетель, но не об этом я спросила.

-- Позвольте, но мне кажется, я более ни с кем не разговаривал, -- как бы припоминая что-то, неуверенно сказал Миша.

-- Еще до моего утреннего появления в гостиной, после того, как вы покинули папин кабинет? -- отчетливо, в интонации, которая обязательно требует ответа, сказала девушка.

-- Ах, да! Совсем вылетело из головы, -- оживился Миша, -- я и в самом деле говорил по телефону со своим тренером. Я практически каждый день с ним созваниваюсь и настолько привык к этому, что мог упустить из виду, не обратить внимания, потому и не вспомнил сразу. А потом, я вам скажу, Юленька, мои чувства настолько переполнены случившимся, что остальное сегодня -- трудновато фиксируется в памяти.

-- Наверное, это так, но папин кабинет? -- напомнила девушка.

-- Вы становитесь подозрительной, Юля. Но вас можно понять. Подобные жизненные неожиданности кого только не выбивали из колеи.

-- Вы хотите сказать, что вы не были там се-годня утром? -- не успокаивалась девушка.

-- Где? В кабинете вашего отца?! -- обиженно сконфузился молодой человек, но тут же будто нашелся и принял вид человека, сожалеющего о том, что его не правильно понимают.

-- Так вы не были там? -- заострила вопрос Юля.

-- Конечно же нет!

-- Интересно... -- сказала девушка и немного помолчав, добавила: -- но все-таки там кто-то же был, тогда кто?

-- Вы у меня об этом спрашиваете? -- уточнил Миша.

-- Нет. Если вы говорите, что вас там не было сегодня утром, то спрашивать, грустно вздохнула девушка, то спрашивать мне остается только у себя.

Несколько минут они продолжали пить чай и, словно помалкивая каждый о своем, исподволь переглядывались, но каждый старался ус-кользнуть глазами, скоро отвести их в сторону от другого, если тот, другой, застигал врасплох, невзначай замечал, что на него смотрят.

-- Что вы на меня так посматриваете, Юленька? -- первым не выдержал молодой человек.

-- А вы тоже на меня посматриваете, Миша! -- парировала девушка.

Оба, как-то с натяжкой постарались улыбнуться друг другу.

Юля в этот вечер, хотя и выглядела заметно усталой, но сидящая в кресле в пушисто-белом халате, с заманчиво, она не замечала, обнаженными ногами -одна пола халата, соскользнувшая на пол, привлекла бы внимание в сущности любого мужчину.

-- Вы не возражаете, если мы перейдем с ва-ми в папин кабинет? -вежливо, но, как-то чересчур по-деловому, обратилась хозяйка квартиры к гостю.

-- Отчего же, пройдемте. Я не против, -- с мягким напряжением ответил тот.

И они незамедлительно поднялись из кресел и прошли в кабинет Аршиинкина-Мертвяка.

Здесь девушка услужливо предложила молодому человеку присесть на кожаный диван Василия Федоровича, а сама стала лицом перед гостем, спиной к отцовскому столу, на который оперлась руками. Из-под глубокой и широкополой шляпы массивной настольной лампы падал не яркий, по-домашнему теплый свет. Лица девушки и молодого человека казались загадочными и приятными.

-- Не могу верить, -- сказала Юля. -- Папа, бедный папа.

-- Напротив, -- возразил молодой человек, -- ваш отец, очень даже богатый человек, если у него такая замечательная дочь!

-- Льстите, -- заметила Юля.

-- Что вы, Юленька, нисколько -- так и есть!

-- Какая же я замечательная -- даже не сходила к нему сегодня в больницу! -- возразила, опечалившись, девушка.

-- Но это же было исключено, вы хотели. Что поделать? Пока нельзя, -постарался утешить Юлю Миша.

-- Странно как-то, -- тихо сказала девушка.

-- Что вы имеете ввиду, Юля? -- заинтересованно и заботливо спросил Миша.

-- Странно, что мы здесь, а папы -- нет. Я никогда не задумывалась о таком. Я и не замечала своего счастья..., счастья, что мы жили вместе. А теперь... Я одна.

-- Что вы, Юленька! Разве я не с вами?

-- Спасибо вам..., Миша. Только, то тепло, когда отец..., никто не заменит.

-- Я не хочу, чтобы вы себя так расстраивали, Юля.

-- Да ну, все... -- переведя дыхание, сказала девушка, достала из кармана халата носовой платок и утерла глаза, -- я уже перестала... Скажите, Миша, напуская на себя веселую подвижность, заговорила она, -- а вы тогда на меня сильно обиделись, в тот вечер, когда мы с вами виделись в последний раз?

-- Ничего страшного, Юленька, всякое бывает.

-- Да. Вы правы, Миша. И все-таки, мне показалось, что вы обиделись.

-- Совсем нет.

-- Правда?

-- Ну, разве что чуть-чуть, -- сказал молодой человек и, приподнявши правую руку к своему лицу, показал рост тогдашней своей обиды от пола, как если бы она могла стоять сейчас невидимо в кабинете между ними, но окинувши взглядом величину показанной им обиды, молодой человек стал медленно опускать руку, иронично принижая рост обиды до самого пола, приговаривая при этом: -- Нет, еще поменьше -- вот так! Во-от так! Пожалуй, и это многовато. Нет, еще меньше. Теперь в самый раз! -- его рука ладонью легла на пол возле края тени, наискось падающей от стола.

Юля, не так как раньше, пыталась, сегодня и вчера, а действительно -улыбнулась. Но тут же снова тяжело перевела дыхание. Но все же, она почувствовала, ей стало сейчас немного легче.

-- Вы интересный человек, Миша, -- и в самом деле повеселевши, проговорила девушка.

-- Вы знаете, Юленька, -- плавно и завораживающе заговорил Миша, -- я сейчас выпил бы с удовольствием бокал хорошего вина, уж больно устала душа за последние два дня.

-- Так в чем же дело, вино наверняка есть, и я с вами выпью, -улыбнулась Юля.

-- У вас есть вино и вы до сих пор помал-киваете об этом? -- театрально выражая легкое разочарование, смешанное с радостью, предвкушением удовольствия сказал молодой человек.

-- Я не могу сказать какое именно.., но в ба-ре у папы -- всегда есть какое-нибудь вкуснень-кое. -- Юля повернулась к столу, раскрыла вмонтированную над ним в стене дверцу бара и извлекла оттуда початую бутылку красного ви-на. -- По-моему, французское! -- воскликнула она. Там же, в баре оказались и бокалы. Юля достала и их. Тут же она отвинтила пробку изящно граненой бутылки и налила немного вина себе в свой бокал, потом протянула другой бокал и бутылку гостю и сопроводила это действо словами: -- Налейте себе сколько хотите.

Молодой человек, не раздумывая, налил себе полный бокал вина и передал бутылку хозяйке квартиры.

-- Взяли бокалы в руки, -- предложил он. -- За что мы будем пить? -нарочито игриво, будто пытаясь развеселить, спросил он у девушки.

-- Пусть папа скорее окажется дома, здесь, у себя, -- произнесла Юля в тоне настойчивого желания себя подбодрить, словно сказала сама себе: "Не печалься, Юля!"

-- Бесспорно, -- подытожил своим полным, убедительным согласием выдвинутый тост девушкой, Миша.

Мелодично звякнули два бокала, звякнули так, будто кто-то едва прикоснулся к давно забытому, игрушечному, с полубеззубыми клавишами, старому детскому пианино.

-- Вы действительно очень интересный человек. -- Вскоре, когда бокалы были отставлены в сторону на столе, сказала Юля.

-- Не знаю. Очень может быть, Юленька. По крайней мере хотелось бы им быть, -- хитровато щурясь, произвел комплимент молодой человек. -- "Ты удивительна, дочка!" -- воскликнул он про себя. -- "Собственно говоря, -продолжал он свои размышления, -- что останавливает ме-ня?..

Да, она моя дочь, дочь Аршиинкина-Мертвяка, но я же уже, практически, -- не он!..

Как она хороша!.. Я невероятно возбужден, и я едва понимаю ее, но, почему-то, держусь до сих пор за эту тоненькую, придуманную кем-то нить этикета... Нет...

Я все-таки ее отец!.. Проклятье!..

Она так похожа... похожа на нее..., безумная копия моей жены!.. Это просто сатанинское со-стояние...

Я всетак же еще страшно хочу, я ее столько лет хочу, я ее сейчас хочу!" -- Юля, -- с какой-то внутренней настойчивостью, внезапно даже для себя, так, будто укололся об иголку, окликнул молодой человек в этот момент тоже о чем-то задумавшуюся девушку.

-- Да, -- тихо отозвалась она.

"Ну, ты же видишь, она сама ждет, чтобы ты начал действовать" -проговорил он про себя.

-- Что, Миша? -- не понимая возникшей паузы, спросила Юля.

-- Иди сюда, ко мне, -- решительно потребовал он.

Девушка подошла как ни в чем не бывало к молодому человеку и остановилась возле него. Он сидел на диване, она стояла рядом и их колени были очень близки друг к другу, едва не соприкасались.

-- Присядь сюда, пожалуйста, -- попросил он и одной рукой указал на свои колени, а другой мягко и нежно обхватил Юлю за талию.

-- К вам на колени? -- удивленно уточнила она.

-- Да. Садись, Юленька, -- подтвердил Миша.

И девушка взволнованно присела молодому человеку на колени. И он почувствовал приятную тяжесть ее плоти. Юля обвила его шею своими руками.

-- Миша, -- опечаленно покачав головою по сторонам, проговорила она.

Он едва поцеловал ее в губы. Они не ответили. Потом он дотронулся до них своими губами -- еще и еще раз, и снова надолго замерли они, Миша и Юля, в поцелуе.

Миша расстегнул несколько пуговиц на халате у Юли и хотел, наклонился к ее груди губами...

-- Не надо.... здесь не надо, Миша, сказала Юля, ее дыхание перехватывало и от этого, время от времени, она делала глубокий дрожащий вздох, -- пойдемте ко мне в комнату. Я прошу вас.

-- Хорошо, Юленька, хорошо, -- согласился молодой человек.

Они перешли в Юлину спальню.

Здесь девушка, ничего не говоря, стала раздеваться. Раздевшись догола, она, заметно стеснительно, прилегла на кровать.

Миша уже тоже разделся и присел возле нее.

Медленно он поглаживал ее ноги, живот, наклонился и целовал груди, шею, уловил своими губами ее встрепенувшиеся губы. Потом близко стал рассматривать ее глаза.

"Все именно так, как я и представлял столько лет подряд, -- думал про себя он, -- Боже мой, какое неумолимое сходство!"

-- Я еще не женщина, Миша, -- ласково, но настороженно проговорила Юля, и молодой человек вышел из некоторого оцепенения.

-- Я знаю, -- сказал он.

-- Откуда? -- удивилась девушка.

-- Разве это не видно? -- улыбнулся он.

Они заласкались нежно телами. И вот, источающее негу и сладость, желание молодого человека, внезапным рывком, -- обнажило Юлину боль.

-- А-а-айсс... -- вздрогнула всем телом де-вушка в дрожащем вздохе и напряглась. -- Мне больно, -- горячо и жалобно, будто попросилась отпустить ее, прошептала она молодому человеку на ухо.

-- Потерпи, малышка, я потихонечку, -- настойчиво и взволнованно тоже приятно прошептал в самое ухо девушке молодой человек.

-- О...ий так... больно...сс... Па!-Па-а! -- вскричала она.

-- Потерпи, моя умница. Ну,.. что ты, ма-ленькая моя. Потерпи, я же потихонечку, -- победно нашептывали горячие Мишины губы.

Другой человек

На следующий день, приятно уставшая, с растрепанной прической, но неуловимо, неумолимо посвежевшая Юля, снова заветно и сосре-доточено уединилась.

Теперь уже реально любимый человек --Миша, такой неуклюжий с утра: как и вчера, ушел по делам.

Постепенно, улучившая момент, наболев-шая печаль вкрадчиво снова прикоснулась к ней. Внимательно решила она продолжить чтение отцовского дневника.

Девушка достала его из-под подушки, но по пути этого действия она посмотрелась намерен-но в стоящее на тумбочке возле кровати округлое, в металлической резной оправе, зеркало; несмотря на несобранный вид свой, ей улыбнулось, понравилось ее, сейчас отра-зившееся в чистом серебре зеркала, лицо.

"Сегодня, будто что-то остановилось во мне из того, -- подумала девушка, -- что всегда заставляло идти, а точнее бежать, искать и тревожиться, и потому спотыкаться и падать, ошибаться и жить наугад, я словно видела раньше все очень близко и мутно, а теперь, мне кажется, что мне придется научиться заново открывать, узнавать старые детали, в обнажившейся, еще не освоенной, будто чужой панораме прожитой жизни моей.

Даже... папина беда, нет, она не прошла, она есть, и я все так же могу чувствовать ее, но и она, тоже какая-то остановленная сегодня, и я имею возможность ее рассматривать".

Медленно Юля отвернулась от зеркала, она еще совершенно никогда не видела свое лицо в нем освещенное первыми, незримыми, живи-тельными лучиками женственности. В этом, каждое осознаваемое ею мгновение, ощутимо при-сутствующем прикосновении материнского состояния, когда человек впервые открывает в се-бе, пускай еще наощупь, но способность не судить, а сострадать, она и приступила к дальнейшему чтению дневника, и разлистнула его.

Вначале она усвоила и поняла страницы, повествующие о тогдашнем еще мальчике, папе, где проявились его первая любовь к Лоле и многие другие перепутья взросления; первая, неудачная семья -- это время было описано в мрачных красках и как-то вскользь, не подробно.

Далее, многое узнавала девушка о человеке, о котором, как она, (разъяснялось в ее сознании теперь), не имела должного и необходимого представления как дочь.

Все казалось Юле важным в дневнике, но, когда она дошла в своем пристальном чтении до мест, в которых появилась ее, такая далекая и дорогая мама и особенно, когда девушка дочиталась до папиных исповедей, где все ярче и отчетливее говорилось о ней, о дочери Юле, она зачитала прерывисто, время от времени останавливаясь, обдумывая, и что-то перечитывала повторно.

Заинтересованно заострялось ее возбужден-ное внимание, чтобы независимо, безавторитет-но осмыслить рукописные откровения отца, и требовало это внимание, порою, даже неодно-кратного перечтения мест особо располагаемых к размышлению:

* * *

"Моя вторая, но первая, которую любил я, будущая супруга, Катерина Иосифовна, Катенька, как я стану ее называть потом, работала в научной библиотеке. Как-то я зашел в эту библиотеку совсем накануне защиты моего очередного научного труда.

Мы увидели друг друга и тут же разговорились часа на два. Как раз рабочий день в библиотеке закончился, я, как истинный джентльмен, сразу же решился пригласить мою, ставшую на редкость молниеносно близкую и необходимую мне, знакомую в гости к себе домой -- и она, тогда так женственно отказалась, но не отказала -- сама пригласила меня в гости к себе. И я пошел.

И с тех пор мы больше с ней не расставались до самой ее безвременной кончины".

* * *

"Я отправлял Катеньку в роддом. Она старалась, пробовала лукаво улыбаться, передыхая и набираясь сил для нового сражения с болью, которая стремительно бросалась на нее, словно то-же передохнувши -- жестоко впивалась, хватала Катеньку за живот, сотрясала ее, будто дознавалась -"Будешь еще улыбаться?!"

Катеньку уже отвозили в палату, когда она сказала мне:"Я обязательно рожу свою заместительницу!"

-- Но может родиться мальчик, -- сердечно и мило попытался возразить я.

-- Нет, -- неотступно сказала она. -- Родится обязательно девочка... Юленька... -- загадочно куда-то смотря, назвала Катенька имя нашей, через три дня действительно появившейся на свет дочери. -- Никогда не давай ее в обиду, -- будто прощалась она, -- пусть Юленька будет всегда с тобой!

-- Ты ошибаешься, -- поправил Катеньку я, -- с нами, Юленька всегда будет с нами.

-- Да, конечно... с нами, -- почему-то печально подтвердила мои слова Катя.

Больше я Катеньку живой не видел...

Она рожала невероятно тяжело, как рассказывал мне врач, принимавший роды, и... через два с небольшим дня умерла, скончалась от сер-дечной недостаточности."

* * *

"Юленька подрастает. Она -- невероятная копия Катеньки! Да нет, она, без сомнений, маленькая Катя!.. Особое удовольствие для меня составляет купание моей дочери, после которого наступают, когда я укладываю Малышку в постель, искушительные мгновения соблазна, -- я поглаживаю ее, изящно сложенное, нагое и доверчивое тело, и я, с огромным трудом сдерживаю свои руки, когда они едва прикасаются к откровенно обнаженным местам.

Насыщяюсь энергией. Мои мускулы налиты сокрушительной силой. Тогда ухожу к себе и подолгу, шепотом разговариваю с фотографией Кати...

Недавно, я нарочно показал одну из многочисленных фотографий своей покойной супруги одному своему знакомому.

На этой фотографии Катенька изображена в детстве -- семи лет, знакомый хорошо помнит мою дочь Юлю в лицо, (он художник, как-то рисовал ее портрет).

"Как озорно выглядит здесь Юля!" -- констатировал знакомый, и когда я признался, что это не Юля, а Катя..., он так и не поверил мне.

Я никогда и никому не отдам Юленьку! Она будет всегда со мной, как завещала Катя...

Признаться, я частенько ловлю себя на мысли, что я начинаю любить свою дочь как жену, мою маленькую супругу, с одной только разницей, что я не трогаю ее...

Собственно говоря, она и ведет себя очень похоже. Пытается стирать... Убирается дома... Скоро научится готовить..."

* * *

"Я страшно, мучительно ревную свою дочь к мужчинам!.. Не хочу и думать про то, что она, когда-нибудь, когда-то, не за горами уже, ускользнет от меня... Нет!... Кажется, я не в силах буду этого пережить, я просто не знаю, как смогу такое пережить... Второй раз потерять ее, мою Катю?!

Я всячески мешаю и буду продолжать жестоко мешать любому молодому человеку обращать свое внимание на мою дочь, выказывать каким-либо способом свои чувства к ней."

* * *

"Ах, если бы я смог стать молодым и другим человеком! Тогда бы я женился на Юленьке... Но..., зловещие законы общества, которые мы впитываем в себя чуть ли не с молоком матери, которые потом именуются, и становятся частью нас как совесть и мораль, правила этики -- именно они никогда не позволят мне этого сделать!

А значит, я сам никогда не позволю себе этого сделать, потому что и я целиком соткан из этих законов и я не могу управлять собою как захочу -общество правит мною!

Ах, если бы я и в самом деле смог стать молодым".

После откровения этих строк Юля остановила свое чтение, она оторвала свой взгляд от тайной рукописи отца и долго смотрела прямо перед собой, но плохо что видела.

Девушка снова опустила свой взгляд на разлистнутый, лежащий на ее коленях дневник, чтобы еще раз прочесть последним прочитанное место.

Мутно. Слезы. Они капали тяжелыми каплями на построчно исчерниленные страницы отцовской рукописи и расплющивались на них крупными кляксами и расплывались, мутились чернильные слова, словно их прикрывали бракованными увеличительными стеклами.

"Боже мой, папа, -- прошептала Юля и на некоторое время замолчала, ее лицо менялось и стало выглядеть так, будто девушка держит у себя во рту целую пригоршню соли и отчаянно теряется: "что делать дальше, теперь?"

С трудом проговаривая слова, она зашептала: -- Я...т..такая... дочь. Такая плох..хая..., -- словно позвала она, -- папа!..., отврати..т..ти-тельная дочь. Да... Что я знала..., поним..м..мала о тебе?.. -- будто причитала она.

Ворбий и Маприй

Президент интегральной фирмы "Обратная сторона" сидел у себя в кабинете за рабочим столом в низеньком кожаном кресле неподвижно.

Только что, в его кабинете, по срочному при-глашению появился его компаньон -- Ворбий. Георгио Фатович, односторонне торопливо поприветствовав на ходу коллегу, остановился на мгновение у президентского стола и медленно осмотрелся по сторонам. Алекс что-то читал и молчал, тогда Ворбий, не дожидаясь, когда заговорит хозяин кабинета, сам тут же присел напротив Маприя на роскошный деревянный стул, ла-кированный смоляного цвета лаком, мягкий, в замысловатых завитушках резьбы.

-- Ну, что же, -- наконец-то проговорил Ма-прий и -- ожил, будто разманекенился и стал перекладывать в сторону и укладывать стопкой на столе, снова продолжая молчать, разложен-ные перед собою бумаги, к которым только что было захватывающи приковано его внимание.

-- Алекс, -- непринужденно, в дружеском тоне, заговорил Ворбий. -- Я знаю, что ты не приглашаешь и не вызываешь просто так, поэтому могу сказать только одно -- слушаю тебя внимательно. Все что могу -- сделаю.

-- Слишком сентиментально, Ворбий! -- са-модовольно воскликнул Маприй, посмотревши прямо в глаза умиленно улыбнувшемуся коллеге. -- Да, -заговорил он, откинувшись на спинку кресла и уютно расслабляясь, -- я... не из тех идиотов, которые каждый день где-то роняют свое время, не замечая этого и спохватываются искать его только тогда, когда не обнаруживают его под рукой, так сказать, или в кармане, и потом долго ищут это потерянное время, растеривая при этом на поиски очередное свое время, случается ищут годами и частенько так и не на-ходят.

-- Алекс! -- хвалебно воскликнул в свою очередь Ворбий, -- ты пишешь трактат о времени?

-- Нет. Я просто не трачу время попусту, -- коротко и четко отрезал дальнейшую возможность задавать вопросы Маприй.

-- Я тоже стараюсь так делать, -- согласился Ворбий.

-- Итак, -- в тоне высокого своего положения сказал Маприй, совершенно не обращая внимания на последнюю фразу собеседника, будто она и не прозвучала, -- Георгио, у тебя все в порядке?

-- Что ты имеешь ввиду, Алекс?

-- Естественно, дела фирмы! -- возмутился Маприй оттого, что его не сразу поняли как дол-жно.

-- Нет, не все, -- обидчиво ответил Ворбий.

-- Что именно? -- продолжил Маприй.

-- Не в порядке? -- переспросил Георгио Фа-тович, но тут же осекся, потому что мгновенно понял: его вопрос снова вызовет негодование Алекса, и Ворбий поправился, делая вид, что этот вопрос он как бы задал для самого себя вслух, рассуждая и подыскивая доступный и правильный ответ. -- Да. Есть одна, крупная, мелочами я тебя не стану беспокоить, Алекс, ты же знаешь, я с ними и сам справлюсь -- как всегда..., есть одна, крупная, и-и.. я сказал бы даже -- нарастающая неприятность, проблема, и довольно существенная для нашей фирмы, которую,... боюсь... мне одному решить будет... труднова-то.

-- Слишком уж много замысловатости. Не тумань! -- коротко и надменно отрезал Маприй, -- Говори по существу, Георгио, -- раздражительно потребовал он.

-- Хорошо, -- определился Ворбий, -- наша проблема -- Гермич.