Переодетые в чужие тела

Наступила осторожная пауза, выраженная со стороны Алекса выжидательным высокомерием, а со стороны Геогио Фатовича подготовкой, молчанием, усиливающим значимость, это должен был понять Алекс, значимость того, о чем намеревался говорить Ворбий дальше.

-- В последнее время Гермич меня все больше начинает беспокоить. Мне кажется, что я не исключаю и такого варианта, он способен и на худшее -напасть на меня.

И, хотя я и контактирую с ним всегда под прикрытием надежной защиты генератора и у меня постоянно наготове энергон, готовый в любой момент выстрелить, я все-таки побаиваюсь.

-- Этот подлец, -- внезапно заерзавши в кре-сле, озадаченно и напуганно, как показалось Ворбию, заговорил Маприй, -- не так давно преследовал и меня, отчего я сразу же проснулся посреди ночи и не мог потом толком выспаться, приходилось быть настороже, несколько ночей подряд! А ведь моего адреса у него нет и не могло быть! Откуда? Именно по этому поводу я тебя и вызвал, Георгио. Откуда у него мой адрес?!

-- Ну, думаю, что полной картины твоего адреса у него нет, пока нет, иначе бы, кто бы там ни был, сомневаюсь, чтобы он смог от него улизнуть, извиняюсь, уйти.

-- Что значит "Пока нет"!? -- агрессивно, будто огрызнулся Маприй.

-- Это значит лишь только то, что значит. Может случиться, что того, чего "пока нет" у Гермича -- он приобретет.

-- Выражайся яснее, Ворбий.

-- Понимаешь, Алекс, невозможно учесть все. Мы здесь, а Гермич там. И как бы мы не старались и не вооружались управлением его существования отсюда, он все равно в какой-то момент, приобретая свой, неповторимый опыт жития, что далеко отлично от нашего, поимеет в конце концов собственную логику поведения и разума, а значит -- ему может открыться способ обвести нас вокруг пальца. Дети глупее нас, но мы живем за пределами детства и потому это справедливо, что ребенок видит как управлять своими родителями, конечно же при условии, если мы не поддерживаем в себе его логику, логику ребенка. Хороший родитель ровно настолько хороший, насколько он и ребенок и родитель одновременно. Вот почему дети чаще поддаются влиянию себе подобных, улице, нежели тому, кто их призывает к послушанию, пытается управлять ими.

-- Уж не хочешь ли ты сказать, Ворбий, что нам следовало бы научиться жить еще и так, как он, Гермич?! Абсурд! Больше мне делать нечего, как сидеть взаперти без тела.

-- Это не выход, Алекс.

-- И я об этом же, Георгио! Поэтому, давай-ка без лирики, конкретно: что и как ликвидировать, шансы и возможности? Говори, -- в деловом тоне приказал Маприй.

-- Извини меня, конечно же, Алекс, но я вы-нужден тебе сказать, что твоя нелюбовь к, так называемой тобою, "лирике" с моей стороны -- отнюдь не в твою пользу, а скорее выказывает тебя человеком, еще раз прошу прощения, но, в довольно губительном смысле для нашего дела -- ограниченным.

-- Что-то ты разговорился не так? -- подозрительно рассматривая Ворбия, прищурившись, сказал Маприй.

-- Мы на одном корабле, Алекс, одна ко-манда. Возникла течь... Потому и терять нечего. Надо объединяя усилия, спасаться, а не пренебрегать даже поданной тебе для спасения соломинкой.

-- Ладно тебе, душистиком прикидываться, с твоими-то клыками! -немного отступая на попятную, сказал Маприй. -- Что делать будем?

-- Хорошо, -- принимая отступление и получая возможность более уравновешенно и без особых ограничений вести разговор, согласился Ворбий и стал продолжать свои изъяснения: -- Ты спрашиваешь "Что и как ликвидировать, шансы и возможности?"... -- он сделал замысловатую паузу.

-- Ну, не тяни же ты, прошу тебя, -- с налетом брезгливости к вынужденному тону поторопил Георгио Фатовича Маприй.

-- Согласись, Маприй, что шансы наши, нач-ну с них, я не могу определить, предсказать с определенной точностью... Но то, что они на нашей стороне -- это исключено, скорее на стороне Гермича.

Как ты понимаешь меня, Алекс, нулевой ва-риант я уже, по известным причинам тебе, -- исключаю.

Так вот, а что касается возможностей... -- Ворбий призадумался ненадолго, -- в приличной степени наши возможности тебе знакомы, даже такая, как убрать Гермича, но тогда мы практически лишаемся возможности работать, нашей фирмы.

-- Ворбий, скажи честно: ты считаешь, что Гермич неминуемо до чего-то додумается?

-- Да, Алекс, здесь только вопрос времени, когда это произойдет, и к тому событию мы должны будем готовы во всеоружии наших возможностей: победить или убрать безболезненно для общего дела.

-- Но может есть что-то, что все-таки сможет остановить его? Или хотя бы продлить сроки?

-- Остановить? -- иронично переспросил Ворбий, -- это, по крайней мере на сегодняшний день, -- он покачал головой, шумно делая глубокий вдох, -абсурд, -- немного нараспев проговорил он, производя не менее шумный выдох. -- "Продлить сроки" -- ты правильно заметил, Маприй, это именно то, чем нам и следует сейчас вплотную заниматься.

-- Говори: как? -- коротко подбросил фразу Алекс, но она прозвучала доброжелательно.

-- Итак, -- многозначительно произнес Ворбий, -- вначале, расставим все на известные логические места, чтобы иметь возможность базы рассуждения и окончательного вывода, а также кое-каких перспектив и уже реальных, мною воплощенных на сегодняшний день и дожидающихся пуска, дополнений.

У нас имеется в распоряжении главный генератор. Это -- основной наш козырь, но теряющий силу для нас каждый день.

Надо спешить.

С помощью генератора я контактирую с Гермичем и управляю его манипуляциями в рамках нашей фирмы.

Гермичу, в последний с ним контакт, я поо-бещал подыскать подходящую "одежду", но, как я понимаю теперь, одного только этого, моего обещания -не достаточно. Не исключено, к этому надо быть готовым, что очердной мой контакт с Гермичем, может закончиться весьма плачевно: в первую очередь для меня, а во вторую для фирмы, а значит для всех нас.

В этот, очередной контакт, на который я отправляюсь сразу же из этого кабинета, Гермич, скорее всего нападет на меня и в срочном порядке потребует уже не обещаний, а действия, то есть -- тела, и, так как для того, чтобы его требование выполнилось, он вынужден будет меня отпустить, то он, здесь его можно понять, не пойдет на это. У него останется только два разумных варианта: либо удерживая меня энергозаложни-ком, добиться через это действие желаемого результата, либо... -- Ворбий как бы запнулся и замолчал ненадолго, -- либо, что крайне не желательно, потому что окончательно худо для меня, Гермич завладеет моим телом. -- сказал последнее Георгио Фатович и его довольно заметно передернуло в плечах. -- Вот так-то, Алекс.

-- Почему ты уверен, -- медленно, в сердечном тоне, выражая свое сожаление и соболезнование в адрес предстоящего, заговорил Маприй, -- уверен в том, что Гермич обязательно в этот раз пойдет на штурм, ведь, насколько я знаю, ключей от генератора и его кода у него нет, ему остается только помощь накопленной энергии. Я знаю, что он это делает, копит энергию, но...

-- Ключи от генератора и код генератора у него имеются, -- спокойно, как ни в чем не бывало, сказал Ворбий.

-- Но позволь! -- возразил Маприй, не понимая, что ему делать, как среагировать на подобное заявление Ворбия: то ли разгневаться, то ли поднять на смех. -- Откуда у Гермича ключи и знание кода?!

-- Их ему дал я, -- все так же спокойно ответил Ворбий.

-- Ты шутишь, но если так... -- ты сошел с ума!

-- Вовсе нет, Алекс. Ты меня знаешь довольно продолжительное время и потому, наверняка, сможешь понять меня правильно. Я не делаю ничего, по крайней мере, стараюсь не делать ничего попусту.

-- Я требую объяснений! -- еле сдерживая себя от того, чтобы не сорваться в гнев, приказал Маприй, -- объяснись, Георгио, -- настойчиво определился он.

-- Я оставил ключи и код специально в последний контакт, будто забыл их. Естественно, Гермич не ребенок, сейчас он уже наверняка поджидает меня, ну разве что случится невероятное, и у моего подопечного проявится вера, честность и прочие атрибуты всепожирающего социума, но такое исключено у рецидивиста-смертника? Исключено!

-- Не понимаю. Но в чем здесь резон, Георгио?! Ведь ты только ускорил конец!.. Всему, -- опечаленно произнес последнее слово Маприй.

-- Э-э! Вот уж нет, а совсем наоборот, мой друг. Ты должен успокоиться, Алекс, сейчас я тебе все поясню.

Гермич ничего не смыслит в генераторе, у него есть только одна слепая сила и не менее слепое желание и не больше того. Он может только заставить меня произвести с ним то, что ему нужно. Без меня Гермич ноль. Сегодня, прежде чем выйти на него в "контактной", я произведу вперед себя для Гермича информацию, что он дол-жен сделать то-то и то-то, потому что с сегодняшнего дня я приступаю к передаче своего соб-ственного тела в его, Гермича распоряжение, и так, между прочим, напомню ему, что мол, я, в прошлый раз, к сожалению, не предупредил его о том, что именно в этих целях оставляю ключи и код генератора, и тут же поинтересуюсь: нашел ли он их. Сыграю: скажу, что я их оставил, но забыл предупредить об этом, и что это очень жаль, так как, мол, я думал, чтобы ты, Гермич, поработал с этими ключами и кодом до следующего моего контакта с тобой, ну да ничего, мол, страш-ного в этом нет -- сейчас я выхожу на очередной контакт и поработаем с ключами и кодом вдвоем -- поосваиваешь их под моим контролем, ведь тебе, скажу я, в дальнейшем придется контактировать со мной, ибо я займу твое место, а ты, Гермич, поработаешь в фирме -- так нужно.

Естественно, Гермич будет поражен таким доверием.

-- А если он все-таки нападет на тебя? Тогда что? -- предупредительно поинтересовался о возможном последствии этой авантюры, Маприй.

-- Тогда я его законсервирую,-- спокойно ответил Ворбий.

-- Это что-то новенькое, -- насторожился Маприй.

-- Действительно так. Моя последняя, точнее..., одна из последних работ. Я завяжу в энергоузел накопленную Гермичем энергию, закольцую его с помощью нового прибора. Гермич окажется во временной западне с ключами и кодом, но применить он их не сможет, тем более без меня, а у нас появится главное: пленник будет безопасен совершенно определенное время -- шесть месяцев, именно столько времени ему понадобится для освобождения -- это мои тщательные расчеты и обжалованию не подлежат, ты же знаешь, в таких вещах я никогда не оши-баюсь.

Пленник станет продолжать работать на нас, потому что все функции управления им, в случае применения нового прибора, генератор сохраняет, это тоже гарантировано, а потом, по истечении шести месяцев -- мы уничтожим Гермича. Вот и все.

-- Если этот сценарий сработает, то... гениально, Георгио! Ты умница! -- не удержался и воскликнул еще раз Маприй. -- Умница!.. Но только не пойму, зачем тебе понадобилось вручать Гермичу ключи и код генератора, можно было бы обойтись и без эдакой жертвы.

-- Нет, Алекс, и еще раз -- нет. Потому что, во-первых -- именно здесь и кроется секрет работы моего нового прибора -- он сработает лишь в том случае, если ключи от генератора и код будут находиться в центре будущего энергоузла, ну да это уже мои проблемы, Алекс, технологию -- оставь для меня, а во-вторых, конечно же, зона и степень риска, но, да ничего, думаю, что все обойдется, во-вторых, еще почему я отдал ключи и код, это -- мой прибор, к сожалению, опытный образец уже имеется, но его не достаточно для применения в нашем случае,.. э-э..., -- Ворбий замялся, -- короче, -- сказал он, -- рабочий экземпляр прибора на самой последней стадии сборки.

-- Как?! -- ошеломленно, будто подавившись, выдавил из себя Маприй. -Прибор еще не готов?

-- Через две недели -- все будет в порядке. Всего лишь, через две недели, Алекс. Надо было что-то придумывать, потянуть время. Риск действительно есть, но маловероятно, чтобы Гермич мне не поверил. Я слишком хорошо знаю психологию человека, тем более убийцы-смертника, и тем более, я хорошо за это время изучил самого Гермича --должно быть все в порядке.

-- Я думаю, что ты, Ворбий, слишком само-надеян! -- продумывая что-то про себя, сказал Маприй.

-- Но, если я не пойду сегодня на контакт с Гермичем, и не пойду еще две недели до пуска прибора, то наша работа, фирма остановится, черт побери, Алекс, за две недели мы потеряем столько прибыли и потом -- времени, я скажу тебе, мой друг, у нас в обрез, надо спешить.

-- Знаю, -- нервно произнес Маприй. -- Из Федеральной Службы Контрразведки интере-суются нами. Надежные данные.

-- Да-да, -- разочарованно причмокнув языком, сказал Ворбий. -- Тем более -- надо спешить. Ну..., я пойду! -- твердо заявил он и тут же встал и скоро прошагал к двери из кабинета, остановился возле нее и, оглянувшись, широко ос-калил свои зубы.

Маприй продолжал сидеть в задумчивости, он тоже посмотрел на Ворбия, -не волнуйся, мой друг, все будет в порядке! -- сказал Ворбий и подмигнувши Алексу, открыл дверь и вышел из кабинета.

Как только дверь за Ворбием закрылась:

-- У-а-ха-ха-ии... идиот! -- негромко хохотнул в адрес Ворбия Маприй, -- иди, иди... к приборам, твою мать! Скоро ты мне не понадобишься, придурок... Однако, не лишне знать было: чем ты занимаешься? И я -- теперь знаю. Иди, мой мальчик, иди, -- гадливо кривя губами, сказал Алекс.

Миша и Юсман

В это же время, когда в интегральной фирме "Обратная сторона", шла напряженная бе-седа между ее президентом Алексом Маприем и его помощником Ворбием, произошла встреча известного молодого человека с Викторией Леонидовной.

Ситуация разговора этих людей разворачи-валась в помещении кафедры психологии в университете, где до своей внезапной болезни работал профессор философии Аршиинкин-Мертвяк.

Молодой человек и Юсман сидели за столом друг против друга.

-- Я пригласила тебя, Василий Федорович... -- заговорила Юсман.

-- Миша, -- молодой человек поправил ее.

-- Ну, да... Извини... Конечно же так, -- согласилась с очевидным, как-то жалобно всматриваясь в молодого человека и продолжила Юсман, -- я пригласила тебя, -- она сделала акцент на следующем слове, -- Миша..., чтобы обсудить с тобой кое-что очень, действительно, жизненно важное как для тебя, так и для меня. -- Юсман, на несколько мгновений задумалась, -- это жизненно важно и для твоей дочери, Миша, -- решительно добавила она.

-- Что ты хочешь сказать, Виктория? Я, то есть мое старое тело профессора, в котором теперь заключен подлинный Миша, находится в доме для душевно больных и никогда оттуда не выйдет, это факт.

Сегодня я, неоспоримо, являюсь Мишей, а Юленька, она тем более в полной безопасности и я снова с ней. Все состоялось, как и должно было быть. Тебе..., согласен -- надо побаиваться их, но..., мне кажется, ты можешь, наверное это даже будет лучше, -- куда-нибудь уехать, затеряться, даже за границу, с финансами я помогу.

-- Нет. Ты, уважаемый профессор... -- взвол-нованно заговорила Юсман.

-- Миша, -- вмешался молодой человек.

-- Да, да, Миша... -- приняла поправку Юсман, не придавая этому значения, -- Так вот, -- продолжала говорить она, -- ты и в самом деле наивно доверился Ворбию?

-- А почему бы и нет?! -- довольный собой, возмутился молодой человек, -- то, что он обещал -- выполнил, и результат налицо! А то, что ты хочешь сейчас сообщить мне, скорее всего, вряд ли будет иметь реальное лицо.

-- Ты хочешь сказать, что я намеренно тебе буду лгать?! -- в свою очередь возмутилась Юсман.

-- Я так не сказал, но..., сама понимаешь, я вынужден относиться к твоим словам с осторо-жностью, -- мягко, будто успокаивая младшего, сказал Миша.

-- Хорошо! Я буду действовать сама, за свою шкуру, как ты наверное думаешь обо мне, а ты... -- Юсман посмотрела на молодого человека с пренебрежением, -- можешь убираться в свой временный, подлый рай! -отрезала она.

-- Зачем ты меня осуждаешь? -- попытался спросить Миша.

-- Все. Я окончательно не желаю иметь дело с самодовольным слепцом и даже..., видимо, трусом! Убирайся и погибай, жаль только Юлю, твою дочь -наивную, несчастную девушку, жаль, что и ее как и себя ты погубишь своим недоверием ко мне и доверием к этой скотине, Ворбию, к этому оборотню! -Юсман негодовала, но уже успокаивалась, как человек, понимающий, что ничего изменить нельзя и надеяться, кроме как на себя, не на кого и не на что.

-- Извини, если я тебя обидел.

-- Не надо извинений. Иди.

-- Я никуда не пойду.

-- Что еще за очередное хамство?

-- Ты должна мне рассказать все, что знаешь, я постараюсь поверить тебе.

-- Боже мой! -- театрально воскликнула Юсман, -- он постарается поверить мне!

-- Перестань, Виктория, -- мягко попросил Миша, -- рассказывай, -- в искренне заинтересованном тоне сказал он, отчего Юсман посмотрела на него внимательно.

На этот раз, его лицо убедительно выражало непредвзятость и этим расположило Викторию Леонидовну вернуться к прерванному разговору.

-- Хорошо, -- тихо сказала она, -- слушай меня внимательно. Ворбий задумал и уже при-ступил к выполнению задуманного, не знаю, но не исключено, что по каким-то причинам желая спасти свою задницу, если не так, то, все-равно, в любом случае, ему необходимо жить дальше, он хочет продолжать, разворачивать свои, теперь уже без сомнения -- зловещие планы, и у меня имеются подлинные доказательства моим словам.

-- Извини, -- вмешался Миша, -- ты сказала доказательства. Ты можешь их предъявить?

-- Да.

-- Они при тебе?

-- При мне. Куда еще больше! -- негодующе воскликнула Юсман и тут же, закативши рукав своей кофточки, протянула к молодому человеку свою оголенную руку и указала нервным кивком головы на место чуть пониже внутреннего изгиба локтя, -- убедился? -- спросила она.

-- В чем? -- заинтересованно разглядывая руку, сказал Миша, -- я вижу здесь... какой-то бугорок под кожей.

-- Пощупай его, только осторожно, он может сработать.

-- Да. Там что-то есть, и оно довольно твердое на ощупь, -- подытожил Миша.

-- Это -- ампула смерти. Ее внедрил в мое тело Ворбий, когда не без его же участия я ненадолго впала в бессознательное состояние. Она в любой момент, по желанию ее внедрителя, хозяина, может произвести свое безвозвратное действие -- умертвить, при этом, так как она изготовлена каким-то образом из биологического материала, эта ампула очень быстро способна рассосаться и никаких следов убийства не одна комиссия обнаружить будет не в состоянии...

Вспомни, Василий Федорович, извини, Ми-ша..., вспомни, когда ты был еще в своем теле: не было ли у тебя подобного, такой же, где-нибудь на теле припухлости, она должна была быть и ты не мог не обратить на нее внимания?

-- Постой, постой.... Сейчас, я, кажется, припоминаю... Как-то я, по непонятным причинам, потерял сознание в кабинете у Ворбия, потом..., когда я пришел в себя, то обнаружил у мочки правого уха, вот здесь где-то, -- Миша нащупал пальцами у себя это место, -- припухлость, про-исхождение которой я объяснил тогда себе как удар при падении во время потери сознания.

-- Она была болезненной? -- поинтересовалась Юсман.

-- Да, по крайней мере в начале -- я помню.

-- А потом, перед пересадкой тебя в это тело, припухлость оставалась?

-- Я точно не помню сейчас. Во всяком случае, припухлость перестала меня беспокоить, я... Постой... Припоминается... Да нет же, точно! Припухлость была до самого конца: я запомнил это лишь потому, что, когда меня уложили на кушетку возле усыпленного Миши, я стал, нерв-ничал видимо, ощупывать свое лицо.

-- Мои доказательства убедили тебя? -- по-интересовалась Юсман.

-- Если учесть, что ты ничего не могла знать о моей припухлости, но сообщила мне о таковой и даже показала свою, такую же, плюс, обстоятельства появления наших припухлостей практически одинаковы, во всяком случае имеют од-ну и ту же, существенную деталь: потеря сознания в присутствии Ворбия, то, можно сказать о том, что ты говоришь правду, -- сказал молодой человек и призадумался. -- Но, -- оживляясь, снова возобновил он разговор, -- тогда почему ты говоришь, что это ампула смерти?

-- Ампула может сработать в любой момент по желанию ее хозяина, Ворбия, -- сказала Юсман, -- твое тело, в котором сейчас заключен в психушке подлинный Миша, скоро умертвят.

-- Ты знаешь, Виктория, хоть это и бесчеловечно, жестоко с моей стороны..., но для меня это будет выгодно. Постой... Значит...

-- Ты правильно догадался и решил эту про-стейшую задачку: они умертвят и меня, -- проговорила опечалено Юсман.

-- Послушай, но этого же...нельзя допустить! -- возмутился молодой человек.

-- Ты еще не все знаешь, Миша. Это еще не все.

-- А что еще? -- насторожился молодой человек.

-- Ты не думал над тем, почему ты сейчас без этой ампулы?

-- О чем ты, Виктория? Я тебя перестаю по-нимать.

-- Сейчас поймешь, и хорошо поймешь, -- раздражительно заговорила Юсман, -- Ворбий готовится занять твое место.

Наступила пауза.

-- Как? Ворбий станет жить с Юленькой? Бред! -- встревоженно вскричал Миша. -- Сейчас же перестань надо мной издеваться! -- гневно потребовал молодой человек и он озлобленно вскочил со стула и быстрыми шагами подошел к окну, потом резко отвернулся от окна и посмо-трел на Юсман глазами, полными молящей просьбы, глазами, которые будто пытались внушать Виктории Леонидовне: "Забери, забери свои слова обратно".

-- Не кипятись. Я же относительно спокойна, хотя моя угроза гораздо ближе. Я все это тебе сейчас говорю, потому что мне нечего терять, говорю, поддерживая надежду: совместно, может нам и удастся вырваться.

-- Так значит, Ворбий, -- сдерживая нарастающий очередной взрыв гнева в себе, заговорил Миша, возвращаясь к столу и усаживаясь на свое прежнее место, на стул, -- Ворбий, -- повторился он, -- останется с Юлей?

-- Нет.

-- Ну, ты же только что мне это сказала! -- произнес настороженно Миша. Ему ожидалось, что вдруг все-таки все не так.

-- С Юленькой останешься ты.

-- Нет, Виктория, но ты непременно издеваешься надо мной, -- с некоторым облегчением сказал молодой человек.

-- Да. С Юленькой останешься ты, а Ворбий останется со своей женой, ложной Верой -- это ее не настоящее имя, на самом деле ее зовут Карвелла.

-- Вера -- жена Ворбия? -- удивился Миша.

-- А что тебя здесь так удивляет! -- восклик-нула Юсман, -- я же тебе уже сказала: никакая она не Вера, а Карвелла. Вера -- псевдоним, ли-па. Это не так существенно, оставим пока. Ты, наверное, хочешь знать, Миша, каким образом, и почему я так говорю: ты остаешься с Юлей, а Ворбий с Карвеллой, если Ворбий будет на твоем... -- недоговорила Юсман.

-- Постой! -- остановил ее молодой человек, взволнованно вскрикнувши, -- Ворбий занимает... мое место..., а... Карвелла... Так? -- переспросил Миша.

-- Да, -- подтвердила Юсман, -- Карвелла...

-- А Карвелла, -- продолжил молодой человек, -- Займет...

-- Юлино тело, -- в свою очередь, не давши договорить молодому человеку, будто подсказала Юсман.

-- Ты знаешь, Виктория, это очень похоже на правду, хотя..., я очень бы не хотел, чтобы это было и случилось именно так.

-- Сейчас не ныть нужно, а в срочном порядке действовать, Миша, -- я устала тебя так называть, я буду говорить нормально.

-- Хорошо, -- чувствуя себя опустошенно, согласился молодой человек, -только смотри, -- будто спохватился он, -- не ляпни при Юленьке или еще при ком-нибудь! -- предупредил он.

-- Не волнуйся, Василий Федорович, к двойственности мне не привыкать.

-- Ты говоришь -- "действовать", но как? У тебя есть какие-то соображения, план? -- печально спросил молодой человек.

-- Пока нет.

-- Ну, вот видишь, -- опечалившись еще больше, сказал профессор, словно укорил.

-- Это вовсе не должно означать, что мы будем сидеть сложа руки. Я кое-что знаю о фирме, некоторые нюансы, и потом, я практически без особого труда вхожа в кабинет Ворбия, естественно в его присутствии, но все же. Да, я тебе забыла сказать, что Ворбий это все мне рассказал сам и заставил, как он думает, стать его сообщником за мое право жить, пока существует его соизволение.

-- Мерзавец! -- печально огрызнулся молодой человек. -- И что ты должна делать по его плану? Каким действующим лицом он тебя на-значил?

-- Я должна быть всегда по возможности рядом с тобой и Юлей, доносить о передвижениях ваших, так сказать, мыслей, чувств и тел, и прочее, что прикажут.

-- Как это гадко и абсолютно без правил, -- подытожил профессор.

-- Согласна. Ну, да так можно говорить нам долго и безрезультатно. Короче, я предлагаю следующее: так как на сегодня мы не готовы с тобой принять конкретное решение и приступить к его выполнению, то мы должны встретиться, скажем дня через два три, я тебе позвоню, я подумаю за это время и ты подумаешь тоже и тогда что-то решим. Нам не помешал бы для результативности еще бы один человек, это было бы здорово. Конечно же, неплохо было бы, если бы... -- посвятить во все это... Юлю.

-- Это исключено! -- во мгновение взволновавшись, вскрикнул молодой человек. -- Мы сами все решим.

-- Жаль. Но пусть будет, как ты хочешь.

Ворбий и Гермич

Ворбий находился в контактной комнате интегральной фирмы. Он манипулировал у главного генератора, пощелкивая клавишами его спецпульта, готовясь к очередному контакту с Гермичем, и по лицу Георгио Фатовича никак нельзя было бы сказать, что этот человек чего-то боится или хоть каким-то образом напуган, обременен ожиданием неведомого, остерегается возможного случая -- непоправимого. Нет. Его лицо ясно и четко выражало сейчас непоколебимую уверенность, привычное спокойствие и даже, в некоторой степени, приподнятость настроения.

Произведя подготовительные операции, которые занимали всегда не более, чем минут десять-пятнадцать, Ворбий, все так же, улегся в известное контактное кресло главного генератора и вскоре вышел на контакт с Гермичем.

-- Адрес оказался неточным, -- сказал ему Гермич.

-- Да. Я уже знаю об этом, так сказать, из первых уст, Алекс прилично напуган, и он теперь будет осторожнее.

-- Ты принес уточнение координат?

-- Нет. Да они и не нужны нам.

-- Но зачем же тогда я делал это? -- удивился Гермич.

-- Достаточно, что ты напугал его, ты бы видел, какой он был сегодня почти послушный барашек, -- самодовольно сказал Ворбий.

-- Хорошо. Что будем делать дальше? Я начинаю всерьез уставать здесь, Ворбий.

-- Именно для "дальше" я сюда и пришел, Гермич. Слушай меня внимательно. Итак... Все остается в силе относительно того, что я тебе уже гарантировал в прошлое мое посещение те-бя: ты обязательно займешь одежду Алекса, а он окажется здесь, вместо тебя и будет пахать как папа Карло на нас!

-- О-о! Его так! -- воскликнул восторженно Гермич.

-- Не перебивай меня, -- строго предупредил Гермича Ворбий.

-- Молчу я. Говори, Ворбий, -- заискивающе извинился Гермич.

-- Так вот. Ты займешь одежду Маприя, но это все необходимо тщательно подготовить и основательно обыграть, театрализировать. Как ты понимаешь, Алекс не из тех профанов, которые могут сунуться в мышеловку прежде, чем не подставит кому-нибудь подножку, чтобы в мышеловку угодил кто-нибудь другой на его глазах и если обстоятельства будут позволять, брошенный в мышеловку, парализует ее действие или это окажется не мышеловка, только тогда Алекс сунется в нее сам, и вот здесь нам надо будет быть начеку -- мышеловка должна оказаться таковой и сработать, обязательно сработать! Это, голубчик мой, наш литературно-поэтический сценарий. Теперь объясняю в первых подробностях.

Как только я сочту нужным, срочно необходимым, а значит возможным по укладке обстоятельств безошибочно, действительно располагающих, выказывающих себя к успеху нашего дела, я выхожу сюда на очередной контакт и делаю посыл Алексу на его энергопейджер, что якобы, я стал пленником Гермича, срочно требуется твое, Алекс, участие и неотлагательная помощь.

Маприй, естественно, придя сюда, в контактную комнату -- не поверит, даже энергопейджеру. Он обязательно прозондирует пространство с помощью главного генератора, потому что его, я не думаю, чтобы убедило присутствие моего оставленного тела в кресле генератора. И когда Алекс убедится в том, что в пространстве и в самом деле находятся двое, тогда, он к нам не пойдет -- это без сомнения, но войдет информативное общение -- обязательно.

Потом я вернусь обратно в свою одежду, но для Маприя, здесь, признаться, я расчитываю на свое знание профессиональное психологии и на свои некоторые актерские данные, слава Богу, что голос менять не надо, а только манеру поведения и логику изложения мыслей, так вот, здесь-то, для Маприя в мою одежду должен вернуться Гермич, то есть ты.

Конечно же, на самом деле возвращусь я, но Алекс не должен об этом догадаться! Видимо, он попытается, ложного, тебя как -то пристроить и лишь только через некоторое время, когда дела фирмы потребуют от него очередного контакта, он пойдет на него сам. Естественно, он не пошлет Гермича, который в этом пока ничего не будет соображать и потребуется время на его подготовку, да еще и не будет достаточного доверия, скорее страх к Гермичу. А больше посылать будет некого. Маприй, обязательно сам, как это ему не противно, но выйдет на контакт, с ложным, со мной, потому что на самом деле ты его встретишь здесь, и вот тогда-то все и решится! Ты займешь одежду Алекса, я тебе помогу в этом, и будешь преспокойненько жить-поживать, как президент нашей фирмы, но тебе не надо будет что-то делать: живи как знаешь, имей что хочешь -- работать буду я.

Алекс -- трус, и потом, я его прилично напугал новым прибором и прочим -- он исправно будет выполнять свои обязанности здесь, вместо тебя. Таковы первичные детали нашего с тобой проекта, мой друг, Гермич. Тебе они нравятся?

-- Еще бы! Ты, Ворбий, пройдоха -- хоть куда.

-- Да, уж наверное, не пройдошливее тебя, Гермич: избежать смертной казни, да еще иметь такую, сверкающую основательным блаженством богатства, реальную и самую близкую, приближающуюся перспективу. Это -- не каждому дано!

Потом Ворбий выполнил еще ряд энергома-нипуляций, необходимых для нужд существования интегральной фирмы, и вскоре оставил Гермича и, удаляясь из контактной комнаты, подумал: " Гермич -- просто болван! Болванка, легко поддающаяся моей обработке".

У Георгио Фатовича было самодовольно-прекрасное настроение и оттого, он то и дело, как бы сам для себя, оскаливал страшные улыбки, что смогли бы насторожить любого, кто бы увидеть их смог, потому что выглядели они так, будто Ворбий носил теперь на своих плечах невидимого всадника, который поминутно, глубоко всаживал, больно, в своего носильщика -- крючковатые шпоры, но они вызывали вожделенный, рабский восторг у принимающего их удары.

Тень, отбрасывает тень

-- Внимание!.. Включаю прием, отвечай!

-- Я здесь.

-- Хорошо. Вы встречались?

-- Да.

-- Понял тебя. Каков результат?

-- Против тебя.

-- Против -- заметно или открыто?

-- Открыто.

-- Значит открыто -- против меня.

-- Да.

-- А ты?

-- А я -- в друзьях и помощниках на той стороне!

-- Ошибаешься.

-- Почему?

-- Мы тоже встречались.

-- И что?

-- Результат -- против тебя.

-- Заметно?

-- Открыто.

-- Вот, сука!

-- Эмоции!

-- Извини.

-- Ладно. Слушай меня.

-- Слушаю.

-- Приказываю пока ждать.

-- А скоро?

-- Думаю, да. Оповещу.

-- Сигнал?

-- Лимоны любишь?

-- Обожаю!

-- Сигнал: дважды вкус лимона.

-- Понятно.

-- Повтори.

-- "Дважды вкус лимона".

-- Правильно. Жди.

-- Буду начеку.

-- Надеюсь. Вокруг спокойно?

-- Сейчас уже начнет!

-- Тогда все. Конец приема.

Последний обрывок судьбы

Юля продолжала читать отцовский дневник. Многое уже сегодня знала девушка о папе. Ее настроение выровнялось и к изучению этих, рукописных откровений, она сейчас относилась все больше как ученик, впивающийся глазами и сознанием, забывающий обо всем на свете вокруг, в дорогой и любимый для него учебник, в котором изложен жизненно необходимый для него предмет.

А то, что у Юлии возникало раньше, когда она получила случайную возможность приступить к чтению первых страниц дневника: рыдающие истерики чувств наплывами, истаскивающие до бессилия тело и душу, часто приводящие к тупиковому оцепенению разум -- этого теперь уже не было.

Дневник, с каждой страницей утрачивал, как замечала Юля, последовательность, местами записи встречались все чаще, даже где-то наспех изложенными, косноязычили.

* * *

"Порою, и это все чаще, мне кажется, что Юленька догадывается о моих внутренних переживаниях. Но я говорю себе -- нет! Этого не может, не должно случиться, потому как, тогда... неведомо что произойдет. Если такое случится, не дай-то Бог, то, я не знаю, во что все это, мое внутреннее выльется и какие примет формы наружи, в реальности -- я не знаю, трудно даже предположить.

Лучше не думать об этом. Прочь скользкие мысли! Я все правильно делаю.

* * *

Я переспал с Юсман. Она узнала от меня о некоторых моих внутренних переживаниях и мучениях по поводу моей дочери.

Юсман -- сумасшедшая, хотя и кандидат психологических наук! Она мне дала какой-то идиотский номер телефона, какой-то, не менее идиотской, сумасшедшей фирмы. Проституцкий бред! Фантастический абсурд!..

Но я все-таки попробую туда позвонить, поскольку терять мне нечего.

* * *

Я посетил эту фирму. Ну, и что?! Не исключено, что Юсман в ту ночь просто наврала или бредила.

Представитель фирмы все отрицает, но..., ка-жется..., не исключена зацепка, может что-то и прояснится.

* * *

Миша. Интересный молодой человек. Ка-жется, это лучшая кандидатура, да что-там, скорее бывает лучше, но она единственная -- у меня совершенно нет выбора, а в особенности, как я уже начинаю догадываться, мало времени. Надо спешить и все обставить как подобается.

А если..., а вдруг, ничего не получится и я потеряю Юленьку?!

Нет. Все будет хорошо, говорю я себе и буду говорить только так и не иначе.

Главная моя задача теперь заключена в том, чтобы они понравились друг-другу. И в самом деле о существовании такой проблемы я еще не думал всерьез, а надо было бы!

* * *

Откуда у меня дома появился этот журнал со статьей об этой фирме?! Словно кто-то нарочно подбросил его. Кто? И зачем?

Слава Богу, мне думается, что я выкрутился и Юленька ничего не успела понять или заподозрить.

Кажется, Мише Юленька в пору, по крайней мере симпатизирует -- это пол-дела.

Юленька не против этого молодого человека.

Господи, только бы мне все это выдержать!

* * *

Сегодня решающий день. Сейчас я обязательно дозвонюсь Мише и мы встретимся. Там все готово, там -- ждут, я не должен их подвести, и Миша не должен подвести меня.

Юленька Мише нравится -- этого достаточно, остальное неважно, потому что самое главное, что я люблю Юленьку, а значит и Миша скоро будет любить мою дочь, сегодня же так случится, произойдет!

И все-таки немного, но жаль этого молодого человека мне. Впрочем, нельзя расслабляться. Передумать -- это конец!

Юленьке Миша подходит, о Господи! Трудно такое осознавать и вытерпеть. А вдруг как она в него влюблена?

Боже мой! Что я думаю?! Будто забываюсь на время, что именно так и надо, чтобы она была влюблена в этого молодого человека.

Это мне мешает, старая привычка моего одинокого, скрытого влечения к дочери.

Сегодня все меняется, все по-другому. Надо победить себя изнутри.

Зачем я пытаюсь представить себе то, как я играю короля в костюме нищего -- для этого необходимо иметь божественно-гениальный та-лант, которого у меня нет. Ведь сыграть короля в костюме короля может и последний дурак! Так, что же я боюсь тогда? Я не дурак и одевши кос-тюм короля, без особого труда буду производить должное, соответствующее впечатление.Все будет в порядке. Все будет так как надо.

Юля и я, Миша -- будем всегда вместе. Это прекрасное время приближается.

Однако, пора звонить.

Все."

Юля сидела на кожаном диване в кабинете отца в коротеньком домашнем халате. По прочтении этих срок, она опустила дневник отца себе на обнаженные колени и пристально задумалась.

Девушку мучила ускользающая от нее загадка: что стоит за этими, последними строками дневника?

Странная метафора, в которой сказано отцом о, наверняка, что-то другое выражающих, одеждах нищего и короля, -- обеспокоила сердце дочери, и сейчас, эта метафора, исподволь обнажала мутное, еще не разглядеть, (но что-то, вот оно, есть), необъяснимое предчувствие того, что, несомненно, рядом лежащее, даже обязательно знакомое, но еще не уличенное в чем-то, в каких-то действиях, совершенных или совершаемых поступках.

"А может и так, на это тоже похоже: папа и в самом деле в последних своих записях все больше выражается как человек, который не в себе. Господи!" -- думалось Юле.

И все-таки, изложенное на бумаге, не похоже на переломанно-перемешанные мысли человека, теряющего, или потерявшего контроль собственного разума над собой -- ... не похоже..." -- по-дытожила, рассуждая про себя Юля, -"Тогда... Все должно, обязательно должно объясниться!.. Но как?..

Нет! Так больше продолжаться не может! Мне срочно необходимо увидеться с папой. Да что это такое, наконец!

Какое они имеют право не допускать к нему меня?!" -- разгоряченно возмутилась девушка, произнеся последнюю фразу вслух, -- "Сегодня же я потребую свидания с ним и оно состоится! Или я разгромлю их лечебницу! -агрессивно вскочивши с дивана, громко выкрикнула Юля в сторону, по направлению воображаемого присутствия недоброжелателей, удерживающих ее отца, и пригрозила им кулаком, -- "Я разгром-лю вашу лечебницу! Вы слышите?!" -- прокричала она.

В отчаянии, девушка стала обозленно, истерично избивать кулаками лежащую на диване пуховую подушку.

Вскоре она почувствовала усталость во всем теле. Тогда медленно она прилегла на диван и обессиленно закрыла глаза.

Не через долго Юля уснула.

Внеплановое решение

-- Новоявленный, глубокий вечер, -- тихо проговорила Юля, всматриваясь в настороженные тени, которые словно подползали под каждое фруктовое дерево дворика дачи. -- Интересно, -- задумчиво сказала она.

-- Что? -- послышался негромко вопрос молодого человека. Миша устало лежал поодаль от окна на растормошенной кровати.

-- Тени своим рождением обязаны сегодня-шнему безоблачному небу и полнолунию, Луне, но они будто прячутся, в самом деле, прячутся от своего родителя. Интересно, не правда ли?

-- Да, Юленька. Так всегда. Мы стараемся уйти от того, кому или чему принадлежим собою. И это справедливо -- размножение. Вечный процесс. Суть любого движения и существования.

-- А почему так? Почему не объединение? -- предложила уточнить, продолжая неподвижно стоять у окна, Юля.

-- Тем и един Господь, что все размножается.

-- Миша, -- позвала Юля.

-- Да, -- отозвался молодой человек.

-- Если бы я сейчас могла обернуться назад и увидеть папу. Ты... совсем сказал как он. Не обижайся. Может, тебе покажется это глупым или ненормальным, пусть даже так, но я, сейчас бы хотела оказаться с ним, здесь, с моим отцом как с тобой. И я отдалась бы ему всей душой бы и... телом... Извини... Миша... Порыв... Видимо, я слишком потрясена случившимся, -жалобно сказала Юля и тут же отвернулась от окна и присмотрелась к молодому человеку.

-- Иди ко мне, Юленька, маленькая моя, -- позвал ее Миша.

Юля подошла к молодому человеку в это время привставшему на кровати на локтях, халат соскользнул с ее плеч и обнажилось гибкое женское тело -- Юля села так близко к Мише, что их лица, дыхания оказались друг против друга.

-- Обними меня, папа, поцелуй. -- мягко по-просила она.

-- Не казни меня, Юленька, -- заговорил молодой человек, исцеловывая ее лицо, губы, глаза, -- Любимая, нежная, -- заботливо нашептывал он.

-- Я твоя, ты хотел, я твоя, -- будто бредила Юля... -- Достаточно! -неожиданно вскричала она и вскочила с кровати, вырвавшись из Мишиных объятий. -- Завтра же я иду к отцу! -- решительно сказала Юля и уселась в кресло-качалку в дальнем углу комнаты, и теперь молодой человек мог видеть только ее раскачивающийся, белеющий наготой и окутанный полумраком, силуэт.

-- Ты... действительно любишь меня? -- через паузу, вкрадчиво спросил, будто позвал Юлю Миша.

-- Я должна видеть папу, -- холодно и спокойно сказала в ответ она.

-- Ты не ответила на вопрос, Юленька.

-- Я люблю своего отца... в тебе.

-- Как это? -- отчетливо насторожился молодой человек.

-- Ты меня..., я не смогу объяснить..., не поймешь правильно, как я того бы хотела, Миша.

-- Хорошо, -- успокаиваясь в голосе, сказал молодой человек и присел на кровати. -- Пусть оно так, -- подытожил он свое невмешательство. -- И что ты намерена предпринять?

-- Я хочу видеть отца и все! -- воскликнула не громко Юля. -- Завтра же я еду к нему. Ты должен мне сказать, где находится это заведение или же..., я сама разыщу его, чего бы мне это не стоило.

Между ними, будто проснулась, ничего не соображая толком -- не зная, чью принять сторону и чей выражать интерес, озадаченная теперь пауза.

Юля ждала определенного ответа, от кото-рого, как сейчас понимал Миша, определялись их дальнейшие отношения. Юля это понимала тоже.

-- Что ж... -- заговорил молодой человек, чувствуя, как продолжает незримо присутствовать, словно прислушиваться, проснувшаяся пауза к интонациям его зазвучавшего голоса. -- Если ты не станешь возражать, Юленька..., я сопровожу тебя завтра к твоему отцу.

-- Да. Я хочу этого, -- тут же согласилась она.

-- Но я не могу поручиться за то, что нас пустят к нему, -- словно предлагая отказаться от подобной затеи, с интонацией надежды на это, сказал Миша.

-- Пусть... они только попробуют не пустить. -- Злым шепотом проговорила Юля, не обращая внимания на чувственный намек молодого человека. -- Я взорву это заведение, уничтожу.

И снова пауза, которая теперь, словно заметалась между молодыми людьми, от одного к другому: одного пытаясь успокаивать -- другого подталкивая, убеждая говорить, а не молчать.

"Столько вымученных ожиданием лет, чтобы, в конечном итоге, прийти к тому, что любимая, наконец-таки, -- станет понимать меня, согласна принять меня, но... прежнего, которого теперь нет и не может быть". -- Думалось Василию Федоровичу. -- "Зловещая несправедливость!.. И ничего ведь, действительно, не исправишь теперь, ничего... Она опять будет рядом, к этому стремился, будет любить...но, не меня, и все же, меня! И от этого... еще больнее. Еще бессердечнее уклад и милость судьбы, уходя от которой, можно угодить не дальше, чем еще в большую боль и страдание...

Смирение. Вот чего не хватило, не хватает и сейчас. Будь она трижды проклята, жажда, отнимающая глаза, но надежда..., только она не изменна, если остался еще, хотя бы клочок разума в тупике моего положения! Ведь остался... Я все понимаю, а значит... буду бороться, но теперь уже не так, как я это делал раньше. У меня... выбора нет.

Надо идти и начинать все заново. Я уступил свое место и занял чужое. Я дважды нарушил свое благополучие, нарушил судьбу, попытался исправить ее ошибку в своих правилах. А у судьбы другая орфография! И мои правила поставили лишнюю запятую..."

Миша нервно вскочил с кровати и подошел к окну. Он смотрел на облуненный светом двор, на Луну, которой нечего было скрывать в своем полнолунии. И он, впервые в своей жизни понимал, что он, и в самом деле -Мертвяк, Аршиинкин-Мертвяк. Он понимал, что он уже действительно, и в самом деле, мертв и что он сам закончил, оборвал свою жизнь там, в Интеграль-ной фирме, и навсегда.

Он сейчас понимал, что уже принял бесповоротное решение о дальнейшем своем существовании.

-- Она взошла хрустально-молодою, -- сказал Миша, не поворачиваясь к Юле, всматриваясь в лунное небо.

-- Кто? -- не громко спросила Юля.

-- Она..., взошла хрустально-молодою..., совсем, едва заметною, Луна, -- сказал молодой человек и глубоко, волнительно вздохнул. -

Висела долго хрупкой запятою.

Моей судьбы наверно в том вина...

Копил годами солнечную усталь

Я для раздумий, и пришли они...

Я понял, что воспитывая чувства,

Позволил мыслям одичать в тени...

Я до сих пор оглядываю дали,

Надеюсь, что зайду за горизонт!

Восходы все еще не отпылали,

Еще не оступался я с высот...

Отзапятаюсь. В жизни так ведется, -

Всегда над нами остается высь!

И в полный круг моя Луна сомкнется,

И так отпишет белой точкой жизнь...

-- Чьи это строки? -- спросила Юля.

-- Я считаю, что строки принадлежат на тот момент, когда они звучат, всегда тому, кто их читает, а вообще-то... -- это строки вашего отца, Юленька. Ты их наверняка не знала, совершенно случайно они оказались у меня.

-- Ты говоришь так, что можно подумать, папа подарил тебе целую тетрадку своих стихов, Миша. -- будто укорила Юля.

-- Нет. Не тетрадку, -- загадочно проговорил Миша, продолжая смотреть на Луну.

-- Точка, -- сказала Юля.

-- Да. И она отписала его жизнь.

-- Немедленно извинись, Миша, ты сказал какую-то гадость. Мой отец жив, и он еще будет жить, слышишь! -- потребовала Юля.

-- Юленька! -- будто опомнился молодой человек и отвернувшись от окна, прошагал к белеющему силуэту в кресле. -- Я просто оговорился, -- жалобно сказал он, припавши к Юлиным коленям и исцеловывая нежные ее руки. -- Я совсем не то имел ввиду. Я хотел сказать: отписала одну из частей его жизни, но будут еще и другие. Прости меня, Юленька. Я проговорил это в каком-то чертовом забытьи, прости.

-- Мы действительно завтра идем? -- спросила Юля, не наклоняясь к Мишиным ласкам, будто отшатнувшаяся от них -- так она сидела в кресле, недоверчиво откинувшись на его спинку.

-- Да. Я же сказал -- Да! Сейчас же..., я позвоню Вере домой, прямо сейчас! Я буду настой-чив. Она не откажет.

-- Звони, -- потребовал Юля.

Несколько секунд Миша продолжал сидеть оцепенело.

-- Звони же! -- настойчиво прикрикнула Юля.

-- Конечно, -- оживился молодой человек и тут же ловко встал во весь рост на ноги и решительно прошел к журнальному столику у кровати, на котором стоял телефон, сел на кровать, снял трубку с аппарата.

Не через долго, зазвучал его голос...

-- Алло, -- сказал он.

-- Да, -- ответили ему.

-- Это вас беспокоит Миша. Будьте добры, пригласите к телефону Веру.

-- Кто ее просит?

-- Это я, Миша.

-- Зачем вы звоните сюда? Этот номер для экстремального случая.

-- Можете считать, что это именно так, Георгио Фатович. Позовите Веру.

-- Вы что... не один? Ваша дочь рядом?

-- Да.

-- Весьма не осторожно, Василий Федорович, весьма. Вера!.. Возьми трубку...

-- Да. Я слушаю вас, Василий Федорович. Вы, наверно, беспокоитесь о здоровье этого молодого человека. Пока он себя чувствует не плохо, смирился, молчит...

-- Перестаньте! Я не хочу об этом слышать.

-- Тогда, зачем же вы звоните?

-- Как хотите, Вера..., но завтра Юля должна увидеть своего отца.

-- Что?! Свидание? Вы с ума сошли, Василий Федорович. Это исключено.

-- Давайте без осложнений, Вера. Юля увидит отца, и это обязательно. Увидит завтра.

-- Вы что, пугаете?

-- Я предупреждаю об обязательном.

-- Извините, но... как по-вашему я это устрою?! Прикажете показывать вашей дочери старого молодого человека, а говорить будете за него вы, или мы ему заткнем рот?

-- Как вам угодно.

-- Нет. Вы определенно не в себе, Василий Федорович.

-- Это вы угадали.

-- Перестаньте острить! Я понимаю, что вы не можете справиться со своей дочерью, и все заботы на этот счет пытаетесь свалить на меня. Мы так не договаривались. Скажите Юле -- нет. Или давайте, если вы так слабы, пригласите ее к телефону: я ей все, что понадобится, объясню.

-- Слушайте меня внимательно: завтра я и Юля будем у вас в клинике ровно в одиннадцать часов. И я не хотел бы никаких осложнений, Ве-ра. До завтра. Все.

Но Юля слышала только Мишин голос:

"Алло... Это вас беспокоит Миша. Будьте добры, пригласите к телефону Веру... Это я, Ми-ша... Можете считать, что это именно так, Георгио Фатович. Позовите Веру... Да... Перестаньте, я не хочу об этом слышать!.. Как хотите, Вера..., но завтра Юля должна увидеть своего отца... Давайте без осложнений, Вера. Юля увидит отца, и это обязательно. Увидит завтра... Я предупреждаю об обязательном... Как вам угодно... Это вы угадали... Слушайте меня внимательно: завтра я и Юля будем у вас в клинике ровно в одиннадцать часов. И я не хотел бы никаких осложнений, Вера. До завтра. Все..."

Миша брезгливо бросил трубку на аппарат. У него было такое чувство, что трубка может сейчас сама подлететь к его уху и он услышит какую-нибудь гадость, против которой не в силах будет протестовать.

Молодой человек поторопился встать с кровати и отойти к окну, чтобы успокоиться и не выказать, через возникшее волнение, для пристально следящей за ним Юли какую-нибудь нежелательную догадку.

Неожиданно Василий Федорович почувст-вовал, что у него ничего не получилось, когда он попытался вытереть пот со лба! Его правая рука оставалась лежать на подоконнике неподвижно, а он совершенно точно понимал, что поднял ее к лицу! "Что такое?!" -- удивился и испугался он про себя. -"Я могу поклясться, что моя рука сейчас поднята, но я вижу точно -- она осталась на подоконнике... Что это со мной? И голова немного закружилась. Стоп. Надо успокоиться, взять себя в руки... Вот так. Руку на место. Спокойно. Поднимаю ее: пошла... Слава Богу. Нельзя волноваться. Но почему же?!" -- возмутился он. -- "Неудачная пересадка? Или... Так было надо?.. Юсман права: меня поместили временно... Во всяком случае, я теперь знаю, что волноваться нельзя -- тело начинает отставать от моих движений. Надо взять себя в руки и ни в коем случае впредь не поддаваться более испугам или неожиданным переживаниям".

-- Все в порядке? -- через некоторое время поинтересовалась Юля.

-- Да. Все в порядке, Юленька. Завтра мы отправляемся в клинику.

-- Но..., мне показалось, Вера не согласна?

-- Это я беру на себя.

Юля встала из кресла и подойдя к молодому человеку, прижалась к его спине:

-- Спасибо, Миша, -- сказала она и шепотом спросила, -- Луна же, правда, не отписала папину жизнь?

-- Нет, Юленька.

Срочное ускорение дела

После того, как Вера переговорила по теле-фону с Аршиинкиным-Мертвяком, пересаженным в тело Миши, когда, так поспешно и вызывающе, Василий Федорович оставил Веру на телефонной линии, односторонне положивши трубку на аппарат, Георгио Фатович, все подслушавший через наушники, быстро зашагал туда-сюда по своему домашнему кабинету, в котором провел около часа в одиночестве.

-- Слушай меня внимательно, Карвелла! -- распорядительно заговорил он, когда решил и объявился в проеме двери в комнате своей жены. -- Сама судьба нам готовит завтра сюрприз! -- торжественно и обдуманно объявил он.

-- Но, Фантик, -- (так обычно называла Ворбия дома его жена), обратилась к мужу Карвелла, пытаясь оправдаться, -- я совершенно не знаю, что мне делать? -- в это время она сидела на диване и читала книгу, но теперь Карвелла захлопнула ее и стала машинально, она побаивалась своего мужа, ощупывать, поглаживать руками переплет книги, перекладывать книгу из руки в руку.

...

-- Завтра они придут оба, -- Карвелла замерла, -- придут сами и ничего лучшего нельзя себе вообразить. Сами придут, понимаешь?!

-- Ну, и что? -- разочарованно разведя руками в стороны, растерянно сказала жена и книга упала на пол. -- Я лучше убью или спрячу этого старикашку, нежели они увидят его! -- обиженно сказала она.

-- Зачем же так, -- покачал неодобрительно головой Ворбий.

-- А как же? Ну, я не знаю. Скажи мне, Фантик, что делать?

-- Старикашку покажешь, -- твердо приказал Ворбий. -- Обязательно покажешь.

-- Постой, но... -- хотела возразить Карвелла.

-- Позже. Позже расскажу как именно, -- остановил ее Георгио Фатович.

-- Понятно, -- согласилась она и приготовилась внимательно слушать мужа.

-- Завтра... -- сказал, злорадно улыбаясь, Ворбий и выдержал небольшую паузу, -- ты сделаешь им уколы.

-- Я стану молодой! -- воскликнула Карвелла.

-- Тише, Кара, -- будто пригрозил Ворбий своей жене. -- Не спугни такую удачу.

Кара -- так звал свою жену Карвеллу Вор-бий -- обычно когда злился на нее.

-- Молчу и слушаю, -- тут же определилась Карвелла.

Георгио Фатович, до сего момента, продол-жавший оставаться в дверном проеме, скоро прошел в комнату к жене и, присевши рядом с ней на диван, заговорил шепотом.

В тупике отчаяния

Миша сидел в своей палате, в клинике, на жесткой кушетке. Его всего -чувственно противоречило как изнутри так и снаружи: молодой человек ощущал себя, будто перепачканным, измазанным с ног до головы чужой, приторно-вонючей блевотиной и от этого душу его выворачивало наизнанку, вплоть до ощущения физической тошноты.

Он сидел на кушетке в состоянии большем, чем обманутый человек.

Первые дни его действительно рвало, в особенности после еды, но постепенно, ему стало удаваться сдерживать рвотные позывы и в конце концов, он силою воли заставил себя, научил -- принимать пищу, не извергая ее обратно в тарелку.

Миша сидел на жесткой кушетке и его отрывистые мысли и чувства, сейчас походили скорее на пунктирные отрывистые линии, которые, словно пытались отстреливать мутные, маячащие вдалеке и хохочущие над ним, ускользающие мишени.

"Они!.. Кто они?!.." -- отстреливал мишени Миша, -- "За что же так?!!" -- раскачивался он из стороны в сторону, раскачивался не своим корпусом, сидя на кушетке и крепко обхвативши не свою голову не своими руками, -- "Я презираю их, не-на-ви-жу!..

Профессор... Бесстыжий, подлый отец своей дочери!.. Как он мог? Меня... Уничтожить так больно... За что?...

Это старое тело!.. Меня бросили в помойную... яму... Я искалечу его!.. Проклятый Аршиинкин-Мертвяк!.. Я... Смогу ли я убить сам се-бя?..

О-он... Теперь я...

Так вот же он!.. Негодяй!

Я тебя сейчас проучу!.. Я буду бить тебя больно, сильно... пока не убью!

Получай! А-а!!

Еще! А-а!!" -- остервенело вскочивши с кушетки на ноги, стал избивать себя Миша.

Он бросал тело Аршиинкина-Мертвяка на стены и оно ударялось и падало навзничь на пол. Но снова поднималось и снова ударялось...

В палату вбежали два здоровенных медбрата в белых халатах и они ловко одели на пожилого мужчину, избивающего себя, смирительную рубашку.

-- Я его бью! -- кричал мужчина, запелено-ванный в смирительную рубашку и опрокинутый на кушетку, изворачиваясь, будто перевер-нутая с лапок на спину гусеница, пытаясь осво-бодиться. -- Я ненавижу его!

Пришла Вера со шприцем в руках. Она сделала пациенту какой-то укол и он стал успокаиваться и уже, тихо теперь и безнадежно-спокойно проговорил:

-- Жаль только, что больно не ему, а мне...

-- и пациент уснул.

-- Поспи, -- сказала уснувшему, когда медбратья уже вышли из палаты, надменно улыбнувшись Вера, -- скоро я тебя освобожу,-- как-то ласково и заботливо добавила она.

Клиника

Юля и Миша свернули в переулок. Они шли молча и не очень быстро, но в их неторопливости отчетливо понималась, виделась решительность и правота.

Таким шагом обычно приближаются к дому человека-должника, к дому, где тебе обязаны и должны, но надо быть начеку, настороже, потому что могут и обмануть или чем-то разжалобить, отвлечь и выклянчить совершенно нежелательную отсрочку отдачи долга.

-- Это здесь, -- сказал, притормаживая шаг, молодой человек.

Оба они остановились.

-- В этом доме? -- уточнила Юля.

-- Да, -- подтвердил Миша. -- Вход со двора.

Они прошли через едва приоткрытые высокие металлические в подтеках ржавчины ворота, над которыми сверху, и вообще, далее по переулку, вдоль всего кирпичного забора, Юля мельком обратила на это внимание, протянулась многорядно колючая проволока.

Со двора кирпичный, четырехэтажный дом, в котором располагалась клиника, выглядел довольно старым зданием: по, хотя и крепким на вид, стенам змеино расползались трещины, множество выщерблин в фундаменте. Неприятно бросались в глаза прочные сети решеток на всех окнах.

Юля и Миша прошли во внутрь здания и ме-таллическая дверь, будто протяжно огрызаясь на своих петлях, тут же потянулась толстенной пружиной, вмонтированной в стену и закрылась за ними.

Тяжелым и душным воспринималось освещение в маленьком фойе: трансформаторно гудели несколько пыльно-желтеющих люминесцентных ламп, нервируя и ущемляя сосредоточенность и заставляя большую часть внимания посетителя обращать на себя, словно отвлекая, по чьему-то намерению, от чего-то другого, что не должны замечать.

Сразу у двери на выступающей барельефом из стены колонне, висел телефонный аппарат местного значения. Его трубка была вся залацкана, замусолена так, что создавалось впечатление, будто ее снимало с аппарата множество людей, перекладывая перед этим сально истекающий жиром пирожок из одной руки в другую.

Миша, гадливо поморщившись, двумя паль-цами снял трубку с аппарата, мизинцем, словно отковыривая болячки, набрал несколько цифр на телефонной рулетке и не прислонил трубку к лицу, а придержал ее навесу возле уха.

-- Алло! -- громко сказал он в трубку и покосился в сторону стоящей рядом с ним и пе-реминающейся с ноги на ногу Юли, она тоже взглянула на Мишу, -- этот гул... -- досадно проговорил он и недовольно, едва покачав головой, снова прокричал в трубку: -- Алло! Вы меня слышите?!... Мне нужно Веру... Мы пришли... Здесь, внизу... Ждем, -- окончил он короткий разговор и брезгливо положил трубку на аппарат.

-- Все в порядке? -- спросила у него Юля.

-- Да. Вера скоро спустится за нами, -- ответил он, -- только знаешь, Юленька...

-- Что?

-- Я туда не пойду, наверх. Я подожду тебя на улице.

-- Но почему же? -- немного насторожилась она.

-- Так будет лучше, -- сказал Миша.

-- Хорошо. Как знаешь, -- согласилась Юля, но посмотрела в глаза молодого человека просительно, словно выискивая в них необходимую поддержку.

-- Так... действительно будет лучше, Юленька, -- еще раз повторил, чувствуя себя неловко, Миша.

-- Да. Конечно. Ты прав. Это же мой отец, -- печально проговорила она и отвернулась от молодого человека и стала выжидательно смотреть в сторону еще одной двери, расположенной в фойе, но ведущей, как понималось, в глубины палат и лабораторий клиники, откуда и должна была скоро выйти Вера.

Не через долго, в фойе появилась Вера: на ней был одет белый халат и такая же белая, жестко накрахмаленная, шапочка, на согнутой в локте левой руке у нее висело еще два, изрядно помятых, больничных халата.

Вера подошла к ожидающим ее Юле и Мише и суетливо, громко заговорила в укорительном тоне.

-- Что это вы переполох устраиваете, господа?! А?! -- сказала она. -Сознайтесь, молодые люди, что вы совершенно не выдержаны, торопитесь жить! Возьмите, оденьте халаты, -- она протянула Мише оба халата.

Молодой человек принял из ее рук только один халат и помог Юле одеть его.

-- Вот, еще один, одевайте Миша, -- будто приказывала Вера, протягивая оставшийся в ее руках больничный халат молодому человеку.

Юля и Миша переглянулись: у Юли про-мелькнула надежда, что Миша все-таки пойдет с ней.

-- Я подожду Юлю на улице, -- решительно сказал Миша Вере не отрывая своего взгляда от Юли.

-- Как же так? -- озадачилась Вера, -- я и два халата принесла и... -еще что-то хотела сказать она, но передумала и смолчала. У нее был теперь недовольный вид.

-- Идемте, -- перехватывая инициативу и обиженно отворачиваясь от Миши, сказала Вере Юля.

Когда Юля уже скрылась в проеме той самой двери, через которую объявилась в фойе Вера, отставшая от Юли, Вера, на мгновение приостановившись у той же двери, озлобленно и, как показалось Мише, испуганно посмотрела в его сторону.

"Мерзавцы!" -- думал про себя Василий Федорович, -- "Какие все-таки Мерзавцы! Столько отхватили от меня денег, а в результате..." -- тяжело вздохнул он, -- "А в результате готовятся умертвить меня и мою дочь, Юленьку... Но я могу постоять за себя!" -- и молодой человек смачно сплюнул на пол. И тут он снова почувствовал неладное в своих ощущениях: он точно понимал, что плюнул на пол, но оказалось, что слюна лишь изо рта выступила сочно на его губах и испачкала подбородок так, как это могло бы случиться, если попытаться плюнуть против сильного ветра. Мишины губы не подчинились Аршиинкину-Мертвяку.

"Я снова разволновался". -- заметил для се-бя Василий Федорович. -"Необходимо быть еще бдительнее и осторожнее. Это тело способно выходить из-под моего контроля". И он вытер носовым платком влажный подбородок и вышел во двор клиники.

Юля поднималась по чисто вымытым сту-пенькам лестничными пролетами. Такое явилось весьма контрастным! Заброшенное фойе, там, внизу и чистота здесь -- это удивило.

Еще там, на втором этаже, Юлю обогнала Вера.

-- Нам на четвертый, -- чем-то обеспокоенная, сказала она.

Когда они поднялись на четвертый этаж, то оказались на лестничной площадке, вымощенной коричневой плиткой, тогда, немного, ничего друг другу не говоря, отдышавшись, вошли они в протяженный по обе стороны коридор, завернули направо и прошли по этому коридору в самый его конец.

Здесь Вера достала у себя из накладного бокового кармана халата ключ и открыла дверь, в которую упирался коридор.

-- Проходите, -- сказала Вера и приказом добавила: -- садитесь на стул и ждите.

-- Папа придет сюда? -- поинтересовалась взволнованно Юля.

-- Вашего отца скоро приведут. Ждите здесь, в этой комнате, -требовательно прозвучал Верин голос, и Вера ушла по направлению в про-тивоположную сторону коридора.

Несколько секунд Юля стояла у двери, ис-подволь наблюдая за удаляющейся по коридору Верой. Наконец, она решительно потянула дверь за ручку на себя и та очень легко открылась.

Юля вошла в предложенную комнату и не спеша прикрыла дверь за собой.

Комната была не большой, без окон, практически без мебели, освещена по-домашнему люстрой: лакированный паркет пола, выбеленный потолок, только один-единственный стул, одна стена была полностью закрыта тяжелой шторой серого цвета из плотного материала, остальные стены обклеены мелкого травяного рисунка обоями.

"Но почему же один стул?" -- удивляясь, подумала Юля, приседая на него, -- "Сейчас придет уже папа". -- сказала она вслух сама для себя, -- "Какая бедность или не предусмотрительность! На чем же мы будем сидеть?"

Минут через десять, дверь в комнату приоткрылась и в проеме показалась Вера, но она не стала входить в комнату. Выглядела Вера довольно растрепанно и как-то, внутренне настороже.

-- Еще попрошу вас подождать одну минуточку, -- обратилась она к Юле. -- Сейчас начнется свидание, -- объявила она и снова, так же неожиданно, как и появилась, скрылась в коридоре, прикрыв за собою дверь.

Юля опять осталась одна в комнате.

"Она как-то странно выглядит" -- подумала Юля в адрес удалившейся Веры. -- "Скорей бы уже пришел папа. Может, мне удастся забрать его сегодня домой! Во всяком случае, я попытаюсь это сделать".

И тут, совершенно неожиданно, так, что да-же напугало Юлю, массивная штора, прикрывавшая одну из стен, стала медленно, под жуж-жание, видимо электромотора, отодвигаться в сторону двери и перед Юлей, вскоре, открылось удивительное зрелище, которое заставило ее испытать в первые мгновения боль и бессилие, и пораженная увиденным, Юля оцепенела всем телом и, будто обронила на пол радость ожидания встречи с отцом.

-- Папа? -- только и смогла она вымолвить вопросительно.

Но отец ее слышать не мог, и она не могла слышать его.

Когда отодвинулась штора, то она открыла возможность видеть, как оказалось, соседнюю комнату, видеть и только, потому что обе комнаты были разделены между собой двойным и толстым стеклом.

Аршиинкин-Мертвяк сидел в противопо-ложной, соседней комнате в кресле: волосы его были выбриты налысо, на нем была одета сми-рительная рубашка и туго завязаны ее длинные рукава.

В дверях его комнаты стоял, скрестивши ру-ки на животе, в надменно-жестоких чертах лица санитар в таком же белом халате, что и у Веры и с накрахмаленной шапочкой на голове.

Пациент в смирительной рубашке тоже увидел Юлю, и тут же заерзал в кресле, пытаясь освободиться от наложенных на него больничных пут. Он что-то кричал, говорил, но не было слышно, что именно.

Потом, на некоторое время, он успокоился и стал жалобно смотреть на Юлю. Его глаза теперь стали настораживать дочь. Они совершенно не выражали папу.

-- Папа, -- тихо позвала Юля отца, выходя из оцепенения.

Она, медленно поднялась со стула, машинально взяла этот стул за спинку и перенесла его ближе к, поражающему ее, окну свиданий.

Юля снова присела на стул, но теперь возле самого окна и оперлась ладонями на стекло и прильнула к нему лбом.

-- Папа, -- позвала она еще раз.

-- Ты что же, ничего не знаешь, или так же как и они притворяешься, сволочь! -- прозвучало, но, лишь только увидела и поняла Юля, что сейчас: неистово о чем-то вскричал ее отец там, в комнате за стеклом, но она не могла слышать о чем. -- Ненавижу! -- продолжал громко выкрикивать Миша в соседней комнате, опять заерзавши в кресле. -- Вы -- сделали меня этой развалиной, стариком! Твой, негодяй, папа! Это он! Зачем ты пришла сюда, сволочь?! Посочувствовать!?

Юля вздрогнула, когда до ее плеча кто-то дотронулся. Тут же, она обернулась назад: возле нее стояла Вера.

-- Придется пока так, милочка, -- ехидно сказала Вера. -- Видите какой он буйный.

-- Вы не имеете права так..., -- запнувшись от ярости, -- обращаться с моим отцом! -- громко и требовательно сказала Юля.

-- А как же по-вашему? Пусть он себе все крушит? Да он же и вас прибьет -- только допусти!

-- Это... бесчеловечно, -- разбито произнес-ла Юля.

-- Извините, но у нас инструкции. Все как полагается. Ничего лишнего мы не делаем.

-- Я прошу вас, пожалуйста, пусть уйдет этот санитар, он мне мешает видеться с папой и вы... уйдите, Вера.

-- Ну, это можно, -- снисходительно согласилась Вера. -- Может еще что? -- спросила она.

-- Да, -- сказала Юля.

-- И что же?

-- Отвяжите папу хотя бы от кресла, пусть он, если захочет, будет способен подойти к окну.

-- И это можно устроить, -- все так же снисходительно определилась Вера. -- Для вас это ничем не грозит -- стекло бронированное, -предупредительно добавила она и поспешила удалиться из комнаты, оставивши Юлю одну.

Вскоре Юля увидела, как санитара вызвали из комнаты, потом, через несколько мгновений, он снова вернулся, отвязал отца от кресла и снова вышел из комнаты.

Папа, так же как и она, Юля, оставался теперь один в комнате напротив.

Тогда Юля стала делать пригласительные жесты руками, подзывая, предлагая папе подняться из кресла и поближе подойти к окну свиданий.

Некоторое время, отец, как казалось Юле, не обращал внимания, возможно не понимал ее или же просто не желал подходить близко, и тогда Юля, стала беззвучно для отца плакать -- по ее щекам потекли слезы.

Наконец, отец медленно поднялся из кресла, постоял возле него, словно удерживая равновесие тела, было едва заметно, как он покачнулся несколько раз.

И все же он подошел, приблизился почти вплотную к стеклу, на которое, со своей стороны, снова прилегла ладонями и лбом Юля.

-- Папочка мой, папа, -- нашептывала она и целовала стекло.

-- Ты что же... -- проговорил в замешательстве Миша со своей стороны окна, -- действительно ничего не знаешь?

-- Я люблю тебя, папа, -- продолжала шептать она.

И тут Юля стала медленно писать пальцем на стекле невидимые, но если присмотреться, то можно было разобрать, буквы, она старалась как можно отчетливее выводить каждую из них.

Итак, она написала: п..а..п..а..я..т..е..б..я..л-..ю..б..л..ю. И Миша одобрительно покивал ей в ответ головой, подавая таким образом знак, что он понял написанное.

Тогда Юля жестами предложила отцу про-делать то же самое, что и она на стекле -- ответить. И папа снова покивал одобрительно головой в знак согласия.

-- Он меня понимает! -- не удержавшись, во-скликнула Юля. Но тут же осеклась и осмотрелась по сторонам, потому что ее могли услышать и помешать.

В свою очередь, Миша стал выводить на стекле носом тоже буквы. Их труднее было узнавать, но Юля, чтобы понять отца, максимально напрягала свои глаза, отслеживая невидимые линии: я..н..е..т..в..о..й..о..т..е..ц..я..м..и..ш..а -- прочитала она.

-- Ты, -- молча, произнесла только губами и как можно отчетливее Юля, -- Миша? Да? -- подкивнула она головой.

-- Да, -- тоже подкивнул головой Миша. -- Я Миша, -- тоже произнес он губами.

-- Пора заканчивать, милочка! -- вздрогнула Юля от внезапно возникшего голоса в тишине комнаты, обратившегося к ней -- это была Вера: она стояла у самого входа.

Юля увидела, как в комнату отца вошел са-нитар и тут же штора стала закрываться и Юля медленно пошла впереди движущейся шторы, чтобы еще хоть несколько мгновений можно было бы видеть папу: санитар грубо выталкивал его из комнаты в дверь, а он сопротивлялся оглядываясь, в сторону Юли.

Штора закрылась полностью.

-- Ваши люди жестоки! -- яростно прикрикнула Юля в сторону Веры, продолжавшей стоять у входа в комнату.

-- Я передам им вашу просьбу, чтобы они были повежливее с вашим отцом, -- язвительно сказала та.

-- Уж будьте добры, но я все равно найду, к кому обратиться, чтобы у вас тут навели порядок, -- словно огрызнулась Юля, быстрым шагом выходя из комнаты и проходя мимо Веры.

Юля не пошла, а побежала по коридору.

-- Вас проводить!? -- крикнула ей вдогонку Вера, но Юля ничего не ответила: выскочила на лестничную площадку и бегло стала спускаться по ступенькам вниз.

Когда она преодолела уже несколько лест-ничных проемов, то услышала окрик сверху:

-- Не заблудитесь, милочка!

Юля выскочила во двор клиники. Миша, ожидавший ее, сразу же подошел к ней.

-- Что случилось, Юленька? -- озабоченно спросил он, на ходу пристроившись крупным и быстрым шагом рядом с Юлей, которая уже ос-танавливала свой полубег. -- Почему ты бежала? -- задал он вопрос, когда они уже вышли из ворот клиники и оказались в переулке.

Здесь Юля позволила себе ненадолго оста-новиться и молча отдышаться. Потом она снова, но уже не быстро пошла по переулку. Молодой человек последовал за ней.

-- Почему ты бежала? -- попробовал еще раз задать он вопрос.

-- Не знаю, -- ответила Юля и на мгновение, опять, приостановившись, пристально заглянула в Мишины глаза, отчего молодому человеку стало немного неловко, не по себе.

-- Что-то не так? -- вкрадчиво поинтересовался он.

-- Все в порядке, -- ответила Юля. -- Папа... действительно болен.

Планерка смертников

Несколько дней спустя после вторжительного посещения клиники Юлей и Мишей, Юсман позвонила Василию Федоровичу (Мише) и предложила в срочном порядке встретиться вечером в помещении кафедры психологии, как выразилась она: "Наиболее безопасное место".

В назначенное время эта скоропалительная встреча состоялась. Коротко поприветствовав друг друга, они заперлись в помещении кафедры изнутри и заговорили вполголоса.

-- Ты, Василий Федорович..., извини, привычка! Конечно же, Миша, -поправилась Юсман.

-- Не стоит извиняться. Зови меня как удобно тебе, от этого суть не изменится, -- на этот раз определился профессор, грустно почему-то, сам даже не понимая зачем, рассматривающий свои руки.

-- Удобнее, все-таки, по-старому, -- сказала Юсман. -- Можно?

-- Как знаешь, Виктория. Не стану возражать.

-- Хорошо. Так вот, ты, Василий Федорович, положительно счастливчик, иначе не подумаешь и не скажешь о тебе, -- сказала Юсман.

-- О чем это ты?

-- О том, что ты теперь присутствуешь здесь и разговариваешь со мной, а не где-то, неведомо где.

-- Не понимаю тебя.

-- Так-таки и не понимаешь? -- немного игриво поинтересовалась Юсман.

-- Не надо. В таком тоне..., я прошу... не надо.

-- Извини, Василий Федорович. Еще одна старая привычка наших отношений, -- печально согласилась Юсман. -- Иногда, сама того не замечаю, как перехожу на обычный уклад, забывая о своем сегодняшнем положении.

-- Ты права. Но что ты хотела сказать, Вик-тория, обо мне, как о счастливчике?

-- Если бы ты видел, как рвал и метал Ворбий, когда он узнал, что намеченное сорвалось! Я как раз находилась у него в кабинете, потому что должна была по плану отвечать за транспортировку ваших тел.

-- Наших тел? -- пугливо насторожился Василий Федорович.

-- Да, ваших, профессор, твоего и Юлиного.

-- Ничего не понимаю.

-- Сейчас поймешь. Что интересно, что я да-же не успела бы помешать этой затее, как продумал все, гад! Я узнала об этом буквально, когда вы уже находились с Юлей в клинике и ожидали появления Веры. Она как раз позвонила Вор-бию, чтобы сообщить об этом, о начале опера-ции, и тут же, после звонка своей жены, Ворбий изложил мне: для чего меня вызвал, мои обязанности и место в этом деле.

-- Ты меня пугаешь, Виктория. Что за срочная операция, дело о котором ты говоришь?

-- Хорошо, что ты не пошел вместе с Юлей на встречу с..., ну, сам понимаешь какую встречу. Ворбием было запланировано вас обоих тогда же ликвидировать, покончить разом со всеми троими: у тебя и Юли -- отобрать тела, а Мишу..., просто умертвить, и похоронили бы про-фессора тогда со всеми полагающимися почестями, а на похоронах бы присутствовала Юля, точнее, Вера в Юлином теле и Миша, точнее, Вор-бий в твоем теперешнем теле. Вот такая получается картина, Василий Федорович.

Честно говоря, я очень переживала и молила Бога, чтобы вы каким-то образом ускользнули. И вам удалось нарушить их план! Вы сделали это!..

Одну Юлю они не посмели бы тронуть, потому что ты бы оставался на свободе и тебе тогда нечего было бы терять. Они повременили, но кто знает, надолго ли?

Если они бы разделались с вами, то автоматически, тут же наступила бы и моя очередь, как свидетеля, так что и меня можно назвать через тебя, Василий Федорович, счастливчиком.

-- Спасибо за информацию, Виктория. Но, сама понимаешь, узнать, что ты остался жив уже зная об этом... Ты меня пригласила сегодня только для того, чтобы сообщить об этом?

-- Нет, Василий Федорович, наш разговор, можешь считать, только лишь начинается. Пора, профессор. Теперь уже, и в самом деле, пора -действовать!

-- Я тоже так думаю, но как? Что мы сможем предпринять?

-- И это говорит крепкий, -- Юсман, оценивающе окинула с ног до головы профессора восторженным взглядом, -- молодой человек, да еще с таким не ординарным, талантливым умом!

-- Ты права, это так, но что мне с ними -- подраться!? -- немного обиженно сказал профессор.

-- Зачем же так, Василий Федорович. Ин-формация -- это власть, в нашем случае, реальная возможность все сделать как нам это нужно.

-- Знать -- этого мало, Виктория. Необходимо применить знание. Но если ты будешь весь вечер говорить вокруг да около, то..., сама понимаешь.

-- Понимаю. Поэтому и говорю теперь по существу.

-- Да уж..., прошу тебя, Виктория.

-- Ты, профессор, и твоя дочь и Миша и Я: теоретически и практически -смертники.

-- Зачем ты говоришь такие гадости, Виктория?! -- возмутился профессор.

-- Разве я не права?

-- Ну..., наверно, права... Только не надо так -- в лоб.

-- Хорошо. Скажу иначе. Все мы люди об-реченные и у нас нет выбора другого, нежели защищаться самим, так?

-- Так, -- заметно нервничая, согласился профессор.

-- Я сказала, что наступила пора действо-вать, потому что теперь я имею полное основание на такое заявление. Я знаю все, во всяком случае, то, что необходимо нам для спасения, об Интегральной Фирме, ее возможностях и о ее руководителях.

Первое, что нам необходимо, это хотя бы на время, вывести из строя их главный генератор.

-- Что это такое? -- спросил профессор.

-- Не перебивай, Василий Федорович, долго объяснять. Будем делать дело, по ходу и необходимости поймете, а сейчас это не так важно. Так вот, вывести из строя Генератор -- это во-первых, тогда я получаю возможность беспрепятственно освободиться от капсулы смерти в моем теле, с технологией я уже знакома, а затем мы уничтожаем наши документы, хранящиеся в архиве фирмы, а с этими документами уничто-жатся и наши коды доступа к нам -- мы получаем свободу!

Конечно же, придется куда-нибудь бежать, поменять имена и фамилии, но это лучше, чем не жить, согласись, Василий Федорович.

-- Да, конечно, -- подтвердил свое одобрение профессор, внимательно слушающий Юсман. -- А что будет с... Мишей, -- исподволь поинтересовался он.

-- Его они, естественно, уберут. Не поможете же вы ему бежать, не освободите же вы его.

Честно говоря, пойми меня правильно, я не хочу тебя обидеть, Василий Федорович, но я на месте бы Миши, если бы вдруг смогла освободиться, то первым бы долгом -- придушила тебя.

-- Зачем же так гадко, -- брезгливо сказал профессор.

-- Правильно, Василий Федорович, поэтому я и не упомянула в моем плане Мишу. Его судьба уже, так или иначе, предрешена. Ни одной из сторон невыгодно его существование.

-- Хватит о нем, Виктория. Я принимаю ваш план. Мы сумеем справиться вдвоем?

-- Нет.

-- Но позволь! Никого другого для участия в этом деле мы пригласить не можем.

-- Но все-таки это понадобится сделать.

-- И кого же ты предлагаешь?

-- Не беспокойся, не Юлю, -- сказала Юсман и профессор насторожился еще пуще прежнего.

-- А кого же тогда? -- поинтересовался он.

-- Твоего друга, Василий Федорович, бывшего.

-- Ты хочешь ввести в курс дела совершенно постороннего человека? Ты с ума сошла, Виктория! Это исключено, -- резко не согласился про-фессор.

-- Не кричи, -- попросила Юсман и на неко-торое время прислушалась к вечерней тишине близлежащего пространства университетских аудиторий.

-- Извини, -- шепотом заговорил профессор. -- Но я не согласен на участие в нашем деле пос-торонних лиц.

-- Успокойся, Василий Федорович, этот человек, он даже не будет знать ничего. Его задача будет проста: побыть один вечер с Юлей.

-- Как это побыть?

-- Ты имеешь ввиду под каким предлогом? Это я уже продумала. Все нормально. Сейчас он придет, я буду говорить и ты услышишь. Он, че-ловек, по крайней мере в отношении тебя, как друга, порядочный, и ты это знаешь не хуже ме-ня. Лучшей кандидатуры у меня, извини, Василий Федорович, на сегодняшний день -- нет.

-- Короче, кто это? -- спросил профессор.

-- Порядков.

-- Порядков? -- переспросил профессор.

-- Именно он, Петр Алексеевич, профессор психологии, твой лучший товарищ, бывший. Да ты не переживай, Василий Федорович, я все об-ставлю в лучшем виде.

-- Он уже в курсе?

-- Еще нет, но сейчас он будет, -- Юсман взглянула на часы, -- еще целых полчаса ждать моего звонка и может подняться сюда, к нам на кафедру в любой момент по-моему приглашению. Ты согласен?

-- Да, -- согласился Аршиинкин-Мертвяк. -- У меня, действительно, нет выбора.

Юсман позвонила Порядкову и теперь с минуты на минуту ожидался его приход.

-- Я хотел у тебя спросить, Виктория, пока не появился Петр Алексеевич.

-- О чем?

-- У тебя такое бывало или бывает?

-- Что именно?

-- Когда нервничаешь и делаешь резкое движение, а... оно... происходит и не происходит.

-- Не понимаю, Василий Федорович.

-- Скажем, поднял я руку, точно понимаю, что сделал это движение, а на самом деле рука остается на месте.

-- Боже мой, -- покачала головой по сторонам отчаянно выражая соболезнование, Юсман. -- Они тебя даже не закрепили как следует. Что ж ты молчал?! -- возмутилась она.

-- Мы же решали дело, -- вздохнул тяжело профессор.

-- Но это же тоже дело! Или ты думаешь всю оставшуюся жизнь прожить на цыпочках в этом теле. Тебя необходимо срочно закрепить. Ну, ладно, это мы решим тоже.

Хотя, с виду, в своих интонациях, Юсман и вела себя, в какой-то степени, бравадно, но Василий Федорович простительно понимал Викто-рию, потому что находилась она в эйфории, в сильно возбужденном состоянии, не соответствующим реальному положению дел, в эйфории, вызванной страхом, неподдельной угрозой смерти. Таким образом, она, как бы защищалась и поддерживала себя.

Вскоре на кафедру пришел Порядков.

Выбор - Смерть

На следующий день, вечером, Юля находилась дома одна в приподнятом состоянии духа.

Еще с утра, перед тем как уйти по делам, Миша предупредил ее о том, что сегодня в гости должен подъехать профессор психологии Петр Алексеевич Порядков, Юля немного помнила его по отцу.

"Петр Алексеевич" -- сказал Миша, -- "Я, очень возможно, задержусь, пусть он -- обязательно дождется меня. Это очень важно. Мы с Порядковым будем решать проблему пребывания твоего папы в клинике. Может удастся. Только ни о чем не спрашивай его заранее, он все равно не откроется. Я хочу, чтобы мы это решали вместе."

Юля тщательно убралась в квартире, привела в порядок свои волосы и лицо, оделась в соответствии -- для приема гостя: удобное, не стесняющее движения тела, домашнее платье черного цвета, кружевное -- уютно смотрелось на ней.

Вскоре, как и предупреждал Миша, подъехал Петр Алексеевич. И они вдвоем, Юля и Петр Алексеевич пили чай с пирожными, сидя в гостиной в креслах и разговаривали.

-- Мне кажется, что с вашим отцом все бу-дет в порядке, -- сказал профессор, размешивая ложечкой сахар в очередной чашке чая.

-- Вы так думаете? -- уточнила Юля.

-- Я просто уверен в этом. Обязательно будет порядок.

-- Ну, если сам Порядков говорит, что ожидается порядок, тогда -- нет сомнений, -- попыталась пошутить Юля, хотя ей это было трудно и шутка прозвучала в неловкой, неуклюжей интонации голоса.

-- Да, да! -- воскликнул профессор, поддерживая конфузию девушки. -Мое любимое слово -- порядок!

Юля продолжала, не всегда и во всем склад-но, беседовать с Порядковым, ожидая возвращения Миши, а в это же время Юсман и Миша (Василий Федорович) подъехали на автомобиле, принадлежавшем Виктории Леонидовне к зданию Интегральной Фирмы "Обратная Сторона" и припарковались от него далее по переулку метрах в пятидесяти.

-- Ну, что ж... Ты готов? -- спросила Юсман. Василий Федорович не ответил, он думал о чем-то, всматриваясь в ночную глубину переулка. -- Что молчишь, профессор? Думаешь, что мне на душе легко?

-- Я не об этом сейчас подумал, -- заговорил Василий Федорович.

-- А о чем? -- ласково погладив его по волосам, спросила Юсман.

-- Юля беременна, -- коротко сказал профессор.

-- От... тебя? -- вкрадчиво уточнила Юсман.

-- От меня, -- подтвердил он.

-- Ты уверен?

-- Ты что, с ума сошла, Виктория, от кого же еще! -- заволновался профессор, -- Юленька. Она... ты должна это знать!

-- Ты меня неправильно понял, Василий Федорович, я хотела сказать: ты действительно уверен, что Юля и в самом деле беременна?

-- Да. Мы вместе, с неделю назад, ходили к врачу, -- успокаиваясь подтвердил профессор.

-- Да-а, -- протяжно сказала Юсман.

-- Что значит "да"? -- возмутился профессор, -- осуждаешь?!

-- Да перестань ты, Василий Федорович, в самом-то деле, взрываться. Я сказала "да" просто так. Каждой женщине внутренне, по природе, хочется иметь ребенка, но не каждая может... его иметь.

-- Прости. Я наверно тебя обидел, -- извинился профессор.

Уличные фонари задумчиво освещали ярким желтым светом переулок.

-- Ничего... -- сказала Юсман и помолчавши немного, неожиданно, для мечтательно расслабившегося в это время профессора, активизировалась, -надо делать дело! -- подвижно и решительно заявила она. -- Идем, Василий Федорович.

-- Скажи, Виктория, ты довольна своим по-ложением? -- не обращая внимания на активизацию Юсман, холодно проговорил Аршиинкин-Мертвяк. Оставаясь теперь сидеть неподвижным и даже еще спокойнее в голосе, он будто придержал своим вопросом подвижность Виктории.

-- Ты... имеешь ввиду... -- призадумалась она, -- мое женское положение?

-- Да.

-- Я всегда к этому стремилась. Мое приобретение -- это всегда была и есть я сама.

-- Счастливая ты.

-- А разве ты не имеешь, то, что хотел?

-- Кажется, уже не имею.

-- Не понимаю тебя. Сожалеешь?

-- Сейчас... Да. Но не о том, что получил возможность, а о том, что не могу возвратить ее.

-- Удивительно. Стремился и стал. Зачем же терять?

-- Да. Я стремился. Да. Приобрел. Ну, почему же такая клейкость человеческой судьбы!? Нет, я не хочу и не принимаю такое!

-- Мне тебя жаль. Ты как ребенок: поигрался, познал и хочешь отдать. Но это настоящие игры, Василий Федорович, с болью и кровью, среди людей не принято иначе.

-- Знаю. И это меня мучает. Как много и бы-стро мы могли бы узнать и познать и покаяться и идти дальше, если бы...

-- Можно было бы играться и отдавать? -- уточнила Юсман.

-- Да. Играться! Именно так! С детским во-сторгом отдаваться соблазну желания и отходить от него, отпускать для другого.

Я чувствую, я понимаю, что не может больше так продолжаться на Земле: человека поглощает желание или множество таковых, и он -- не успевает, не может освоить из них, хотя бы те, которые видит и хочет иметь...

Почему, почему, ему, человеку, постоянно приходится исподволь коситься на желаемое, страдать о близости с ним, но иметь его, в лучшем случае, частично, не полностью, по крошкам, а в худшем... не иметь никогда, а еще хуже того -- получить желаемое и не мочь возвратить его по-другому, нежели как ценою собственной жизни.

Я не хочу так.

Я протестую против такого. Так слишком долго идти и невозможно собрать воедино весь опыт.

Ну, почему же лишь смерть избавляет ото всего!? Да. Я поигрался, но я осознал это.

-- И ты хочешь играться в другое, -- будто продолжила, подсказала мысль профессору Юсман.

-- Не понимаю, что в этом плохого? -- озадачился Василий Федорович.

-- Я могу лишь только напомнить сказанное: с кровью и болью они, эти игры, понимаешь?

-- Значит..., все-таки смерть все решает?

-- Смерть лишь возможность, решаем только мы, Василий Федорович. Мы выбираем смерть, а не она нас.

-- Плохой мир, несправедливый и медленный, он должен меняться, я в это верю.

-- Может и прав ты, Василий Федорович, но я, видимо, не совсем, не до конца..., не так понимаю тебя, как ты бы хотел этого. Прости, -- сказала Юсман.

Некоторое время они сидели молча в машине.

-- Все, -- решительно сказала Юсман, встряхнув головой, будто прогоняя одолевающий сон, -- Пора. Надо идти, Василий Федорович. Надо!

-- Постой, -- остановил ее профессор, тоже оживляясь. -- А как ты думаешь справиться с Ворбием?

-- Вот, -- сказала Юсман и достала из внутреннего кармана куртки небольшой пистолет, -- на этот случай имеется.

-- Газовый? -- уточнил профессор.

-- Настоящий, Василий Федорович, самый что ни на есть.

-- Огнестрельный?

-- Конечно.

-- Дай его мне, Виктория, -- попросил про-фессор.

-- Зачем? -- удивилась Юсман.

-- Я мужчина и в моих руках оружие будет прочнее работать. И потом, тебе все равно же необходимо выполнять какие-то манипуляции, известные тебе: генератор, капсула, архив. Давай мне пистолет. Я буду в качестве останавливающей силы, а ты в качестве производящей действия.

-- Слушай, почему я тебе его должна отдать?

-- Ну, перестань же, Виктория! Ты что, думаешь: и на мушке держать и дело делать?

-- Ну, хорошо. Убедил, -- согласилась Юсман и отдала пистолет профессору. -- Ты хоть стрелять умеешь? -- поинтересовалась она.

-- Обижаешь, Виктория. У меня разряд.

-- Ладно, верю... Пошли.

Юсман и Василий Федорович вышли из ав-томобиля и направились к зданию Интегральной Фирмы.

Они остановились у входной двери в здание фирмы и Виктория привычно нажала сигнальную кнопку, вмонтированную возле двери в стену.

-- Привела? -- раздался металлический голос, возникший за знакомой профессору селекторной решеткой.

-- Да, он со мной, -- ответила Юсман и профессор насторожился, подумав про себя: "Что значит "привела?".

Щелкнул металлический запор в двери.

-- Проходите, -- снова прозвучал голос.

Юсман предложила профессору пройти первым.

-- Проходите, Василий Федорович, -- сказала она холодно и равнодушно.

Вскоре, оба они оказались в кабинете Вор-бия.

В это время, Юля, разговаривая с профессором Порядковым, почувствовала, как ее сердце неожиданно сжалось и от этого родилось у нее в душе какое-то необъяснимое беспокойство, предчувствие.

-- Что-то... -- сказала она заметно волнитель-но, -- долго так нет Миши.

-- Насколько я знаю этого молодого человека, он обязателен и если сказал что-то, пообещал..., то -- несколько секунд поразмышлял Петр Алексеевич, -- ему... можно верить, -- договорил он.

-- А что вы будете решать с Мишей, когда он вернется? -- не удержавшись, поинтересовалась Юля.

-- Я же уже говорил вам, Юлия... У Миши имеются какие-то соображения на этот счет, а меня он пригласил как интеллект, мозг, так сказать, и, естественно, как близкого друга Василия Федоровича, вашего отца. Больше я ничего добавить по этому поводу не могу.

-- Не можете или не хотите? -- отчаянно не унималась Юля.

-- Ну, Юлия, извините, но вы как ребенок.

-- И вы меня извините, Петр Алексеевич, -- словно опомнилась Юлия. -- Я очень устала.

-- Усталость -- характерная черта любого поколения. Все устают, начиная от малого и кончая старым человеком. А вы не обращали внимания, Юлия, на то, что дети устают все же меньше чем взрослые?

-- Замечала, -- как-то особенно нежно и за-думчиво, заметил профессор, сказала девушка.

-- А не задавались вопросом, почему это так? -- снова спросил Порядков.

-- Я не думала, -- ответила Юля.

-- А вы подумайте, -- предложил профессор.

-- Возможно, оттого они устают меньше, что... Честное слово, не знаю, Петр Алексеевич. Отчего?

-- Все очень просто, -- определился Порядков. -- Есть только три возможности жить в мире.

Первая: видеть натуру, все как впервые, без какого-либо опыта на то, но это -- бессозна-тельное бытие.

Вторая возможность, здесь посложнее: видеть натуру, все что есть, но не как впервые, потому что уже есть опыт и он подсказывает -- как надо видеть, а значит, всякий раз, когда имеется возможность видеть очередную натуру, она уже не воспринимается как есть, как впервые, потому что воспринимается в свете уже существующего опыта, и таким образом, человек перестает видеть, можно сказать даже, если хотите, как бы перестает видеть новое, а видит лишь, собствен-но, блуждает в первичном опыте и только.

И в редкие моменты жизни, количество и ка-чество которых разнится у всех, ему, человеку, удается воспринять что-то новое, когда, вдруг какую-то из натур он воспримет без опыта, но, к сожалению, и тогда, после того, как ему удается такое -- опыт набрасывается -- осознавать вновь прибывшую натуру и опять же, искажает ее; другими словами, вторая возможность предполагает в общем -- ложное видение натуры.

И наконец, третья возможность жить в этом мире: это когда натура воспринимается постоянно вне опыта, но при этом присутствует и сознание.

-- Интересно, как это можно? -- спросила, внимательно слушающая Юля.

-- Это так просто! Давайте примем логическую модель, чтобы обозначить возможность правильно понимать. Я предлагаю такую модель: натура, она, как не крути и есть потому натура, что она всегда находится во вне опыта че-ловека, тогда, отсюда вытекает, что опыт находится относительно натуры всегда -- внутри че-ловека. Ну, а если это так, тогда можно коротко охарактеризовать первую возможность жить в этом мире, охарактеризовать, как бессознатель-ное видение натуры при полном отсутствии опыта, а вторую возможность, как видение человеком, его восприятие натуры, через опыт, точнее, как опыт видящий, получается -- ложную натуру, или человек, видящий сам себя, отсюда третья возможность жития в этом мире прозвучит следующим образом: восприятие, видение натуры как опыта во вне, при полном отсутствии опыта внутри, через осознанный и полный перенос внутреннего опыта во вне, последний и ста-новится натурой. Вот так-то, Юлия!

-- Но, все-таки, почему же дети устают меньше? -- озадачилась Юля, как бы задавая вопрос одновременно и себе и профессору.

-- Согласитесь, что это логично: если течет река сама по себе, то нельзя сказать в прямом смысле, разве что в переносном, о том, что река устала.

-- Нельзя, -- согласилась Юля.

-- Но если человек начнет работать с этой рекой, скажем: подгонять ее течение или наоборот -- притормаживать, то человек устанет. И чем больше он будет что-либо делать за реку, тем больше он будет уставать. Догадываетесь? -- лукаво прищурившись, спросил профессор.

-- Теперь... Кажется, да. Если я правильно поняла вас, то, в начале, дети, не имея опыта или мало позволяя ему проявлять себя, восприни-мают течение реки и мало вмешиваются в него, мало что делают за реку, а значит и меньше устают, чем тогда, когда, они же, подрастая и становясь взрослыми, начинают жить опытом -- делать все больше за реку, вместо нее, и чем не больше они это делают, тем больше и быстрей устают.

-- Абсолютно верно, Юлия. Только, предлагаю, слово "река" замените на фразу -- "энергия в движении" и, все сразу станет на свои, окончательно и достаточно понятные места.

-- Можно сказать еще короче, Петр Алек-сеевич.

-- Скажите, буду очень рад!

-- Не двигайтесь вместо энергии! -- немного повеселев, объявила Юля.

-- Ну, вот, -- обиженно сказал Порядков. -- Куда там угнаться мне за вами, старому, длинно и не выразительно говорящему: "Не двигайтесь вместо энергии"! Великолепно и коротко, -- похвалил профессор. Но мы с вами, Юлия, столько наговорили, чтобы всего лишь убедить себя в том, что действительно -- лучше жить человеку как птички и не заботиться о дне завтрашнем.

-- Ох, Петр Алексеевич... -- вздохнула тяжело Юлия.

-- Что? Никак устали? -- нарочито съехидничал профессор.

-- Да. И теперь понимаю, что сама виновата в этом, -- призналась Юля.

-- А давайте-ка, во что-нибудь поиграем. А? Как вы смотрите на это? -приободрившись, предложил Порядков.

-- Давайте, Петр Алексеевич, а во что?

-- Ну, я не знаю... Ну..., хотя бы в лото, что ль?

Юля сходила в папин кабинет и принесла оттуда лото и они стали играть в него, развернув-ши поудобнее кресла к журнальному столику...

А в Интегральной Фирме, в кабинете Вор-бия начался разговор.

Хозяин кабинета восседал за своим рабочим столом, теперь в новом роскошном кресле, как бы приподнимающим сидящего над всеми, а Юсман и Миша располагались друг против друга тоже в креслах, но менее значительных, чем у Георгио Фатовича.

-- Пришли, -- многозначительно, с высоты своего положения, в самодовольную растяжку произнес Ворбий.

-- Я ничего не понимаю, Виктория?! -- воз-мущенно сказал профессор, обратившись к Юсман и пристально посмотрел в глаза Ворбия: Георгио Фатович оскалился в надменноторжествующей улыбке.

-- А тебе и не надо что-либо понимать, -- заговорил вместо Юсман хозяин кабинета, -- отпонимался, -- злобно добавил он.

-- Что это за тон. Что вы себе позволяете, Георгио Фатович!? -вскричал профессор. -- Виктория!? Что же это такое?! -- требователь

но посмотрел он на Юсман, которая неподвижно сидела, опустивши глаза. -- Короче. Если вы сейчас же не объяснитесь, то я ухожу, -- заявил профессор, бросивши два пронзительных взгляда: один в сторону Ворбия, а другой в сторону Юсман.

-- Уйдет! Ха-а-х, как же! Он уйдет! -- над-смехался Ворбий. -- Я тебя еще не отпускал никуда. Конечно уйдешь, куда же ты денешься! Чуть попозже. Я провожу.

-- Прекратите! -- возмутился Василий Федорович.

-- Молчать! -- приказательно крикнул Вор-бий профессору. -- Сидеть и молчать, Миша -- язвительно подчеркнул он слово "Миша". -- Бу-ду говорить только я.

-- Я прошу вас, Георгио Фатович, -- заговорила Юсман.

-- А ты еще можешь подать голос -- насмеш-ливо обратился к ней Ворбий. -- Ты, кое-что, наверно, забыл, раб! -- Юсман замолчала и смотрела на Ворбия умоляющими глазами. -- Ты забыл-ла, Викторррия Леонидо-о-в-на, -издевательски говорил хозяин кабинета, -- кнопка. Мне только стоит.. ее нажать, и я тебя... выключил. Как заводную куколку. А!? -- вскричал он. -Мне нажать ее прямо сейчас?! Что же молчишь?.. Ты боишься. Я это знаю, раб. Ну, так я не стану более задерживать тебя здесь, -- спокойно сказал Ворбий и подтянул к себе клавиатуру компьютера и пальцы его рук, как два зловещих паука пробежались по ней.

В это время, Юсман подала, посмотревшему в ее сторону, Василию Федоровичу знак, чтобы тот достал пистолет.

Профессор, едва заметно, кивнул головой, что он понял, и на сердце у него отлегло, стало ясно, что Юсман не знала доступа к архиву и необходимо было вынудить Ворбия, чтобы он сам этот доступ организовал.

Ворбий, проманипулировал еще с несколь-кими клавишами, время от времени посматривая на монитор, остановился: его лицо выражало торжество и без труда давало понять, что программа архива Интегральной Фирмы приведена в рабочее состояние.

И тут, когда хозяин кабинета грациозно, в дирижерском жесте оторвал свои руки от кла-виатуры компьютера и хотел было что-то сказать, но успел лишь открыть для этого рот, нео-жиданно, даже для Юсман, не отрывающей теперь взгляда от Ворбия, -- раздался оглушительный выстрел из пистолета.

Пахнуло пороховым дымком.

-- Суу-ки! -- прорычал Ворбий, выскочив-ший из кресла, будто от сумасшедшей затрещины и прижавши правую руку к себе, согнулся вместе с ней в животе. -- Сговорились, рррабы! -- проорал он выглядывая из-под стола и корча физиономию от полоснувшей боли.

Юсман тоже подскочила из своего кресла и пока еще оставалась стоять, в замешательстве бросая взгляды то в сторону профессора, то в сторону ужаленного пулей Ворбия.

Георгио Фатович выказал в своих движениях попытку приблизиться к клавиатуре компьютера.

-- Назад! -- жестко окрикнул его Василий Федорович. -- Ненасытный мерзавец, -- озлобленно проговорил он не отводя глаз от раненого Ворбия.

-- Ты ему попал в живот? -- спросила Юсман у Василия Федоровича, не сходя со своего места, продолжая стоять у кресла.

-- Нет. Я пробил ему руку, -- ответил профессор, продолжая держать на мушке скулящего хозяина кабинета. -- Пора действовать, Виктория, -- сказал Василий Федорович и прикрикнул на Юсман, -- что ты стоишь?! -- но ее требовалось вывести из оцепенения. -- Виктория, я прошу тебя..., иди к компьютеру, делай, что положено, ты знаешь. Иди же! -- прикрикнул профессор еще раз. -- Слушай меня, мерзавец, внимательно: -- сказал профессор Ворбию, -- если ты попытаешься, хотя бы даже взглянуть в сторону монитора -- я тут же всажу тебе пулю в лоб, мне терять нечего, у меня нет другого выбора. Ты меня понял!!? -- проорал Василий Федорович.

Ворбий продолжал стонать, согнувшись в животе -- он отвернулся от компьютера и ничего не ответил.

Наконец, Юсман вышла из заторможенного состояния. Она обошла рабочий стол хозяина кабинета с другой стороны, чтобы не проходить мимо время от времени подскуливающего Вор-бия.

Виктория приблизилась к клавиатуре ком-пьютера, волнительно ощупала ее, не нажимая клавиш, как бы удостовериваясь, что она правильно понимает расположение ее клавиш, взглянула на монитор.

-- Слава Богу! -- воскликнула обрадовано она, -- этот мерзавец вызвал-таки необходимую программу. -- К Юсман возвращалась прежняя решительность. -- А ты молодец, Василий Федорович -- выстрелил в самый раз! -- благодарно сказала она, посматривая то на клавиатуру, то на монитор, соображая, какие произвести мани-пуляции.

-- Действуй, Виктория. Не теряй времени, -- подбодрил ее профессор.

-- Представляешь, Василий Федорович, этот скот думал, что я и в самом деле привела тебя сюда, чтобы спасти свою задницу!

-- Сука, -- простонал Ворбий.

-- Заткнись! -- прикрикнул на него профессор, угрожая пистолетом, от чего Георгио Фатович съежился, согнулся в животе еще более.

Юсман пощелкивала клавишами, периодически сверяя передвижения своих пальцев по клавиатуре с информацией, высвечивающейся на мониторе. Так прошло минуты две-три.

-- Нашла! -- счастливо вскричала Юсман. -- Я нашла наш Архив, профессор! -- но профессор молчал, отслеживая поведение Ворбия. -- Сейчас... Мы посмотрим... Надо...уточнить -- рассуждала Юсман, -- возвращаюсь в исходное положение... Расшифровать... -- через непродолжительные паузы коротко комментировала она свои действия, потом, на несколько мгновений замерла, всматриваясь в показания на экране монитора, снова оживилась и щелкнула еще не-сколькими клавишами. -- Вот... Боже мой, -- проговорила она. -- Сейчас... нажимаю "ввод", -- и Виктория, взволнованно опуская дрожащую руку на клавиатуру, словно прицеливаясь к необходимой клавише, медленно... нажала эту клавишу и тут же схватилась за то место, где у нее находилась припухлость под кожей (ампула смерти) -- чуть пониже изгиба локтя на левой руке.

Юсман сосредоточилась на несколько секунд так, что у нее выступила испарина на висках. -- Все, -- тихо проговорила она. -- Ампула -растворилась. Ты слышишь! Василий Федорович! -- вскричала Юсман. -- Ампула растворилась! Ее больше нет! Генератор -- сработал, -- негромко и завороженно произнесла она, словно убеждая себя в произошедшем.

-- Да! Черт побери, слышу! Молодец, Виктория! -- отозвался радостно профессор. -- Продолжай! -- поторопил он. Освободилась... -- прошипел сквозь зубы Ворбий, -- сучка перевернутая.

И тут, хозяин кабинета выпрямился во весь рост, но продолжая прижимать к животу правую руку, у него оказалась простреленной кисть -- из раны сочилась кровь, которой теперь была перепачкана его белая рубашка.

-- Стоять на месте, мерзавец! -- активизировался профессор и еще пристальнее стал удерживать жертву на мушке.

И вдруг, Ворбий сделал, невероятно быстро, -- прыжок в сторону боковой двери из кабинета и присел там на корточках так, что его практически не было сейчас видно из-за стола.

-- Пристрели его гада! -- отчаянно вскричала шокированная неожиданным поведением Ворбия, Юсман.

Но профессор почему-то оставался стоять на месте, все так же прицеливаясь в то место, где только что находился хозяин кабинета, будто Ворбий продолжал оставаться там же.

Ворбий торопился набрать код замка, чтобы открыть дверь.

-- Стреляй же, Василий Федорович! -- крикнула Юсман и не выдержавши замешательства профессора, сама -- истерично кинулась в сторону Ворбия с воплями, -- сука проклятый! Ссстой! Не уйдешь!

Дверь поддалась Ворбию и он кубарем вывалился из кабинета и тут же захлопнул дверь за собой так, что Юсман с налета сильно ударилась плечом в нее. Она свалилась у двери и застонала.

Раздался выстрел из пистолета. Это профессор, запоздало выстрелил в дверь, в которую, только что удалось улизнуть Ворбию.

Пуля отрикошетила от бронированной двери и едва не погубила все дело -касательно разбила защитный экран монитора.

Вся эта свалка молниеносных событий произошла в считанные секунды.

-- Он ушел? -- опечаленно, виноватым го-лосом, не громко спросил профессор у Виктории, медленно поднимающейся с пола и усиленно растирающей ударенное плечо. Юсман молчала, приходя в себя, в состояние равновесия. -Он ушел? -- еще раз задал вопрос профессор.

-- Нет. Из этой комнаты, -- Виктория ука-зала рукой в сторону закрытой двери, за которой таился враг, -- к нашему счастью, нет выхода. Но у нас есть всего минут двадцать-тридцать, не больше.

-- Почему? -- опустошенно и как-то равнодушно спросил профессор.

-- Потому что, наверняка, эта скотина, Ворбий, сейчас уже звонит своим людям и они скоро прибудут сюда. Нам надо торопиться, Василий Федорович. Теперь же, я уничтожу архив! -- решительно сказала Юсман и подошла к клавиатуре компьютера.

Профессор присел в кресло, его рука с зажатым в ней пистолетом медленно опустилась к полу. Он смотрел куда-то в никуда и так оставался, совершенно не подвижным, пока Виктория настукивала клавишами клавиатуры, уничтожая архив.

-- Все, -- вскоре, коротко подытожила Юсман, -- архив уничтожен. Компьютер я перекодировала и теперь он сможет выполнять только то, что было вложено у него до сегодняшнего дня, а если кто-то попытается получить к нему доступ, минуя мой новый, не известный теперь никому, кроме меня, код, или же, попробует подобрать, угадать код -- компьютер включит главный генератор фирмы на самоуничтожение.

-- Молодец, Виктория, -- проговорил отрешено профессор, оставаясь неподвижным в кресле.

-- Ты что? Василий Федорович! -- забеспокоилась Юсман о настроении профессора, и она бегло подошла к нему, -- пора уходить, -- сказала она, -профессор молчал. Тогда Юсман взяла из его опущенной руки пистолет и выстрелила в дверь, за которой спрятался Ворбий, потому что услышала там, за ней, какую-то возню. От выстрела шум за дверью затих, прекратился. Профессор подскочил из кресла, как бы сразу ожил.

-- Что случилось! -- настороженно оглядываясь по сторонам, спросил он у Юсман.

-- Этот гад, там, за дверью что-то возится. Не нравится мне это. Не исключено, что у него там было оружие. Я на всякий случай предупредила Ворбия, что мы здесь -- начеку. Нам необходимо срочно позаботиться о своем тыле, Василий Федорович, -- сказала Юсман.

Профессор и Виктория сорвали штору: один ее конец они привязали к ручке двери, туго натянули штору, и также крепко, привязали ее другой конец к угольнику небольшого откидного столика, прикрепленного к стене.

Теперь, если бы даже Ворбий попытался открыть свою дверь, то ему вряд ли бы удалось это -- штора из плотного материала надежно бы не дала это сделать.

-- Уходим, -- сказала Юсман.

-- Да, -- согласился профессор. -- И это нам нужно сделать как можно быстрее.

Потихонечку, они открыли дверь из кабинета и прислушались -- было тихо.

Как только, Ворбий оказался в относительной безопасности, он сразу же, как и предположила Юсман, стал судорожно названивать по радиотелефону.

Вначале, он позвонил кому следует, а потом набрал свой домашний телефон.

-- Алло! Алло! -- кричал он оскаливаясь, раздражительно в трубку, не обращая внимания на то, что еще никто не подошел к телефону на том конце линии: его лицо выделывало презрительные гримасы от обжигающей руку боли. -Алло! Алло! -- продолжал требовать срочного ответа он.

-- Да, да, я слушаю! -- наконец, послышался голос его жены.

-- Ты что, провалилась! -- заорал на нее Георгио Фатович.

-- Что случилось, Фантик? -- разволновавшись настроением своего мужа, спросила Карвелла.

-- Карчик! -- перешел на более сглаженный тон Ворбий. -- Я звоню из фирмы. Они ушли. Генератор заблокирован. Сейчас подъедут мои люди. В меня стреляли. Я ранен, -- бегло проговорил он короткими фразами и издал непродолжительный стон.

-- Я сейчас же подъеду, Фантик! -- тут же отреагировала Карвелла.

-- Не надо подъезжать, -- запнулся от боли и тяжело вздохнул Ворбий, -сюда. Не подъезжай!

-- Как же, Фантичек? -- насторожилась же-на.

Несколько секунд они оба молчали, Карвелла начала всхлипывать в трубку.

-- Перестань, Кара! Слушай меня, -- приказал ей Ворбий.

-- Да, -- испуганно попискивая, слезно отозвалась жена.

-- Сейчас же, слышишь меня?!

-- Да.

-- Сейчас же, ты -- позвони дочери этого мальчика -- старого педераста.

-- Позвонить Юле? -- уточнила жена.

-- Да, ей!

-- И что я должна сказать?

-- Пригласи ее срочно, только в спокойном тоне! -- пригрозил жене Ворбий и снова на секунду зашелся от боли.

-- Куда ее пригласить, Фантичек? -- сострадательно спросила жена.

-- Пригласи ее в клинику.

-- Но ведь ночь скоро. Она может что-нибудь заподозрить, -- попыталась как бы подсказать Карвелла.

-- Ерунда! Скажешь, что ее отца завтра вы-писывают, что ей необходимо понаходиться возле него для подтверждения, скажем, диагноза, черт побери! Для подтверждения состояния больного, что он действительно готов к выписке и не имеет клинических рецидивов. Найдешься, что сказать! Все! Немедленно звони и езжай в клинику. Я тоже там скоро буду!

-- Я все поняла, Фантик! Сейчас же звоню и выезжаю! -- жалобно сказала Карвелла, всхли-пывая.

-- Возьми себя в руки. Карчик! Слышишь меня?

-- Да. Я слышу.

-- Немедленно успокойся и звони. Все.

-- Я люблю тебя, Фантичек! -- горячо воскликнула Карвелла.

-- Я тоже тебя люблю, -- холодно сказал Ворбий и злобно отключил телефон.

Тем временем, профессор и Юсман благо-получно вышли из здания фирмы и спешно, в полубеге устремились к автомобилю.

-- Почему ты не остановил его выстрелом? Ворбий не стал бы рисковать, открывать дверь, если б ты выстрелил? -- спросила Юсман у профессора, когда они уже сели в машину.

-- Я понимаю, -- грустно сказал профессор. -- Но я ничего не мог сделать.

-- Испугался?

-- Нет.

-- Почему же?

-- Когда этот мерзавец прыгнул к двери..., я... проследил за ним дулом пистолета и нажал курок вовремя. Но ничего не произошло, и пока я понял, что моя реальная рука осталась на месте, было уже поздно -- я чувственно ух-ватился в нее, перевел в нужное положение и автоматически, машинально выстрелил в уже закрытую дверь... Но он, уже успел это сделать, Ворбий..., ушел.

-- Нам надо вернуться! -- тут же оживленно и решительно сказала Юсман.

-- Ты что, Виктория! -- не менее оживленно остановил ее профессор.

-- Другого такого случая уже не представится. -- попыталась убедить она профессора. -- Тебя необходимо закрепить в теле! У меня совершенно вылетело это из головы. Пошли!

-- Поздно, Виктория. Смотри, -- спокойно сказал профессор, указавши кивком головы на скульнувшую тормозами машину, только что, круто, на большой скорости, вывернувшую из ближайшей улицы в переулок. -- Его люди уже здесь, -- машина подъезжала к зданию фирмы, когда профессор и Юсман пронеслись мимо нее в своем автомобиле.

* * *

-- А Юлии... нет, -- суетливо оправдываясь, заявил Петр Алексеевич, впуская в квартиру запыхавшихся Мишу и Юсман.

-- Как это нет!? -- тут же, не раздеваясь, стоя в прихожей, громко спросил молодой человек, не скрывая своей взволнованности.

-- А где же она? -- осторожно, чтобы не вызвать излишних размышлений у Порядкова, задала вопрос Юсман.

-- Да я сам не знаю, ребята, -- удивляясь пожал плечами профессор психологии. -- Мы, -- стал объяснять он, -- некоторое время, довольно интересно, беседовали за чаем, играли в лото, потом..., этот телефонный звонок.

-- Кто звонил? -- раздражаясь, спросил Миша.

-- Да, я не знаю. До звонка Юлия как раз находилась на кухне, нарезала пирожные и потому, говорила оттуда. Вернулась с целой тарелкой пирожных, тут же извинилась и сказала, что ей необходимо срочно оставить меня минут на десять, а чтобы я не скучал -- включила мне музыку. Ну, я понял, что это обычные женские дела. Потом я несколько раз пытался дозваться ее, но она не отвечала. Наконец, мое терпение закончилось, я просидел минут сорок не меньше, я вышел из гостиной и убедился, что Юлии дома нет. Я подумал, что она выбежала к какой-нибудь подруге и заболтались, с женщинами это бывает. Но теперь пришли вы. Может быть, вы знаете, куда могла пойти Юлия, все-таки уже, -- Порядков взглянул на свои ручные часы, -- почти одиннадцать часов вечера, без малого, -- сказал он.

-- Понятно, -- подытожил рассказ профессор Миша.

-- Что-нибудь не так, случилось что? -- в свою очередь насторожился и Порядков.

-- Нет. -- Успокоила его Юсман. -- Все в порядке. Это я звонила Юле, -нашлась она. -- Я ей предложила срочно подъехать к швее, чтобы примерить и если готово -- забрать свое новое платье, эта швея -- моя подруга, она завтра уезжает отдыхать, на юг. Вот я и подумала, что так будет лучше, чем дожидаться ее возвращения, и целый месяц не носить платья, пусть Юля сегодня заберет свое платье.

-- Да уж, женщины народ капризный на этот счет и очень чувствительный, -- согласился Порядков, -- Я представляю, как бы Юлия за месяц измучилась! Так она у модистки? -- поинтересовался, улыбаясь Петр Алексеевич.

-- Да. Ну, а где же еще ей быть. Просто я ду-мала, что она уже вернулась, но мы с Мишей приехали раньше. Ты уж извини меня, Миша, -обратилась Юсман к молодому человеку, недоу-мевающе посматривающему то на профессора, то на Викторию, -- Юля хотела тебе сделать сюрприз -- поехать завтра на дачу в новом платье. Но раз уж так получилось, она задержалась, я вынуждена была признаться, думаю, что Юля меня поймет и простит.

-- Мы так и будем с вами стоять в прихожей? -- ехидно спросил Порядков. -- Может вы, мо-лодой человек, пригласите нас в гостиную?

-- Да, -- спохватился Миша, будто очнувшись, -- Конечно же, пройдемте в гостиную.

Петр Алексеевич направился в гостиную, а Молодой человек и Юсман медленно, с неохотою стали раздеваться, снимать верхнюю одежду и уличную обувь.

-- Какие вкусные пирожные ожидают вас! -- восклицательно послышался голос Порядкова уже из гостиной.

-- Куда она могла деться? Зачем же ты на-врала, Виктория? -обеспокоенно, шепотом спросил Миша.

-- Сама думаю, -- ответила Юсман. -- Куда?

-- Постой! -- неожиданно остановил Викторию, было уже собравшуюся идти в сторону гостиной. -- На кухне телефон... Если он был включен на запись. Надо проверить.