Первогодки

РЯДОВОЙ ВОПРОС

— Батарея, смирно! Командирам взводов выделить по пять человек на хозработы, остальных на занятия! — сопровождая команды короткими взмахами руки, приказал Зубарев.

Голос у капитана резкий. Слова подхватывал и разносил по военному городку холодный, злой ветер, который, как из засады, налетал на застывших в строю людей. Не найдя поживы на широком строевом плацу: ни окурка, ни желтого листочка — все выметено, вылизано, — он яростно трепал полы шинелей всей технической батареи.

Михаил Торопов по-мальчишечьи втянул в воротник голову и зябко поежился, но не оттого, что был мерзляк, а просто ему не хотелось ехать на хозработы. Он видел, как тянется на носках Пименов, стараясь попасть на глаза заместителю командира взвода Митрофанову, который остался у них за лейтенанта, видел лица других солдат, жаждущих попасть на хозработы, и вспомнил свою радость, когда месяц назад его впервые сняли с занятий. Вместо тесного класса и строгой дисциплины — целый день вольной жизни! Однако на днях Михаил получил письмо из родного города от товарищей по цеху. Три с половиной месяца назад они провожали его «всем гамбузом» в армию. «Как, Миша, служится? — торопливым почерком писал его бывший бригадир Норихин, отслуживший срочную три года назад. — Стал ли классным специалистом?..»

«Классным специалистом»… Торопов невесело усмехнулся. Вспомнил он, как в день прощания с бригадой Норихин вынул из кармана целую горсть армейских значков и встряхнул их на ладони. Был тут и синий щиток с белой единицей — знак специалиста первого класса, и знак отличника Советской Армии…

— Хочешь подарю?

Торопов отстранил руку товарища.

— Свои заработаю.

Что он сейчас ответит Володе Норихину? Что вкалывает на мебельной… Ни строевой, ни физической… Житуха, одним словом… И опять он услышал свою фамилию и приказ выйти из строя. Так и знал.

— А я… я сегодня не могу, — вдруг выпалил Торопов совсем как в школе, которую он окончил всего год назад. — Товарищ сержант, сегодня по расписанию спецподготовка, — быстро, боясь, что его перебьют, затараторил он. — Я в этом месяце третье занятие пропускаю. Старший лейтенант Тараненко электросхему будет давать.

Довод Михаил считал убедительным, но реакция Митрофанова была неожиданной. Он округлил глаза и резко, копируя комбата, полосанул рукой.

— Что-о-о? Да как вы… Прекратить! Выполняйте приказание!

Митрофанов набрал в себя воздуха, надул щеки, собираясь выпалить всю обойму армейских нравоучений, но, почувствовав неладное, ко взводу подскочил Зубарев.

— В чем дело, сержант?

— Так вот, — Митрофанов пальцем указал на Торопова. — Дискутирует. Учу их, учу…

Слова сержанта звучали не по-армейски, словно бы он жаловался, да и дискуссий капитан не терпел, а тут в строю… Узнают братья-комбаты или в штабе — засмеют. Зубарев распалился:

— Кто дискутирует?! Почему? Развели во взводе, товарищ сержант… — Капитан замялся, подыскивая нужное слово. Нашел самое мягкое: — Развели богадельню!

Митрофанов был ни жив ни мертв. Он ругал себя, что слово сорвалось с языка, но больше всего сержант злился на Торопова. Был тот у него как больной зуб. Навязался он на его голову. Первогодок! Служить ему да служить, как медному котелку.

А капитан Зубарев между тем отчитывал перед строем Торопова. Зубарев, конечно, не мог не согласиться, что направление Торопова на хозработы — ошибка сержанта. Молодому солдату полезней быть на занятиях, и сержант свое получит, но есть понятия дисциплины, порядка… Тут Зубарев неумолим и с маху объявил солдату два наряда вне очереди.

— Есть два наряда! — отрапортовал Торопов и, чувствуя, как всполошенно заколотилось сердце, проговорил: — А с занятием как, товарищ капитан? Согласно статье сто девяносто седьмой устава…

— Прекратить! — Черные брови капитана встали домиком. Озлился он не на шутку. — Отставить вопросы, рядовой Торопов!

Зубарев так и буравил солдата потемневшими глазами. Внешне Торопов мало чем отличался от своих сверстников, но характер… В армии без году неделя, а обо всем свое мнение. Сержантов и офицеров замучил вопросами. Почему то, почему другое… Так в батарее его и прозвали — рядовой Вопрос! Только вопросы его не простые. «Почему полы в казарме моют только молодые солдаты?» — спросил он как-то на комсомольском собрании в присутствии представителя политотдела. Зубарев неделю бегал в политотдел, оправдывался, доказывая, что порядок наведен и что он сам об этом факте не знал.

«Почему солдат снимают с занятий?» — от этого вопроса Зубарев терял душевный покой. Потому что и над Зубаревым начальники, хотелось ему крикнуть. На строительство хранилища для техники людей выдели, на кирпичный завод дай, а для нужд батареи? Грех не выделить. Но не объяснять же это все Торопову! Солдат — он и есть солдат. Получил приказание — и под козырек…

— Пойдете отбывать наряд вне очереди! — отрезал офицер.

Сказав «Есть», Торопов направился к группе солдат, возле которой суетился низкорослый, в длинной шинели прапорщик Сидоренко.

— В колонну по два!.. — звонко, даже как-то театрально выкрикивал он команды, а увидев подходящего Торопова, укоризненно покачал головой: — Вот народ! Такой молодой, а уже не хочет на работу. Сачок!

«Сачок!.. — возмущался в душе Торопов, шагая в хвосте колонны в автопарк. — Ну, я докажу… Работы я, что ли, испугался? Дела своего не знаю, а без специальности какой же я солдат? Что ребятам напишу?»

Провожая глазами отправленную на работу команду, Зубарев отыскал в ней высокую сутуловатую фигуру Торопова и невесело усмехнулся. Дожил. Яйцо курицу учит. «Согласно статье сто девяносто седьмой…» Знает капитан, что статья запрещает снимать солдат с занятий. Но для кого все это надо, для кого он старается? Директор мебельной фабрики обещал полированные плиты, если помочь ему с людьми, — на фабрике не хватало рабочих рук. Ленинскую комнату задумал переделать капитан, а заодно и бытовку. Для солдат же старается! Но только ли для них?

В задумчивости Зубарев стянул с головы фуражку, сбил ладонью невидимые пылинки и снова надел ее. Пять лет тянул он лямку комбата. Хотелось как-то выделиться, обратить на себя внимание. Кто этого не хочет? Похвалил же на днях его начальник штаба майор Петренко за хороший внутренний порядок. Особенно понравилась майору доска документации. Она так и сверкала стеклом, литыми бронзовыми буквами… «Деловой офицер!» — удостоил на совещании начштаба похвалой Зубарева, не допытываясь, откуда зеркальное стекло, где отлил буквы… «Достал», — говорят в таких случаях, и всем ясно, что не с армейского склада. Такой порядок был заведен до него, поступал так и Зубарев, а вот молодые… Капитан поморщился. Прибыл недавно в батарею после политучилища новый замполит, лейтенант Жеглов. Ну, осмотрись пару-тройку месяцев, поучись у опытных, бывалых офицеров, так нет и то ему в батарее не так, и это не эдак… Вроде этого первогодка Торопова. Хорошо, хоть сейчас лейтенант отбыл на сборы.

Зубарев почувствовал, как в нем растет и ширится недовольство, и не только лейтенантом Жегловым и рядовым Тороповым, но и собой. «Не так надо, не так, — твердил он про себя, терзая в руках новенькие кожаные перчатки. — Но как?» Не найдя ответа, он плюнул с досады под ноги и, вбивая в асфальт каблуки сапог, зашагал в расположение батареи.

В кузове грузовика под брезентовым тентом было тепло. Назначенный прапорщиком старшим Николай Шарипов, солдат второго года службы — круглолицый здоровяк, — держался со всеми по-свойски.

— Занимай места согласно купленным билетам! — острил он, а потом махнул рукой. — Кто где хочет, там и садись.

Сам он вольготно расположился на скамье у самой кабины, снял шапку и заулыбался блаженной улыбкой. Хоть я и старший, говорил весь его вид, но вы можете делать что хотите.

Рядом с ним степенно расселись старослужащие, так называемые «старички», — у кабины меньше трясет. Молодой расторопный солдатик тоже было сунулся поближе к кабине, но «старички» его шуганули.

— А ты кто такой? — спросил его один из дружков Шарипова, рослый светловолосый парень — Кротов. — Куда лезешь?

— Как кто? Рядовой Пугачев со второго взвода.

— Пугачев? — заинтересовался Шарипов и потребовал. — А ну сыми шапку.

— Зачем? — вытаращил глаза солдат.

— Сымай, раз приказывают! — и Кротов показал внушительных размеров кулак.

Пугачев не заставил повторять третий раз просьбу и поспешно снял шапку, обнажив круглую стриженую голову.

Шарипов оглядел его и проговорил удовлетворенным тоном:

— Кудрей только не хватает, а так — ну, вылитая Алла Борисовна.

Брезентовый тент дрогнул от хохота. Хихикнул и Пугачев за компанию, но тут же поинтересовался:

— Это кто же такая будет Алла Борисовна?

— Темнота! Пугачеву не знает — певицу!

И снова взрыв хохота.

— Ой, не могу! Держите меня! — схватился за живот Кротов. — Теперь так его и будем величать — Алла Борисовна! Как, Колян, сойдет?

— Сойдет, — кивнул Шарипов, откидываясь на спинку скамьи.

Под смех не заметили, как тронулась машина. Торопов тоже сел у заднего борта, но неожиданно ему нашлось место рядом со старослужащими. Плотный добродушный увалень Пименов подвинулся, освободив ему место.

— Подгребай, Михаил, — он похлопал рукой по скамейке. — Давай, земляк, сюда! — И, видя, что тот сомневается, снова хлопнул по скамье. — Садись.

— Нечего баловать, — буркнул Кротов.

— Пусть. Сказал же, кто где хочет, — перебил его Шарипов, — да и потолковать с Вопросом надо.

Торопов насторожился. Слышал он, как «старички» толкуют с молодыми, но, поймав ободряющий взгляд земляка, сел смело. Кто же выступит против Пименова? Штангист. Выжать на тренировке сто двадцать килограммов для него не проблема.

Шарипов долго не сводил с Михаила прищуренных глаз. Торопов интересовал его, как человек другого, непонятного ему склада, который часто поступал не из соображений собственной выгоды, а из каких-то неведомых Шарипову побуждений и, что интересно, часто во вред себе. «И чего это он решил плыть поперек течения?» — этого и не мог понять Шарипов. Он протянул пачку «Примы»:

— Дыми.

Торопов отрицательно покрутил головой.

— Не положено. Прапорщик запретил курить в кузове, — баском проговорил он.

— Да можно, Миша, можно, — сказал Пименов, взял из пачки сигарету и закурил с видимым удовольствием.

— «Не положено»… Нет, ты погляди! — Шарипов обращался ко всем. Он взмахнул мятой пачкой. — Службы человек не понимает! Прапорщик сказал для порядка, а старшим в кузове — я. Стало быть, за все отвечаю. Надо же доставить ребятам удовольствие.

Шарипов сделал глубокую затяжку и указал горящей сигаретой на кабину.

— Не бойся, Вопрос. Прапор ругаться не будет.

— А я и не боюсь, — ответил Торопов, но сигарету не взял.

— Наш прапор, — пытался втянуть в разговор Торопова старший кузова, — мужик что надо. Не смотри что у него погон без просвета. Свои просветы он нашел в двухэтажной дачке с сауной и каминным залом…

Торопов повернул голову к кабине, но через заднее окошечко разглядел только шею прапорщика. Была она плотной и красной, видимо, жал воротник шинели. Торопов быстро отвернулся.

«Опять молчит», — подумал Шарипов и решил, что обиняком от Торопова ничего не добьешься. Пыхнув дымом ему в лицо, он спросил напрямую:

— Скажи-ка нам, Вопрос, ты чего добиваешься?

— Не понял, — насупился Торопов.

— И нам непонятно, — подхватил Шарипов, жестами обеих рук понуждая приятелей принять участие в разговоре. — На фабрике нас накормят, да и в части попридержат обед, так что… жратва усиленная. В любом цехе полно девах. Ну, что еще солдату нужно? Лично я с полгодика кантуюсь с фабрики на фабрику… Вкалывал и за краску для казармы, и за мастику для полов. По норме-то ее сколько дают? Слезы… А натираем полы каждую неделю. За так мастику никто не дает.

— Да ты и невесту успел подыскать, — бросил кто-то.

— И не одну, — со смехом добавил Кротов, подмигивая. — Парень хват!

Шарипов польщенно улыбнулся, но прищуренных своих глаз с молодого солдата не сводил.

— Ты почему не хотел ехать? Убей меня — не пойму. Ну, отвечай!

— Да оставь его. — Пименов загасил окурок и продолжал: — Человек и так на взыскание напоролся, а ты… Я прошу.

— Так не выскакивай с вопросами, не высовывайся. — Шарипов, говоря это, назидательно тряс пальцем, а потом нацелил его в лицо Торопова. — Чего в молчанку-то играешь?

— Давай, Вопрос, не темни, — поддержали Шарипова приятели. — На фабрику все с удовольствием, а ты…

Торопов почувствовал какой-то зуд во всем теле, но он понял, что высокими словами их не проймешь. Однако молчать не мог.

— А зачем нас в армию призвали? — спросил он и усмехнулся, дерзко, с вызовом. — Вкалывать подсобником на мебельной? Да я перед армией четвертый разряд получил. Еще со школы к станку приучился. Наш моторный цех коленвалы выпускает, а дизеля наши… Вся страна ждет. Вот и выходит…

— В армии не выбирают, — перебил его Кротов. Смотрел он недобро и все поерзывал на узком сиденье. — Куда поставили, там и вкалывай. Понял, салага?

Торопов проглотил унизительное «салага», не обратил внимания и на тон. Остановиться он теперь не мог:

— Разве нас призвали сюда «вкалывать»? Товарищи по бригаде думают, что я боевую специальность осваиваю. Когда шел в армию, наказы давали… А теперь я напишу, что подсобник на мебельной? Смех один. Непорядок это!

Шарипов с досады хлопнул себя ладонями по коленям.

— Порядок… непорядок… Ты кто такой? Генерал? Старшина? Да тебе помалкивать надо в тряпочку. — Он обвел глазами сидящих в кузове. — Я, братцы, на самом деле не пойму: выслуживается он или просто дурак? Может, ты, Вопрос, разъяснишь?

Торопов готов был взорваться, но сдерживал себя изо всех сил. Его состояние выдавали только руки — он то сжимал в кулак пальцы, то разжимал.

— Ты, Шарипов, чего добился за полгода, мотаясь по фабрикам? Задачу свою выполнить можешь? Ты же номер расчета?

— Да я как-нибудь… — начал Шарипов, но Михаил перебил его:

— Именно «как-нибудь», а лично я не для как-нибудь погоны надел.

Вразнобой послышались голоса:

— Ишь ты какой!

— Послужит — поумнеет.

— Вначале научись повиноваться!

— Много болтаешь, — заключил Шарипов, выплюнул на пол сигарету и растер ее подошвой сапога.

— Колян, разреши я его поучу. — Кротов поплевал на кулак. — Терпеть не могу умников.

— Кончай, — схватил его за руку Пименов.

— Да шутит он, — недовольно проговорил Шарипов и снова полез за сигаретами. — Нет, с вами не потолкуешь. Закурить по новой, что ли?

— Кулак не лучший аргумент в споре, — не взглянув ни на Кротова, ни на Шарипова, сказал Торопов.

— Зато тяжелый, запомни — тяжелый, — не уступал Кротов, ерзая как юла на скамье.

— Ребята, ну что вы, в конце концов? — Пименов снял шапку и вытер ею лоб. — Я даже взмок от вашего разговора. Из-за пустяков же все.

— Из-за принципа, — упрямился Торопов. — Из-за принципа!

Сидел он напряженно, с прямой спиной, всем своим видом выражая неуступчивость. Разговор в кузове угас.

На мебельной фабрике неразговорчивый, мрачноватого вида мастер Проклов распределил солдат по рабочим местам.

Торопов попросился на пилораму. Проклов оглядел его сухощавую фигуру и согласно мотнул головой — давай! Сунулся было за ним и Пугачев, но мастер загородил ему дорогу:

— Опилки пойдешь грузить.

— И я на пилораму, — шагнул из строя Пименов. — Не надо больше никого. Вдвоем с земляком управимся.

Мастер разрешил, и друзья, огибая штабеля досок, пошли на пилораму.

Нет, не случайно попросился на пилораму Торопов. В селе Новки, где рос и учился до шестого класса Михаил, на совхозной пилораме работал его отец. С тех пор и полюбил Торопов пахучий смолистый запах свежих опилок, мальчонкой не раз помогал отцу. Ворочая с Пименовым тяжелые кругляки, он сейчас думал о нем. «Рабочий человек, — любил повторять отец, — хозяин на своей земле…» На тракторном заводе в своей бригаде Михаил и считал себя хозяином трех шлифовальных станков, знал, за что надо бороться: план, качество… и чтобы заготовки шли с соседнего участка… А здесь? Если подойти по-рабочему, так поскорей надо специальность воинскую одолеть. И не как-нибудь… Но может быть, в армии главное делать, что скажут? Поговорить бы с кем… С Пименовым? Но все у него как-то просто: «Наше дело солдатское…» Эх, был бы на месте замполит лейтенант Жеглов. Беседовал же Торопов с ним неделю назад, но что-то мешало Михаилу пойти на откровенность. Может быть, звездочки на погонах?.. Отвечал он на вопросы Жеглова односложно, как учили в карантине сержанты: «Так точно», «Никак нет…». А хотелось распахнуть душу, тем более что держался лейтенант не начальственно, просто.

К пяти вечера заготовительный цех заканчивал работу. Прапорщик Сидоренко приказал команде построиться возле машины и пересчитал солдат. К строю подошел мастер Проклов и попросил разрешения сказать пару слов.

— Спасибо, братцы, за помощь, — глухим голосом проговорил он и, указав на Пименова и Торопова, продолжал: — Многие работали хорошо, а эти… Нормы по полторы дали, не меньше. Злые на работу. — Мастер помолчал, отыскивая кого-то глазами, и указал пальцем на Шарипова. — А ты, друг, весь день прохлаждался да за девками ухлестывал. Нам и своего балласта хватает. Нечего тебе здесь, парень, делать. Понял?

Резко, по-солдатски повернувшись на каблуках, Проклов пошел прочь. В строю раздался смех. Прапорщик, махнув рукой, распустил строй и вслед за мастером направился в контору фабрики.

Шарипов, нахмурившись, пытался утихомирить товарищей:

— Хватит, хватит ржать. Что, завидки берут?

— Ты к которой по счету, Колян, женихуешься? — подмигнул ему Кротов. — А как Танька прознает?

— Много болтаешь, — еще больше насупился Шарипов и отвернулся.

— Как он его, братцы? — не замечая состояния Шарипова, продолжал веселиться Пугачев. — Балласт, говорит.

Шарипова передернуло. Проклятый мастер!.. Теперь даже салаги потешаются. Он быстро повернулся к Пугачеву:

— Ну ты, Алла Борисовна! Попридержи язык!

— Не нукай, не запряг! — молодым задиристым петушком вскинул голову Пугачев. — И потом, какая я тебе Алла Борисовна?

Злость захлестнула Шарипова. Ему вдруг захотелось завязать ссору, драку. Сейчас, немедленно. Со словами «Заткнись, огрызок!» он ткнул Пугачева кулаком в грудь.

Не помня себя, Торопов метнулся к Шарипову и повис на его руке.

Однако Шарипов легко скинул его с руки и, набычившись, двинулся на Михаила.

— И ты, Вопрос, схлопочешь!

Но общая растерянность прошла. Их кинулся разнимать Пименов. Разом загомонили и остальные. Только Пугачев стоял неподвижно, недоуменно приоткрыв рот.

— Отставить! — раздался во дворе пронзительный голос прапорщика. С удивительным для его комплекции проворством он растолкал солдат и оказался перед Михаилом.

— Торопов?! Опять вы?

— Да наскакивает он на всех, товарищ прапорщик, — с усмешкой проговорил Кротов, кивая на Михаила. — Похвалили, вот и возомнил о себе.

Торопов едва не задохнулся от такой наглости. Ему не хватало воздуха, а прапорщик, зло поглядывая на солдата, подытожил:

— Хватит с вами цацкаться! Гнать таких надо с батареи.

— Кого гнать? — К Сидоренко протиснулся Пименов. — Торопов не виноват. Не он затеял бузу. Давайте разберемся. Пугачев, ну-ка скажи!

— Чего там разбираться, — показывая за спиной прапорщика Пугачеву кулак, заговорил Кротов. — Ну, пошутили ребята. В норме же все, а то дойдет до капитана… Поехали лучше, товарищ прапорщик.

— Ну, народ! На минуту нельзя оставить, — отдувался прапорщик. Он погрозил пальцем Торопову и направился к кабине. — Всем в машину! — крикнул он через плечо и прыгнул на подножку.

В часть везли древесно-стружечные плиты. Обернутые серой бумагой, они аккуратной стопкой возвышались посреди кузова.

Заметно приутихший Пугачев больше не осмеливался садиться рядом со старослужащими. Он расположился у самого заднего борта прямо на плитах, но его тут же согнали.

— Соображаешь? Куриные мозги! Полировку поцарапаешь своими мослами! — прикрикнул Кротов и добавил насмешливо: — Алла Борисовна!

У ворот фабрики машина остановилась.

— А ну-ка подымите брезент! — послышался снаружи голос прапорщика.

Откинули полог. Встав на буфер, в кузов заглянул Сидоренко и жестом пригласил подняться пожилого вахтера в синей форменной шинели.

— Вот они — плиты. Можете сосчитать.

— Ровно двадцать! — задевая за колени сидящих, по узкому проходу между сиденьем и плитами к борту протиснулся Кротов. — Могу, батя, пересчитать. Смотри: раз, два, три…

— Зачем считать, — махнул рукой вахтер. — Военные обманывать не будут. Езжайте. — Старик приветливо улыбнулся и пошел открывать ворота.

Кротов задернул брезент и сел у самого борта. Рукой он провел по лицу.

— Кажись, обошлось, — проговорил он.

— Суетишься, Крот! — Шарипов чиркнул спичкой, прикуривая. — Дедок, видно, ветеран, а у таких к военным слабость. Не стал бы он считать. По-нашему все вышло.

— Пока да, но как дальше дело обернется?

— Не бойся. Возьмет он. Все берут.

— Только бы обошлось, а там, глядишь, бегунки первыми получим — и по домам.

— Получим, Крот, получим, только хату его не проморгай.

«О чем они? Что у них за дело? — думал Торопов под монотонный усыпляющий гул мотора. — Не нам ли с Пугачевым готовят какой-нибудь «сюрприз»? Он настороженно поглядывал то на Шарипова, то на Кротова, но ни тот ни другой не обращали на него никакого внимания. Торопов успокоился.

Время шло. Соседи по скамейке подремывали. Пощипывало глаза, морило в сон и Михаила, но мысли — невеселые, огорчительные — не давали уснуть. Неудачно как-то складывалась его служба. Чуть что — виноват Торопов. О драке на фабрике прапорщик доложит капитану, а тот… Может и на гауптвахту. Как знать? В армии Михаил всего три месяца, невелик его срок службы… Хорошо, что есть земляк, а то как бы дальше развивались события на фабрике? И Торопов плотнее прижался к плечу товарища.

Ехали не менее часа. Кротов все чаще стал проявлять беспокойство, поминутно оттягивал брезент, выглядывая что-то. Наконец, обернувшись к кабине, он закричал Шарипову:

— Эй, Колян, спишь, что ли? Давай молоти! Подъезжаем к дому прапора.

— Что, уже приехали? Приехали? — раздались сонные голоса. Люди задвигались, засуетились.

— Да нет еще. Офицерские дома.

Шарипов загрохотал ладонью по кабине, и машина, зашипев воздухом пневмосистемы, резко встала. Солдат мотнуло вперед, и сон окончательно слетел.

Кротов откинул задний полог тента и закрепил его сверху. В кузов заглянул прапорщик Сидоренко.

— Что стряслось? Почему стучали? — сердито вопрошал он.

— Ничего не стряслось. Все тихо-мирно, — бодро-весело проговорил Кротов и подозвал рукой Шарипова. — Мы тут с Коляном, то есть с Шариповым, подарочек вам приготовили маленький.

— Какой еще подарочек? — недоуменно пожал плечами прапорщик. — О чем вы?

— Понимаете: по ошибке мы с Коляном прихватили с фабрики четыре лишних плиты. Считали, считали, ну и… — жестикулируя, Кротов не сводил масленых глаз с Сидоренко, — просчитались. Вам их решили отдать. Все равно лишние. Нам с Коляном через месяц домой. Пусть, думаем, будет вам подарок от дембелей. А плиточки — люкс! — Кротов мотнул головой. — Колян, покажи товар!

Сдирая упаковочную бумагу, Шарипов подхватил верхнюю плиту и понес ее к заднему борту.

Полировка блеснула холодным светом, а Торопова кинуло в жар. «Военные обманывать не станут…» — мелькнули в памяти слова ветерана. Нам доверились, а мы… И в этом обмане участвует и он, Торопов.

Михаил метнул тревожный вопросительный взгляд на товарищей. Сейчас кто-то из тех, что постарше, крикнет, запротестует… Но нет! Люди молчали, отводили в сторону глаза. А плита уже за бортом, и Кротов, спускаясь вниз, перекинул через борт ногу.

— Колян, пасуй! — весело звучал его голос.

Торопов почувствовал мелкую, неприятную дрожь. Ох, как трудно встать, сказать «нет», сказать решительно, чтобы остановились.

И все же Торопов встал. За спиной его были не только ребята, в общем-то, хорошие армейские ребята, которые, однако, не любили ввязываться в конфликты, особенно с начальством или со «старичками». Была за его спиной и вся его честная, трудовая жизнь, бригада тракторостроителей, Володя Норихин.

— Не смейте брать плиты! — крикнул он ломким баском. Словно раскаленные иглы вонзились ему в грудь, но он повторил твердо: — Не смейте брать!

Секундное замешательство Кротова, Шарипова и прапорщика придало Торопову еще больше уверенности. Теперь он знал, что не уступит.

— Ты, Вопрос, что, сдурел? — первым пришел в себя Кротов.

— Мы обманули вахтера!

— Много болтаешь, — презрительно бросил Шарипов и поплевал на ладони.

— Может, прикажешь отвезти назад? — с издевкой спросил Кротов.

— Да, назад!

— Слыхали? — дурашливо расхохотался Кротов. — Назад… Сорок верст киселя хлебать.

А Сидоренко не мог оторвать глаз от темно-вишневой, ласково светящейся на солнце полированной поверхности плиты. Какой бы получился шкафчик для одежды в прихожей! Чертов Вопрос. Еще и в историю из-за него влипнешь. И прапорщик тяжело вздохнул.

— Да по нем дурдом плачет, — не унимался Кротов. — Колян, посади его в уголок. Пусть помалкивает в тряпочку.

— Только попробуй, — раздался из глубины кузова глухой голос, и, тяжело ступая сорок четвертого размера сапогами, к заднему борту подошел Пименов. — Нет, нехорошо получилось. Плиты надо вернуть.

— Верно, — послышались из кузова голоса.

— Тихо! — Голос прапорщика приобрел командирскую властность. Он резко оттолкнул от себя плиту, и Кротов едва удержал ее. — Чего базар развели? Я что, сказал, что беру плиты? — Потемневшими от гнева глазами он обвел солдат. Сейчас Сидоренко и сам верил, что никогда бы не взял плиты. — Чего молчите? Почему вы, Торопов, не задаете свои вопросы? А ну, плиту в кузов! Быстро по местам!

Ружейным выстрелом хлопнула дверь кабины. Взревел мотор. Машина рывком сорвалась с места. Рванулось и радостно забилось сердце Торопова: по-бе-дил… по-бе-дил…

МАРАФОН

Лейтенант Волобуев — высокий, узкий в поясе, с едва заметной темной полоской усов на побледневшем лице — выстроил расчет минут за пять до назначенного времени.

Когда Виктор Мокеев уже стоял в строю, остальные подразделения второго ракетного дивизиона еще вовсю дымили сигаретами. Люди шутили, смеялись, нежились под лучами нежаркого в этих краях августовского солнца — одним словом, у них еще на зависть Мокееву полным ходом шел перекур.

Правда, и среди курящих Виктор заметил какую-то нервозность — смех звучал неестественно громко, большинство солдат и сержантов делали короткие затяжки и неэкономно бросали на землю едва раскуренные сигареты. Поминутно кидая быстрые взгляды на ведущую к штабу дорогу, о чем-то вполголоса переговаривались офицеры. Видимо, внезапно назначенный старшим инспектирующим начальником марш-бросок на пятнадцать километров взволновал и их.

Волобуев приказал своему заместителю отвести расчет шагов на двадцать от линии старта. Сержант Жмаков, широкий в кости, немногословный сибиряк и капитан полковой футбольной команды, тут же выполнил приказание.

— Ребята! — совсем не по-уставному сказал лейтенант, и в строю возникло оживление. Даже на памяти старослужащих воинов никто из офицеров не называл так в строю солдат. Однако необычное обращение настораживало. Шум быстро стих. Волобуев же, набрав полные легкие воздуха и помедлив секунду, заговорил отрывистыми короткими фразами: — Значит, так… Мы должны выдержать… Но этого мало. Да мало. Наш расчет… Мы должны прийти первыми… Тихо-тихо! — Он предостерегающе поднял руку, требуя молчания. — Я все вычислил. Мы можем первыми…

В шеренгах снова зашумели. «Вычислил… Прийти первыми… Не слишком ли?»

Лейтенант обеспокоенно вскинул голову.

— Кто-нибудь сомневается? Не уверен в своих силах?

Взгляд лейтенанта — потемневший, жаркий — пробежал по лицам солдат и сержантов. Ох, как Мокееву захотелось по-ученически выбросить вверх руку и сказать «да», но остальные восемнадцать молчали. Промолчал и он. После слов лейтенанта и реакции расчета Виктору стало казаться, что он дотянет, хотя десять минут назад, прислушиваясь к разговорам товарищей, бывалых солдат, он совсем было потерял в себя веру.

— Пятнадцать верст с автоматом, вещмешком и скаткой, — мусоля в губах бесфильтровую сигарету, говорил Водянкин, невысокого роста, с чуть раскосыми глазами парень, — да я, братцы, сковырнусь после пяти.

— Чертов марафон, — вторил ему Снитко, сплевывая через щербинку в передних зубах на пыльную траву. — Эх, почему я не попросился в военкомате на флот?

— Марафон… Эка сказанул, — возразил кто-то. — Марафон — сорок два камэ…

— Так то в спорте, а с полной выкладкой, в сапогах… Тут и пятнадцать покажутся марафоном.

И хотя говорили они со смешком, разговор испугал Виктора и не выходил из памяти даже сейчас, когда лейтенант, вышагивая на длинных ногах вдоль строя, продолжал инструктаж:

— Запомните! Зачет по последнему, поэтому бежим организованно! — Он остановился и потряс в воздухе записной книжкой. — Я просмотрел оценочные листы по физподготовке и выделил сильнейших. Кто-то пойдет впереди…

— Рысаки, — шепнул Мокееву на ухо стоящий рядом Водянкин.

— А кое-кому, — лейтенант раскрыл записную книжку, — придется подстраховывать тех, кто послабее. Фамилии я объявлю.

— Буксировщики, — пояснил Водянкин.

— Кроме того, нам нужен лидер.

Строй с надеждой смотрел на офицера. На его отутюженном, хорошо подогнанном полевом кителе рядом с синим ромбиком выпускника высшего военного училища поблескивал значок кандидата в мастера спорта, и Волобуев правильно истолковал обращенные на него взгляды.

— Нет-нет. Лидером пойдет Нефедов.

У Мокеева екнуло сердце — рушилась последняя надежда. Герка Нефедов обещал на марше помощь. «Теперь пропал», — с отчаянием подумал Мокеев и толкнул стоящего в первой шеренге товарища. Казалось, Нефедов только и ждал толчка.

— Разрешите, товарищ лейтенант! — Нефедов поднял руку и, когда лейтенант кивнул, проговорил: — Лидером не могу. Земляку обещал помочь — Мокееву.

Лейтенант заглянул в свои записи.

— Менять не будем. Мокееву поможет… рядовой Косарев.

Лейтенант назвал еще несколько фамилий, но Мокеев уже не слушал, а, вытянув шею и чуть подавшись вперед, старался разглядеть Косарева, стоявшего на правом фланге. Увидя его крутые плечи, крепкую борцовскую шею, Виктор успокоился. От облика Косарева веяло надежностью, основательностью. В расчете он считался хорошим специалистом. Отлично контачил с сержантами, однако среди ребят держался особняком, в расчете ни с кем не дружил. Часто его видели с каптером батареи Толкуновым. Кажется, были они земляки и часто пропадали в каптерке.

Беспокоило Виктора одно — Косарев никак не выразил своего отношения к приказанию лейтенанта, даже не взглянул на подопечного. Может быть, он не слышал слов командира?

Лейтенант, часто поглядывая на часы, закончил скороговоркой:

— Вам, Нефедов, нужно выложиться. Раскрою секрет: генерал обещал отпуск тому, кто придет первым. Товарищи, на финише лежит отпускной билет. Все за него могут бороться, все! Да, чуть не забыл — к финишу мы должны прийти одетыми строго по форме! Потеряете ремень или еще что — незачет, а расчету штрафное очко. Понятно?

— Так точно! — хором ответили солдаты, и Волобуев распустил строй.

— Буксировщики… Маменькиных деток тащить за ручку, — неодобрительно проворчал Водянкин и бросил косой взгляд на Мокеева, который зябко поежился от слов «старичка». — Развели детский сад.

— Это точно! — наконец-то услышал Мокеев голос своего «буксировщика» Косарева. — И как таких берут в армию?

«Как таких берут в армию»… Виктор Мокеев пожал плечами. Пожалуй, обычным путем. В мае прислали повестку — явиться с вещами…

Он вспомнил, как всего два с половиной месяца назад бабушка Катя возвратилась вечером из булочной, что на проспекте Чайковского, тоскливо посмотрела на него добрыми, выцветшими от старости глазами и подала листок бумаги с отпечатанным текстом повестки. Виктора охватили противоречивые чувства.

Призыва на действительную службу он ждал, готовился к нему, возлагал на армию надежды — хотел стать сильным, смелым, мечтал попасть в десантники. Однако при виде серого листка повестки с вписанной от руки фамилией на Мокеева напала такая тоска, что он целый вечер слонялся по комнате, не находя себе места. Брал наугад из шкафа то одну, то другую книгу, рассеянно перелистывал страницы, но читать не мог. Грустно смотрел он на письменный стол, за которым делал когда-то уроки. На нем еще лежали учебники за десятый класс — Виктор не оставлял надежды поступить на юридический. «Уж после армии-то должны взять», — надеялся он. Мокеев перевел взгляд на тахту с прогнувшимся матрацем, на которой любил поваляться с книгой, ни у кого не спрашивая разрешения на телевизор, их надежный старенький «Рекорд», который можно включать и выключать когда заблагорассудится. Теперь всего этого он должен лишиться, и надолго.

Точно такую же тоску испытал он, узнав, что Нефедов не сможет ему помочь. Когда распустили строй, Герман успел только подскочить и хлопнуть его по плечу.

— Теперь не могу, старик. Извини, — глядя прямо в глаза, сказал он, — но мой тебе совет: настрой себя. Понял?

Больше он ничего не успел, так как Волобуев уже расставлял подчиненных по своему плану. На линии старта Мокеев снова с надеждой взглянул на Косарева, но тот в его сторону не смотрел. «Неужели не поможет? — обеспокоенно думал Мокеев. — Эх, тоска зеленая…» И его потянуло на зевоту. Сколько он себя ни сдерживал, зевок получился звучный.

— Не засните, Мокеев, — предостерегающе сказал лейтенант.

Послышался сдавленный смех. Виктор запоздало прикрыл ладошкой рот и, чтобы доказать, что он думает только о кроссе, спросил:

— Товарищ лейтенант, а мы все пятнадцать километров бегом?

— Нет, сразу за поворотом тебя будет ждать такси, — не таясь, ответил Водянкин.

— С шашечками на капоте, — добавил под дружный хохот всей батареи Снитко.

Высокий сухощавый подполковник — главный судья соревнований, прервал объяснение маршрута и строго посмотрел в их сторону.

Лейтенант Волобуев сконфузился и двумя-тремя словами восстановил порядок. Как выстрел, прогремела команда «Марш».

Нет, Косарев не ослушался приказа лейтенанта. На марше Мокеев постоянно слышал позади себя его недовольное сопение.

Чувствовал себя Виктор неловко. По физической подготовке в расчете он был последним. Большинство были как на подбор. Взять хотя бы Германа Нефедова. Призывались они из одного города. Теперь выяснилось, что какое-то время даже ходили в одну школу. Когда Мокеев пришел в армию, Герман отслужил ровно год. Форма на нем сидела как влитая, грудь в воинских знаках. Портреты Нефедова красовались в ленинской комнате на доске отличников и на стенде спортивных достижений. Мокеев поначалу и не узнал в ладном солдате своего бывшего однокашника. Тот подошел сам.

— Здорово, земляк! — Нефедов сдавил Виктору кисть руки, и тот чуть не присел. — Не признаешь?

Так они познакомились заново. И что поразило Мокеева — упорство земляка. Герман дня не мог прожить без занятия спортом. Даже в небольшое окошечко свободного времени, когда большинство солдат и сержантов рассаживались перед телевизором, он отправлялся на стадион.

— Зачем ты все бегаешь и бегаешь? — недоумевал Мокеев.

— А зачем альпинист лезет в горы? — в пику ему спросил Нефедов.

— Сравнил тоже! — засмеялся Мокеев, а сам задумался. Правда, зачем? Видно, иначе не может. Но бег… Без него вполне может обойтись современный человек.

Месяца через полтора Нефедов открылся. «Человек должен всю жизнь проверять себя, — заявил он, — проверить, на что способен. Как альпинист…» — «Не все же альпинисты», — хотелось возразить Мокееву. Он, например, совершенно равнодушен к горам. Ему милей Владимирское ополье. Выходит, и в альпинистах, и в Герке Нефедове есть какой-то особый заряд, а в Мокееве его нет. Однако отсутствие тяги к спорту он оправдывал состоянием здоровья. Мокеев был с детства болезненным. Вечно его подкарауливали коклюши, бронхиты, ангины… Он и вчера записался в книгу больных, его наверняка бы освободили от кросса, но на пути в санчасть встал Нефедов. Сложив по-наполеоновски на груди руки, он заявил:

— Повадишься, Витек, обивать пороги санчасти, солдат из тебя не получится. Как товарищу говорю. Беги, испытай себя. В случае чего — помогу.

«Помогу»… Где он, помощничек? Мокеев выскочил на обочину и увидел далеко впереди прямую спину лейтенанта. Рядом с ним он узнал Германа и еще троих из их расчета. Ничто не нарушало темпа их бега — ни рытвины, ни глубокие колеи от колес машин. Действительно рысаки… Впервые Мокеев подумал о них с каким-то раздражением. Что им пятнадцать километров, а каково ему, не рысаку? Бежали всего с полчаса, а подмышки у Мокеева взмокли, по лицу струился пот, сбивалось дыхание. Чертов марафон!..

Мокеева с Косаревым обходили одиночки и даже группы по два-три человека из других подразделений с одинаково напряженными, покрасневшими лицами, но усталости в них Мокеев не замечал.

— Мокеев, живей! — подхлестнул его голос Жмакова. Сержант ждал их на краю дороги и энергично, словно загребая воду, махал левой рукой. — Шевелись! Шевелись! — Он подхватил за руку поравнявшегося с ним Виктора и пробежал с ним метров пятнадцать — двадцать, потом обернулся к Косареву: — Вот так помогают, Косарев. Последними плететесь!

Посчитав свою миссию выполненной, Жмаков, энергично двигая локтями, устремился вперед.

— Слыхал? — с хрипом вырвалось у Косарева. — Вижу, не вытянешь. В санчасть надо было проситься.

— Да держусь еще, — не совсем уверенно бросил на ходу Мокеев, — авось как-нибудь…

— «Авось»… — передразнил Косарев. — До привала еще километра три, а до финиша весь десяток. Тут лошадь сдохнет.

Лошадь сдохнет… Мокеев вдруг с особой силой почувствовал, какой тяжестью давят на плечи шинельная скатка, ремень автомата, лямки вещмешка. В груди закололо. И чего не пошел в санчасть?

— Вот что, Мокеев. Тебе хочу помочь. — Косарев зачем-то оглянулся по сторонам. — Дотянем вон до тех кустов, — он указал вперед рукой, — и залепим скачок в сторону. Ясно?

— Как это… в сторону? — спросил Мокеев, хотя отлично все понял.

— А так… Сворачиваем — и наперерез. Трассу я как свои пять пальцев… Зимой здесь на лыжах… Не впервой, да ты не дрейфь. Все будет тип-топ.

Мокееву стало душно. Он потянулся к воротнику, хотя тот и так был расстегнут. А как же ребята, Герка Нефедов?.. Служил-то Виктор честно. Трудно было, но чтобы обмануть… Возможно, и выделял его поэтому Герка Нефедов.

А кустарник быстро надвигался. Справа он подходил к самой дороге. Кусты были не ахти какие высокие, но с густой, плотной листвой. При необходимости в них могли укрыться не только двое, а весь дивизион. Оставалось до них метров сто, но что-то удерживало Виктора. Сомнения терзали его больше, чем боль в стертых ногах.

Когда же они поравнялись с кустами и Косарев жарко зашептал: «Сворачиваем. Тут в самый раз», Мокеев отрицательно замотал головой:

— Нет-нет. Здесь увидят. Вон там.

Виктор указал на новую гряду кустов, метрах в трехстах, более высокую и густую.

— Ну, смотри, хиляк! — с угрозой проворчал Косарев.

Что давала Виктору минутная отсрочка? Скорее всего ничего. Надо было решиться: или — или… С каким-то страхом Мокеев ждал назначенного им самим рубежа. Оставалось до него десять метров, пять…

— Пошел!

Мокеев ощутил на своем запястье цепкую, как капкан, руку Косарева. Не произнося больше ни слова, тот с силой потянул его в тень, отбрасываемую кустарником и молодыми деревцами. По инерции Виктор пробежал пять-шесть шагов, но что-то воспротивилось в нем — он почувствовал себя в этот момент чуть ли не предателем — и, упершись обеими ногами в скат придорожного кювета, встал как вкопанный.

— Нет, не могу. Иди один, — мотая головой, пробормотал он, — один…

— Да ты что? Смеешься? — разъярился Косарев. — Для тебя же, паразит, стараюсь. Иди, тебе говорят!

Мокеев виновато молчал, но с места не трогался.

— Ты что думаешь, хиляк, я тебя на своем хребте поволоку? — задыхался от ярости Косарев. — Последний раз…

Договорить он не успел. Спереди, там, где дорогу закрывали кусты, послышался топот сапог, неясный говор, и вскоре из-за поворота показались двое — лейтенант и сержант Жмаков.

У Мокеева отлегло от сердца — командиры своим появлением выручили его.

— А, вот вы где! — обеспокоенно заговорил лейтенант, и Мокеев с удивлением отметил, что тот и не запыхался. Он даже был застегнут на все пуговицы. — Что случилось?

— Так вот, — Косарев больно дернул Мокеева за руку. — Спекся мой подопечный. Ну и навязали вы мне хиляка, товарищ лейтенант.

У Мокеева перехватило дыхание. «Подлец», — хотел он крикнуть, но только беззвучно хлопал ртом.

— Я этого опасался, — глядя на Мокеева, лейтенант печально покачал головой, — и даже продумал такой вариант. Не волнуйтесь, Косарев. Человек вы сильный, но помощь окажем.

— Что вы, товарищ лейтенант. Один управлюсь! — с преувеличенной бодростью возразил Косарев. — Да я его на своем хребте…

— Отставить на хребте, — прервал лейтенант и позвал: — Жмаков!

— Я здесь! — быстро ответил сержант, шагнул вперед и щелкнул, как на строевой подготовке, каблуками.

— Подключайтесь, сержант, одному Косареву не справиться.

Косарев снова пытался доказать, что он справится один, но лейтенант был непреклонен.

— Задача — догнать расчет. Держитесь, Мокеев! — лейтенант подбадривающе потряс рукой. — Через три километра привал.

Волобуев легко сорвался с места и скрылся за поворотом.

— Косарев, хватай за левую, я за правую, — распорядился сержант, беря Мокеева за руку. — Набираем обороты.

— Я сам! — выкрикнул Мокеев, с силой вырывая руку.

То, что он устоял, не поддался соблазну, взбодрило его, и Виктор вдруг почувствовал, что может бежать. Может! Хотя пять минут назад крепко сомневался в своих силах.

«Странно, очень странно…» — шептал он потрескавшимися губами, труся по дороге.

— Шевелись! Шевелись! Работай руками! — справа и слева подбадривали его криками сержант и Косарев.

«А ну-ка, попробую», — подумал Виктор и увеличил скорость.

Команду «Привал» Мокеев не слышал, но каждой клеточкой измученного тела ждал ее. Увидев одинокую, с кривым стволом сосну, о которой предупреждал на старте подполковник, и лежащих под ней товарищей, Виктор по инерции сделал еще пару шагов, но руки его, туловище уже тянулись к земле. И как только он перешагнул неглубокий кювет, будто кто-то выбил из-под его ног землю. Мокеев рухнул у самой дороги. «Словно пулей сраженный…» — успел с иронией подумать он о себе.

О, какое это блаженство — лежать! Неважно, что трава в пыли и истоптана сотней сапог, — лежать! Неважно, что в спину впился камень или сук, — лежать!

Едва расслабились и получили покой мышцы, Виктор вспомнил о фляге. Почти полная, она висела на ремне. Всю дорогу он ждал момента, когда можно будет дорваться до нее, но Жмаков следил за каждым его жестом. Сейчас пересохшие гортань и губы требовали влаги, требовали немедленно. Пальцы проворно отстегнули с пояса флягу, свинтили алюминиевую пробку, губы припали к горлышку. Пить! Пить! Пить!

Но только Виктор сделал несколько глотков, как услышал предостережение лейтенанта:

— Мокеев, хватит! Товарищи, много не пить. Пару-тройку глотков. Снитко, кому говорят?

— Товарищ лейтенант, — взмолился Снитко, — так то же не горилка! Организм влаги треба.

— Хватит!

Виктор с жадностью глотнул последний раз и закашлялся — вода попала не в то горло. С досадой взглянул на лейтенанта: и то нельзя, и другое нельзя… Ох уж эти армейские порядки!

— Возьмите! — Волобуев достал из офицерской сумки полбулки черного хлеба и пакетик с солью. Нарезая перочинным ножом хлеб и густо посыпая его солью, он угощал подчиненных.

— Что? Силь? — Снитко отрицательно покрутил головой.

— Берите. — Лейтенант протянул кусок и Мокееву. — Отбивает жажду. Проверено.

Вяло прожевывая хлеб, Мокеев стянул сапоги и скептически поглядел на стертые до крови ноги. Дотянет ли он?

— Что, достукался? — услышал Виктор приглушенный голос.

Косарев лежал на животе, подложив под голову шинельную скатку, и указывал на его ноги.

— Говорил же, говорил… — Он нервно жестикулировал руками. — На костыли свои глянь. Герой…

Мокееву нечего было сказать. Косарев тяготил его. Был тот взвинчен и, кажется, устал не меньше его. Флягу свою он осушил до дна, и она валялась рядом со свинченной пробкой.

— Вот что, — он потянулся губами к уху Виктора, — скажи Жмакову, что мы дотянем без него, одни.

Виктор, лишь бы отделаться, устало кивнул. Отдыха требовали не только ноги, хотелось на минутку-другую забыть все на свете, смотреть на глубокое, чистое августовское небо, на легкое облачко, гонимое ветром на запад, но голос Косарева все жужжал и жужжал над ухом:

— Так ты смотри, смотри… Не забудь сказать. Слышишь? Да вон он, сюда идет.

Сержант Жмаков присел на корточки в ногах у Мокеева и бесцеремонно схватил его за голую пятку.

— Ого! — в голосе его послышалась озабоченность. — Выходит, Мокеев, умение заворачивать портянки тоже важная наука. Или я не прав?

«Да прав, прав!» — хотелось крикнуть Мокееву. Он чувствовал себя во всем виноватым. С мукой смотрел он на Жмакова, на Косарева и всех остальных. Что вы от меня хотите? — говорил его взгляд. Оставили бы его в покое хоть на пять минут. Виктор не понял, зачем Жмаков развязал шнурок своего вещмешка и извлек новые байковые портянки. Сержант встряхнул их, любовно подержал в руках, словно разглядывая товар.

— Дембельские, — со вздохом сказал он. — Ну-ка давай сюда ногу!

— Что вы? Не надо, — слабо возражал Мокеев, хотя понял, что это выход из его положения.

— Я дам «не надо». Довел до такого безобразия ноги. Раньше за это дело взыскание отваливали.

— За кровавые волдыри?

— За них.

— Это когда — раньше? — с недоверием спросил Мокеев.

— Дед у меня воевал, вот и рассказал. — Сержант в мгновение ока завернул портянку и подоткнул ее так, что она крепко держалась на ноге.

— Теперь сапог.

За брезентовые ушки Виктор натянул сапог и на секунду замер, прислушиваясь к новым ощущениям в ноге. Кажется, боль утихла. Торопясь, он вторую ногу обернул уже сам, обул сапог, поднялся, с опаской топнул ногой. «Терпимо, — с радостью отметил он, — теперь дойду, как-нибудь дотяну».

— Портянки, браток, меня и научил закручивать дед, — усмехнулся сержант, — а он до Померании дотопал. Где ползком, где бегом. Двадцать тысяч километров накрутил его солдатский спидометр, а нам осталось всего семь. Семь и двадцать тысяч… Улавливаешь?

— Улавливаю, — охотно отозвался солдат.

«Как по-новому раскрываются люди», — разглядывая скуластое лицо Жмакова, думал Мокеев. Сержант, любивший в трепете держать первогодков, оказался добрым и даже сердечным. Мокеев повернул голову и встретился со взглядом своего «буксировщика». Мимикой, жестами тот напомнил об уговоре. И Мокеев, кляня себя за бесхребетность, бодренько проговорил:

— Спасибо, товарищ сержант. В такой обувке и без вашей помощи теперь обойдусь.

Краем глаза Мокеев видел, как одобрительно кивнул Косарев. Он беззвучно шевелил губами, тряс ладонью, всем своим видом говоря, чтобы Мокеев действовал в том же духе.

— У вас еще есть шансы прийти первым, — продолжал Виктор.

— Не трать энергию, — оборвал его Жмаков. — Хорошо, что ты сможешь без помощи, только в этом я хочу убедиться лично.

Сержант встал, взглянул на часы и объявил построение. Косарев подниматься не торопился. Светлые глаза его зло и презрительно смотрели на Мокеева.

— Из-за тебя все, из-за тебя!.. — проговорил он и с силой ударил кулаком по земле.

После привала Мокеев некоторое время еще держался в общей массе расчета. Боль в ногах из-за потертостей с новыми портянками сказывалась меньше, однако с каждым новым километром усталость все больше и больше охватывала его. И вскоре он стал испытывать такие муки, что, казалось, умереть было бы легче. Держался Мокеев теперь только благодаря своей гордости и упрямству. Все трое снова оказались в хвосте колонны.

Мокеев был в какой-то прострации и не сразу понял, почему он пылит по дороге один, а когда оглянулся, то позади, метрах в двадцати, увидел распростертого на земле Косарева. Над ним склонился сержант. У Виктора не хватало сил даже удивиться.

«Встать! Да подымайтесь же», — доносились до него слова сержанта, но он не хотел думать о Косареве, о причине его падения. Виктора интересовал неожиданно выпавший на его долю отдых. Он тут же без команды опустился на обочину, лег на спину и всем телом ощутил тепло земли. Ему не хотелось больше не то что бежать — не хотелось шевелиться, чтобы лечь удобней. Он закрыл глаза и услышал пение птиц. «Откуда птицы?» — удивился он. Почему он раньше не замечал их? «Пить-пить… Пить-пить», — щебетала пичужка. Что это за птица, которая просит пить? Мокеев вспомнил о фляге и торопливо, чтобы не увидел сержант, скрутил крышку и поднес горлышко к губам. Пить-пить… Однако, сделав три глотка, он сдержал себя, повесил флягу на пояс. Почувствовав себя лучше, Виктор прислушался к разговору.

— Что с вами, Косарев? — обеспокоенно звучал голос сержанта. — Вам плохо?

Косареву плохо, дошло наконец до Мокеева, а ему… ему хорошо.

— Ногу сломал. Идите без меня! — на трагической ноте звенел голос Косарева.

«Сломал ногу? — Виктор сел. — А не врет ли?» Не очень-то доверял теперь Виктор Косареву. Понял он, что, подбивая его срезать маршрут, Косарев заботился только о себе, а Виктор ему нужен был для предлога. Сорвавшееся с его языка «не впервой» многое сказало Виктору. Да он наверняка ни одного кросса честно не пробежал! Вот сачок! «Сорвался у него сегодня «скачок в сторону», вот он и симулирует», — решил Виктор и почувствовал, что может встать.

Все было ненавистно ему в Косареве: его фальшивый жалобный голос, кривляние. Виктору захотелось высказать то, что накипело в душе.

— Да не болит у него ничего. Притворяется! — крикнул он, подходя ближе.

— Трепло! — разъярился Косарев и запустил в него сапогом.

— Ого! У тебя, парень, еще силенок хоть отбавляй! Ну а небольшое растяжение связок… это мы сейчас. — Сержант извлек из вещевого мешка бинт и ловко обмотал Косареву лодыжку. — Теперь, браток, ты еще пятнадцать километров протопаешь. Вставай-ка! — и он протянул руку.

— Бросьте меня, товарищ сержант, не дойду, — умолял Косарев, отталкивая его руку.

— Товарищей мы не бросаем, — отрезал сержант. — Если надо, то понесем на себе. С ним вот. — Он кивнул на Мокеева, задержал на нем взгляд и указал на пыльный вещмешок. — Рядовой Мокеев, помогите товарищу. Возьмите его вещмешок.

Виктор подумал, что ослышался. Ему нести чужой вещмешок? Да он сам еле на ногах! Хотелось кричать, протестовать, но, встретив жесткий взгляд сержанта, Виктор осекся. Понял он, что если потребует армейская необходимость, то сержант заставит его нести на себе до самого финиша не только лишний вещмешок, а самого Косарева, и никуда не денешься, понесет как миленький, без всяких разговоров, понесет, если даже самому придется умереть от непосильной ноши. Тут только до конца понял Виктор железный армейский закон — НАДО!

— «Буксировщик», — презрительно выдавил из себя Мокеев с тяжелым вздохом, взвалил на плечо второй вещмешок и, не оглядываясь, затрусил по дороге.

Поступок молодого солдата подействовал на Косарева, и он без посторонней помощи поднялся на ноги. Видимо, на это и рассчитывал сержант.

— Вот видишь — все в порядке, — сказал он, — теперь вперед!

Отдыхать у старой, с темной длинной хвоей сосны, к которой они с лейтенантом добежали первыми, Нефедов не стал. Он считал, что привал расслабит его. Нефедов так и сказал лейтенанту.

Волобуев вытер носовым платком взмокшую шею и кивнул головой.

— Добре. Жаль, мне с вами нельзя. Помните, что мы надеемся на вас. Не подведите. Хочу напомнить об отпускном билете. Ну, счастливый путь!

— Мокеева… Мокеева подбодрите, — уже на ходу попросил Нефедов.

О чем сожалел Герман, так это о том, что не довел до конца разговор с Мокеевым. Понял ли Виктор, зачем нужно преодолеть эти километры? Воспринял ли он марш-бросок как неизбежные тяготы воинской службы или как счастливую возможность испытать себя? Конечно, можно прожить и без бега, и вообще без спорта. Но была бы тогда жизнь интересной, полной? Есть, есть еще солдаты, которые считают дни службы количеством выпитых за обедом киселей. Нефедову было их жалко. Ему нужен результат, в спорте ли, в учебе… Сегодняшний бег он смоделировал в уме, рассчитал и должен прийти первым. Как же иначе? Это приказ. Первым… и отпускной билет его!

Отпуск… Герман представил себе, как обрадуются родные, какой поднимется в доме переполох, как его встретит мать.

Мама… Во время проводов в армию, перед воротами райвоенкомата он холодно поцеловал ее в щеку. Потом, уже в части, ему было стыдно за напускную холодность, но тогда под взглядами призывников ему хотелось выглядеть настоящим мужчиной. Поэтому-то, не таясь отца с матерью, он обнял Риту и поцеловал ее долгим прощальным поцелуем.

Нефедов запомнил то счастливое смущение, которое вспыхнуло на лице девушки.

И увидел себя Нефедов бегущим по широкой институтской лестнице. Щелкают, отбивают дробь по каменным ступеням каблуки, а еще громче стучит его сердце. Сейчас он откроет дверь знакомой аудитории и за вторым столом у окна увидит Риту. Целый год они просидели за этим столом рядом… Хотя — стоп! Риту придется ему поискать — она же теперь перешла на третий курс. Как быстро летит время…

Местность ему была хорошо знакома — не раз и не два бегал он здесь десятикилометровки. Еще метров триста — четыреста лесной дороги — и будет поворот с контрольным постом, а там прямая как стрела дорога до самого финиша. И в душе его само собой сложилась песня, даже какой-то торжественный марш: «Финиш — Отпуск — Рита — Маргарита!»

Дорога слегка петляла, уводила то влево, то вправо. Петлял, змеился по ней и след велосипедной шины. Нефедов усмехнулся. Наверное, капитан Аристов на своем велосипеде со счетчиком измерял маршрут. Виктора радовало, что след нигде не был затоптан.

Увлеченный своими мыслями, Нефедов не сразу разобрал, что к топоту его сапог с некоторых пор примешиваются другие звуки. Он удивленно оглянулся: позади, всего шагах в десяти, бежал солдат, невысокий, круглолицый, с короткой «боксерской» стрижкой. Нефедов узнал его — это был Пирожков из третьей стартовой батареи.

«Раззява, — в сердцах обругал себя Нефедов, — рассиропился, раскиселился… Отпуск… Рита… Все тут».

Инстинктивным порывом его было увеличить скорость, что он и сделал, но Пирожков, наклонив вперед лобастую голову, тоже прибавил ходу.

Теперь он шел от Нефедова всего в одном шаге. Движения его были четкими, дыхание ровным. Он напоминал не человека, а какого-то робота, и Нефедов занервничал, закрутил головой, бросая на соперника такие взгляды, будто хотел растерзать его. «Хоть бы споткнулся, упал!» — молил Нефедов.

Почти грудь в грудь, не обменявшись ни единым словом, они прошли контрольный пункт, отмеченный столбом с прикрепленной к нему фанерной табличкой в виде стрелки. Надпись на ней гласила: «До финиша 1,5 км».

Возле столба скучал офицер с погонами старшего лейтенанта. При виде бегущих он выплюнул сигарету и указал рукой направление.

«Старший лейтенант, наверное, подумал, что бегут два друга, — пронеслось в голове Нефедова. — О, если бы он знал, что я готов растерзать этого Пирожкова».

Что-то было связано с этой фамилией, но что?.. Припомнить Нефедов не мог. И его совсем взбесило, когда соперник медленно, сантиметр за сантиметром стал его обходить.

«Отпуск… Горит отпуск синим пламенем, Пирожкову, конечно, тоже пообещали…» И тут в памяти Нефедова с отчетливой ясностью вдруг возникла общая вечерняя проверка части в июле, торжественный вынос Знамени… гром оркестра… читка приказа… Именно Пирожкову тогда было объявлено десять суток отпуска за ракетные пуски. Как же Нефедов забыл об этом? Выходит, Пирожков старается не из-за отпуска!

Открытие поразило Нефедова, он споткнулся, но на ногах удержался. Первой его мыслью было объяснить Пирожкову… Тому же отпуск не нужен, а ему, Нефедову, — позарез. Герман вдруг вспомнил, что от Риты долго нет писем и ехать действительно необходимо…

А Пирожков уже шел впереди. Окликнуть… надо позвать. Другого выхода нет. Нефедов чувствовал, что бег он проигрывает. Но только ли бег? Сможет ли он после просьбы сказать себе, что никогда не юлил, не шел на сделку с совестью? «Нет, нет и еще раз — нет!» — решил Нефедов. Черт с ним, в конце концов, с отпуском. Его он уже лишился, остаться хотя бы самим собой.

А финиш близок. Дорога расширилась, стала ухоженной. Змеиный след велосипедной шины давно исчез. Справа и слева от дороги пошел редкий сосновый подлесок, и Нефедов знал, что до финиша осталось не больше трехсот метров.

Возле молоденькой стройной сосны маячила фигура первого болельщика. Нефедов знал его. Мишка Тараненко когда-то был в их расчете. Неожиданно в нем открылся талант графика, и его перевели в штаб чертежником. И хотя жил Тараненко в другой казарме, в расположение расчета приходил часто, и Нефедов считал его своим.

— Герман, жми! — что есть мочи закричал Тараненко и побежал рядом вдоль обочины. — Дожми его!

Откуда взялись силы! Молодец Мишка! Нефедов с радостью увидел, что расстояние между ним и Пирожковым сокращается, поймал обеспокоенный взгляд соперника. «Ага, нервничаешь! — с веселой злостью подумал Герман. — Сейчас я тебя, голубчика, достану».

Теперь Нефедов знал, что догонит. Нужно только выбрать момент для рывка. Впереди он увидел елочку — от нее и рванет.

Что-то упало перед Нефедовым. Пилотка. Пирожков уронил пилотку. Она была заткнута у него — Герман видел — под ремень. Машинально, не отдавая себе в этом отчета, Нефедов остановился и поднял ее с земли.

Стоило ему это дорого — Пирожков ушел шагов на шесть-семь вперед и был теперь недосягаемым, — но Герман держал в руках его пилотку, а условия военизированного марш-броска суровы. Без пилотки Пирожкову незачет.

Вот она — фортуна! Нефедов едет-таки в отпуск. Герман на ходу чуть не подпрыгнул от радости и тут же услышал голос Тараненки.

— Брось, брось ее, дурак, — словно рассерженный гусак, шипел он. — Дай сюда. Я спрячу. Ему крышка. Ты первый!

Михаил бежал рядом и протягивал руку. И только тут Нефедов осознал происходящее. «Что я делаю? Я ли это? — спрашивал он себя. — Как мне такое могло прийти в голову?» А Тараненко делал отчаянные знаки руками и кричал уже в полный голос:

— Брось! Брось!

Нефедов не ответил. Зажав пилотку в потной руке, он сделал рывок и сократил расстояние.

— Пирожков! — позвал он, но тот не обернулся. — Пирожков! — уже громче повторил Нефедов. — Твоя пилотка! Ты потерял!

На ходу тот похлопал себя ладонью по поясу, обернулся. На мгновение в глазах мелькнула растерянность. Он сбавил ход, но как только Нефедов поравнялся с ним, вырвал из его руки пилотку и устремился вперед.

— Теперь все, — сказал себе Нефедов, увидев впереди, метрах в ста, покачивающийся на ветру кумачовый транспарант с большими белыми буквами «ФИНИШ».

До последней секунды он надеялся, что Пирожков проявит благородство, пропустит его вперед, или хотя бы придут они к финишу грудь в грудь, однако соперник уже рвал ленту финиша.

«Вот и в отпуске побывал», — невесело пронеслось в голове Нефедова. Чувствовал он себя будто обкраденным и перешел на шаг.

Последние метры до финиша Мокеев бежал словно в забытьи. В голове стучала одна мысль: дойти. Лицо было покрыто потом и грязью, искажено злостью. Второй вещмешок по приказанию сержанта Виктор метров за сто до финиша отдал Косареву. Вместе со Жмаковым они и навесили мешок на него, так как Косарев был уже не в состоянии что-либо делать самостоятельно и держался исключительно на энергии Жмакова.

Сам же Мокеев прилагал невероятные усилия удержаться вертикально на гудящих, словно телеграфные столбы, ногах. Каждый шаг отдавался режущей болью в ступнях.

Хотелось свалиться в дорожную пыль, но, кусая губы, он шептал: «Дойти, дойти, дойти», и шел вперед, ибо бегом передвижение всей троицы назвать уже было трудно. Линию финиша они пересекли последними в расчете.

У лейтенанта Волобуева под мышками темнели мокрые разводы, слиплись и свалялись на голове волосы, от четкого, аккуратного пробора не осталось и следа. Он собрал подчиненных возле волейбольной площадки, пересчитал их и разрешил отдыхать.

Солдаты и сержанты расчета тут же распростерлись на земле в различных позах, подобно древним воинам, изображенным художником Васнецовым на известной картине «После побоища Игоря Святославича с половцами». Один только Жмаков держался на ногах, так как считал неприемлемым для себя вести воспитательную работу лежа.

— Прошляпил ты, Нефедов, — из-за отдышки отрывисто, словно отдавая команды на строевом плацу, говорил сержант, глыбой нависая над Германом. — И сам с носом, и расчет, видишь, подвел.

Слова сержанта тяжело били по самолюбию Нефедова. Положив ноги на скатку, он откинулся на спину и прикрыл глаза. Герман мечтал об одном — чтобы Жмаков замолчал. И так муторно на душе. Но сержант, присев на корточки, для большей доходчивости заговорил чуть ли не в самое ухо солдата:

— Есть железная спортивная логика, Нефедов. Ты потерял пилотку — ты проиграл, он потерял — он в проигрыше. Зачем же играть в поддавки? Ненужное благородство! Если бы я, выручая команду противника, стал забивать голы в свои ворота? За кого бы меня считали болельщики и товарищи по команде? А?

— В свои ворота… Так то же предательство, — подсказал Снитко. — Поганое дило.

— Давить таких чистоплюев надо! — Приподнявшись на локтях, Водянкин в упор воззрился на Нефедова. Глаза его были красными то ли от усталости, то ли от злости. — Что, язык проглотил?

Лицо Нефедова исказилось. Он молча отвернулся. Его не понимали, и сказать Герману было нечего.

«Что же он молчит? Почему не ответит? — думал о товарище Мокеев. — Да он прав, тысячу раз прав. А смог бы так я?»

Виктор тут же представил себя на месте Нефедова. Отдал бы он пилотку Пирожкову? И с удивлением обнаружил, что не может ответить. Слишком высока была цена! Для солдата нет желанней награды, чем отпуск на родину. А там и обманывать не надо, просто нужно было не заметить пилотку. Но пожалуй, один Нефедов решился на такое. И хоть подвел он расчет, Мокеева не мог не восхитить его поступок. Конечно, Жмаков не зря носит сержантские погоны, думал Виктор, но с Нефедовым он ошибся. Надо сказать, обязательно сказать, решил он, но язык стал тяжелым и непослушным, а все тело охватила блаженная усталость. И хоть не мог он пошевелить ни рукой ни ногой, испытывал Мокеев удовлетворенность — он превзошел себя, дотянул марафон, даже уложился в зачетное время. Об этом объявил лейтенант.

«На чем же я держался? Как пел дед — бывший летчик-фронтовик: «На честном слове и на одном крыле…» А пожалуй, верно — на честном слове! То, что не свернул с дороги, не уступил Косареву — не это ли придало силы? Конечно, это. Теперь я всегда буду поступать так, и только так. Буду, как Герка Нефедов. И пилотку я бы отдал, точно бы отдал».

А сержант все отчитывал Нефедова. Ему поддакивал Снитко, а Нефедов только морщился, как от зубной боли, и крутил головой. И Виктор почувствовал, что молчать не может. Смолчит — все равно что предаст товарища. Приподнявшись, он заговорил, и, хотя голос его был слаб, услышали все:

— Вы, товарищ сержант, не правы. Нефедов… Он… Он как в пословице: «Сам погибай, а товарища выручай».

— Ты, кажется, сейчас сам погибнешь, — вставил Снитко, а Водянкин захохотал насмешливо и зло.

— Во дает молодой! Ты бы так бегал, как говоришь, а то все на буксирчике…

— Э, не скажи, — вступился за Виктора сержант, махнув на Водянкина рукой. — Да наш Мокеев почти три километра помогал мне тащить Косарева.

— Что, буксировщика?

— Не может быть!

Мокееву радостно было сознавать, что он выдержал. Захотелось немедленно подняться и стоять, так же как Жмаков, на расставленных на ширину плеч ногах, захотелось как-то проявить себя.

Он молча поднялся. Колени дрожали. Ступая нетвердо, обходя лежащих, Виктор пошел к столам судейской коллегии.

— Мокеев, ты куда? — всполошился сержант, любивший во всем ясность и порядок.

— Туда, — Виктор махнул рукой. — Надо рассказать.

— Что рассказать? Кому?

— Подполковнику. Про пилотку. Так несправедливо. — И Виктор пошел дальше.

— А ведь верно сообразил. Стой, Мокеев! Я с тобой. — Жмаков догнал Виктора и зашагал с ним рядом. — Ты прав — наше первое место. Наше. Как мне сразу не пришло в голову. А ты парень ничего. Я тебя следующий раз буксировщиком назначу. Хочешь? — И сержант первым рассмеялся своей шутке.

ЧИЖИК-ПЫЖИК

Солнце еще не достигло зенита, а зной уже загнал в тень все живое, что еще способно было двигаться в Карачинском аэропорту.

Сергею Чижикову, прилетевшему час назад самолетом местной авиалинии, казалось, что от жары разомлели не только взъерошенные, с разинутыми клювами воробьи, но и вся летающая техника: у вертолетов пообвисли лопасти несущих винтов, а у Ан-24, самолета, на котором прибыл Сергей, прогнулись крылья, и он был похож на большую, разомлевшую на пекле птицу.

Сам же Чижиков от жары укрылся в привокзальном буфете возле открытого окна, из которого приятно обдувало ветерком. Он с отвращением цедил сладкий, как сироп, лимонад. Жажду он не утолял, но из напитков ничего другого в буфете не было, а сидеть за пустым столиком Чижиков считал неудобным.

Место у окна было выгодно еще тем, что оно давало возможность наблюдать за миловидной девушкой лет восемнадцати. Глаза у нее блестели, ресницы тревожно и радостно вздрагивали. И было отчего вздрагивать этим густым черным ресницам. За ней наперебой ухаживали двое молодых парней. Оба были, как на подбор, высокими, крепкого сложения. Один из них в изрядно потертых джинсах, зеленой армейской рубашке с засученными по локоть рукавами и белой пляжной кепочке с намалеванной на ней синей краской пальмой и надписью «Сочи». На его загорелом лице белизной выделялись зубы. Он жестикулировал руками, хохотал, играл быстрыми светлыми глазами, заставляя девушку то заливисто смеяться, то испуганно таращить глаза. «Ну, Паша», — часто повторяла она имя, и в зависимости от его рассказа в голосе девушки звучали то восторженные, то испуганные интонации.

Второй был черноволос, в щеголеватой форменке с погонами летчика гражданской авиации, но без фуражки. Разговаривая, он пристально глядел на девушку, а на шутки товарища снисходительно улыбался. Все трое прятались в узкой полоске тени, что еще оставалась за стеной здания прямо перед окнами буфета.

Речь у них шла о полетах и о погоде. Чижиков схватывал отдельные слова и даже фразы.

— Ну и жарища, — говорил парень в армейской рубашке. — Как на экваторе.

— Между прочим, когда я был на экваторе… — быстро подхватил черноволосый летчик.

— А ты, Костя, был на экваторе? — с изумлением перебила его девушка.

— Мы, летчики, — с тонкой усмешкой на губах проговорил Костя, — перелетные птицы…

— «Только быт наш одним нехорош, — дурашливо затянул Павел. — На земле не успели жениться, а на небе жены не найдешь…» — И он тут же с ходу переменил тему: — Танечка, хочешь увидеть охоту? Настоящую волчью охоту с вертолета?

— Ты шутишь. Охота с вертолета запрещена. Даже я знаю. — Девушка пожала темными от загара плечами. — Это просто невозможно.

— Для нас и невозможное — возможно! — Павел гордо откинул назад голову. — Не веришь? Давай спорить. На поцелуй. Идет?

— Не люблю спорить, — девушка замахала рукой. — Но вы обманываете.

— Обманываем? Костя, подтверди. Сейчас центральный диспетчерский пункт даст добро и… — Павел сделал руками жест, будто стреляет из ружья: — Пиф-паф!..

— На этот раз Павел говорит правду, что бывает с ним крайне редко, — добродушно рассмеялся Костя.

— Но-но! Не компрометируй товарища, тем более что идея насчет вертолета моя. — Павел стукнул себя кулаком в грудь.

— Понимаете, Таня, серый объявился возле совхозных отар. Управы на него нет. С полсотни овец зарезал. Директор совхоза звонил в область, помощи просил, премию установил.

— Шизнутый какой-то волк! — Павел сорвал с себя кепчонку и тут же нахлобучил ее вновь. — С каждым днем наглеет. Третьего дня напал на чабана.

— А он не бешеный? — спросила девушка, настороженно ожидая ответа.

— Точно! — Павел азартно хлопнул себя по коленям. — Бешеный! Смотрите, смотрите: сюда бежит!

— Где? — вскрикнула Таня, обеими руками хватаясь за Павла.

— О-хо-хо! — дружно расхохотались Павел с Константином.

Улыбнулся за своим столиком и Чижиков. Не без интереса он поглядывал на эту троицу и прислушивался к их разговору. Но не только из-за девушки. Как Чижиков завидовал этим сильным и уверенным в себе людям. И все-то им доступно: и путешествие на экватор, и охота на волков. Девушка как завороженная смотрит на них. Задумавшись, он не сразу почувствовал на себе колючий и насмешливый взгляд парня в пляжной кепочке. Сергей смутился и отвел глаза в сторону.

Вскоре голоса за окном затихли, а минут через пять в буфете появился тот самый парень, которого девушка называла Павлом. От двери он пристально поглядел на Чижикова, спросил у буфетчицы попить и вразвалочку подошел к столику Сергея.

— Подвинься, служба! Дай трудящемуся человеку ветерком дыхнуть, — потребовал он, ставя на стол бутылку лимонада. Он снял кепку, вытер ею со лба пот и пояснил: — Местечко это — мое любимое.

Бесцеремонно оттеснив Сергея от окна, парень с видимым удовольствием уселся на сквозняке.

«Вот всегда так, — ненавидя свою мягкотелость, подумал Сергей, — всем уступаю. За другими столиками сколько угодно свободных мест, а он отогнал меня от окна. Нет, не умею я постоять за себя. Так и на службе. Что бы ни потребовал «старичок» Коромыслов — все делаю: и пол за него в казарме не раз мыл, и автомат его чистил…» Он вспомнил тяжелый, напряженный взгляд Коромыслова и почувствовал под ложечкой холодок тревоги. «Привезешь бутылку», — опасливо оглянувшись, шепнул он на ухо Сергею перед самым его отъездом в отпуск и протянул десятку. Чижиков не хотел брать деньги, но Коромыслов силой запихнул их ему в карман кителя. Правда, Коромыслов предупредил, что все будет шито-крыто. Бутылку надо было опустить в старую сусличью нору под большим камнем неподалеку от вертолетной площадки, что расположилась в полкилометре от маленького степного гарнизона. Остальное, сказал Коромыслов, не твоего ума дело. Уже сегодня Чижикову предстояло с ним встретиться, а чемодан был пуст.

— Твоя фамилия Чижиков, — скорее утвердительно, чем вопросительно проговорил парень, и зрачки его глаз неподвижно замерли на Сергее.

Чижиков не смог скрыть растерянности, и парень раскатисто засмеялся:

— Все про тебя знаю. Недаром в армии в разведке служил. Держи пять. Павел.

Он протянул открытую ладонь и крепко сдавил пальцы Сергея, потом, наставив, как пистолет, на его сердце палец, продолжал:

— Ты — первогодок.

Сергей кивнул, подумав при этом, что об этом нетрудно догадаться. Форма на нем была новенькая, мундир еще не успел обмяться.

— Едешь из отпуска по семейным…

Удивлению Сергея не было предела. И это знает: Чижиков действительно возвращался из отпуска по семейным обстоятельствам. Дома в его родном городе тяжело заболела мать. Две недели назад в часть пришла тревожная телеграмма… Но откуда об этом мог знать Павел? А тот снова расхохотался с самым добродушным видом.

— Видишь, Чижик, все про тебя знаю.

Ух ты! Знает даже прозвище. Сергея так прозвали в армии с первых дней службы, конечно, из-за фамилии да еще из-за роста.

— А вот ты обо мне не знаешь, ну, абсолютно ничего.

Сергей охотно согласился, качнув головой.

— Так вот, тот вертолет, который подбросит тебя до «точки», занаряжен для меня. — Павел горделиво откинулся на спинку стула и ткнул себя пальцем в грудь. — Груз у меня ценный, но по просьбе старшего диспетчера я согласился подбросить и тебя.

Сергей снова мотнул головой. Это что же получается? Значит, он увидит охоту на волка? Да что там увидит — сам будет ее участником! Он был совершенно оглушен такой перспективой, однако все же решил уточнить.

— А охота на волка будет? — с замиранием сердца спросил он.

— Будет, — подтвердил Павел, не сводя с него глаз. — Только с тебя, служба, причитается. Гони провозные, да и за охоту… В чемоданишке бутылочка, поди, лежит? Как же без нее из отпуска. Друзья-товарищи наверняка наказывали.

Сергей отрицательно покачал головой и рассказал про свои затруднения с Коромысловым, который ждет бутылку.

— Да, твой Коромыслов не дурак, — задумчиво проговорил Павел, наклонился к Сергею и зашептал в самое ухо: — Сделаем так: когда все отойдут от стойки, жми к этой жабе, — он глазами указал на буфетчицу. — Спросишь две бутылки. — Видя сомнение на лице Сергея, он жарко заговорил: — У нее есть, есть! Не на прилавке, конечно. Мне она не даст, летчикам не даст, а тебе, Чижик… Слушай внимательно… Тебе даст. У нее сын в армии. Единственный… Я испаряюсь, а ты действуй.

И, подхватив со стола пляжную кепочку, Павел скрылся за дверью.

После ухода Павла на столе под недопитой бутылкой лимонада осталось несколько мятых трешек.

Кажется, ничего нет проще подойти к буфетной стойке, протянуть деньги и попросить две бутылки, но как Сергею не хотелось врать, изворачиваться, играть на материнских чувствах этой женщины. А потом командиры так душевно к нему отнеслись, без задержки предоставили отпуск, полдня названивали по телефону, вызывая вертолет, а он… Чем собирается им отплатить? Скорей бы уволился в запас Коромыслов! Он как гвоздь в сапоге — нет Сергею от него покоя. «Но разве дело в одном Коромыслове?» — думал Сергей. Всю жизнь он плыл по течению, делал, что говорят другие, ни разу не стал никому поперек дороги…

Ругая себя последними словами, Сергей тем не менее встал и нехотя подошел к буфетной стойке.

— Чего тебе, сынок? — участливо спросила буфетчица.

И никакая она не жаба, думал Сергей. Доброе, открытое лицо, как у его мамы.

Мама… Только вчера вечером он расстался с ней в городской больнице «Красный крест», и такими же жалостливыми, как у этой женщины, глазами смотрела она на него, провожая. Он у нее тоже единственный. Как она сейчас? Врачи заверили, что операция прошла успешно. Эх, побыть бы с ней хоть еще один день, но нельзя — служба… А везти в часть бутылку? Как же тут быть со службой?

— Так что тебе, солдатик? — повторила буфетчица, ласково заглядывая ему в глаза.

— Мне?.. Мне бутылку лимонада! — проговорил Сергей и зачем-то выложил на прилавок зажатые в потной ладони деньги.

— Куда так много? — удивленно приподняла брови буфетчица.

Кажется, она догадалась, что он собирается у нее просить. Быстро спрятав в карман чужие деньги, он достал кошелек и вынул рубль.

— Другое дело, — вздохнула буфетчица. — А печеньица не возьмешь? Хорошее. Вчера привезли. Я положу.

Сергей хмуро кивнул. Его почему-то раздражала ее суетня, ласковый голос. На кого он злился? Наверное, на себя. Молча, забыв поблагодарить, Чижиков уложил покупки в чемодан и вышел из помещения.

И тотчас же солнечные лучи впились в него почти с физической ощутимостью. Они давили на плечи, грудь, жгли через обмундирование кожу. Сухой знойный воздух, казалось, обжигал легкие. Сергей огляделся, ища какое-нибудь укрытие. В небольшой беседке из узких деревянных реек он увидел все ту же компанию. Павел помахал рукой:

— Эй, служба, давай сюда!

Предчувствуя неприятный разговор, Сергей нехотя подошел. Ему очень хотелось посмотреть на девушку, но он не смел оторвать от пола глаз.

— Ну, взял? — с нетерпением в голосе спросил Павел.

Сергей молча протянул ему деньги.

— Что, не дала? Ну, это ты врешь. Врешь! — уверенно повторил Павел, заглядывая ему в глаза. — Ты не просил, сдрейфил. Что рожу-то сквасил?

— Паша, что за выражение? — пыталась урезонить его девушка, но тот лишь нетерпеливо махнул рукой.

— Ты знаешь, что с тобой сделает Коромыслов? — в угрожающем тоне продолжал Павел. — А я?.. Я, Чижик-пыжик, выброшу тебя из вертолета.

Сергей молчал. Таня и летчик Костя с интересом смотрели на него.

— Вот что, — не просил — приказывал Павел, — ступай назад и без этого дела не возвращайся.

Сергей хотел было развернуться на сто восемьдесят градусов и вернуться в буфет, но поймал на себе взгляд девушки. В нем было и любопытство — чего, мол, человек стоит, но в то же время взгляд ее подзадоривал — держись, солдат, не поддавайся!

«А действительно, с какой стати я должен выпрашивать для кого-то бутылку? — подумал Сергей. — Что в Павле или Коромыслове такого, чего нет во мне? «Посажу в вертолет… выброшу»… Кто он такой? Есть начальник аэропорта, диспетчер, а они сказали — полетишь». Сергей набрал полную грудь сухого, горячего воздуха и выпалил в лицо Павлу:

— Тебе надо — иди и выпрашивай, а потом… алкоголь — яд и ведет к медленной смерти.

— Браво! — воскликнула девушка и захлопала в ладоши.

В Сергее что-то перевернулось от этого возгласа. Он выпрямился, смотрел перед собой смелее. А Константин расхохотался, да так, что кудри затряслись на его голове.

— К медленной смерти… Так нашему Павлу некуда торопиться. Ха-ха-ха! Один — ноль в пользу вооруженных сил.

Павел изменился в лице, недобро усмехнулся:

— Ты еще пожалеешь об этом, салага!

Сказано это было громко, оскорбительным тоном, и теперь смолчать Сергей не мог. Не задумываясь о последствиях, он кинулся на обидчика, но Павел схватил его за борт кителя. С треском оторвалась и упала в пыль пуговица. Испуганно вскрикнула Таня, но между ними вклинился Костя.

— Эй, петухи! Не стыдно?

Павел раздувал ноздри, тяжело дышал, а Константин, обращаясь только к нему, произнес:

— Эх, Павел, я думал, ты умнее!..

Сергей поправил на голове фуражку и перехватил взгляд Тани. Она с явной симпатией смотрела на него.

Заходя на второй круг, вертолет заложил крутой вираж, и все в нем задрожало крупной дрожью: металлические скамейки вдоль бортов, деревянные ящики Пашкиного груза на полу, каждая заклепка в обшивке. Почувствовал дрожь во всем теле и Сергей, но не от вибрации, а от нетерпения, ибо сквозь стекло иллюминатора никак не мог разглядеть зверя.

Что за досада! Волка видела даже Таня. Теперь Сергей знал, что она студентка-старшекурсница и летит на практику в геологоразведочную партию. Она приникла к соседнему иллюминатору и, поминутно оглядываясь, возбужденно тыкала пальцем в стекло. Длинные волосы падали ей на лицо, и она резкими, нервными движениями рук откидывала их назад.

Павел пригнулся к одному из иллюминаторов, хищно изогнув дугой спину, а сильные пальцы его деловито вгоняли в вороненые стволы «ижевки» бронзовые цилиндрики патронов.

Полный и, как казалось на земле Сергею, неповоротливый борттехник Федя сноровисто отвинтил и сдвинул в сторону дверь.

Ворвавшимся потоком воздуха всех мотнуло к борту, колоколом подняло платье девушки. Стыдливо оглянувшись, она обеими руками прижала его к ногам.

Сергей метнулся к дверному проему, но борттехник загородил ему дорогу. Из пилотской кабины, держа в руках новенькое охотничье ружье-автомат, появился второй пилот — Костя.

Вместе с Павлом они опустились на колени перед раскрытой дверью.

Для страховки борттехник прицепил к их поясам карабинчики с длинными тонкими тросиками.

Только теперь из-за спин стрелков разглядел волка и Сергей. Даже сверху, с высоты двадцати — тридцати метров, было видно, какое это могучее животное. Короткими упругими прыжками он пытался уйти от погони. Надсадный вибрирующий грохот и свист винтов крылатой машины заставляли его все чаще и чаще оглядываться. Иногда волк шарахался в сторону и на какое-то время пропадал из поля зрения. Но первый пилот был опытен, умело маневрировал машиной, и зверь снова попадал под прицел.

«Чего они медлят?» — в Сергее проснулся охотничий азарт. Он умолял в душе Костю и даже Павла, которого час назад в аэропорту ненавидел всей душой, скорей открыть стрельбу. Сергею казалось, что, будь у него ружье, он бы давно выстрелил и сразил волка.

— Стреляйте, стреляйте! — кричал Сергей, но из-за шума его, конечно, не слышали.

Чижиков не понял, отчего к стрелкам бросилась Таня. Она что-то кричала, цеплялась то за ружье Павла, то за автомат Константина, но они дружно отталкивали ее. Сумасбродная девчонка! И когда борттехник Федя схватил ее за руки и потащил от двери, Сергей хотел помочь ему, но наткнулся на такой, полный ненависти взгляд девушки, что немедленно опустил руки. За что она на него так? Но думать было некогда. Все его мысли переключились на охоту.

Между тем вертолет снизился. Тень от машины накрыла волка, и в какой-то момент он подпрыгнул, перевернулся в воздухе, мелькнув всеми лапами, оскалил зубы, но перед могуществом техники был бессилен.

Загремели выстрелы. Сергей видел, как волк на бегу споткнулся, перекувыркнулся через голову и, вытягиваясь во весь рост, заскреб задними лапами землю.

Вскочив с колен, что-то восторженно закричали и Павел, и Костя, и Федя. Удачливым охотником ощущал себя и Сергей.

Не дождавшись, когда борттехник установит стремянку, он спрыгнул на землю и кинулся к тому месту, где по его расчетам лежал убитый волк.

Среди серых, высушенных солнцем пучков жесткой травы он не сразу разглядел его. Из сильного крупного зверя он превратился в такой же серый, как степь, бугорок с длинными, сухими, как плети, лапами. И только запрокинутая лобастая голова с приоткрытой пастью, из которой вытекала нитка слюны, внушала уважение и даже страх, отчего Сергей не решался подойти вплотную.

В нем внезапно пропало все то радостное возбуждение, вызванное охотой. Стало жалко убитого зверя. Чуть наклонившись, он разглядывал стесанные желтые клыки, шрамы на морде. Волк был стар и не мог уже охотиться на сайгаков. «Видно, не одну тропку проложил он в этой степи», — думал Сергей. Много лет уходил из-под выстрелов. Он не боялся ничего и даже смело прыгнул на свою крылатую смерть.

— Бедненький, — услышал Сергей рядом с собой голос Тани. Он оглянулся. Все, кроме первого пилота, стояли возле волка. — Зачем они тебя так? — Она повернула голову к охотникам. — Вам не жалко?

— Так то ж хищник! — удивленно воскликнул Константин и пожал плечами — простая, мол, истина. — Вред от него один. Потом пять сотен премии. Такие деньги на дороге не валяются. Правда, Паша? — и он подмигнул товарищу.

— Так вы из-за денег… — Она бросала сердитые взгляды на всех мужчин.

— Успокойтесь, Танечка. Какие деньги? Этот трофей в вашу честь, как в добрые рыцарские времена. — Павел по-хозяйски поставил ногу в ботинке на высоком каблуке на туловище поверженного зверя.

Но тут что-то случилось с волком. Сергей увидел, как по его шкуре прошла волна, вторая… Задергались лапы. Не видел конвульсивных дерганий волка только Павел, который смотрел на девушку. А волк уже приподнял лобастую голову.

— Осторожно! — крикнул что есть силы Костя.

Дико вскрикнула и попятилась назад Таня. Проворно отдернув ногу, с криком «Ружье!», Павел метнулся к вертолету. Сергей же, увидев округлившиеся, с расширенными зрачками глаза Тани, почувствовал, как в нем поднялась отчаянная бесшабашная решимость. Не помня себя, он сорвал с пояса солдатский ремень. Сверкнула в воздухе медная бляха, но… волк бессильно уронил голову, и она со стуком упала на твердую глинистую землю, подняв слабое облачко пыли.

Буйный смех охватил вдруг людей. Смеялись все, кроме Павла, который со смущенным видом возвращался назад. Летчик Костя не в состоянии был вымолвить ни слова, а только пальцем указывал на Павла.

— Да за ружьем я. Уйти мог серый… Ну, чего смешного? — подходя, бормотал Павел, жестикулируя рукой.

— Это ему башмак твой импортный не понравился, — дергаясь крупным телом, проговорил борттехник. — Не уважают волки иностранщину.

— Это волк отомстить хотел и за себя, и за весь свой род, — задумчиво проговорила Таня.

— Чего же пищала тогда? — спросил Костя.

— Ладно, хватит, — отмахивался Павел. — Берем, мужики, зверя, потащили.

Но его никто не слушал. Когда же приступ смеха кончился, борттехник Федя положил руку на плечо Сергея:

— А ты молодец! На волка с бляхой… Не ожидал. Вон ты какой, оказывается, а с виду… Чижик-пыжик!..

Легко и радостно сделалось Сергею. И не портила ему уже настроение предстоящая встреча с Коромысловым. Он представил себе, как, вернувшись в казарму, достанет из чемодана бутылку лимонада и протянет ее Коромыслову со словами: «На, ты просил бутылку. Держи». Да-да, он сделает это непременно, ибо начинать когда-то надо, и лучше с этого дня. И еще он попросит у Тани адрес.