Первый подземный

6

— Ну, хорошо! Дал я ему в морду, — рассказывал Петька,— потом он схватил пистолет и выстрелил. Понятно? Перепрокинулся я в канаву. Тоже понятно. Вижу — жив; голова звенит, да не очень. Ну, думаю, притворюсь мертвым, авось не заметят. Тут, не знаю, взрыв какой-то, что ли… Как открыл глаза — ночь, звезды, никого вокруг нет, дрожу от холода, тело ломит, голову жжет…

— Немец тебя ударил. — вмешался я. — Я видел: подошел к тебе, поднял ногу — да ка-ак стукнет каблуком по голове!

— Каблуком? Вот же сволочь! Каблуком, говоришь? Это тот, который стрелял?

— Не-е, не тот. Помнишь — высокий, рыжий, который мне руки за спину выкручивал.

Петька блеснул глазами и замолчал. Стоит, смотрит вниз, и только кулаки у него то сжимаются, то разжимаются.

— Ну, а дальше? — не терпелось мне.

— Что «дальше»? Дальше, Сережа, главное — не робей. Не сробеешь — мы с тобой таких можем дел наделать… будут еще немцы нас помнить!

— Это я-то сробею! Я?!

— Смотри, Сережа, крепко теперь держись!

Я ничего не ответил. Показалось обидно: разве я трус, чтобы так со мной говорить? А он вскинул быстрый спрашивающий взгляд, потом снова потупился, подумал и стал рассказывать тихим голосом:

— Очнулся, значит, ночью. Поднялся на ноги и шатаюсь, и злоба меня распирает прямо немыслимая. «Хорошо же!» думаю. Ощупал себя: ну, ясно, весь в крови. Разорвал рубашку, кое-как перевязался. «Давай, — думаю, — попробую домой. На спасательной сейчас пусто, отлежусь денек». Понятно? А тут ночь темная, ветер. Иду степью, на всякий случай круг делаю. Смотрю… что за чертовщина? У спасательной какие-то огоньки то зажигаются, то потухают. Что еще за огоньки? Двигаюсь тихо, каждую минуту сажусь на землю — голова кружится. Ну, совсем подошел. И сразу, в один момент, и увидел все, и понял, и еле ноги унес. Счастье мое было, что темно. Понимаешь, там какой-то лагерь сделали!

— Немцы?

— Конечно, немцы! А кто же, чудак человек! Вокруг двора на земле колючая проволока спиралями большими, не пройдешь. Часовые ходят кругом и нет-нет, да посветят фонариком. Еле уполз в степь. А главное, знаешь, что мне показалось? Показалось, будто во дворе свои. Одежонка рабочая, не немецкая. Лежат на земле, как скот. Похоже — такие, вроде нас с тобой. Что в здании — не знаю, а во дворе — заметил: часовой как раз фонариком внутрь двора посветил. Я тогда — в степь, в балку, к поселку шахты «Надежда». Понятно?

Он опять пытливо заглянул мне в лицо и сел рядом со мной на ящик.

— Ну, говори, говори! — торопил я его.

— Вот так, Сережа. На самом краю поселка «Надежда» живет знакомый старик. Я стукнул в окно, он вышел и даже руками замахал: «Тикай видсиля швыдче, бо нимци!» Тут уж светает, и сил нет дальше итти. «Дед, — говорю, — итти не могу, где-нибудь спрячь». Он побежал в дом и быстро вернулся. «Лизь на горыще, — шепчет, — тильки не тупотысь. В хати два нимця сплять». На чердаке у него я и пролежал весь день до следующей ночи.

— А что сейчас — день или ночь?

— Ночь сейчас. Наверно, так под утро… Дал мне дед на дорогу хлеба две буханки и про лагерь на спасательной сказал… арестованных сгоняют… Сережа, не хочешь поесть?

Как Петька заговорил о хлебе, я сразу почувствовал голод. Рот сразу наполнился слюной и желудок сжался в спазме.

— Ага! — обрадовался я. — Давай поедим!

Он принес из-под шурфа буханку, мы отломили от нее по куску и ели молча. Петька был сыт и ел мало, а я насыщался с жадностью и жевал до тех пор, пока не почувствовал жажду. Тогда я подумал о воде и испугался:

— Петя, как будем без воды? Пить хочется невыносимо!

Положение было действительно трудное: в штреке — только сухая пыль. Лезть на поверхность — куда, немцам в лапы? В степи поблизости тоже воды нет. А за глоток, кажется, все бы отдал.

— Ты понимаешь, что значит — без воды? — почти крикнул я. — Без воды пропадем!

Он это отлично понимал.

Воду нужно найти во что бы то ни стало, медлить с таким делом нельзя. Надо, чтобы под землей у нас было безопасное, обеспеченное всем необходимым убежище. В шахте всегда мною воды, а здесь, как нарочно, ни капли. Может, удастся проникнуть в другие подземные выработки?

Мы взяли лампы и пошли осматривать штрек. Ничего нового не увидели: выход только один — вверх, в шурф; концы штрека, как спичечная коробка спичками, заложены старым крепежным лесом.

— А все-таки, — оглядываясь, сказал Петька, — есть вниз какая-то дыра! Намочи палец слюной: чувствуешь, вверх по шурфу воздух движется? Заметно? Ведь он откуда-то идет?

Мы ходили по штреку, лизали пальцы и протягивали их перед совой. Наконец поняли: в самом тупике, со стороны старого леса, воздух чуть-чуть холодит кожу. Значит, оттуда тянет воздушная струя. Там нужно и искать.

Хорошо, что у нас даже инструменты под руками. Мы взяли два дома и принялись вытаскивать бревна. Лес очень плотно слежался, без ломов это было бы не под силу.

Трудимся, как медведи, вспотели оба. Еще одно бревно, еще одно бревно… они тяжелые, черти! Вот, в конце концов, под ногами — дощатая крышка. Подняли ее в видим: вниз идет наклонный гезенк. Гезенк — то как шурф, только на поверхность не выходит, а лежит между выработками. Так же закреплен, такой же узкий.

Петька сел на дубовый обрубок, а я привычным жестом зацепил за воротник лампу — руки свободны, лампа висит на груди — и нагнулся, чтобы сейчас же нырнуть в гезенк.

— Бензиновую возьми! — строго сказал Петька. — С аккумуляторной не стоит.

Я послушно кивнул головой и пошел сменить аккумуляторную лампу на бензиновую. Он прав, предосторожности не лишни. Годится ли там воздух для дыхания — неизвестно, а пламя лампы мне это покажет. Огонь горит — значит, дышать можно. Бензиновая лампа здесь, в ящике, недалеко, зажечь ее нетрудно; зажигалка вделана прямо в лампу.

Через минуту я полез по гезенку вниз.